HYPERLINK "http://www.practica.ru/"  http://www.practica.ru/ 

Митрополит Сурожский Антоний

Труды

Митрополит Сурожский Антоний. Труды 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/01.htm" \t "txt" 
Биографическая справка 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/02.htm" \t "txt"  От редакции 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/03.htm" \t "txt"  Богословие
митрополита Сурожского Антония в свете святоотеческого Предания 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/04.htm" \t "txt"  Сокращенные
названия библейских книг 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/11.htm" \t "txt"  Материя и дух 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/11.htm" \t "txt"  Человеческие
ценности в медицине 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/12.htm" \t "txt"  Вопросы
медицинской этики 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/13.htm" \t "txt"  Смерть 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/14.htm" \t "txt"  Оживший из
мертвых 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/15.htm" \t "txt"  Православная
философия материи 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/16.htm" \t "txt"  Тело и
материя в духовной жизни 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/17.htm" \t "txt"  Перед лицом
страдания 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/18.htm" \t "txt"  Пастырь у
постели больного 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/19.htm" \t "txt"  О стигматах 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/21.htm" \t "txt"  Вопрошание 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/21.htm" \t "txt"  Вопрошание и
сомнение 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/22.htm" \t "txt"  Православие
и западный мир 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/23.htm" \t "txt"  Диалог
атеиста с христианином 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/24.htm" \t "txt"  Бог под
вопросом 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/31.htm" \t "txt"  Человек 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/31.htm" \t "txt"  Без записок 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/32.htm" \t "txt"  Об истинном
достоинстве человека 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/33.htm" \t "txt"  Вера Божия в
человека 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/34.htm" \t "txt"  Самопознание


?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/35.htm" \t "txt"  Внутренняя
устойчивость 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/36.htm" \t "txt"  Что такое
духовная жизнь 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/37.htm" \t "txt"  Духовное
руководство в Православной Церкви 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/38.htm" \t "txt"  Итоги жизни 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/39.htm" \t "txt"  Святость 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3a.htm" \t "txt"  О призвании
человека 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3b.htm" \t "txt"  Примирение
всей твари 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3c.htm" \t "txt"  Мы должны
нести в мир веру 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3d.htm" \t "txt"  О свободе 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3e.htm" \t "txt"  Созерцание и
деятельность 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3f.htm" \t "txt"  Служение
христианина в секулярном обществе 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3g.htm" \t "txt"  О подвиге
любви 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3h.htm" \t "txt"  Таинство
любви 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/3i.htm" \t "txt"  Вопросы
брака и семьи 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/41.htm" \t "txt"  Слово Божие 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/41.htm" \t "txt"  Мысли при
чтении Священного Писания 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/42.htm" \t "txt"  Уроки
Ветхого Завета 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/43.htm" \t "txt"  О
Евангельском благовестии 

?  «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия»   HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/44_1.htm" \t "txt"  ч.1     HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/44_2.htm" \t "txt"  ч.2 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/45.htm" \t "txt"  Беседа о
притчах 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/46.htm" \t "txt"  Первые
прошения Молитвы Господней 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/47.htm" \t "txt"  Зов Божий и
путь спасения 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/48.htm" \t "txt"  Размышления
на пути к Пасхе 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/51.htm" \t "txt"  Пути Божии 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/51.htm" \t "txt"  О творении и
спасении мира 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/52.htm" \t "txt"  День Седьмой


?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/53.htm" \t "txt"  О
Воскресении Христовом 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/54.htm" \t "txt"  Эволюция
образа Отца и христианская вера 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/55.htm" \t "txt"  Красота и
материя в их взаимоотношении с Богом 

?  «Я хочу поделиться с вами всем, что накопилось…»   HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/56_1.htm" \t "txt"  ч.1     HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/56_2.htm" \t "txt"  ч.2     HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/56_3.htm" \t "txt"  ч.3 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/61.htm" \t "txt"  Встреча 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/61.htm" \t "txt"  Жизнь и
молитва — одно 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/62.htm" \t "txt"  Молитва и
деятельность 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/63.htm" \t "txt"  Может ли еще
молиться современный человек 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/64.htm" \t "txt"  Мужество
молиться 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/65.htm" \t "txt"  О Молитве
Господней 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/66.htm" \t "txt"  Молитвенное
предстательство 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/67.htm" \t "txt"  Вечерняя
молитва 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/71.htm" \t "txt"  Проповеди 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/71.htm" \t "txt"  «Проповедник
должен говорить о том, что является его опытом Бога» 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/72.htm" \t "txt"  Слово
пастыря 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/73.htm" \t "txt"  Новогодний
молебен 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/74.htm" \t "txt"  Проповедь в
неделю перед Рождеством Христовым 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/75.htm" \t "txt"  Рождество
Христово 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/76.htm" \t "txt"  Сретение
Господне 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/77.htm" \t "txt"  Крещение
Господне 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/78.htm" \t "txt"  Преображение
Господне 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/79.htm" \t "txt" 
Благовещение — Великая пятница 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7a.htm" \t "txt"  Вербное
воскресенье 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7b.htm" \t "txt"  Страстная
седмица 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7c.htm" \t "txt"  Пасха 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7d.htm" \t "txt" 
Благовещение — Светлый Понедельник 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7e.htm" \t "txt"  О Марии
Магдалине 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7f.htm" \t "txt"  О радости
Христовой 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7g.htm" \t "txt"  Вознесение
Господне 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7h.htm" \t "txt"  О Вознесении
Господнем и Пятидесятнице 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7i.htm" \t "txt"  Рождество
Божией Матери 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7j.htm" \t "txt"  Успение
Божией Матери 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7k.htm" \t "txt"  Праздник
иконы Божией Матери «Нечаянная Радость» 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7l.htm" \t "txt"  Воздвижение
Креста Господня 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7m.htm" \t "txt"  О страхе
Божием 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7n.htm" \t "txt"  О Евангелии 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7o.htm" \t "txt"  О встрече 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7p.htm" \t "txt"  О чуде 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7q.htm" \t "txt"  Проповедь
новобрачным 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7r.htm" \t "txt"  О теле 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7s.htm" \t "txt"  Об
ответственности христиан за весь мир 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7t.htm" \t "txt"  О покаянии 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7u.htm" \t "txt"  О войнах 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7v.htm" \t "txt"  О событиях в
Москве 19—22 августа 1991 г. 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7w.htm" \t "txt"  О послании
Патриарха Алексия к молодежи 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7x.htm" \t "txt"  Панихида по
морякам, погибшим на подводной лодке в Баренцевом море 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7y.htm" \t "txt"  День всех
святых, в земле Российской просиявших 

?    HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/7z.htm" \t "txt"  День
новомучеников и исповедников Российских 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/80.htm" \t "txt"  Библиография 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/90.htm" \t "txt"  Указатель имен 

  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \t "txt"  Сноски 

Биографическая справка

Митрополит Сурожский Антоний (в миру Андрей Борисович Блум) родился
19 июня 1914 г. в Лозанне в семье российского дипломата. Мать — сестра
композитора А. Н. Скрябина. Раннее детство митрополита Антония прошло в
Персии, где его отец был консулом. После революции в России семья
оказалась в эмиграции и после нескольких лет скитаний по Европе в
1923 г. осела во Франции. Детство и юность митрополита Антония были
отмечены тяжкими лишениями и страданиями, присущими эмиграции, и твердой
решимостью, разделяемой близкими митрополита Антония, жить для России. В
возрасте четырнадцати лет он обратился ко Христу и пришел в Церковь. С
1931 г. прислуживал в храме Трехсвятительского подворья, единственного
тогда храма Московской Патриархии в Париже, и с тех пор всегда хранил
каноническую верность Русской Патриаршей Церкви. В 1939 г. окончил
биологический и медицинский факультеты Сорбонны. Перед уходом на фронт
хирургом французской армии, 10 сентября 1939 г., тайно принес монашеские
обеты, в 1943 г. архимандритом Афанасием (Нечаевым) пострижен в монахи с
именем Антоний. Во время немецкой оккупации — врач в антифашистском
подполье. В 1948 г. рукоположен в иеромонаха и послан в Англию духовным
руководителем Православно-англиканского Содружества св. Албания и
прп. Сергия. В 1956 г. стал настоятелем храма Успения Божией Матери и
всех святых в Лондоне и остается им до сего дня. В 1957 г. хиротонисан
во епископа Сергиевского. С 1962 г. — архиепископ, правящий архиерей
созданной на Британских островах Сурожской епархии. С 1966 г. —
митрополит, в 1966—1974 гг. — экзарх Патриарха Московского в Западной
Европе. В 1974 г. по собственному желанию освобожден от обязанностей
экзарха. С тех пор продолжает окормлять непрерывно растущую паству своей
епархии, а также посредством книг, радио- и телебесед проповедует
Евангелие во всем мире. Имеет многие награды Русской Православной
Церкви, братских православных Церквей, Англиканской Церкви. Почетный
доктор богословия Абердинского университета (1973 г., Великобритания)
«за проповедь Слова Божьего и обновление духовной жизни в стране» и
Московской духовной академии (1983 г.) «за совокупность
научно-богословских и пастырских трудов», а также Кембриджского
университета (1996 г.) и Киевской духовной академии (2000 г.).

От редакции

Во вступительной статье к этой книге епископ Иларион указывает на
актуальность богословского учения митрополита Антония как на характерную
черту его укорененности в святоотеческом предании. Глубокая убежденность
в богословской актуальности проповеди митрополита Антония заставляет нас
говорить о необходимости публикации его книги в нашей современной
ситуации. Один из разделов книги озаглавлен «Вопрошание». Сомнение
неотделимо от веры, как о том постоянно говорит митрополит Антоний.
Помимо тех неизбежных и благотворных вопросов и сомнений о смысле жизни,
о красоте и осмысленности тварного мира, о несправедливости и жестокости
человеческого общества, которые путем порой мучительных испытаний ведут
человека к более глубокому богопознанию, существуют сомнения другого
рода. Для человека, находящегося вне церковной ограды, — это вопрос о
том, стоит ли входить в церковь, накладывать на себя добровольно иго
Христово; для человека церковного то же сомнение выглядит как вопрос о
правильности избранного пути, о том, не заключен ли он в церковной
ограде, как в клетке, за стенами которой находится легкий и простой мир,
не следует ли сбросить с себя иго Христово. Эти вопросы и сомнения, как
об этом тоже постоянно и бесстрашно говорит митрополит Антоний, вызваны
в первую очередь недостоинством христиан. Митрополит Антоний часто
повторяет древнее монашеское присловье: «Никто не может прийти к Богу,
если не увидит на лице хотя бы одного человека сияние вечной жизни».
Иначе говоря, истина христианства открывается человеку прежде всего не
как рассуждение, но как личный пример. Поэтому нам представляется, что в
особенности в нашу эпоху, в которой все слова как будто сказаны и
обесценены, необходимо слово митрополита Антония, слово, в котором
глубина богословского созерцания до конца неотделима от примера
христианского поступка.

Переходя к обсуждению богословского учения митрополита Антония, заметим,
что, во-первых, его мышление воспитано в чтении святых отцов и
плодотворных беседах с выдающимися православными богословами минувшего
века — протоиереем Георгием Флоровским и В. Н. Лосским. Помимо этого на
его становление, на наш взгляд, оказала влияние философия религиозного
экзистенциализма, главным образом персонализм Н. О. Лосского,
размышления Н. А. Бердяева о свободе и творчестве и центральная мысль
М. Бубера о бытии как отношения Я—Ты.

В зрелом богословии митрополита Антония прежде всего хотелось бы
отметить три особенности. 

Евангелизм. Эта особенность выражается прежде всего в том, что проповеди
и беседы митрополита Антония построены совершенно прозрачно: все
богословские концепции христианских и иных религиозных культур, с
которыми митрополит Антоний зачастую спорит или беседует, все
литературные аллюзии он максимально уводит в подтекст, то есть
стилистически, композиционно строит свою речь так, чтобы она служила как
бы мостом между слушателем и Евангелием, иначе говоря, чтобы казалось,
что между слушателем и Евангелием ничего нет. Митрополит Антоний
говорит: «Евангельские события часто кажутся нам далекими, почти
призрачными, а вместе с тем они обращены к каждому из нас в каждое
мгновение», — и в своей проповеди он максимально сокращает расстояние,
отделяющее современного человека от живого Христа, и делает нас
участниками Евангельской истории.

Литургичность. В данном контексте это означает, что богословие
митрополита Антония облекает в слова безмолвное по преимуществу Таинство
Церкви: не какую-либо часть церковного обряда и не одно из таинств, но
совокупность церковного общения. Его слово вводит человека в Церковь
подобно священнодействию. Митрополит Антоний говорит об этом качестве
слова в применении к опыту молитвы: «Тогда каждое слово молитвы
постепенно приобретает жизненность, какую-то взрывчатую силу, и когда мы
эти слова произносим, они нашу душу взрывают, озаряют ее, дают ей
импульс, толчок и нас приобщают к тому, что стоит за этим опытом: к
Богу».

Антропологичность. Эта особенность учения митрополита Антония более
всего раскрыта в данной книге, посвященной в первую очередь
антропологическим проблемам. Проповедь митрополита Антония устремлена к
тому, чтобы вернуть испуганному и оглушенному современнику веру в себя.
Митрополит Антоний постоянно говорит о том, что «Евангелие все пронизано
верой в человека», говорит и о том, что человек — «единственная точка
соприкосновения между верующим и неверующим», потому что «человек — это
та реальность, которая составляет тему жизни всякого человека». Он
подчеркивает безмерную глубину каждой человеческой личности, бесконечную
ценность человека для Бога и постоянно присутствующую возможность
общения между Богом и человеком. Это общение в каком-то смысле
равноправно, то есть подобно отношениям любви или дружбы, а не
господства и рабства. Именно так, как личные и неповторимые отношения с
Богом, митрополит Антоний открывает нам молитву. Благодаря
сосредоточенности митрополита Антония на человеке во всей полноте бытия,
его проповедь производит впечатление обращенной к каждому лично,
несмотря на то, что его слушают толпы. Оно вызывает каждого человека на
личный диалог с Богом. 

В современном секулярном обществе слово митрополита Антония звучит
непривычно — это слово проповедника, пастыря, оно призвано изменить
жизнь людей, а не их взгляды и убеждения, но изменить не так, как меняет
гипнотическое, агрессивное слово проводника какой-либо идеологии, но
скорее так, как ее углубляет поэзия. Об этом говорит Рильке: «Здесь [в
искусстве] нет ни одной точки, где тебя не видно. Ты должен жить
по-иному». Мы позволим себе добавить, что в своей особой плотности и
концентрации слово митрополита Антония преображает нашу жизнь подобно
тому, как это делает Священное Писание: Ибо слово Божие живо и
действенно и острее всякого меча обоюдоострого: оно проникает до
разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и
намерения сердечные (Евр 4:12).

Все беседы, лекции и проповеди митрополита Антония, собранные в этой
книге, представляют собой запись живой, устной речи, и мы надеемся, что
читатель почувствует особенности этой речи, прямой во всех смыслах
слова. Естественно, устные жанры не предполагают разъясняющих примечаний
и библиографических ссылок, поэтому все они даны редакцией. Митрополит
Антоний цитирует творения святых отцов так, как он их пережил и, может
быть, дополнил личным духовным опытом, поэтому в подавляющем большинстве
случаев мы не даем точной ссылки на источник цитаты. Нам кажется также
нелишним напомнить читателю, что только небольшая часть проповедей и
бесед, собранных в этой книге, произнесена в лондонском приходе перед
одними и теми же людьми, отсюда происходит неизбежность повторов самых
важных идей, самых запоминающихся примеров и ярких образов, с тем чтобы
они были непременно услышаны, поняты и прочувствованны самыми разными
людьми, которые, может быть, встретили митрополита Антония только один
раз в жизни. Все точные библейские цитаты, кроме особо оговоренных,
приводятся по Синодальному переводу в издании Московской Патриархии.
Собранные в этой книге лекции, проповеди и беседы митрополит Антоний
произнес на русском, английском, французском и немецком языках. Все
переводы, кроме особо оговоренных случаев, сделаны Е. Л. Майданович.
Библиографию трудов митрополита Антония читатель найдет в конце книги.

Редакция особо благодарит за помощь в подготовке книги протоиерея
Николая Балашова, Н. В. Брагинскую, К. М. Великанова, протоиерея
Александра Геронимуса, М. Л. Гринберга, И. В. Иванову, А. И. Кырлежева,
О. А. Седакову, Г. Г. Ястребова, а также Н. Н. Алипова,
И. К. Великанова, М. К. Великанову, А. Л. Гуревича, Е. Л. Иванову,
А. Н. Коваля, А. П. Козырева, Е. И. Лакиреву, Н. М. Перлину,
В. В. Пислякова, К. Сайрсингха, протоиерея Александра Троицкого,
Б. Хазанова, И. В. Чаброва, протоиерея Илью Шмаина, А. С. Щенкова,
И. К. Языкову.

Богословие митрополита Сурожского Антония в свете святоотеческого
Предания

Жизненная судьба митрополита Сурожского Антония настолько неординарна,
что в современной истории Русской Православной Церкви ей вряд ли можно
найти аналог. Родившись в 1914 году в семье русского дипломата, он
прошел долгий путь от студента медицинского факультета Парижского
университета до главы епархии Русской Церкви в Великобритании,
старейшего по хиротонии архиерея Русской Православной Церкви. Этот путь
включает более полувека служения Церкви в качестве настоятеля
Лондонского кафедрального собора, из них более сорока лет — в
епископском сане.

Не менее необычна творческая судьба Владыки Антония. Не имея
богословского образования, он является одним из наиболее авторитетных
православных богословов мира, почетным доктором богословия двух
университетов и двух православных духовных академий. В течение своей
долгой жизни Владыка Антоний мало писал; при этом он — автор более
двадцати книг на многих языках мира. Основу литературного наследия
Владыки Антония составляют его проповеди и беседы, произнесенные в
разных аудиториях и распечатанные с магнитофонной ленты. В 1970-е и
1980-е годы эти беседы имели широкое хождение в самиздате; начиная с
1991 года, они регулярно публикуются в России.

Настоящий очерк не ставит целью дать исчерпывающий анализ богословских
взглядов Владыки Антония или сопоставить их с учением Отцов Церкви по
тем или иным вопросам. Мне бы хотелось здесь в более общем плане
определить место, которое, на мой взгляд, занимает богословие Владыки
Антония в контексте православной святоотеческой традиции.

Кто такие Отцы Церкви?

В богослужении Недели Православия наша вера определяется как вера
апостольская, вера отеческая, вера православная  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "1" \t "tmp"  1 . А святитель
Афанасий Александрийский говорит о «первоначальном Предании» и о «вере
Вселенской Церкви, которую передал Господь, проповедали апостолы,
сохранили Отцы»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "2" \t
"tmp"  2 . Таким образом, святоотеческое наследие мыслится как прямое
продолжение учения Христа и апостолов и писания Отцов представляются
неотъемлемой частью православного Предания. Но что такое святоотеческое
богословие и кто такие Отцы Церкви?

В учебниках по патрологии, составленных русскими авторами XIX века,
можно встретить указание на три основных признака, по которым следует
отличать Отца Церкви от обычного богослова: святость жизни, правильность
учения и древность. Все эти три критерия заимствованы из традиционной
католической патристики.

Относительно первого критерия следует сказать, что в православной
традиции святость жизни всегда считалась неотъемлемой характеристикой
всякого подлинного богослова: представление о богословии как кабинетной
науке, оторванной от реальной духовной жизни, Православию глубоко чуждо.
В то же время очевидно, что личная святость далеко не всегда
обеспечивает богословскую безупречность суждений того или иного автора.
История Церкви знает немало случаев, когда авторы богословских
сочинений, причисленные к лику святых, высказывали сомнительные или даже
ошибочные мнения. В связи с канонизацией сонма новомучеников и
исповедников Российских Архиерейский Собор 2000 года даже сделал
специальное разъяснение по данному поводу, подчеркнув, что сам факт
канонизации того или иного новомученика не означает непременного
возведения всего им написанного и сказанного в ранг святоотеческого
богословия.

Что касается правильности учения, то здесь, опять же, необходимы
уточнения. Отцы Церкви были выразителями церковного Предания, и в этом
смысле их писания являются своего рода эталоном, «точным изложением
православной веры»: на их учение мы ориентируемся, с ним сверяем свои
взгляды и суждения. Однако в святоотеческих писаниях следует отличать
то, что говорилось их авторами от лица Церкви и что выражает
общецерковное учение, от частных богословских мнений (так называемых
теологуменов). Частные мнения не должны отсекаться для создания некоей
упрощенной «суммы богословия», для выведения некоего «общего
знаменателя» православного догматического учения. В то же время частное
мнение, авторитет которого основывается на имени человека, признанного
Церковью в качестве Отца и учителя, не освящено соборной рецепцией
церковного разума, а потому не может быть поставлено на один уровень с
мнениями, такую рецепцию прошедшими. Частное мнение, коль скоро оно было
выражено Отцом Церкви и не осуждено соборно, входит в границы
допустимого и возможного, но не может считаться общеобязательным для
православных верующих.

Что же касается критерия древности, то он должен быть оспорен  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "3" \t "tmp"  3 . Для
православного христианина Отцом Церкви в равной степени является как
священномученик Ириней Лионский, живший во II веке, так и святитель
Феофан Затворник, живший в XIX веке (при этом, однако, мы не можем
считать все без исключения суждения этих авторов абсолютно безупречными
в богословском отношении). Сейчас, к сожалению, и в православной среде
весьма распространено мнение о том, что Святые Отцы — это богословы
прошлого. Само прошлое при этом датируется по-разному. По оценкам одних,
святоотеческая эпоха закончилась в VIII веке, когда святой Иоанн
Дамаскин написал «Точное изложение православной веры», подведя итог
нескольким столетиям богословских споров. По мнению других, она
закончилась в XI веке, когда произошел окончательный разрыв между первым
и вторым Римом, или в середине XV столетия, когда пал «второй Рим» —
Константинополь, или в 1917 году, когда пал «третий Рим» — Москва как
столица православной империи. Соответственно возвращение к
святоотеческим истокам понимается именно как обращение к прошлому и
восстановление либо VIII, либо XV, либо XIX века.

Такое мнение, однако, представляется неприемлемым. По мнению протоиерея
Георгия Флоровского, «Церковь сейчас обладает не меньшим авторитетом,
чем в прошедшие столетия, ибо Дух Святой живит ее не меньше, чем в былые
времена», потому нельзя ограничивать «век Отцов» каким-либо временем в
прошлом  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "4" \t "tmp" 
4 . А известный современный богослов епископ Диоклийский Каллист (Уэр)
говорит: «Православный христианин должен не просто знать Отцов и
цитировать их: он должен войти в их дух и приобрести „святоотеческий
ум“. Он должен рассматривать Отцов не только как наследие прошлого, но
как живых свидетелей и современников». Епископ Каллист считает, что
эпоха Святых Отцов не завершилась в V или VIII веке; святоотеческая
эпоха в Православной Церкви продолжается и поныне: «Очень опасно
смотреть на Отцов как на законченный корпус писаний, целиком относящихся
к прошлому. Разве наш век не может произвести на свет новых Василия или
Афанасия? Говорить, что Святых Отцов больше уже не может быть, значит
утверждать, что Святой Дух покинул Церковь»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "5" \t "tmp"  5 .

В противовес католическому представлению о древности как необходимом
атрибуте всякого Отца Церкви можно было бы выдвинуть другое — об
актуальности святоотеческого богословия в любую эпоху. Отцы Церкви были
выразителями христианской веры для своих современников: они писали на
языке своей эпохи, использовали понятийный аппарат, доступный их
окружению, но при этом они выражали те истины, которые никогда не
устаревают, делились опытом, который всегда актуален. Многих, кто
сегодня соприкасается с творениями Отцов прежних веков, поражает,
насколько они современны. Архаичным может быть язык того или иного Отца
Церкви, устаревшими могут быть те или иные научные взгляды, на которые
он опирался, но основной message святоотеческого богословия, его
духовный строй, его догматическая и нравственная сердцевина — все это
остается равно актуальным для нашего современника и для человека
древности.

Современного читателя поражает в святоотеческом богословии и другое: то,
насколько широко смотрели на мир Отцы Церкви. В святоотеческом
богословии не было ничего от той зашоренности, косности, того — не
побоюсь этого слова — мракобесия, которое отличает иных современных
авторов, выдающих себя за богословов и хранителей веры отеческой. Дух
сектантства, которым дышат произведения некоторых нынешних радетелей о
чистоте Православия, был Отцам Церкви глубоко чужд. Такие авторы, как
Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, Иоанн Златоуст и
многие другие, были людьми широкого кругозора, энциклопедических знаний,
с уважением относившимися не только к церковным, но и к светским наукам.

Поражает также смелость святых Отцов, их дерзновение: они не боялись
ставить самые трудные вопросы и искать на них ответы. Отцы Церкви всегда
опирались на своих предшественников, но никогда не ограничивались
бездумным повторением того, что унаследовали от прошлых веков. Даже если
на обсуждение выносился вопрос, уже неоднократно обсуждавшийся в
прошлом, вопрос, по которому было вынесено соборное суждение Церкви,
Отцы были готовы в каждую эпоху рассматривать его по-новому, под другим
углом зрения, и подчас давали на него новый ответ. Мнения одних Отцов
уточнялись другими Отцами: это был непрерывный творческий процесс,
неотъемлемой частью которого являлось богословское дерзновение.

Святые Отцы более всякого греха боялись впадения в ересь, однако этот
страх отнюдь не сковывал их. Было немало богословов, которые
балансировали на грани ереси или переступали через эту грань, но за
порогом Церкви оставались, как правило, лишь те, кто сознательно
противопоставлял свое мнение соборному разуму Церкви. Если же богослов,
повинуясь церковному голосу, признавал свои ошибки, Церковь возвращала
ему всю полноту своего доверия. Поэтому, боясь ереси, Отцы Церкви не
боялись ошибок, зная, что infallibilitas (безошибочность) не свойственна
никому, кроме самой Церкви во всей ее полноте, и что сама Церковь
исправит всякую их ошибку и восполнит всякую неполноту.

Таким образом, можно говорить о том, что Отцом Церкви является тот
богослов, который, обладая личной святостью и храня верность Преданию
Церкви, в то же время говорит на языке, доступном его современникам, не
боясь отвечать на жгучие вопросы современности. Отец Церкви все свои
богословские суждения сверяет с мнением Церкви, ориентируясь на
церковное Предание как главный критерий истины. Верность Преданию,
однако, вовсе не означает слепого копирования того, что уже было сказано
прежде: напротив, Отцу Церкви нередко приходится рассматривать проблемы,
которые до него никем не рассматривались, но решает он их исходя из духа
православного Предания.

Митрополит Антоний как выразитель святоотеческого Предания

Говорить о патристическом контексте богословия митрополита Антония
непросто. В своих беседах и проповедях он довольно часто ссылается на
Отцов Церкви, иногда называя их по именам, иногда просто упоминая
«кого-то из Отцов», однако никакого систематического исследования
святоотеческого наследия мы у него не найдем. К изречениям и мыслям
Отцов Церкви он подходит настолько свободно, что иногда невозможно
бывает установить источник цитаты: кажется, что когда-то где-то Владыка
Антоний прочел ту или иную святоотеческую мысль, а затем в течение
долгих лет жил с нею, осмысливал ее и переплавлял ее в горниле
собственного духовного опыта; то, что явилось на свет в результате этого
процесса, настолько же является мыслью Отца Церкви, насколько
принадлежит самому Владыке Антонию.

Такой метод цитирования был, впрочем, характерен и для самой
святоотеческой письменности. У преподобного Симеона Нового Богослова,
например, мы почти не находим прямых заимствований из предшествующих
Отцов, зато находим множество аллюзий на творения Григория Богослова,
реминисценций и отголосков мыслей других авторов, отдельные выражения из
литургических текстов. Так же, как и для прочих Отцов, для преподобного
Симеона православное Предание было той стихией, в которой он жил, тем
воздухом, которым он дышал, и потому для него не было необходимости
постоянно цитировать других Отцов, ссылаться на авторитеты древности. Он
вообще считал, что тому, кто живет в Боге, нет нужды читать о Боге.
«Тот, кто сознательно приобрел в себе Бога, дающего людям знание… собрал
весь плод пользы от чтения, и более уже не будет нуждаться в чтении
книг… — говорил преподобный Симеон. — Обладающий как собеседником Тем,
Кто вдохновил написавших Божественные Писания и посвящаемый Им в тайны
сокровенных таинств, он сам станет для других богодухновенной книгой,
содержащей новые и ветхие таинства, написанные в ней перстом Божиим» 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "6" \t "tmp"  6 .

В этих словах вовсе не отрицается необходимость чтения Писания и
творений Отцов. Преподобный Симеон лишь подчеркивает, что напитаться
духом христианского Предания гораздо важнее, чем начитаться богословских
книг. О том же говорил и преподобный Силуан Афонский, когда утверждал,
что, если бы даже все книги древних аскетических авторов были утрачены,
афонские монахи могли бы написать новые, и в них содержалось бы то же
самое учение. Речь идет о преемстве духовного опыта, который переходит
от Отцов древней Церкви к современным Отцам. По сути это тот же самый
опыт, только выражается он по-иному.

Богословие митрополита Антония в высшей степени современно и в то же
время глубочайшим образом укоренено в святоотеческой традиции. Его
язык — простой, яркий, емкий — доступен всякому читающему, но говорит он
при этом о самых сложных и существенных вопросах человеческого бытия.
Центральной его темой является встреча человека с Богом. Это глубоко
личная тема для Владыки Антония: его путь к Богу начался с того, что в
возрасте четырнадцати лет он встретил живого Христа, и с тех пор он
живет опытом этой встречи, радостью об этой встрече, живым ощущением
присутствия Спасителя. Христианство открылось ему как религия личного,
живого Бога — того Бога, Который относится к человеку не только с
любовью, но и с уважением, Который солидарен с человеком, Который верит
в человека, даже если человек утрачивает веру в Него. И этим опытом
встречи с Богом живым митрополит Антоний делился со своими
современниками, помогая тысячам людей найти свой путь к Богу.

Для того, чтобы человек мог в своем личном духовном опыте встретить
Бога, ему необходимо то, что святитель Феофан Затворник (один из любимых
авторов Владыки Антония) называл «внутрьпребыванием» и что сам Владыка
Антоний, вслед за преподобным Исааком Сириным, называет «схождением в
глубины». Подлинным святоотеческим призывом всегда был не столько призыв
к движению вперед или к воспарению ввысь, сколько призыв к схождению
вглубь — туда, где Бог присутствует как непостижимая тайна,
открывающаяся сердцу человека, как драгоценная жемчужина, которая
добывается с большим трудом. «Если бы в каждой устрице ныряльщик находил
жемчужину, тогда всякий человек быстро разбогател бы, — пишет Исаак
Сирин. — И если бы ныряльщик тотчас добывал жемчужину, и волны не били
бы его, и акулы не встречали бы его, не надо было бы ему задерживать
дыхание до такой степени, чтобы он задыхался, и не был бы он лишен
свежего воздуха, который доступен всем, и не сходил бы в глубины — тогда
чаще, чем ударяет молния, и в изобилии попадались бы жемчужины» 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "7" \t "tmp"  7 . Об
этих же глубинах говорит и преподобный Симеон Новый Богослов: «Как тот,
кто стоит на берегу моря, пока находится вне вод, видит все и обнимает
умом океанский простор, когда же начнет входить в воды и погружаться в
них, насколько сходит, настолько меньше видит то, что вне вод; так и те,
которые становятся причастными Божественному свету, в какой мере
преуспевают в познании божественного, в той же мере соответственно
впадают в незнание внешнего. Как тот, кто входит в воды морские по
колено или по пояс, ясно видит все, что вне вод, когда же сойдет в
глубину и окажется весь под водой, не может видеть ничего из того, что
вне воды, и знает одно только то, что он всецело находится в глубине
моря; так случается и с теми, которые возрастают в духовном преуспеянии
и восходят в совершенство знания и созерцания»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "8" \t "tmp"  8 .

Напоминание о необходимости схождения вглубь особенно своевременно в
эпоху, когда миллионы людей скользят по поверхности жизни, подобно
человеку, несущемуся на водных лыжах по поверхности океана под рев
тянущего его за собой катера, и мало кому интересно обзаводиться
аквалангом и спускаться в океанские глубины. Владыка Антоний приглашает
своего читателя погрузиться туда, где в царственной тишине живет своей
сокровенной жизнью подводный мир, где среди коралловых рифов и
водорослей ныряльщик может обрести ту жемчужину, обладание которой
преобразит всю его жизнь, придаст ей новую ценность.

Тема встречи с Богом неразрывно связана у митрополита Антония с темой
встречи с человеком. Это та самая встреча, которой на протяжении
тридцати восьми лет жаждал у купели Силоамской евангельский
расслабленный, на вопрос Христа «Хочешь ли быть здоров?» ответивший:
«Так, Господи, но не имею человека, который опустил бы меня в купальню»
(Ин 5:6—7). Слова, которые услышал Господь от расслабленного — «не имею
человека», — отражают духовное состояние современного мира, в котором
миллионы людей страдают от одиночества и оставленности. Современное
человечество не только обезбожено: оно обесчеловечено. Бесчеловечность,
равнодушие к страданиям других, нежелание помочь, поделиться, выйти
навстречу, эгоцентризм и эгоизм приобретают поистине вселенские
масштабы. Все труднее бывает в пустыне современного мира встретить
человека — того, кто готов разделить с тобой радость и скорбь, праздники
и будни, победы и поражения.

Когда-то Диоген ходил днем по городским улицам, держа в руках зажженный
фонарь и говоря: «Ищу человека». Это изречение античного философа
осталось в памяти человечества символом того, как трудно иногда бывает
среди сотен, тысяч, миллионов, миллиардов людей, населяющих землю,
встретить настоящего человека. Но если встреча с настоящим человеком
произошла, каким чудом она оказывается! Для евангельского
расслабленного, как и для многих других людей во все века, таким
Человеком с большой буквы, единственным подлинным человеком на его
жизненном пути, стал Богочеловек — Господь Иисус Христос. В Его лице
расслабленный обрел того, кого ему всю жизнь не хватало, о ком он всю
жизнь тосковал, кого всю жизнь ждал.

Святые Отцы говорят нам: для того, чтобы быть подлинными христианами, мы
должны быть похожи на Христа, единственного Человека в абсолютном смысле
этого слова. А значит, мы должны прежде всего сами стать настоящими
людьми. Во II веке святой Феофил Антиохийский, полемизируя с язычником,
писал: «Ты говоришь: покажи мне твоего Бога. А я тебе отвечу: сначала
покажи мне твоего человека, и тогда сможешь увидеть моего Бога» 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "9" \t "tmp"  9 . Иными
словами, мы не можем видеть Бога, пока не вырастем в полную меру нашего
человеческого роста. Об этом христианском призвании и напоминает Владыка
Антоний во всех своих устных и печатных выступлениях.

Митрополита Антония можно назвать Отцом Церкви нашего времени, ибо его
богословие обладает теми качествами, которыми обладало святоотеческое
богословие на протяжении многих столетий. Это не значит, что он
безошибочен в суждениях, что у него нет частных мнений, отличающихся от
общепринятых, что его взгляды нельзя оспорить. Но основной вектор его
богословской мысли совпадает со святоотеческим. И потому, даже отвечая
на те вопросы, которые не ставились в эпоху древних Отцов, Владыка
Антоний апеллирует к тому, что всегда было главным критерием истины в
святоотеческом богословии, — к Преданию Церкви. И все его богословие
можно рассматривать как интерпретацию церковного Предания —
интерпретацию современную, живую, основанную не только на изучении
древних Отцов, но и на опытном переживании тех истин, которые составляют
сердцевину святоотеческого богословия. Максимальная открытость вызовам
времени при максимальном стремлении сохранить верность церковному
Преданию — такова, наверное, наиболее характерная черта богословского
творчества митрополита Антония.

Основные темы настоящей книги

Настоящая книга является самым полным собранием выступлений Владыки
Антония. Впервые под одной обложкой собраны материалы, столь разные по
тематике и стилю. Структура книги может показаться эклектичной, но эта
эклектичность лишь кажущаяся: на самом деле в книге есть своя динамика,
вполне соответствующая основному направлению богословской мысли Владыки
Антония. Книга постепенно ведет человека от телесного к духовному, от
внешнего к внутреннему, от человеческого к божественному. Следуя за
богословской мыслью автора, читатель постепенно погружается в океан
внутренней жизни, о котором говорили Отцы Церкви: сначала входит в него
по колено, затем по пояс, потом по грудь, пока, наконец, воды не
сомкнутся над его головой и он не окажется в тех глубинах, на которых
человек может встретить Бога.

Первая часть книги посвящена вопросам медицинской этики. Обращение
митрополита Антония к медицине не случайно: будучи профессиональным
медиком с многолетним стажем хирургической практики, он накопил огромный
опыт, которым делится с читателем. Как нужно вести себя у постели
больного? В чем смысл болезней, страданий физических и духовных? Как
христианство относится к телу человека? Какую роль играет материя в
духовной жизни? Каково православное отношение к стигматам? Эти и многие
другие вопросы затрагиваются в первой части книги.

Отмечу, что медицина в каком-то смысле родственна пастырству. В
святоотеческой традиции труд священника нередко сравнивается с врачебным
искусством. Как пишет святитель Григорий Богослов, если врачебное
искусство направлено на материальное и временное, то пастырство
заботится о душе, которая нематериальна и божественна по происхождению.
Врач предписывает больному лекарства, рекомендует профилактические
средства, иногда даже употребляет прижигания и хирургическое
вмешательство; однако гораздо труднее врачевать «нравы, страсти, образ
жизни и волю», исторгая из души все животное и дикое и насаждая в ней
все кроткое и благородное  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "10" \t "tmp"  10 . «По всем этим причинам, — заключает святой
Григорий, — считаю я нашу медицину гораздо более трудной и значительной,
а потому и более предпочтительной, чем та, что имеет дело с телами, еще
и потому, что последняя мало заглядывает вглубь, но по большей части
занимается видимым, тогда как наша терапия и забота всецело относится к
сокровенному сердца человеку»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "11" \t "tmp"  11 .

Говоря собственно о медицине, святитель Григорий называет ее «плодом
философии и трудолюбия»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "12" \t "tmp"  12 , подчеркивая свое уважение к ней. Впрочем, среди
Отцов Церкви не было профессиональных медиков: и Григорий Богослов, и
Василий Великий, и многие другие Отцы изучали медицину в университетах,
но не были практикующими врачами, а потому их рассуждения о врачебном
искусстве не выходили за рамки общеизвестных сведений из области
медицины. Владыка Антоний в этом смысле идет гораздо дальше Отцов: он
привлекает реальный врачебный опыт для интерпретации различных феноменов
физического и духовного бытия человека.

Следующий раздел книги посвящен извечному конфликту между верой и
неверием, религией и атеизмом. Лейтмотив всех материалов этого раздела —
тема верности Бога человеку: даже если человек отвергает Бога и
противится Ему, Бог никогда не оставляет человека, если человек неверен
Богу, «Он пребывает верен, ибо Себя отречься не может» (2 Тим 2:13). Что
бы ни происходило с человечеством и с каждым конкретным человеком, Бог
остается верным ему в Своей любви, от которой не может и не хочет
отречься. Эта любовь возвела Бога воплотившегося на Крест: в страданиях
и муках Голгофы Сын Божий и Сын Человеческий испытал ту
богооставленность, которая в большей или меньшей степени является опытом
всякого человека. Потеряв Бога на Кресте, Христос явил величайшую меру
солидарности с каждым человеком — такова мысль митрополита Антония,
которая неоднократно повторяется на протяжении всей книги.

Центральный раздел настоящей книги затрагивает круг вопросов, тем или
иным образом связанных с православной антропологией в ее нравственном
аспекте. Этот раздел имеет ярко выраженный автобиографический характер
(что, впрочем, характерно для всего творчества Владыки Антония).
Читатель найдет здесь рассказ Владыки о самом себе, размышления о
призвании и назначении человека, о взаимоотношениях между людьми на
уровне общества в целом, церковной общины, семьи как «малой Церкви».

Как в этом, так и в других разделах настоящей книги Владыка Антоний
затрагивает те вопросы личной, семейной и общественной нравственности, а
также проблемы биоэтики, которые получили освещение в «Основах
социальной концепции Русской Православной Церкви», принятых Архиерейским
Собором 2000 года. В этом документе — впервые за всю историю
Православия — официальная церковная позиция выражена по столь широкому
спектру проблем, волнующих современное человечество. Но в
1960—1990-е годы, когда на данные темы выступал Владыка Антоний, никакой
«социальной концепции» у Церкви не было, и требовалось большое мужество
и дерзновение, чтобы высказывать по этим вопросам свое мнение. Заметим,
что в большинстве случаев мнение Владыки Антония совпадает с позицией,
выраженной в «Основах социальной концепции», и это лишний раз
подтверждает верность его богословской интуиции, в формировании которой
стремление к верности Преданию Церкви играет столь существенную роль.

Заключительные разделы книги носят герменевтический характер: здесь
митрополит Антоний выступает в своей наиболее характерной роли —
интерпретатора православной веры. Особое внимание уделяется толкованию
Священного Писания. В Православии, в отличие, например, от
протестантизма, Писание не воспринимается как нечто первичное по
отношению к церковному Преданию: Писание выросло из Предания и
составляет его неотъемлемую часть. При этом под Преданием понимается все
многообразие церковного опыта от времен ветхозаветного Откровения до
наших дней. Отсюда и основной герменевтический императив: Писание должно
интерпретироваться не спонтанно и произвольно, а изнутри Предания.

Обращаясь к Библии, Владыка Антоний предлагает очень свежие,
современные, подчас весьма неожиданные толкования отдельных библейских
текстов, но все его комментарии глубоко укоренены в православном
Предании и носят ярко выраженный церковный характер: Писание
осмысливается им изнутри духовного и литургического Предания Церкви. Не
случайно его излюбленной формой комментария к Библии является проповедь,
представляющая собой не научное исследование и не свободное рассуждение
на ту или иную тему, а составную часть Божественной литургии,
интегрированную в богослужебный строй жизни церковной общины. В этом,
опять же, нельзя не увидеть связь между Владыкой Антонием и Отцами
древней Церкви, для которых Священное Писание было не столько предметом
кабинетного изучения, сколько объектом молитвенного размышления: отрывки
из Писания прочитывались в храме и здесь же толковались пастырями
Церкви. Именно так появились на свет экзегетические беседы святителей
Василия Великого, Иоанна Златоуста, Кирилла Александрийского и многих
других Отцов Церкви.

Голос богослова и голос Церкви

Ни один богослов не имеет права быть просто частным лицом: у него могут
быть свои, частные мнения, отличающиеся от мнений других богословов, он
может говорить от себя, но его личный голос никогда не должен звучать
изолированно или обособленно. Протоиерей Георгий Флоровский подчеркивал,
что всякий христианин при всех обстоятельствах, даже когда он остается
один на один с Богом, является прежде всего членом Церкви: «Личная
молитва возможна только в контексте общины. Никто не является
христианином сам по себе, но только как член тела. Даже будучи в
уединении, „в келлии“, христианин молится как член искупленной общины,
Церкви»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "13" \t "tmp" 
13 . Сказанное тем более относится к богослову: никто не может быть
богословом «сам по себе»; богословом можно быть только в контексте
церковной общины. Каждый богослов несет ответственность за свои слова и
суждения не только перед самим собой, но и перед всей общиной Церкви.

Отцы и учители древней Церкви «истинным богословием» называли молитву.
Классическая фраза Евагрия-монаха — «Если ты богослов, то будешь
молиться истинно; и если истинно молишься, то ты богослов»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "14" \t "tmp"  14  — с
максимальной выразительностью воспроизводит традиционное патристическое
отношение к богословию. Для Отцов Церкви богословие не было отвлеченным
теоретизированием о «неведомом Боге»: оно было поиском личной встречи с
Ним. Истинное богословие — не о Боге, а в Боге: оно не рассматривает
Бога как посторонний объект, но беседует с Богом как Личностью.
Христианское богословие молитвенно и опытно. Оно противопоставляет себя
голой безблагодатной «учености»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "15" \t "tmp"  15 .
«Философствовать о Боге можно не всякому… Способны к этому люди,
испытавшие себя, которые провели жизнь в созерцании, а прежде всего
очистили, по крайней мере очищают, душу и тело», — говорит человек,
которого Церковь удостоила звания Богослова  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "16" \t "tmp"  16 .

Этому критерию, как мне думается, в полной мере соответствует богословие
митрополита Антония. Он является человеком, испытавшим себя годами
подвижнического труда, проводящим жизнь в созерцании и потому имеющим
право философствовать о Боге. Его богословие — точное и адекватное, и
вместе с тем современное и актуальное выражение веры апостольской, веры
отеческой, веры православной.

Епископ Керченский Иларион (Алфеев),

доктор богословия, доктор философии

Сокращенные названия библейских книг

Ветхий Завет

Быт — Бытие, Исх — Исход, Лев — Левит, Чис — Числа, Втор — Второзаконие,
Нав — Книга Иисуса Навина, Суд — Книга Судей израилевых, Руфь — Книга
Руфи, 1 Цар — Первая книга Царств, 2 Цар — Вторая книга Царств, 3 Цар —
Третья книга Царств, 4 Цар — Четвертая книга Царств, 1 Пар — Первая
книга Паралипоменон, 2 Пар — Вторая книга Паралипоменон, 1 Езд — Первая
книга Ездры, Неем — Книга Неемии, 2 Езд — Вторая книга Ездры, Тов —
Книга Товита, Иудифь — Книга Иудифи, Есф — Книга Есфири, Иов — Книга
Иова, Пс — Псалтирь, Притч — Притчи Соломона, Еккл — Книга Екклезиаста,
Песн — Песнь песней Соломона, Прем — Книга Премудрости Соломона, Сир —
Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Ис — Книга пророка Исаии, Иер —
Книга пророка Иеремии, Плач — Плач Иеремии, Посл Иер — Послание Иеремии,
Вар — Книга пророка Варуха, Иез — Книга пророка Иезекииля, Дан — Книга
пророка Даниила, Ос — Книга пророка Осии, Иоил — Книга пророка Иоиля,
Ам — Книга пророка Амоса, Авд — Книга пророка Авдия, Иона — Книга
пророка Ионы, Мих — Книга пророка Михея, Наум — Книга пророка Наума,
Авв — Книга пророка Аввакума, Соф — Книга пророка Софонии, Агг — Книга
пророка Аггея, Зах — Книга пророка Захарии, Мал — Книга пророка Малахии,
1 Мак — Первая книга Маккавейская, 2 Мак — Вторая книга Маккавейская,
3 Мак — Третья книга Маккавейская, 3 Езд — Третья книга Ездры.

Новый Завет

Мф — Евангелие от Матфея, Мк — Евангелие от Марка, Лк — Евангелие от
Луки, Ин — Евангелие от Иоанна, Деян — Деяния святых апостолов, Иак —
Послание Иакова, 1 Пет — Первое послание Петра, 2 Пет — Второе послание
Петра, 1 Ин — Первое послание Иоанна, 2 Ин — Второе послание Иоанна,
3 Ин — Третье послание Иоанна, Иуд — Послание Иуды, Рим — Послание к
Римлянам, 1 Кор — Первое послание к Коринфянам, 2 Кор — Второе послание
к Коринфянам, Гал — Послание к Галатам, Еф — Послание к Ефесянам, Флп —
Послание к Филиппийцам, Кол — Послание к Колоссянам, 1 Фес — Первое
послание к Фессалоникийцам (Солунянам), 2 Фес — Второе послание к
Фессалоникийцам (Солунянам), 1 Тим — Первое послание к Тимофею, 2 Тим —
Второе послание к Тимофею, Тит — Послание к Титу, Флм — Послание к
Филимону, Евр — Послание к Евреям, Откр — Откровение апостола Иоанна
Богослова (Апокалипсис).

Человеческие ценности в медицине  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "17" \t "tmp"  17 

Я хотел бы поговорить о некоторых основоположных, непреложных
человеческих ценностях в их связи с медициной и затронуть вопрос
страдания вообще и вопрос смерти, ее места по отношению к нам, медикам,
христианам, священникам, потому что я — так уж случилось — одновременно
священник и бывший медик.

Сразу после войны, в связи с Нюрнбергским процессом и расследованиями
относительно концентрационных лагерей, появились документы об
использовании пленных в качестве подопытного материала для медицинских
исследований. Не вдаваясь в обсуждение или описание фактов, я хотел бы
подчеркнуть, что изначально, с точки зрения медицинской традиции,
пациент никогда не может рассматриваться как предмет объективного
исследования, с ним нельзя обходиться как с подопытным животным. Я
думаю, медицина как отрасль человеческой деятельности занимает
совершенно особое место именно потому, что наука в ней сочетается с
ценностями, подходом, не имеющими ничего общего с наукой. В основе
врачебного подхода — сострадание, а сострадание по самой своей природе
ненаучно. Это человеческий подход, который может быть привнесен в любую
отрасль человеческой деятельности, но медицины вовсе не существует вне
сострадания, без сострадания. Медик, если он только человек науки,
способный холодно, хладнокровно, бесстрастно делать то, что требуется,
без всякого отношения к пациенту, медик, для кого главное не пациент, а
действие врачевания, будь то лекарственное лечение, хирургическое
вмешательство или иные методы, — не медик в том смысле, в котором я
надеюсь, я хотел бы, чтобы мы все думали о медицине.

Я помню молодого врача (сейчас он занимает кафедру хирургии во Франции),
с которым мы обсуждали перед войной аргументы за и против анестезии при
той или иной операции, и он прямо заявил, что единственная цель
анестезии — облегчить работу хирурга. Страдает ли пациент или нет —
совершенно неважно. Я не преувеличиваю, он именно это говорил и имел в
виду, он бы разделал пациента живьем, если бы это можно было сделать без
помех, без того, чтобы операция не стала труднее и неудобнее для него,
врача. Я также встретил во время войны молодого военнопленного хирурга.
Он имел доступ к пленным солдатам и офицерам своей страны. Я предложил
ему свои услуги в качестве анестезиолога. Он пожал плечами и сказал: «Мы
имеем дело с солдатами, они должны быть готовы к страданию». И он
оперировал без анестезии всякий раз, когда это не создавало проблем ему.
Я помню одну из его операций. У солдата был огромный нарыв на ноге, при
вскрытии которого врач отказался применить анестезию. Он оперировал без
наркоза, солдат выл и ругался. Когда операция кончилась, к пациенту
вернулось самообладание, и, будучи дисциплинированным и хорошо
вымуштрованным солдатом, он извинился перед лейтенантом за свои
выражения. И, я помню, тот ответил: «Ничего, ваши выражения были
соразмерны вашей боли, я вас извиняю». Но ему и в голову не пришло, что
боль была соразмерна его бесчеловечности и полному отсутствию чувства
солидарности.

Я даю вам эти примеры потому, что, хотя такие ситуации встречаются не
каждый день, люди теряют восприимчивость и порой в самой обычной
ситуации могут быть столь холодны, до такой степени лишены человеческого
сострадания, чуткости, что теряют право считаться медиками. Они мясники,
техники, но не медики. Французский писатель Ларошфуко говорит: «У нас у
всех достанет сил, чтобы перенести несчастья ближнего»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "18" \t "tmp"  18 . Именно этого
медик не вправе делать, таким он не может быть. В основе отношения врача
к пациенту, к проблеме болезни, ко всей этике и философии медицины лежит
сострадание, чувство солидарности, уважение и благоговение перед
человеческой жизнью, отдача тому единственному человеку, который сейчас
перед ним. Без этого медицинская деятельность может быть чрезвычайно
научной, но потеряет самую свою суть.

Однако сострадание не означает сентиментальность. Те из вас, из нас, у
кого есть опыт трагических ситуаций, в хирургии или при неотложной
медицинской помощи, особенно в напряженных обстоятельствах и ситуациях,
прекрасно знают, что следует оставаться без эмоций, по крайней мере,
пока мы заняты пациентом. Невозможно оперировать под обстрелом в
состоянии волнения; стреляют по вам или нет, все ваше внимание должно
быть сосредоточено на пациенте, потому что он важнее вас, вы существуете
ради него, единственный смысл вашего бытия — он, его нужда.
Сострадание — не сочувствие того рода, какое мы временами испытываем,
которое порой ощутить легко, а порой вызывается ценой больших усилий
воображения. Это не попытка испытать то, что чувствует другой, ведь это
просто невозможно, никто не может пережить зубную боль своего ближнего,
уж не говоря о более сложных эмоциях, в тот момент, когда человек
узнает, что у него рак или лейкемия, что его подстерегает смерть, что
ему предстоит умереть.

Но что нам доступно — это чувствовать боль, собственную боль по поводу
чужого страдания. Это очень важное различие: надо пройти воспитание,
надо решиться воспитывать в себе способность отзываться всем умом, всем
сердцем, всем воображением на то, что случается с другими, но не
стараться ощутить почти нутром, почти физически страдание, которое не
наше, эмоцию, которая не принадлежит нам. Пациент не нуждается в том,
чтобы мы ощущали его боль или его страдание, он нуждается в нашей
творческой отзывчивости на его страдание и его положение, нуждается в
отклике достаточно творческом, чтобы он подвигнул нас к действию,
которое в первую очередь коренится в уважении, в благоговении по
отношению к этому человеку. Не к анонимному пациенту, не к седьмой койке
тринадцатой палаты, но к человеку, у которого есть имя, возраст, черты
лица, у которого есть муж или жена, или возлюбленный, или ребенок. К
кому-то, кто должен стать для нас до предела конкретным и чья жизнь,
следовательно, значительна не только потому, что таково наше отношение к
жизни вообще, не потому, что нас научили, что наша цель — оберегать
жизнь, продлевать ее как можно дольше, но потому, что этот определенный
человек, нравится он мне или нет, значителен.

Но для кого? На этот вопрос мы можем ответить по-разному, согласно нашей
вере или ее отсутствию. Если мы христиане, если мы вообще верим в Бога,
если мы верим, что никто не приходит в этот мир иначе как призванный
быть, желанный, возлюбленный Богом любви, тогда этот человек значителен
по крайней мере для Бога. Но (боюсь, это мы забываем очень легко) нет
человека, который не был бы значителен хоть для кого-то. Это касается и
злодеев, военных преступников, людей, которых мы обвиняем в
бесчеловечности. Кто бы он ни был, у него есть мать, жена, брат, сестра.
Возможно, самые близкие люди, действительно любящие того, кого — как
представляется нам — следует не любить, а только осудить, знают лишь
одну сторону его личности. Вполне возможно, что та сторона, которую
знают они, столь же реальна, как та, которую знаем мы, но неизвестна им.
В одной из глав «Архипелага ГУЛАГ» Солженицын подчеркивает тот факт, что
человек, мужчина или женщина, совершенно по-разному предстает различным
сталкивающимся с ним людям; и он цитирует разговор, который был ему
передан. Один из самых жестоких следователей был женат, и однажды его
жена, которая знала его под совершенно иным углом, сказала подруге: «Мой
муж такой хороший следователь! Он рассказывал мне, что был заключенный,
который неделями отказывался признаться в своих преступлениях, пока его
не отправили к моему мужу, и после ночи беседы муж вынудил у него полное
признание»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "19" \t
"tmp"  19 . Эта женщина понятия не имела о том, каким образом это
признание было получено. Она не знала мужа с этой стороны. Разумеется,
это крайний пример, но никто из нас не знает других со всех сторон.

Мы очень мало знаем себя, мы и не подозреваем, каким человеком мы
способны стать при неожиданных обстоятельствах, не под давлением, а
просто потому, что мы внезапно растворяемся в анонимности. Столько
случается с людьми во время войны, столь многое люди совершают из-за
своей безликости: у человека нет имени, он просто один из множества
солдат. Я настаиваю на этом, потому что очень легко в некоторых
ситуациях сказать, что жизнь данного человека не имеет значения, в то
время как жизнь другого важна. Оставляя в стороне ту абсолютную
ценность, которую Бог придает каждому из нас, несомненно, что, если мы
спросим самих себя или Писание, какова ценность каждого из нас в глазах
Бога христиан, мы можем ответить: вся жизнь, вся смерть Христовы… Но,
кроме того, как я уже сказал, никто, ни один человек в мире не одинок.
Всегда есть кто-то, для кого он значителен, и наше отношение как медиков
должно быть — благоговение к жизни, не просто в общих словах, но в
конкретном призвании: он значителен, она значительна; как бы это мне ни
было непостижимо, есть кто-то, для кого его смерть, ее страдание —
острая боль и подлинная трагедия.

В отношениях между медиком и пациентом есть и другая сторона, которая
также связана с чувством сострадания, человеческой солидарностью, с
благоговением к его личному, единственному, неповторимому существованию.
Это то, как пациент отдает себя в руки врача. Тут есть элемент, который
представляется мне очень важным. Врач — это человек, у кого есть
сознание значимости и, я бы сказал, священности человеческого тела. Пока
мы здоровы, мы думаем о себе как о существах духовных. Конечно, у нас
есть тело, которое позволяет нам передвигаться из одного места в другое,
действовать, наслаждаться жизнью; мы обладаем пятью чувствами, у нас
есть сознание, чувствительность — и все это мы рассматриваем в терминах
нашего духовного бытия. Мы принимаем свое тело как нечто само собой
разумеющееся, в каком-то смысле мы им пользуемся, как только можем, но
никогда не думаем о нем (или думаем очень редко) как о партнере,
равноправном с душой. Однако когда это тело слабеет, когда болезнь, боль
поражают наше тело, тогда мы внезапно обнаруживаем, что мое тело — это я
сам. Я — не мое смятенное сознание, не мои чувства, полные тревоги, я —
то тело, которому теперь грозит гибель, которое полно боли. Болезнь
эта — не обязательно рак, мы можем лезть на стену от зубной боли. Я
однажды попробовал вести себя аскетически или героически: у меня
разболелся зуб, и я решил, что буду просто терпеть — разве я не чисто
духовное существо? Мой чистый дух терпел боль в течение дня все с
бoльшим трудом, затем настала ночь, и я не мог спать. Как ни странно,
мой возвышенный дух не спал из-за моего жалкого тела. И около двух часов
ночи я порылся в ящике с домашними инструментами и вырвал свой зуб
клещами, которые обычно служили для вытаскивания гвоздей.

В тот момент я осознал, что странным образом мое тело и мое «я» можно
было отождествить, они необычайно близки одно другому. Разве тот, кто
болен — каждый из нас, все мы, — не обнаруживает, какое большое значение
имеет наше тело? Что — если это тело разрушается, что — если оно
становится непристойной, отвратительной, разлагающейся массой плоти и
костей? Подумайте о проказе, подумайте о многих других заболеваниях,
которые могут превратить наше тело в нечто отталкивающее,
отвратительное. А затем подумайте о том, как вы приводите себя, вернее,
как ваш величавый, прекрасный дух приводит это тело к врачу и говорит:
«Вот я, беспомощный, без надежды, в страхе. Я болен, я не знаю, что мне
делать, но ты — можешь спасти меня. Помоги, будь внимателен к этому
телу, отнесись к нему с благоговением, отнесись к этому телу заботливо!»
И как мы благодарны, когда врач, к которому мы пришли, относится к телу
с благоговением, целомудренно. Как мы бываем благодарны, когда
обнаруживаем, что врач, которому мы доверили свое тело, понимает, что
такое человеческое тело: что это не просто материальная оболочка для
нашего возвышенного духа, что тело — это и есть мы; и это настолько
верно, что, если нет этого тела, — где я?

Все это лежит в основе чисто человеческого отношения врача. Но
существует множество проблем, прямо связанных с медицинской этикой. Я
хотел бы остановиться на двух вопросах. Один из элементов клятвы
Гиппократа, или старой врачебной клятвы, гласит, что врач будет
сохранять жизнь и облегчать страдания больного. Практически вплоть до
последней войны не возникало проблем относительно пределов деятельности
врача. Лишь после войны ситуация вышла из-под контроля в том смысле, что
сейчас мы располагаем лекарствами и овладели хирургическими и иными
приемами, позволяющими унимать страдание до ранее недоступных пределов,
успокаивать душевные муки и боль и продлевать жизнь. Так вот: до какого
предела мы вправе зайти в этом направлении? Позволительно ли и возможно
ли идти в этом направлении до бесконечности, или же есть критерии,
которые позволят нам (или заставят нас) войти в сотрудничество со
страданием и смертью? Я поясню слово «сотрудничество» одним примером.

Некоторые из вас, возможно, читали книгу Акселя Мунте, очень популярную
в тридцатые годы книгу о Сан-Микеле  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "20" \t "tmp"  20 . Я читал ее
давно и не могу вспомнить в деталях то, что хочу изложить вам, но суть
вот в чем. Когда автор был молодым студентом-медиком в парижском
госпитале Отель-Дьё (где и я начинал свое медицинское образование),
сначала у него было впечатление, что суть медицины — в борьбе между
врачом и его врагом: смертью. Смерть надо победить, смерть надо
ненавидеть, смерть нельзя принять, ей надо противостоять любыми
средствами. А затем, наблюдая за врачами, и особенно, возможно, за
сестрами, он обнаружил в том, что касается пациента, гораздо более
тонкое взаимоотношение между врачом и смертью. Есть период, когда можно
бороться за жизнь, надежда велика, медицинские средства обнадеживают в
большей или меньшей степени, и, действительно, надежда порой
оправдывается. Но в иных случаях, с другими пациентами, несмотря на все
что предпринято, жизнь не может сопротивляться натиску распада, болезни,
будь то инфекция, рак, туберкулез или старость. И он с изумлением, а
затем и с возрастающим интересом, с чувством, которое все углублялось в
нем, заметил, что между врачом и смертью устанавливается новое
взаимоотношение и что приходит момент, когда врач будто оборачивается к
смерти и говорит: «Мое время прошло, настало твое время; давай
сотрудничать, вступи, будь добра!»

Я думаю, это отношение к смерти очень важно, оно просто соответствует
реальности жизни. Верующие мы или неверующие, мы все стоим перед тем
фактом, что придет момент, когда борьба, сражение за то, чтобы человек
не умер, превратит его тело, и ум, и сердце в поле битвы — все существо
человека будет раздираемо, попираемо. Борьба будет идти не за этого
конкретного человека, борьба будет анонимна. Это будет анонимная битва
против смерти, безотносительно того, что сам человек претерпевает в
процессе этой борьбы за его жизнь. Опыт показал мне (и я должен с
грустью сказать, что мой опыт умирающих велик — в семье и вокруг, в годы
войны, в годы обучения и работы в госпиталях, а также за все годы моего
священства), что два рода людей спокойно встречают смерть. Они
сравнительно редки. Это истинно верующие и искренние неверующие. Не
могут смотреть в лицо смерти полуверки или те, кто верит на четвертушку,
люди незрелые, люди, которые не верят в жизнь, в вечность, в Бога, но в
то же время не уверены, что умирание означает полное уничтожение. Если
бы можно было думать о смерти в терминах полного уничтожения, небытия,
проблемы в каком-то смысле не было бы. Но беда в том, затруднение в том
(вы ведь знаете, насколько ход мыслей в нашем сознании бывает лишен
логики), что многие люди думают: да, но как ужасно будет обнаружить, что
меня больше нет… Вы смеетесь, но спросите себя, насколько вы бываете
логичны в других областях и насколько вы уверены, что сами, думая о
смерти — не чьей-то, а своей собственной, — не чувствуете, что будет
ужасно впасть в небытие и увидеть: я — пустота, от меня ничего не
осталось…

Разумеется, с точки зрения логики это абсурд, но очень многое в нашей
жизни абсурдно. Люди неверующие, по-настоящему уверенные в полном своем
уничтожении, могут умирать — я это видел, а также люди, которые
встречаются со смертью в момент, в ситуации, которая придает смысл их
смерти. Я вам дам пример. Мотивы его я похвалить не могу, но он хорошо
иллюстрирует именно это отношение. Во время боев в 1940 году я был на
фронте, принимал раненых, и мне сказали, что в углу нашей палатки двое
умирающих немцев. Поскольку я говорю по-немецки, меня попросили сказать
им несколько слов, чтобы им было не так одиноко умирать. Они были до
того изрешечены пулями, что это не поддается описанию. Я обратился к
одному из них и, просто чтобы что-то сказать, спросил: «Очень
страдаешь?» Он на меня посмотрел угасающим взором и ответил: «Я не
чувствую страдания — мы же вас бьем!» Я не хочу сказать, что причина, по
которой он забыл о собственных страданиях, хороша сама по себе, но так
же сказали бы мученики, так же сказала бы мать, если бы речь шла о жизни
ее ребенка.

Мы можем смотреть в лицо смерти, если что-то придает ей смысл, если наша
вера позволяет нам рассматривать смерть как один из этапов жизни, иначе
мы на это не способны. Роль врача, дилемма для врача вот где. В реальной
ситуации мы не спрашиваем, точнее вы не спрашиваете, пациента, что он
думает о жизни и смерти. Вы заставляете его жить, вернее, не жить, а
существовать, претерпевать жизнь. Вы продлеваете его жизнь, заставляете
его пережить себя и претерпевать всю тяжесть, и боль, и тяготу этого
выживания дольше, чем он бы хотел, и в этом этическая проблема для
профессиональных медиков. Но как возможно разрешить эту проблему? Не
иначе как учитывая человеческие ценности и немедицинские факторы, потому
что, если у нас нет определенного отношения к жизни и ее ценностям, к
смерти и ее месту и значению, нам не остается иного выбора, кроме как
заставлять людей жить, пока они не смогут наконец со вздохом облегчения
вырваться из наших рук и войти в покой. Но это проблема, с которой
должны считаться практикующие медики, она должна быть предметом
размышления студента-медика. Да, жизнь — высшая ценность, но является ли
жизнью простое ее дление? Да, для христианина смерть — последний враг,
которого надо победить, но является ли победой над смертью просто
искусственное поддержание жизни в ком-то, в ком ее не осталось? Является
ли искусственное продление жизни частью нашей человеческой борьбы за
победу жизни над смертью? Я не решаю эту проблему за вас, я ставлю ее
вам: у меня самого есть по этому поводу собственное мнение.

Надо принимать в учет и страдание. Нам теперь известны средства
облегчать как физические страдания, так и душевные переживания и муку.
Оправданно ли употребление этих средств? Вы, вероятно, сразу пожмете
плечами и скажете: конечно, разве не в этом наша цель, разве не этого
каждый, кто страдает, ожидает от нас? Возможно, и так, но в какой момент
мы должны вмешаться, и до какой степени? Это опять-таки вопрос
человеческих ценностей. Какова нравственная ценность личности, которая
перед лицом тяжелой утраты предпочитает погрузиться в бесчувственность,
предпочитает избежать боли, и страдания, и ужаса утраты? Что это говорит
о взаимоотношении, какое было между этим человеком и тем, который умер?
Такая позиция определяется отношением к жизни, и отношением к смерти, и
отношением к себе, определяется страхом, определяется она очень многим,
но достойна ли она человека, можно ли ее оправдать? Хотел бы кто-либо из
нас, чтобы его жена, мать, дочь отказались принять горечь утраты его и
сказали: «Я хочу забыться, я хочу чувствовать, будто он не умер или
будто это не имеет значения»? Что это говорит о человеческих
взаимоотношениях, о которых мы твердим до бесконечности, до тошноты? Где
моя любовь, если я скажу: «Теперь, когда любимый умер, любимая умерла, —
лучше забыть об этом, лучше стать бесчувственным, потому что это меня
расстраивает»? И еще: какова человеческая ценность того, кто настолько
боится страдания, что от страха страдания никогда не посмотрит в лицо
никакому физическому испытанию?

Я был воспитан, возможно, странным образом, но благодарен этому. Что
касается смерти, я помню две фразы моего отца. Когда я был очень молод,
мы говорили о смерти, и, не объясняя мне, что это такое, потому что
этого надо дознаться самостоятельно, отец сказал мне: «Научись в течение
всей жизни так ждать свою смерть, как юноша ждет свою невесту». И еще:
«Помни: жив ты или мертв — не имеет значения, даже для тебя. Важно, ради
чего ты живешь и ради чего ты готов умереть». Это относится к смерти,
это относится и к страданию. Что я готов вынести? Чему меня научит врач
в отношении моего страдания? Проще всего щедро снабжать пациентов
успокоительными средствами, аспирином, фенобарбиталом и прочим, чтобы
никто из них не страдал. Но какова цена этому? Только в преодолении
трудностей наш характер крепчает, растет мужество, способность бороться
и отстаивать наши ценности. Разве следует подрывать это, поощрять
трусость, позволять людям жить в страхе и из-за страха уходить от
вызова, который бросают нам жизнь, смерть, страдание?

С другой стороны — и это, думаю, вполне очевидно, — если начать
облегчать боль, вы сначала способны выдерживать какую-то ее степень, а
затем меньше, еще меньше, и когда вы уверены, что в любой момент можете
быть избавлены от боли, вступает новое страдание: боязнь боли. Есть
люди, которые принимают аспирин, чтобы не заболели зубы. Можно сказать:
какое нам, врачам, дело? Пациент приходит, и мое дело — отозваться на
его потребность. Нет, наше дело — не просто отозваться на его
потребность, так же как дело священника — не просто отзываться на нужду.
Мы не лавка, не ресторан, мы не цирк, наше дело — не просто раздавать
то, что нам приказано раздавать. В современном обществе, где у людей —
по крайней мере теоретически — возросло чувство общности, взаимной
ответственности, солидарности (я не говорю о высших качествах любви,
потому что она далеко выше нашего обычного уровня), мы обязаны ставить
своего ближнего, и, разумеется, в первую очередь самих себя, перед
требованием быть человеком. А быть человеком — великое дело, это
подразумевает дерзание, бесстрашие, творческий подход. И все это не выше
человеческих возможностей, только мы сами недостаточно используем свои
возможности.

Я опять-таки думаю о Солженицыне. В какой-то момент он был задержан КГБ
и имел одну из тех «милых» бесед, какие можно иметь с политическим
сыском. Ему было сказано замолкнуть, больше не писать, не говорить,
стать как все — и он отказался. Тогда ему сказали: «Вы уже были в
тюрьме, в лагере, разве вы не понимаете, что мы можем с вами сделать?» И
он ответил: «Да, вы уже сделали со мной все, что могли, и не сломили
меня, и я вас больше не боюсь». Мы восхищаемся им, но можем ли мы
подражать ему, если не готовы противостоять трудностям? Не воображаете
ли вы, что пробыть несколько лет в тюрьме и концлагере — своего рода
харизма, которая дает человеку бесконечную выносливость, героическое
мужество? Нет, в тюрьму попадаешь, в лагерь отправляешься с тем
количеством мужества, какое у тебя есть. Разумеется (и это другая
сторона вопроса), если мы позволяем себе жить по самой низшей отметке,
если удовлетворяемся тем, что пресмыкаемся, вместо того чтобы жить, если
наша жизнь — трясина, когда она могла бы бить ключом, тогда, конечно, мы
ничего не можем требовать от себя.

Я хотел бы дать вам пример и не богословский, и не медицинский. Во время
одной из бомбардировок Парижа я был в увольнении и оказался на четвертом
этаже дома с матерью и бабушкой. Мы никогда не спускались в убежище,
потому что нам казалось, что лучше уж взлететь на воздух, чем быть
погребенными под землей. Мы посидели, затем моя мать сделала очень
заманчивое предложение — пойти на кухню, развести огонь из кучки усердно
нами собранных щепок, согреть воды и назвать это чаем: это все, что у
нас было. Она пошла на кухню, раздался взрыв, затем ее крик, и я
подумал, что маму ранило. (Она никогда не боялась обстрела, она и до
революции вела очень мужественную жизнь.) Я бросился на кухню и нашел
мать на четвереньках на кухонном столе. Она указывала в угол и говорила:
«Там… там…» — а там была мышь. Интересно, осознавали ли вы когда-нибудь,
как трудно посмотреть на мышь? Она слишком мала, она далеко внизу.
Посмотреть можно на что-то большое, что является вызовом для нас, но
если смотреть на мышь, нет ни мыши, ни человека, — мы не умеем стать во
весь рост перед этими мышами, сами делаемся маленькими, в их рост… пока
нас не съест кошка.

Это приложимо к страданию, это приложимо к нашему отношению к смерти. Я
верю и хотел бы, чтобы и вы верили, что в ответственном обществе,
которое хочет построить град человеческий, достойный Человека (и для тех
из нас, кто верующий, — град человеческий, который мог бы вырасти в град
Божий), роль медика, как и священника, как и каждого члена общества, но
в своем роде, — не уклониться от вызова, какой ставит нам жизнь, не быть
тем, кто делает людей податливыми, трусливыми, беспомощными. Это
профессия, у которой есть видение жизни, потому что у нас есть видение
смерти и их противостояния, потому что у нас есть видение того, что
такое человек, и благодаря этому видению мы не смеем позволить себе или
кому бы то ни было быть ниже человеческого роста.

Вопросы медицинской этики  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "21" \t "tmp"  21 

Владыка, ты был верующим врачом, потом даже принял тайный монашеский
постриг. Отличался ли твой подход к медицине от подхода неверующего, но
добросовестного врача?

Я думаю, что так резко разделять не всегда возможно, потому что в основе
отношения верующего врача к пациенту лежит, с одной стороны, его вера, с
другой — его отношение к человеку. Мне кажется, всякий врач знает и
чувствует, что его призвание — во-первых, оберегать жизнь, делать ее
возможной и выносимой, во-вторых, спасать человека от страдания —
насколько это возможно. Я ограничиваю задачу словами «насколько
возможно», потому что, разумеется, как бы ни прогрессировала медицина,
есть какие-то области, где она всегда окажется бессильной.

Разница между верующим врачом и врачом неверующим мне видится в
отношении к телесности, к телу. Для человека верующего человеческое
тело — не просто материя, не просто «временный покров», который спадет с
плеч. Плоть нам дается на всю вечность. Душа человека, дух человека и
плоть составляют одно таинственное целое. Поэтому цель
врача-христианина — не только продлить жизнь для того, чтобы душа
человека, его сознание, психика могли продолжать действовать или чтобы
человек продолжал совершать какое-то свое дело на земле. Врач-христианин
благоговейно и целомудренно относится к плоти, которая призвана к вечной
жизни и которая, если можно так выразиться, «сродни» плоти воплощенного
Сына Божия. Я это очень переживал, когда действовал как врач, как
хирург. Переживал как служение, почти как священнослужение.

Можно ли сказать, что трепетное отношение верующего врача к телу
пациента замедляет лечение, что, скажем, врач-материалист может быстрее
взяться за какое-то лечение?

Нет, не думаю. Любой врач — верующий, неверующий — стремится, сколько
возможно, облегчить страдание и сохранить полноту жизни в человеке.
Когда я говорю о полноте жизни, я хочу сказать: чтобы человек не только
телесно продолжал существовать, а чтобы телесное существование было
полноценное. Страдание не всегда можно снять, но человеку помочь
(медицински или душевно) его вынести — можно. И человек может вырасти в
громадную меру своего достоинства через это сотрудничество тела и души,
в котором врач играет свою значительную роль, потому что он может
поддерживать тело и может вдохновлять человека на жизнь.

Так что тут есть очень важная и явная пастырская роль каждого врача и
хирурга?

Я думаю, что есть пастырская роль и что она должна выполняться именно в
сознании общения с Богом. Когда я был врачом, то старался, перед тем как
увижу пациента, помолиться, войти в себя, в молитвенный дух, с тем чтобы
все, что я буду делать, исходило из какого-то глубинного общения между
Богом, мной и этим человеком. Бывало, принимая пациентов, я вдруг
чувствовал, что теряю связь со своей глубиной, значит — с Богом. Я тогда
говорил находившемуся со мной пациенту: «Я не знаю, верующий вы или
неверующий, но мне надо помолиться. Если вы верующий, помолитесь со
мной, если вы неверующий — сидите смирно!» Я становился на колени перед
иконой святого Пантелеймона и минуту-другую входил в себя.
Христианин-врач должен совершать свое служение под Божиим руководством и
никогда не разрешать себе таких действий, которые он перед Богом не мог
бы оправдать.

Кроме того, можно говорить об очень глубоком сотрудничестве между
пациентом и врачом. Сотрудничество должно существовать всегда, потому
что пациент не может быть просто «объектом» лечения. Если он не
сотрудничает, не понимает, что с ним происходит, не борется за жизнь, за
цельность вместе с врачом, то лекарства не всегда могут помочь.

Когда я впервые оказался в больничной палате, меня потрясло одно — вера
пациента в то, что врач к нему отнесется с благоговением и целомудрием,
потому что он верит в добротность врача: человек, который нормально свою
плоть закрывает от чужого взора, разрешает врачу видеть свое тело,
прикасаться к телу. Этот момент делает возможной встречу на таком
уровне, на котором иначе нельзя встретиться.

Подход врача не может быть просто «научным», в нем должны быть
сострадание, жалость, желание помочь, уважение к человеку, готовность
облегчить его страдания, готовность продлить его жизнь и порой — но это
совершенно несовременный подход — готовность дать человеку умереть.

Сейчас проблема очень осложнилась технически, но помню, когда я поступил
на медицинский факультет и впервые оказался в палате (это были ранние
тридцатые годы), меня удивило, как старые сестры и опытные врачи делали
все возможное для пациента, но в какой-то момент появлялось чувство, что
теперь они его «отпускают». Я спросил одного врача: «Как же это можно?
Разве вы не будете бороться до последнего мгновения?» И он ответил:
«Знаешь, мы сделали все, что можно, мы дошли до предела, когда медицина
больше не может его спасти или ему помочь. И теперь я стою у постели и
говорю: „Смерть, я с тобой боролся и не давал тебе подступить к этому
человеку. Теперь пришло твое время. Возьми этого пациента, и пусть конец
его будет мирный и тихий“».

И конечно, тут врач играет какую-то свою роль: он может облегчить
страдание, он может облегчить дыхание. Есть ситуации, когда врач,
присутствуя при смерти, может сделать эту смерть возможно более легкой.
Я старался в течение всех лет, когда был врачом, проводить последнюю
ночь или последнее время с умирающим, именно чтобы он не был один. И
иногда потрясающе, на какой глубине два человека могут общаться в
молчании, в молитве.

И это может делать любой человек, я бы сказал, даже «неверующий»:
человек, верующий в человечество — в себя как в человека, в другого как
в человека и в то общение, которое между ними есть, ту общность, которая
их соединяет. А если ты верующий, можешь спокойно знать, что ты во
Христе и Христос в тебе и что, если ты не будешь выдумывать и надумывать
чего-то, а просто будешь как можно более углубленно общаться с этим
человеком, ты ему передашь нечто большее, чем сам знаешь, чем сам
обладаешь.

Владыка, расскажи о своем участии в семинарах Лондонской медицинской
группы, посвященных христианскому отношению к больному, главным образом
смертельно больному человеку.

Эта группа была основана одним англиканским священником, у которого был
глубокий и серьезный интерес к судьбе больных и к судьбе занимающихся
ими врачей и сестер милосердия. В ней участвовали врачи, начиная с самых
высококвалифицированных, студенты и сестры милосердия. И ударение
делалось на то, что надо «очеловечить» отношения между врачом и больным,
углубить отношения, которые должны существовать между умирающим и его
окружением. Я читал медицинскому персоналу одну лекцию в год в течение
всех двадцати пяти лет существования этой группы, и моя тема была — о
смерти. Мы переходили из одной больницы в другую, и я каждый раз
рассматривал тему с новой точки зрения, потому что, конечно, тема очень
многогранная. Сначала я затрагивал тему с точки зрения самого больного,
затем с точки зрения той бедненькой сестры милосердия, которая должна
при нем быть, хотя она не подготовлена ни к смерти, ни к общению с
умирающим, затем с точки зрения семьи и с точки зрения тех людей,
которые могут помочь или не помочь.

Сестра милосердия не подготовлена, потому что в медицинских школах это
не проходили?

В медицинских школах не затрагивались эти вопросы, и отношение к
человеку, который тяжело болен или в опасности смерти, было всегда или
очень формальное, или, если можно так выразиться, пугливое. Врач, видя,
что не может человека исцелить, старался «скользнуть» мимо него: его
похлопать по плечу, сказать несколько слов и пройти, оставив всю
заботу — а она очень тяжела, — на сестрах милосердия и на семье. Причем,
с моей точки зрения, было очень трагично, что старшие сестры этим не
занимались — у них была очень большая чисто медицинская нагрузка. А
занимались умирающими младшие сестры, которые уж никак не были
подготовлены формально и которые по отсутствию житейского опыта очень
мало что могли сделать.

А связь между врачами и семьей была очень слабая. Родными не занимались,
не было как бы медицинско-пастырской заботы о них. И вопрос попечения о
семье тоже ставился в наших обсуждениях.

Причем когда врач или сестра боятся или стесняются сказать родным
больного: «Вот, он умирает», — это не просто сдержанность, а самозащита.
Потому что сказать человеку: «Друг мой, над тобой висит смерть», —
значит, что ты с ним должен пройти этот путь, это уже ваше общее. Пока
человек думает, что ты только ему делаешь впрыскивания или перевязки,
это просто, ты вне, но в момент, когда у тебя такой разговор, никуда не
уйти. А иногда такие дикие вещи приходилось слышать! На одном собрании я
спросил старшую сестру госпиталя в Кардиффе: «Что вы делаете, когда
доктор вам скажет: „Я осмотрел этого человека, он не выживет“?» Она
ответила: «Я к нему иду, и если он мне ставит прямой вопрос, я ему
косвенно отвечаю, и когда вижу волнение и беспокойство, говорю: „Да
успокойтесь. Давайте попьем чаю!“ — и ухожу сразу, и оставляю его как
можно дольше, чтобы он успел сам продумать свое состояние».

Сестра боится смерти, боится о ней сказать. К сожалению, это бывает даже
с некоторыми священниками. Я читал доклад одного священника, который
говорит между прочим: «Священник сможет помочь умирающему в меру
собственного страха перед смертью…» Это же полное отрицание того, что
можно сделать! Потому что, если ты сам боишься, ты никакой поддержки не
можешь дать другому человеку.

Тут возникает вопрос о правде — о правде и в медицинской, и в пастырской
практике. Как относились те, с кем ты общался, к этому вопросу? Конечно,
есть люди, которые просто боятся всякой правды…

Знаешь, это трудный вопрос, он не ставится с такой простотой: неправда
или правда. Неправду сказать очень легко, это проблемы не составляет. Ты
знаешь, что человек умирает, и не хочешь быть вовлеченным в это
драматическое положение и говоришь: «Нет, нет, все будет хорошо! Ты
сейчас себя чувствуешь хуже, но это потому, что лекарства только начали
действовать, ты сейчас успокоишься, будет лучше…» — и уходишь. Но правда
не такая простая. Бросить в лицо: «Ты, дружок мой, при смерти, готовься
к этому!» — нельзя всякому человеку. В такой форме никому нельзя
сказать.

В течение всей болезни человека должна быть какая-то подготовка в этом
отношении. Причем я много раз говорил студентам: готовьте умирающих не к
смерти, а к вечной жизни. Не к тому, что: «Вот, ты умрешь, тебя
похоронят, и конец», а к тому, что смерть — это переход.

Но это можно говорить верующим или тем, кто помнит о своей вере, кто
воспитан в христианской вере. Можно ли так говорить неверующим врачам и
студентам?

Я думаю, что в такой форме можно говорить даже не всякому верующему.
Сказать: «Ты умираешь, но смерть не конец, а начало» — можно очень
зрелому человеку. Но что можно сделать — это постепенно готовить
человека к тому, что смерть перед каждым из нас лежит, поделиться с ним
чем-то, что может его подкрепить. Я помню несколько случаев, когда мне
приходилось сидеть у больного, умирающего, который мне говорил: «Мне
страшно умирать, я себе не представляю, как это будет…» И я нескольким
людям отвечал: «А я тебе расскажу, как моя мать умирала», или: «Я тебе
расскажу, как во время войны умирал один солдатик, с которым я пробыл
всю ночь». Чужой опыт может помочь, причем чужой опыт чем хорош: он в
тебя не бьет.

Как твои слушатели реагировали на это?

Вначале — очень отрицательно: это, мол, против этики, наша роль — лечить
людей, а не заниматься пастырством, для этого существует местный
священник, существуют родные, это их дело. Мы родным объясняем: вот, ваш
муж (или жена, или чадо) — в опасности смерти, вы должны его всячески
поддерживать, мы не можем ручаться за то, что он выживет… — вот в такой
форме.

Конечно, с кафедры научить человека, что делать с умирающими,
невозможно.

Занимались ли вы этими вопросами лишь с христианской точки зрения или в
дискуссиях принимали участие и другие религиозные деятели?

Были люди разных вероисповеданий. Но я всегда настаивал на том, что
жизнь и смерть — явление универсальное и что я собираюсь читать доклад
не с точки зрения православного христианина или христианина вообще, а с
точки зрения человека, у которого есть какой-то медицинский опыт,
какой-то человеческий опыт, что мы должны говорить с каждым человеком,
не ставя вопрос о том, во что он теоретически верит. Во что он
теоретически верит, когда он в хорошем состоянии, — одно, а то, что
составляет его динамичность и силу жизни, — иногда другое. Бывают люди
верующие, которые могут провозглашать свою веру с громадной силой, но
перед лицом смерти вдруг оказываются, как маленькие дети, бессильны.
Поэтому я всегда оговаривал, что буду говорить о людях вообще,
независимо от их религиозных или философских убеждений. Если в каком-то
данном случае их религиозные убеждения могут сыграть роль, нужно
принимать это в учет, но в основе надо помнить, что всякий человек,
который стоит перед смертью или чувствует, что смерть в нем бродит, в
конечном итоге стоит в наготе своего человечества, и подходить надо с
этой точки зрения.

Можно ли сказать, что двадцать пять лет этой деятельности в конце концов
оставили след в медицинской практике?

Думаю, что да. Везде этот вопрос был поставлен, и поставленный вопрос не
умирает. Потому что врач, перед которым встал этот вопрос, будет его
встречать каждый Божий день в палате, он не сможет о нем забыть.

И еще одно. Первый свой доклад я начал со слов, которые удивили
аудиторию, во всяком случае — часть ее. Я им сказал: «Вы пришли сюда для
того, чтобы слушать, как надо готовить умирающего к смерти. Но для
начала я вам напомню: первый, о ком вы думаете, это вы сами, потому что
вы сами стоите перед своей собственной смертью. Если вы не решите этого
вопроса для себя, то вы ни для кого его не решите…»

Владыка, сейчас довольно широко обсуждается вопрос о возможности
ускорить кончину безнадежно больного человека, который испытывает
безумные муки. Как нам, духовенству, относиться к такому вопросу?

Ускорить кончину человека, вмешаться в то, как развивается этот человек
и уходит в вечность, — не простой вопрос. Я думаю, что тут смешиваются
разные моменты. Первой должна быть поставлена задача усовершенствования
всех способов лечения, которые могут освободить человека от невыносимых
болей, сохраняя в нем ясность сознания. И пока это не будет универсально
распространено, будет вставать вопрос: что сделать?

В данном вопросе есть разные степени. Бывает, что мы хотим освободить
человека от страдания, но при большом риске. Вот риск, я думаю, можно
брать на себя. Я помню один случай из своей врачебной практики, когда
человек умирал от грудной жабы. Несколько суток он кричал от боли день и
ночь. Местный врач ему прописал подкожные уколы морфия, которые не
помогали. Я знал, что можно делать уколы в вену и боль прекратится, но
что это может уменьшить срок его жизни, хотя и так никакого сомнения не
было, что он умрет через несколько часов. Я решился сделать этот укол,
сознавая, что этим могу сократить часы его жизни, но что эти часы он
будет лежать в полном спокойствии.

Он прожил, кажется, еще пять или шесть часов. Лежал, разговаривал с
женой и дочерью, разговаривал со мной, потом постепенно стал слабеть и
уснул в вечность. Если бы я не сделал укола, он, может быть, прожил бы
еще какие-нибудь пять или десять часов, но эти часы он провел бы в
невыносимой муке и постоянном крике, который был нестерпим всем, кто его
любил. Это не было нарушением каких-то медицинских или моральных правил.

Но думаю, что я не решился бы убить человека из-за того, что он говорит,
что не может больше выносить свое страдание. Я сделал бы все, что
медицински возможно, вплоть до общей анестезии. Помню, как во время
войны умирал от столбняка молодой солдатик. Ты, наверное, знаешь, что
при столбняке бывают такие судороги мускулов, от которых ломаются кости.
Этот солдат был в конвульсиях в течение нескольких дней, и я ему
периодически делал анестезию эфиром. На время он «уходил», но сделать
большее я не считал себя вправе. Просто — называя вещи своими именами —
убить человека мы не имеем права, хотя понимаем, что смерть все равно
предстоит. Врач не призван прерывать жизнь, он призван делать жизнь
выносимой. В данное время есть такое количество способов облегчения
страданий, что лучше прибегать к этим средствам. И надо принимать в
учет, что большей частью эти средства уменьшают сопротивляемость
больного, уменьшают его способность жить долго. То есть как бы ускоряют
смерть. Христианин верит, что со смертью жизнь не кончается, человек
просто переходит в иную жизнь, в иное существование. Не помогает ли это
как-то иначе осмыслить ускорение смерти?

Христианин знает, что за пределами смерти есть жизнь. Но имеет ли он
право как бы за Бога решить, когда этот момент должен прийти, — это
вопрос другой.

Но ведь врач берет это решение на себя. Это становится его грехом,
несмотря на то что просят об этом родные, просит умирающий. Тут есть
жертвенный момент.

Да, но в целом это очень скользкая почва. Слова «я на себя беру этот
грех» можно распространить на множество ситуаций, когда человек
поступает неправо, говоря: «Я беру это на себя, я буду перед Богом
отвечать». Это очень рискованный подход, мне кажется.

Мы говорим о болеутоляющих средствах. Должен ли врач-христианин нести
уверенность и уметь передать ее, что в самом страдании есть спасительный
смысл?

Можно сказать человеку: «Попробуй вынести, попробуй собрать все свое
мужество, всю свою веру, покажи окружающим тебя, что страдание не может
победить твоей веры и твоей стойкости, будь для них примером…» Это все
можно сказать, постольку поскольку человек в состоянии это принять. Но
может настать момент, когда человек тебе скажет: «Я больше не могу!»

Да, мы говорим о положительной роли страдания. Но мы должны помнить, что
положительную роль страдание имеет для человека только тогда, когда он
его принимает, а не тогда, когда это страдание на него наложено, как
пытка, которую он не понимает и не принимает. Можно страдать до крика от
боли — и говорить: «Да, мне это невыносимо, но я знаю, что это имеет
какой-то смысл по отношению к вечности». Но человек может кричать от
боли или просто страдать, считая, что это совершенно напрасное,
бессмысленное страдание, — потому что он ни во что не верит и, в
сущности, хотел бы быть на положении животного, которому дают умереть,
когда жизнь уже не в радость.

Отчего же тогда мы из милосердия не даем страдать животным, когда им
предстоит мучительная смерть, и решительно приближаем их конец?

Мы не думаем о животном как о существе, которое уходит в вечную жизнь, —
это одно. И с другой стороны, мы не думаем, что длительное страдание
помогает животному созреть и вырасти, чтобы уже вполне готовым войти в
вечность.

В случае с человеком положение иное, потому что мы верим, что все, что с
ним происходит, его постепенно готовит к встрече с Богом. И мы знаем,
что некоторые люди страдали очень тяжело, но принимали страдание и не
отказались бы от него, потому что знали, что они его несут с какой-то
целью, что они созревают сами или что они свидетельствуют о чем-то.

Не говорит ли это о том, что следует воспитывать человека, готовить его,
задолго до последнего заболевания, к тому, что каждого могут ожидать
страдания? Как готовить всех нас?

Видишь ли, я думаю, что не нужно говорить человеку, что может прийти
момент едва выносимого страдания. Если всю жизнь жить с мыслью о том,
что завтра будет катастрофа, то каждый день уже под тучей.

С другой стороны, меня и мое поколение воспитывали так: надо себя так
тренировать, так готовить, чтобы выносить боль, нужду, страх, любую
форму страдания до предела. Когда мы были мальчиками, нас в летних
лагерях учили выносить усталость, холод, голод, боль. Делали упражнения,
которые тогда назывались «воспитание характера»: физическое положение,
которое вызывает боль, выдержать до предела, пока не упадешь от нее.
Меня так воспитывали: не прибегать ни к каким облегчающим средствам,
пока это выносимо. В современной практике как раз наоборот: как только
появляется боль, ее облегчают. Больше того: часто люди принимают,
скажем, аспирин на случай, что у них разболится голова.

Насколько такое воспитание повлияло на тебя? Каково теперь твое
отношение к любым испытаниям?

Я остался при старом. То есть я не принимаю лекарств, пока не дошел до
какого-то предела. Принцип тот: пока я могу функционировать, я не
принимаю ничего. Я принимаю лекарство тогда, когда боль мне мешает
делать свое дело. Я думаю, что это очень удобный способ. Ты отлично
знаешь, что эта боль выносима; если перетерпеть немножко, она даже,
вероятно, пройдет.

Вот случай времен войны. Я должен был донести до медпункта большую ношу
лекарств. Шел я километр за километром, дождь лил как из ведра, вся
дорога была сплошной лужей и слякотью. В какой-то момент, после
шести-семи часов пути, я подумал: я больше не могу! Никакого санитарного
пункта, никакой больницы не видно, лягу и отдохну или высплюсь… И тогда
мне пришла мысль (мне кажется теперь, лучше бы ей не приходить в такой
форме; мне стыдно, что свое состояние я поставил в такой контекст):
«Христос нес крест. Он нигде не остановился и дошел до Голгофы»… Я пошел
дальше, и через сто метров оказалась больница, куда я шел.

Я думаю, что с физическим страданием при болезни часто бывает так: оно
доходит до какого-то предела, и если только ты вынесешь и научишься не
напрягаться, а как бы отдаваться, оно проходит.

Чем это отличается от спартанского отношения?

Я думаю, тем, что спартанец рассчитывает только на собственные силы, а
верующий уверен, что ему, если будет нужда, Бог может помочь. Мне
кажется этот момент очень значительным: Бог рядом с нами и готов
вступиться. Можно почти что сказать: Он настолько тут присутствует, что
порой и без врача можно обойтись, собрав внутреннюю силу и принимая то,
что с тобой случается, как дар Божий. Не как наказание Божие, а как
обстоятельство, которое Бог тебе дает, чтобы ты оторвался от себя,
обратился к Нему, стал лицом к лицу со своей совестью и в этом контексте
посмотрел, что ты можешь делать. И если мы найдем в себе покой,
внутренний строй, готовность бороться со всем тем, что не лежит в чисто
физической, медицинской области, — то мы уже можем одержать если не всю
победу, то половину ее.

Полную победу — то есть исцеление?

Бывает, что у человека та или другая болезнь исцеляется молитвой или
причащением Святых Тайн. Я помню один случай, когда меня как врача не
похвалили. В 1939 году у нас в детском лагере вдруг заболела девочка лет
семнадцати. У нее оказался флебит ноги, родители нам не сказали, что ее
только что оперировали от аппендицита, и мы, не зная этого, не приняли
никаких мер. В лагере тогда была одна моя соученица с медицинского
факультета, она ее осмотрела — картина была совершенно ясная. Мы вызвали
врача из больницы соседнего городка, который определил то же самое.
Перед тем как ехать лечь в больницу, эта девочка исповедалась,
причастилась Святых Тайн. Мы ее везли через вспаханные поля на маленьком
автомобиле, и трясло так, что она могла бы не только флебит иметь, но и
еще какие-нибудь осложнения. Привезли ее в больницу, тот же врач ее
осмотрел, повернулся ко мне и говорит: «И вы претендуете на то, что вы —
врач? Вы что, не видите, что никакой болезни у этой девочки нет?!» — и
отправил нас домой. Она обратилась к Богу, очистила душу покаянием,
приняла Святые Тайны во исцеление души и тела — и была исцелена.

Это можно назвать чудом. Может ли верующий человек считать это нормой?

Это не может быть нормой в том смысле, что к этому нельзя прибегать
автоматически, так же, как мы прибегаем, скажем, к аспирину, чтобы не
болела голова. Надо поставить себя перед лицом Божиим, очистить свою
совесть, отдать себя в руки Божии и получить от Него те дары, которые Он
нам захочет дать, — и это может быть путем к исцелению. Чудо не может
быть автоматично — в том смысле, что мы не можем требовать от Бога: «Я к
Тебе обратился, а Ты меня должен исцелить!» Но мы можем открыться Богу
настолько, чтобы болезнь или прошла, или стала нам во спасение. Я помню,
мне на Афоне в единственный раз, когда я посетил Святую гору, монах
сказал, что не надо бороться за то, чтобы совершенно прошла болезнь,
потому что болезнь нам напоминает о нашей хрупкости и нас учит предавать
себя в руку Божию. А лечиться надо, постольку поскольку это нам дает
возможность действовать и жить.

Не следует ли из этого, что в жизни верующего человека нет места врачу,
лечению?

Нет, я думаю, что есть место; и то, и другое должно быть применяемо.
Если ты заболеваешь (не простудой, конечно, а чем-нибудь серьезным), ты
можешь обратиться к Богу, поставить себя перед Его лицом, очиститься,
причаститься Святых Тайн, попросить о том, чтобы тебя помазали святым
елеем, и вместе с этим обратиться к врачу. Потому что Священное Писание
нам говорит, что Бог создал и лекарства, и врача и порой в его руке
исцеление наше (Сир 38:1—14). О том же самом говорит Амвросий Оптинский:
надо обращаться к врачу, потому что это знак какой-то доли смирения.
Нельзя сказать: «Я своими молитвами и своей полной отдачей Богу обеспечу
свое здоровье». Можно сказать: «В руки Твои, Господи, предаю дух мой» —
и быть готовым к тому, что ты будешь и дальше болеть и умрешь. Но если
речь идет об исцелении — а порой надо бороться за здоровье и за силы,
потому что у тебя задача, которую Бог тебе дал, — в таком случае надо
обратиться и к врачу, но не оставляя в стороне и духовное исцеление. То
есть, стоя перед Богом, знать, что, останешься ли ты жив, будешь ли ты
здоров или нет, в конечном итоге — в Его руке и что ты хочешь только
одного: «Да будет воля Твоя, а не моя, Господи».

Владыка, уже давно в медицине установилась практика пересадки органов.
Как относится к этому Православная Церковь, вообще христианство?

Православной Церковью не было сделано никаких авторитетных высказываний.
Но я думаю, что вопрос стоит так: должен ли, имеет ли право врач
применять любой способ лечения, чтобы спасти жизнь человека и ему помочь
остаться живым? Это первое и основное. Если мы принимаем, что роль врача
именно в том заключается, чтобы сохранить, уберечь жизнь или, сколько
возможно, вернуть человеку здоровье, то пересадка органов — частный
случай. Может быть, сейчас он ставит очень много вопросов, потому что
это новое явление. Но было время, например, когда не давали анестезии
при родах на каком-то принципиальном основании, а теперь никто на это
основание никакого внимания не обращает.

Я не думаю, что могут быть какие бы то ни было всецерковные запреты. Но
могут быть возражения и богословов, и просто благочестивых людей: можно
ли нарушить целостность человеческого организма? Причем организма не
только телесного, а организма всего человеческого существа — тела, души
и духа. Ведь они составляют одно целое. Дух и душа влияют на тело: тело
является проводником очень многого, что доходит до души человека. Можно
вспомнить, например, слова апостола Павла: вера от слышания (Рим 10:17).
Не будь слышания, ты никогда не узнаешь, что проповедник или верующий
тебе хочет передать.

Это ставит вопрос: справедливо ли, можно ли перенести какой-нибудь
орган — я сейчас думаю, в частности, о сердце — одного человека в
другого? То сердце, которое билось в человеке, было как бы центром всей
его жизни, физического благополучия, обеспечивая в значительной мере и
мышление, и чувства, и переживания. Можно ли это сердце из человека как
бы вырвать и заменить его сердцем другого человека, который жил
совершенно иной жизнью, в ком был совершенно иной душевно-духовный
строй?

Лично у меня чувство, что есть вещи пусть и не идеальные, но которые
можно делать ради того, чтобы сохранить жизнь человеку и дать ему
возможность действовать дальше.

Но это не чужая жизнь? Если вопрос о сердце ставится именно так, как ты
его поставил, — не есть ли это как бы вторжение чужой жизни?

Я думаю, что человек может включить в себя орган из другого организма,
если можно так выразиться, его «переработать» на свой лад, «усвоить»,
сделать своим, так, чтобы он принял участие во всей его жизни: в
физическом благополучии, в переживаниях и, может быть, если слушать
мистиков и некоторых врачей, в духовно-мистической его жизни. Я бы
сказал, что пересадка возможна. Желательна ли она — это иной вопрос в
каждом случае.

В идеале, может быть, стоило бы испрашивать, пока еще не поздно,
согласия умирающего на такую пересадку? Может быть, он был бы рад дать
согласие, потому что это как раз дар — дар своего сердца, дар своей
жизни?

Я согласен с твоей постановкой. Я думаю, что, насколько возможно, надо
было бы получить разрешение того человека, сердце которого будет
пересажено. И тут могут быть две ситуации. Сейчас очень распространяется
система карточек, в которых человек заявляет, что в случае собственной
смерти он готов отдать здоровые органы своего тела другому человеку.
Иногда можно ставить вопрос иначе по отношению к человеку, который идет
к своему концу и у кого такой карточки нет: можно спросить его. Но тут
громадная проблема: можно ли всякого человека, не подготовленного
духовно, нравственно, спросить: «Вот, сейчас вы умрете, — можно ли из
вас извлечь ваше сердце или тот или иной орган?» Мне кажется, что надо
было бы трудиться над распространением таких карточек, где человек
заранее, когда он еще здоров, когда его не пугает собственная смерть,
может принять такое решение.

Возвращаясь к реакции Православной Церкви на пересадку органов: как
насчет мнения, что тело свято, что оно богоданное целое?

За историю христианства многое менялось в этом отношении. Когда-то
говорилось о том, что нельзя принимать те или другие способы лечения,
потому что это нарушение воли Божией. Я думаю, что тут надо не то что
идти со временем, но надо, если уж говорить в широком масштабе,
понимать, что тело, которое воскреснет в последний день, не состоит из
всех костей, мускулов, кожи, составляющих человека в какой-нибудь
момент, — просто потому, что за целую жизнь весь состав нашего организма
меняется постоянно. Раньше говорилось (и я думаю, что это верно), что
каждые семь лет человеческий организм обновляется. Это не то же самое
тело, хотя это тело того же самого человека. Новые клетки родились,
которые стали частью этого организма, новые силы родились в нем и
включились в его жизнь. Поэтому невозможно говорить, что в день
последнего воскресения наши тела восстанут такими, какие они сегодня, а
не какие они были вчера или будут через три недели. Речь идет о том, что
наша телесность будет воскрешена, в каком виде и как — мы не имеем
никакого понятия и никаких указаний в этом отношении. Поэтому речь идет
не о том, чтобы сохранить в целости тело данного человека, какой он есть
сегодня. Речь о том, чтобы дать возможность этому телу продолжать жить и
действовать и принимать творческое участие во всей целокупности жизни
этого человека: его умственной жизни, жизни его сердца, любви.

Человек, который завещает свое тело в целом или частями для спасения
других людей, жизнь свою кладет «за други своя». Он, конечно, не умирает
нарочно, но он заранее говорит, что готов, как только умрет, на то,
чтобы его тело было употреблено для жизни другого человека. Мне это
представляется даром, который человек имеет право принести и который мы
имеем право принять с благоговением, с трепетом душевным. Это
замечательный поступок.

Иногда родственники жертвуют тот или другой орган еще при своей жизни,
что требует, наверное, еще больше внимания и любви…

Да, это бывает. Скажем, родители, братья, сестры, друзья отдают близкому
человеку тот или другой орган, который у них есть как бы «вдвойне»
(например, почку), отдают какие-то частицы своего тела, особенно кровь.
Это постоянно делается, и никто не возмущается. И вот что примечательно:
когда речь идет о пересадке органов, люди начинают ставить вопросы, а
когда говорится о переливании крови от человека к человеку, люди идут на
это совсем спокойно, тогда как в Ветхом Завете (напр., Лев 17:11—14;
Втор 12:23) и даже в сознании всемирном кровь — носитель жизни, твоей
собственной неповторимой жизни  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "22" \t "tmp"  22 .

Жертвенный подход может быть проявлен и со стороны пациента. Например, я
думаю, что можно сказать человеку: «Вот, у вас такая-то болезнь. У нас
есть сейчас способ ее лечить, который не проверен и может быть опасен,
может вызвать у вас страдание или быть убийственным. Согласились ли бы
вы использовать этот метод лечения, зная, что он может нам помочь
сделать громадный шаг вперед для исцеления других людей, — даже если это
вам причинит страдания, даже если это вас убьет?» И я думаю, что такие
люди встречаются. Мне не приходилось ставить вопрос в такой форме, с
такой резкостью, но есть люди, которые отдают себя на какой-нибудь
эксперимент, — не как бессознательные кролики, а зная, что их это может
спасти или не спасти, но поможет спасти тысячи людей, если опыт окажется
оправданным.

Иногда врачу приходится решать: кому пересадить орган и тем спасти этого
человека, кому отказать в таком средстве…

Я думаю, что это один из самых трудных вопросов медицинской практики, не
только по отношению к пересадке органов. Он встает постоянно, скажем, во
время войны. Перед тобой несколько раненых. Ты не можешь спасти всех. На
кого ты обратишь больше внимания? Ты выбираешь того, который может
выжить, — и за его счет кто-нибудь умрет. Ты не обязательно выбираешь
того человека, которого тебе хотелось бы спасти, ты решаешь вопрос
только в контексте данной ситуации.

По отношению к пересадке органов вопрос стоит так же. Один больной —
отец семьи, он единственный зарабатывает на жизнь и может обеспечить
семью. Другой — выдающийся ученый. Если он умрет, наука и человечество
потеряют что-то очень важное. Еще другой человек очень молод, перед ним
вся жизнь. Как решать? И вот тут приходится принимать — как бы
сказать? — «бессердечные» решения. Взвесить все возможности, потому что
иногда пересадка почти наверняка удастся, иногда успех ее очень
сомнителен; и если речь идет о выборе, то и это приходится принимать в
учет. Когда рассматриваешь такую нужду, перед тобой и другой вопрос: не
всякий организм может принять пересадку из любого другого организма.
Поэтому делается очень тщательное исследование совместимости, хотя
абсолютной уверенности никогда нет. Но если в одном случае уверенность
бoльшая, в другом меньшая — это играет важную роль. Это решение отчасти
профессиональное, тут важны твои знания, твой опыт, все, чем тебя
наделила наука. С другой стороны, иногда встает душу разрывающая
нравственная проблема. Дадим ли мы умереть юноше, спасти которого
умоляют его родители, потому что думаем: нет, он не сможет принять этот
орган, или: он не выживет больше одного-двух лет, тогда как другой
человек этот орган может принять и прожить дольше?

Думаю, что по отношению к врачу можно было бы сказать то, что святой
Максим Исповедник говорил о богослове: у него должно быть пламенное
сердце и ледяной мозг. С одной стороны, ты должен пламенеть
состраданием, любовью, всеми самыми глубокими человеческими чувствами,
освященными еще и твоей верой, с другой стороны, ты не имеешь права
отдаться порыву сердца без того, чтобы очень хладнокровно, строго
взвесить с научной точки зрения и с человеческой точки зрения то
решение, которое ты примешь.

И это дилемма, на которую нельзя дать пропись. Нельзя сказать: надо
спасать таких-то и не спасать других. Ты принимаешь решение, которое в
каждом отдельном случае и рискованно, и мучительно, потому что, если ты
даже одного человека отстранишь, у тебя разрывается сердце.

В наше время есть возможность исправить всеобщее здоровье человеческого
рода. Но это значит, что человек как бы вмешивается в Божеские дела. Как
ты на это смотришь?

Скажу, во-первых, что вмешательство человека происходило все время. Мы
только играем в прятки, когда говорим, что в таком-то случае мы
вмешиваемся, в другом не вмешиваемся. Каждый раз, когда врач дает какое
бы то ни было лекарство, он вмешивается. Каждая операция —
вмешательство. Каждое изменение условий жизни, хотя бы санаторий, — тоже
вмешательство. Надо говорить очень прямо и просто, что бывает
необходимость вмешиваться как в состояние здоровья отдельного лица, так
и в состояние родового здоровья данной генетической линии. Это решение
очень ответственное, но все зависит от того, во что ты вмешиваешься.
Если у человека болезнь, которую он будет передавать из рода в род, и ты
можешь пресечь эту передачу болезни, — да, ты вмешался раз и навсегда, и
за это тебя будут благодарить. Скажем, если прекратить в родовой линии
гемофилию, то этим можно спасти целый ряд мужчин, которым была бы
передана эта болезнь генетически, от трагической жизни и еще более
трагической смерти, и в этом ничего предосудительного нет. Этим ты не
создаешь нового рода человека, не похожего на богосозданного человека.
Ты просто исправляешь то, что в течение тысячелетий случилось
генетически или иначе и что можно прекратить ради счастья не только
данного человека, но и целого ряда других людей. Если же ты вмешиваешься
и стараешься создать новый род человека — это недопустимо, потому что
предполагает, что те люди, которые вмешиваются, заранее знают, куда это
приведет, и хотят создать человека, отвечающего их представлениям.

Владыка, трудный и трагический вопрос — вопрос аборта. Конечно, он
ставится «ретроспективно», когда женщина приходит на исповедь и кается в
совершенном. Но как быть, если женщина приходит к тебе в медицинской
нужде и просит твоего совета, может быть, и благословения? Ведь аборт
как таковой Церковь запрещает…

Я думаю, что вопрос этот более сложный, чем он кажется людям, которые
просто читают церковные правила. В поучительном наставлении духовнику
перед исповедью ясно указано, что аборт является убийством и за ним
следует запрещение причащаться в течение минимум двадцати лет. Так что с
этой точки зрения ясно: Церковь рассматривала аборт так же строго, как
убийство.

В этом отношении меня очень поразила фраза, которую я услышал раз от
мирянина, даже не от священника, в разговоре с женщиной, которая хотела
сделать аборт. Он ей поставил вопрос: «А как вы думаете: жизнь, которая
зачинается в вас, когда делается жизнью человека? Или вы думаете, что до
какого-то момента вами будет выброшен не человек?» Она ответила: «Думаю,
что после нескольких недель зародыш, может быть, уже принимает образ
человека, но не ранее того». И собеседник ей сказал: «А как вы думаете:
зачатие Христа совершилось в момент Благовещения или через 24 недели?» И
меня это очень поразило. Потому что, действительно, Христос, Сын Божий,
принял плоть в этот момент, а не когда-то позже.

Церковь — правда, не выражая вещи в такой форме — рассматривает проблему
в этих же категориях: что в момент, когда две клетки, женская и мужская,
соединились и началось развитие нового существа, это существо уже
человек. Поэтому говорить, что выкинуть зародыш до какого-то момента
позволительно и нельзя после, медицински можно, но нравственно нельзя.
Медицински, я думаю, бывают случаи, когда аборт допустим: когда ребенок
живым не родится, мать может умереть при родах. Это не общественный
вопрос, это не вопрос веры или неверия. Это чисто медицинский вопрос о
том, будет ли зачавшееся существо жить или умрет при рождении, не
погубит ли это существо по медицинским причинам свою мать и себя.

Есть еще один вопрос: дети, которые родятся ущербными — или физически
изуродованными, или психически неполноценными… Вот тут вопрос очень
сложный. Некоторые женщины настолько хотят ребенка, что готовы идти на
то, чтобы родился ребенок, который заведомо будет всю жизнь страдать
физически или психически. Они идут на это потому только, что «хотят
иметь ребенка». Это мне кажется чисто эгоистическим подходом, такие
матери о ребенке не думают. Они думают о своем материнстве, о том, как
они изольют на этого ребенка всю свою ласку и любовь. Но многие из таких
матерей не знают, способны ли они ласку и любовь проявить к ребенку,
который у них вызывает физическое отвращение, ужас.

Тем не менее урод тоже является человеком, а есть правило, что человека
нельзя убивать. Как тогда подходить к этому вопросу?

Честно говоря, не знаю, как к нему подойти. Я думаю, есть случаи, когда
лучше бы ребенку не родиться на свет, чем родиться страшно изуродованным
психически или физически. Когда думаешь: вот, родился ребенок… Пока он
еще малюсенький, это еле заметно, но этот человек вырастет, ему будет
двадцать лет, и тридцать, и еще столько лет, и в течение всей жизни
ничего, кроме физической или психической муки, не будет. Имеем ли мы
право присуждать человека на десятилетия психического и физического
страдания потому только, что хотим, чтобы этот ребенок родился и был
моим сыном, моей дочерью?

Я не знаю, как это канонически обусловить, но медицински, думаю, тут
есть очень серьезный вопрос, который можно решать врачу, даже верующему,
в этом порядке. Я видел таких детей, которые рождались и были искалечены
на всю жизнь, видел, что совершалось в результате с психикой матери,
отца и их взаимными отношениями.

А иногда бывает чисто безнравственный подход. Например, недавно я читал
о том, как чета, в которой мать передавала гемофилию, настаивала, чтобы
у них рождались дети, хотя знала, что они будут погибать, но — «мы хотим
детей». В данном случае, конечно, выход был бы не в аборте, а либо в
воздержании, либо в противозачаточных средствах — законных и не
представляющих собой никакого уродства.

С какой точки зрения ты говоришь такие вещи, Владыка: это жалость к
человеку, или можно сказать, что это подлинно христианский подход?

Ты мне ставишь очень трудный вопрос — в том смысле, что я не могу
сказать, что я зрелый и совершенный христианин, который может ответить
как бы от имени Христова. Могу только сказать, на основании очень теперь
длинной жизни, что речь идет не о том, чтобы пересматривать существующие
церковные правила, но надо задуматься, при каких условиях они были
провозглашены, что люди знали о жизни, о смерти, о зачатии в тот момент,
когда были определены те или другие правила. И для меня несомненно, что
некоторые правила применимы в той области, в которой они соответствовали
знанию. Но когда появляется новое знание, новое понимание, приходится не
каноны изменять, а задумываться над тем, в какой мере и в какой полноте
мы их можем применять — или имеем право не применять.

И это мы делаем постоянно. Когда человек приходит на исповедь, мы,
например, никогда не применяем существующих правил об отлучении от
Церкви, о лишении причастия на десятки лет. И не потому, что мы
безразлично к этому относимся, а потому, что цель всякого закона и
всякого применения закона — спасение человека, помощь ему. Я не могу
разделить в себе человека, христианина, епископа, врача. Бывают
ситуации, в которых я взял бы на себя ответственность поступить так или
иначе, потому что в уродливом мире, в котором мы живем, применять
абсолютные идеальные правила — нереально. Надо эти правила рассматривать
именно как идеальную мерку и применять все, что возможно, в той мере, в
какой оно соответствует росту, спасению и жизни — в самом сильном смысле
слова.

Как верующему — да и не только верующему — относиться к искусственному
оплодотворению женщины?

Если у данной женщины нет возможности иметь ребенка естественным
образом, то можно взять семя ее собственного мужа, ее этим семенем
оплодотворить. Это мне кажется вполне законным, потому что иногда бывает
такое состояние здоровья или организма, когда мужчина не может
оплодотворить свою жену. Но если речь идет о том, чтобы женщину, которая
не может от своего мужа получить семя, оплодотворить семенем,
происходящим откуда-то, мне кажется, что велика вероятность
возникновения (даже ниже уровня сознания, а где-то в подсознании)
отчуждения между ее мужем и ребенком: это не его ребенок, это сын или
дочь его жены, но он сам тут ни при чем. И это положение хуже, чем
положение мужчины, женившегося на женщине, у которой есть дети от
предыдущего брака. Тут он точно знает, на что идет. Знает свою
возлюбленную, знает ее детей, знает, с кем она рассталась, и готов это
все принять, тогда как в упомянутом случае он оказывается перед лицом
неизвестного существа.

Значит, мы уже говорим о таинстве брака, об основном элементе
супружеской жизни…

Да, потому что если мы говорим с точки зрения верующих, то, конечно, не
можем обойти этот подход. Брак не есть просто способ размножения. Брак в
своей основе является вершиной взаимоотношений двух существ, которые
соединены любовью. Замечательно, что один из отцов Церкви, кого я сейчас
не могу назвать, не помню его имя, говорил, что телесное соединение мужа
и жены можно сравнить только с соединением верующего со Христом в
причащении Святых Тайн… Вот — уровень. И поэтому для верующего вопрос
стоит более, может быть, сурово. Не говоря уже о том, что, если муж или
жена не могут иметь детей по своему физиологическому состоянию, это
можно принять как волю Божию. Не обязательно всеми способами стремиться
это превозмочь, следует принять это вдумчиво. Может быть, Господь хочет
остановить этот род, может быть, Он хочет создать между этими мужем и
женой отношения, которые — я бы не сказал: выше, но — совершенно иные,
нежели те, которые были бы при наличии детей.

Как быть, если муж или жена несет заболевание, с которым медицина еще не
умеет справляться, но которое не следует передавать последующему
поколению? Должны ли они просто воздерживаться от половых отношений?

Я думаю, что в идеале — да, но это в значительной мере нереально. Нужна
огромная духовная зрелость и сила, чтобы молодой жене и молодому мужу
отказаться от брачного телесного соединения. Но тогда может вступить
другой элемент — врачебный, медицинский. Они могут сказать: мы хотим
прекратить передачу этой неисцелимой болезни нашим детям, внукам,
потомкам… Это может быть сделано хирургически и по отношению к жене, и
по отношению к мужу, может быть сделано и иным образом. Я считаю это
вполне законным вмешательством, потому что его цель не в том, чтобы дать
возможность мужу и жене телесно общаться без «риска» иметь детей, а в
том, чтобы не могло появиться потомство, которое впоследствии, может,
будет их проклинать за то, что ему передали эту болезнь.

Тут есть две возможности: одна — не до конца надежная —
противозачаточные средства, вторая — стерилизация. Как относиться к тому
и к другому?

Думаю, можно относиться положительно и к тому, и к другому. Вопрос,
конечно, стоит гораздо острее в связи со стерилизацией, потому что это
какое-то медицинское вмешательство. Но я думаю, что — опять-таки, если
намерение верно, если цель достойная — стерилизация вполне законна.
Противозачаточные средства не всегда надежны. Аборт совершенно исключен
Церковью и, я бы сказал, здравым человеческим чувством. А стерилизация,
с моей точки зрения, — такая же нравственно законная мера, как
противозачаточные средства.

В заключение вопрос: каковы официальные церковные взгляды в области
медицинской этики?

Я думаю, что Православная Церковь в целом за последние столетия не
ставила этих вопросов, не обсуждала и не решала их  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "23" \t "tmp"  23 . Но, с другой
стороны, не было времени, когда Церковь — не то что по слабости или
податливости, но по глубокому своему разуму — не делала различия между
намерениями. Если ты стремишься, чтобы не зародился ребенок, потому что
находишься в такой нищете, что этот ребенок умрет с голоду, — это одно.
Если ты не хочешь иметь ребенка потому, что ищешь себе беспечной
жизни, — это определенно греховно.

Я думаю, что Церковь молчит отчасти потому, что те, кто должен был бы
выражать церковные взгляды, в громадном своем большинстве, в лице
епископов, являются монахами, поэтому они не стоят перед лицом
конкретной проблемы в своей жизни или в жизни очень близких людей
вокруг. И отчасти — потому, что у нас в Православной Церкви нет традиции
вникать в конкретные проблемы и предлагать конкретные решения или
наставления.

Для этого надо бы создать хорошую комиссию на должном уровне, где
участвовали бы не только архиереи и богословы, но и врачи, генетики?

Очень было бы хорошо! Для этого нужно, во-первых, чтобы Церковь признала
наличие проблем, во-вторых, этих людей заранее не связывать ничем из
прошлого, а только евангельской истиной и учением святых отцов. Причем —
не рассуждениями отцов с точки зрения культуры или науки их времени. Я
имею в виду, что нельзя, например, основывать современное мировоззрение
о начале творения на писаниях святого Василия Великого, который не имел
понятия об очень многом, что мы теперь знаем достоверно. Его
нравственное суждение — одно, а его научная подготовка — другое.
Современная наука и опыт человечества раскрывают нам Евангелие по-иному,
и Евангелие раскрывает нам современные ситуации совершенно иным образом,
чем в средние века.

Так что ни давние высказывания святых отцов, ни общецерковное молчание
не должно препятствовать нашей умственной и духовной работе?

Думаю, что Церковь будет молчать, может быть, еще долго. Но люди,
которые являются Церковью, должны думать и ставить перед собой вопросы,
и сколько умеют — лично, в одиночку и группами или широкими общинами —
их как бы предварительно решать и подносить Церкви возможное решение тех
или иных вопросов, на которые Церковь не давала или не дает определенных
ответов.

«Подносить Церкви» — это интересное выражение. Что оно означает?
Подносить общему сознанию Церкви, или Церкви, которая собрана в
Поместном соборе или во Вселенском соборе?

И то, и другое. С одной стороны, вопросы должны быть поставлены всему
церковному народу. С другой — и вопросы, и предварительные ответы должны
быть поднесены Церкви в более узком смысле слова: епископату, богословам
и тем ученым, которые могут быть привлечены к пониманию этих вопросов.

Если ждать, чтобы Вселенская Церковь высказалась на ту или другую тему,
то, скажу честно, можно успокоиться и знать, что «когда-нибудь» — да,
это будет, но не во время моей жизни. Вопрос идет о том, что сделает
Русская Церковь или Греческая Церковь, что думает та или другая Церковь.
Замечательные вещи говорил архиепископ Павел Финляндский, он был на
десять шагов впереди других Церквей. А о грядущем Всеправославном соборе
говорится уже лет тридцать  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "24" \t "tmp"  24 , — я буду в
могиле, когда он соберется…

Смерть  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "25" \t "tmp" 
25 

Меня просили сказать нечто о смерти — о подготовке к ней и о том, как
можно думать о смерти и встречать ее. В завершение я хотел бы поговорить
о некоторых обрядах Православной Церкви, связанных со смертью, о том,
что происходит с телом усопшего и как мы относимся к этому телу, которое
было проводником всего, что делала душа.

Память смертная

Для начала я хотел бы попытаться рассеять отношение к смерти, которое
выработалось у современного человека: страх, отвержение, чувство, будто
смерть — худшее, что может с нами произойти, и что надо всеми силами
стремиться выжить, даже если выживание очень мало напоминает настоящую
жизнь.

В древности, когда христиане были ближе и к своим языческим корням, и к
волнующему, потрясающему опыту обращения, к откровению — во Христе и
через Него — Живого Бога, о смерти говорили как о рождении в вечную
жизнь. Смерть воспринималась не как конец, не как окончательное
поражение, а как начало. Жизнь рассматривалась как путь к вечности,
войти в которую можно открывшимися вратами смерти. Вот почему древние
христиане так часто напоминали друг другу о смерти, вот почему в
молитвах, которые, как драгоценное наследие, передал нам Иоанн
Златоустый, есть строки, где мы просим Бога дать нам память смертную.
Когда современный человек слышит подобное, он обычно реагирует
неприятием, отвращением. Означают ли эти слова, что мы должны помнить:
смерть, точно дамоклов меч, висит над нами на волоске, праздник жизни
может трагически, жестоко окончиться в любой момент? Являются ли они
напоминанием при всякой встречающейся нам радости, что она непременно
пройдет? Значат ли они, что мы стремимся омрачить свет каждого дня
страхом грядущей смерти?

Не таково было ощущение христиан в древности. Они воспринимали смерть
как решающий момент, когда окончится время делания на земле, и, значит,
надо торопиться, надо спешить совершить на земле все, что в наших силах.
А целью жизни, особенно в понимании духовных наставников, было — стать
той подлинной личностью, какой мы были задуманы Богом, в меру сил
приблизиться к тому, что апостол Павел называет полнотой роста Христова
(Еф 4:13), стать — возможно совершеннее — неискаженным образом Божиим.

Апостол Павел в одном из Посланий говорит, что мы должны дорожить
временем, потому что дни лукавы (Еф 5:16). И действительно, разве не
обманывает нас время? Разве не проводим мы дни своей жизни так, будто
наскоро, небрежно пишем черновик жизни, который когда-то перепишем
начисто, будто мы только собираемся строить, только копим все то, что
позднее составит красоту, гармонию и смысл? Мы живем так из года в год,
не делая в полноте, до конца, в совершенстве то, что могли бы сделать,
потому что «еще есть время»: это мы докончим позднее, это можно сделать
потом, когда-нибудь мы напишем чистовик. Годы проходят, мы ничего не
делаем, — не только потому, что приходит смерть и пожинает нас, но и
потому, что на каждом этапе жизни мы становимся неспособными к тому, что
могли сделать прежде. В зрелые годы мы не можем осуществить прекрасную и
полную содержания юность, и в старости мы не можем явить Богу и миру то,
чем мы могли быть в годы зрелости. Есть время для всякой вещи, но когда
время ушло, какие-то вещи уже осуществить невозможно.

Я часто цитирую слова Виктора Гюго, который говорит, что есть огонь в
глазах юноши и должен быть свет в глазах старика  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "26" \t "tmp"  26 . Яркое горение
затухает, наступает время светить, но когда настало время быть светом,
уже невозможно сделать то, что могло быть сделано в дни горения. Дни
лукавы, время обманчиво. И когда говорится, что мы должны помнить
смерть, это говорится не для того, чтобы мы боялись жизни, — это
говорится для того, чтобы мы жили со всей напряженностью, какая могла бы
у нас быть, если бы мы сознавали, что каждый миг — единственный для нас,
и каждый момент, каждый миг нашей жизни должен быть совершенным, должен
быть не спадом, а вершиной волны, не поражением, а победой. И когда я
говорю о поражении и о победе, я не имею в виду внешний успех или его
отсутствие. Я имею в виду внутреннее становление, возрастание,
способность быть в совершенстве и в полноте всем, что мы есть в данный
момент.

Ценность времени

Подумайте, каков был бы каждый момент нашей жизни, если бы мы знали, что
он может стать последним, что этот момент нам дан, чтобы достичь
какого-то совершенства, что слова, которые мы произносим, — последние
наши слова, и поэтому должны выражать всю красоту, всю мудрость, все
знание, но также и в первую очередь — всю любовь, которой мы научились в
течение своей жизни, коротка ли она была или длинна. Как бы мы поступали
в наших взаимных отношениях, если бы настоящий миг был единственным в
нашем распоряжении и если бы этот миг должен был выразить, воплотить всю
нашу любовь и заботу? Мы жили бы с напряженностью и с глубиной, иначе
нам недоступными. И мы редко сознаем, что такое настоящий миг. Мы
переходим из прошлого в будущее и не переживаем реально и в полноте
настоящий момент.

Достоевский в дневнике рассказывает о том, что случилось с ним, когда,
приговоренный к смерти, он стоял перед казнью, — как он стоял и смотрел
вокруг себя. Как великолепен был свет, и как чудесен воздух, которым он
дышал, и как прекрасен мир вокруг, как драгоценен каждый миг, пока он
был еще жив, хотя на грани смерти. «О, — сказал он в тот миг, — если бы
мне даровали жизнь, ни одно мгновение ее я не потерял бы…»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "27" \t "tmp"  27  Жизнь была
дарована — и сколько ее было растеряно!

Если бы мы сознавали это, как бы мы относились друг ко другу, да и к
себе самим? Если бы я знал, если бы вы знали, что человек, с которым вы
разговариваете, может вот-вот умереть и что звук вашего голоса,
содержание ваших слов, ваши движения, ваше отношение к нему, ваши
намерения станут последним, что он воспримет и унесет в вечность, — как
внимательно, как заботливо, с какой любовью мы бы поступали! Опыт
показывает, что перед лицом смерти стирается всякая обида, горечь,
взаимное отвержение. Смерть слишком велика рядом с тем, что должно бы
быть ничтожно даже в масштабе временной жизни.

Таким образом, смерть, мысль о ней, память о ней — как бы единственное,
что придает жизни высший смысл. Жить в уровень требований смерти
означает жить так, чтобы смерть могла прийти в любой момент и встретить
нас на гребне волны, а не на ее спаде, так, чтобы наши последние слова
не были пустыми и наше последнее движение не было легкомысленным жестом.
Те из нас, кому случилось жить какое-то время с умирающим человеком, с
человеком, который осознавал, как и мы, приближение смерти, вероятно,
поняли, что присутствие смерти может означать для взаимных отношений.
Оно означает, что каждое слово должно содержать все благоговение, всю
красоту, всю гармонию и любовь, которые как бы спали в этих отношениях.
Оно означает, что нет ничего слишком мелкого, потому что все, как бы ни
было оно мало, может быть выражением любви или ее отрицанием.

Личные воспоминания: смерть матери

Моя мать три года умирала от рака. Ее оперировали — и неуспешно. Доктор
сообщил мне это и добавил: «Но, конечно, вы ничего не скажете своей
матери». Я ответил: «Конечно, скажу». Помню, я пришел к ней и сказал,
что доктор звонил и сообщил, что операция не удалась. Мы помолчали, а
потом моя мать сказала: «Значит, я умру». И я ответил: «Да». И затем мы
остались вместе в полном молчании, общаясь без слов. Мне кажется, мы
ничего не «обдумывали». Мы стояли перед лицом чего-то, что вошло в жизнь
и все в ней перевернуло. Это не был призрак, это не было зло, ужас. Это
было нечто окончательное, что нам предстояло встретить, еще не зная, чем
оно скажется. Мы оставались вместе и молча так долго, как того требовали
наши чувства. А затем жизнь пошла дальше.

Но в результате случились две вещи. Одна — то, что ни в какой момент моя
мать или я сам не были замурованы в ложь, не должны были играть, не
остались без помощи. Никогда мне не требовалось входить в комнату матери
с улыбкой, в которой была бы ложь, или с неправдивыми словами. Ни в
какой момент нам не пришлось притворяться, будто жизнь побеждает, будто
смерть, болезнь отступают, будто положение лучше, чем оно есть на самом
деле, когда оба мы знаем, что это неправда. Ни в какой момент мы не были
лишены взаимной поддержки. Были моменты, когда моя мать чувствовала, что
нуждается в помощи, тогда она звала, я приходил, и мы разговаривали о ее
смерти, о моем одиночестве. Она глубоко любила жизнь. За несколько дней
до смерти она сказала, что готова была бы страдать еще сто пятьдесят
лет, лишь бы жить. Она любила красоту наступавшей весны, она дорожила
нашими отношениями. Она тосковала о нашей разлуке: But O for the touch
of a vanish’d hand, and the sound of a voice that is still!  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "28" \t "tmp"  28  В другие
моменты мне была невыносима боль разлуки, тогда я приходил, и мы
разговаривали об этом, и мать поддерживала меня и утешала о своей
смерти. Наши отношения были глубоки и истинны, в них не было лжи, и
поэтому они могли вместить всю правду до глубины.

Кроме того, была еще одна сторона, которую я уже упоминал. Потому что
смерть стояла рядом, потому что смерть могла прийти в любой миг, и тогда
поздно будет что-либо исправить — все должно было в любой миг выражать
как можно совершеннее благоговение и любовь, которыми были полны наши
отношения. Только смерть может наполнить величием и смыслом все, что
кажется мелким и незначительным. Как ты подашь чашку чая на подносе,
каким движением поправишь подушки за спиной больного, как звучит твой
голос — все это может стать выражением глубины отношений. Если
прозвучала ложная нота, если трещина появилась, если что-то неладно, это
должно быть исправлено немедленно, потому что есть несомненная
уверенность, что позднее может оказаться слишком поздно. И это
опять-таки ставит нас перед лицом правды жизни с такой остротой и
ясностью, каких не может дать ничто другое.

Слишком поздно?

Это очень важно, потому что накладывает отпечаток на наше отношение к
смерти вообще. Смерть может стать вызовом, позволяющим нам вырастать в
полную нашу меру, в постоянном стремлении быть всем тем, чем мы можем
быть, — без всякой надежды стать лучшими позднее, если мы не стараемся
сегодня поступить как должно. Достоевский, рассуждая в «Братьях
Карамазовых» об аде, говорит, что ад можно выразить двумя словами:
«Слишком поздно!»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "29"
\t "tmp"  29 . Только память о смерти может позволить нам жить так,
чтобы никогда не сталкиваться с этим страшным словом, ужасающей
очевидностью: слишком поздно. Поздно произнести слова, которые можно
было сказать, поздно сделать движение, которое могло бы выразить наши
отношения. Это не означает, что нельзя вообще больше ничего сделать, но
сделано оно будет уже иначе, дорогой ценой, ценой большей душевной муки.

Я хотел бы проиллюстрировать свои слова, пояснить их примером. Некоторое
время назад пришел ко мне человек восьмидесяти с лишним лет. Он искал
совета, потому что не мог больше выносить ту муку, в какой жил лет
шестьдесят. Во время гражданской войны в России он убил любимую девушку.
Они горячо любили друг друга и собирались пожениться, но во время
перестрелки она внезапно высунулась, и он нечаянно застрелил ее. И
шестьдесят лет он не мог найти покоя. Он не только оборвал жизнь,
которая была бесконечно ему дорога, он оборвал жизнь, которая расцветала
и была бесконечно дорога для любимой им девушки. Он сказал мне, что
молился, просил прощения у Господа, ходил на исповедь, каялся, получал
разрешительную молитву и причащался — делал все, что подсказывало
воображение ему и тем, к кому он обращался, но так и не обрел покоя.
Охваченный горячим состраданием и сочувствием, я сказал ему: «Вы
обращались ко Христу, Которого вы не убивали, к священникам, которым вы
не нанесли вреда. Почему вы никогда не подумали обратиться к девушке,
которую вы убили?» Он изумился. Разве не Бог дает прощение? Ведь только
Он один и может прощать грехи людей на земле… Разумеется, это так. Но я
сказал ему, что если девушка, которую он убил, простит его, если она
заступится за него, то даже Бог не может пройти мимо ее прощения. Я
предложил ему сесть после вечерних молитв и рассказать этой девушке о
шестидесяти годах душевных страданий, об опустошенном сердце, о
пережитой им муке, попросить ее прощения, а затем попросить также
заступиться за него и испросить у Господа покоя его сердцу, если она
простила. Он так сделал, и покой пришел… То, что не было совершено на
земле, может быть исполнено. То, что не было завершено на земле, может
быть исцелено позднее, но ценой, возможно, многолетнего страдания и
угрызений совести, слез и томления.

Смерть — отделенность от Бога

Когда мы думаем о смерти, мы не можем думать о ней однозначно, либо как
о торжестве, либо как о горе. Образ, который дает нам Бог в Библии, в
Евангелиях, более сложный. Говоря коротко, Бог не создал нас на смерть и
на уничтожение. Он создал нас для вечной жизни. Он призвал нас к
бессмертию — не только к бессмертию воскресения, но и к бессмертию,
которое не знало смерти. Смерть явилась как следствие греха. Она
появилась, потому что человек потерял Бога, отвернулся от Него, стал
искать путей, где мог бы достичь всего помимо Бога. Человек попробовал
сам приобрести то знание, которое могло быть приобретено через
приобщенность знанию и мудрости Божиим. Вместо того чтобы жить в тесном
общении с Богом, человек избрал самость, независимость. Один французский
пастор в своих писаниях дает, может быть, хороший образ, говоря, что в
тот момент, когда человек отвернулся от Бога и стал глядеть в лежащую
перед ним бесконечность, Бог исчез для него, и поскольку Бог —
единственный источник жизни, человеку ничего не оставалось, кроме как
умереть.

Если обратиться к Библии, нас может поразить там нечто, относящееся к
судьбе человечества. Смерть пришла, но она овладела человечеством не
сразу. Какова бы ни была в объективных цифрах продолжительность жизни
первых великих библейских поколений, мы видим, что число их дней
постепенно сокращается. Есть место в Библии, где говорится, что смерть
покорила человечество постепенно. Смерть пришла, хотя еще сохранялась и
сила жизни, но от поколения к поколению смертных и греховных людей
смерть все укорачивала человеческую жизнь. Так что в смерти есть
трагедия. С одной стороны, смерть чудовищна, смерти не должно бы быть.
Смерть — следствие нашей потери Бога. Однако в смерти есть и другая
сторона. Бесконечность в отлученности от Бога, тысячи и тысячи лет жизни
без всякой надежды, что этой разлуке с Богом придет конец, — это было бы
ужаснее, чем разрушение нашего телесного состава и конец этого порочного
круга.

В смерти есть и другая сторона: как ни тесны ее врата, это единственные
врата, позволяющие нам избежать порочного круга бесконечности в
отделенности от Бога, от полноты, позволяющие вырваться из тварной
бесконечности, в которой нет пространства, чтобы снова стать
причастниками Божественной жизни, в конечном итоге — причастниками
Божественной природы (2 Пет 1:4). Потому апостол Павел мог сказать:
жизнь для меня — Христос, и смерть — приобретение (Флп 1:21), потому
что, живя в теле, я отделен от Христа (2 Кор 5:6)… Потому что в другом
месте он говорит, что для него умереть не означает совлечься себя,
сбросить с плеч временную жизнь, для него умереть означает облечься в
вечность (2 Кор 5:4). Смерть не конец, а начало. Эта дверь открывается и
впускает нас в простор вечности, которая была бы навсегда закрыта для
нас, если бы смерть не высвобождала нас из рабства земле.

Двойственное отношение

В нашем отношении к смерти должны присутствовать обе стороны. Когда
умирает человек, мы совершенно законно можем сокрушаться сердцем. Мы с
ужасом можем смотреть на то, что грех убил человека, которого мы любим.
Мы можем отказываться принять смерть как последнее слово, последнее
событие жизни. Мы правы, когда плачем над усопшим, потому что смерти не
должно бы быть. Человек убит злом. С другой стороны, мы можем радоваться
за него, потому что для него (или для нее) началась новая жизнь — жизнь
без ограничений, просторная. И опять-таки мы можем плакать над собой,
над нашей потерей, нашим одиночеством, но в то же время мы должны
научиться тому, что Ветхий Завет уже прозревает, предсказывает, когда
говорит: крепка, как смерть, любовь (Песн 8:6), — любовь, которая не
позволяет померкнуть памяти любимого, любовь, которая дает нам говорить
о наших отношениях с любимым не в прошедшем времени: «Я любил его, мы
были так близки», а в настоящем: «Я люблю его, мы так близки». Так что в
смерти есть многосложность, можно даже, быть может, сказать —
двойственность, но если мы — собственный Христов народ, мы не имеем
права, из-за того что сами глубоко ранены потерей и осиротели
по-земному, не заметить рождения усопшего в вечную жизнь. В смерти есть
сила жизни, которая достигает и нас.

Если же мы признаем, что наша любовь принадлежит прошлому, это означает,
что мы не верим в то, что жизнь усопшего не прекратилась. Но тогда
приходится признать, что мы неверующие, безбожники в самом грубом смысле
слова, и тогда надо посмотреть на весь вопрос с совершенно другой точки
зрения: если Бога нет, если нет вечной жизни, тогда случившаяся смерть
не имеет никакого метафизического значения. Это просто природный факт.
Победили законы физики и химии, человек вернулся в дление бытия, в
круговорот природных элементов — не как личность, а как частица природы.
Но в любом случае мы должны честно взглянуть в лицо своей вере или ее
отсутствию, занять определенную позицию и поступать соответственно. 

Еще личные воспоминания

Трудно, почти невозможно говорить о вопросах жизни и смерти отрешенно.
Так что я буду говорить лично, быть может, более лично, чем понравится
некоторым из вас. В своей жизни мы встречаемся со смертью в первую
очередь не как с темой для размышления (хотя и это случается), а большей
частью в результате потери близких — наших собственных или чьих-то еще.
Этот косвенный опыт смерти и служит нам основой для последующих
размышлений о неизбежности собственной смерти и о том, как мы к ней
относимся. Поэтому я начну с нескольких примеров того, как я сам
встретился со смертью других людей, быть может, это пояснит вам мое
собственное отношение к смерти.

Мое первое воспоминание о смерти относится к очень далекому времени,
когда я был в Персии, еще ребенком. Однажды вечером мои родители взяли
меня с собой посетить, как тогда было принято, розарий, известный своей
красотой. Мы пришли, нас принял хозяин дома и его домочадцы. Нас провели
по великолепному саду, предложили угощение, и мы ушли домой с чувством,
что получили самое теплое, самое сердечное, ничем не скованное
гостеприимство, какое только можно представить. Только на следующий день
мы узнали, что, пока мы ходили с хозяином дома, любовались его цветами,
были приглашены на угощение, были приняты со всей учтивостью Востока,
сын хозяина дома, убитый несколько часов назад, лежал в одной из комнат.
И это, как ни мал я был, дало мне очень сильное чувство того, что такое
жизнь и что такое смерть и каков долг живых по отношению к живым людям,
какие бы ни были обстоятельства.

Второе воспоминание — разговор времен гражданской или конца первой
мировой войны между двумя девушками; брат одной, который приходился
женихом другой, был убит. Новость дошла до невесты, она пришла к своей
подруге, его сестре, и сказала: «Радуйся, твой брат погиб, геройски
сражаясь за Родину». Это опять-таки показало мне величие человеческой
души, человеческого мужества, способность противостать не только
опасности, страданию, жизни во всем ее многообразии, всей ее сложности,
но и смерти в ее голой остроте.

И тогда (и это следует продумать гораздо глубже, чем сумел сделать я, но
я это очень остро пережил сердцем на протяжении прошедшей Страстной
седмицы), если Христос — дверь, открывающаяся на вечность, Он есть
смерть наша. И это можно даже подтвердить отрывком из Послания к
Римлянам, который читается при крещении: там говорится, что мы
погрузились в смерть Христову, чтобы восстать с Ним (Рим 6:3—11). И
другим местом Послания, которое говорит, что мы носим в теле своем
мертвость Христову (2 Кор 4:10). Он — смерть, и Он — сама Жизнь и
Воскресение.

Смерть отца

И еще последний образ: смерть моего отца. Он был тихий человек, мало
говорил, мы редко общались. На Пасху ему стало нехорошо, он прилег. Я
сидел рядом с ним, и впервые в жизни мы говорили с полной открытостью.
Не слова наши были значительны, а была открытость ума и сердца. Двери
открылись. Молчание было полно той же открытости и глубины, что и слова.
А затем настала пора мне уйти. Я попрощался со всеми, кто был в комнате,
кроме отца, потому что чувствовал, что, встретившись так, как мы
встретились, мы больше не можем разлучиться. Мы не простились. Не было
сказано даже «до свидания», «увидимся»; мы встретились — и это была
встреча навсегда. Он умер в ту же ночь. Мне сообщили, что отец умер; я
вернулся из госпиталя, где работал; помню, я вошел в его комнату и
закрыл за собой дверь. И я ощутил такое качество и глубину молчания,
которое вовсе не было просто отсутствием шума, отсутствием звука. Это
было сущностное молчание — молчание, которое французский писатель Жорж
Бернанос описал в одном романе  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "30" \t "tmp"  30  как молчание,
которое само — Присутствие. И я услышал собственные слова: «А говорят,
что есть смерть… Какая ложь!»

Соприсутствие с умирающим

Бывает умирание иное. Я помню молодого солдата, который оставлял после
себя жену, ребенка, ферму. Он мне сказал: «Я сегодня умру. Мне жаль
покидать жену, но тут ничего не поделаешь. Но мне так страшно умирать в
одиночестве». Я сказал ему, что этого не произойдет: я буду сидеть с
ним, и пока он будет в состоянии, он сможет открывать глаза и видеть,
что я здесь, или разговаривать со мной. А потом он сможет взять меня за
руку и время от времени пожимать ее, чтобы убедиться, что я здесь. Так
мы сидели, и он ушел с миром. Он был избавлен от одиночества при смерти.

С другой стороны, порой Бог посылает человеку одинокую смерть, но это —
не оставленность, это одиночество в Божием присутствии, в уверенности,
что никто не ворвется безрассудно, драматически, не внесет тоску, страх,
отчаяние в душу, которая способна свободно войти в вечность.

Последний мой пример касается молодого человека, которого попросили
провести ночь у постели умиравшей пожилой женщины. Она никогда не верила
ни во что вне материального мира, и теперь она покидала его. Молодой
человек пришел к ней вечером, она уже не отзывалась на внешний мир. Он
сел у ее постели и стал молиться; он молился, как мог, и словами молитв,
и в молитвенном безмолвии, с чувством благоговения, с состраданием, но и
в глубоком недоумении. Что происходило с этой женщиной, вступавшей в
мир, который она всегда отрицала, которого никогда не ощутила? Она
принадлежала земле — как могла она вступить в небесное? И вот что он
пережил, вот что, как ему казалось, он уловил, общаясь с этой старой
женщиной через сострадание, в озадаченности. Поначалу умиравшая лежала
спокойно. Затем из ее слов, возгласов, ее движений ему стало ясно, что
она что-то видит: судя по ее словам, она видела темные существа, у ее
постели столпились силы зла, они кишели вокруг нее, утверждая, что она
принадлежит им. Они ближе всего к земле, потому что это падшие твари. А
затем вдруг она повернулась и сказала, что видит свет, что тьма,
теснившая ее со всех сторон, и обступившие ее злые существа постепенно
отступают, и она увидела светлые существа. И она воззвала о помиловании.
Она сказала: «Я не ваша, но спасите меня!» Еще немного спустя она
произнесла: «Я вижу свет». И с этими словами — «я вижу свет» — она
умерла.

Я привожу эти примеры для того, чтобы вы могли понять мое отношение к
смерти, почему я вижу в ней славу, а не только скорбь и утрату. Я вижу и
скорбь, и утрату. Примеры, которые я вам дал, относятся либо к
внезапной, либо к насильственной смерти — смерти, которая приходит, как
вор в ночи. Обычно так не случается. Но если вам встретится подобный
опыт, вы, вероятно, поймете, как можно, хотя в сердце жгучая боль и
страдание, вместе с тем радоваться, и каким образом — об этом мы еще
поговорим — возможно в службе погребения провозглашать: Блажен путь,
воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место упокоения  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "31" \t "tmp"  31 , и почему
ранее в этой же службе мы как бы от лица умершего, употребляя слова
псалма, говорим: Жива будет душа моя и восхвалит Тя, Господи
(Пс 118:175).

Старение

Чаще, чем с внезапной смертью, мы сталкиваемся с долгой или короткой
болезнью, ведущей к умиранию, и со старостью, которая постепенно
приводит нас либо к могиле, либо — в зависимости от точки зрения — к
освобождению: к последней встрече, к которой каждый из нас, сознательно
или нет, стремится и рвется всю свою земную жизнь, — к нашей встрече
лицом к лицу с Живым Богом, с Вечной Жизнью, с приобщенностью Ему. И
этот период болезни или нарастающей старости нужно встретить и понять
творчески, осмысленно.

Одна из трагедий жизни, которая приносит большие душевные страдания и
муки, — видеть, как любимый человек стареет, теряет физические и
умственные способности, теряет как будто то, что было самое ценное:
ясный ум, живую реакцию, отзывчивость на жизнь. Так часто мы стараемся
отстранить это, обойти. Мы закрываем глаза, чтобы не видеть, потому что
нам страшно видеть и предвидеть. И в результате смерть приходит и
оказывается внезапной, в ней — не только испуг внезапности, о чем я
упоминал ранее, но и дополнительный ужас того, что она поражает нас в
самую сердцевину нашей уязвимости, потому что боль, страх, ужас росли,
нарастали внутри нас, а мы отказывались дать им выход, отказывались сами
внутренне созреть. И удар бывает более болезненный, более
разрушительный, чем при внезапной смерти, потому что кроме ужаса, кроме
горечи потери с ним приходит все самоукорение, самоосуждение за то, что
мы не сделали всего, что можно было сделать, — не сделали из-за того,
что это заставило бы нас стать правдивыми, стать честными, не скрывать
от самих себя и от стареющего или умирающего человека, что смерть
постепенно приоткрывает дверь, что эта дверь однажды широко раскроется,
и любимый должен будет войти в нее, даже не оглянувшись.

Каждый раз, когда перед нами встает медленно надвигающаяся утрата
близкого человека, очень важно с самого начала смотреть ей в лицо — и
делать это совершенно спокойно, как мы смотрим в лицо человеку, пока он
жив и среди нас. Ведь мысли о грядущей смерти противостоит реальность
живого присутствия. Мы всегда можем полагаться на это несомненное
присутствие и вместе с тем все яснее видеть все стороны идущей на нас
потери. Вот это равновесие между убедительностью реальности и хрупкостью
мысли и позволяет нам готовить самих себя к смерти людей, которые нам
дороги.

Жизнь вечная

Разумеется, такая подготовка, как я уже сказал, влечет за собой
отношение к смерти, которое признает, с одной стороны, ее ужас, горе
утраты, но вместе с тем сознает, что смерть — дверь, открывающаяся в
вечную жизнь. И очень важно снять преграды, не дать страху возвести
стену между нами и умирающим. Иначе он осужден на одиночество,
оставленность, ему приходится бороться со смертью и всем, что она для
него представляет, без всякой поддержки и понимания; эта стена не
позволяет и нам сделать все, что мы могли бы сделать, с тем чтобы не
осталось никакой горечи, никакого самоукорения, никакого отчаяния.
Нельзя с легкостью сказать человеку: «Знаешь, ты же скоро умрешь…»

Для того чтобы быть в состоянии встретить смерть, надо знать, что ты
укоренен в вечности, не только теоретически знать, но опытно быть
уверенным, что есть вечная жизнь. Поэтому часто, когда видны первые
признаки приближающейся смерти, надо вдумчиво, упорно работать на то,
чтобы помочь человеку, который должен войти в ее тайну, открыть, что
такое вечная жизнь, в какой мере он уже обладает этой вечной жизнью и
насколько уверенность в том, что он обладает вечной жизнью, сводит на
нет страх смерти — не горе разлуки, не горечь о том, что смерть
существует, а именно страх. И некоторым людям можно сказать: «Смерть при
дверях, пойдем вместе до ее порога, будем вместе возрастать в этот опыт
умирания. И войдем вместе в ту меру приобщенности вечности, которая
доступна каждому из нас».

Это я тоже хотел бы пояснить примером. Лет тридцать тому назад в
больнице очутился человек, как казалось, с легким заболеванием. Его
обследовали и нашли, что у него неоперабельный, неисцелимый рак. Это
сказали его сестре и мне, ему не сказали. Я его навестил. Он лежал в
постели, крепкий, сильный, полный жизни, и он мне сказал: «Сколько мне
надо еще в жизни сделать, и вот я лежу, и мне даже не могут сказать,
сколько это продлится». Я ему ответил: «Сколько раз вы говорили мне, что
мечтаете о возможности остановить время, так чтобы можно было быть
вместо того, чтобы делать. Вы никогда этого не сделали. Бог сделал это
за вас. Настало вам время быть». И перед лицом необходимости быть, в
ситуации, которую можно было бы назвать до конца созерцательной, он в
недоумении спросил: «Но как это сделать?»

Я указал ему, что болезнь и смерть зависят не только от физических
причин, от бактерий и патологии, но также от всего того, что разрушает
нашу внутреннюю жизненную силу, от того, что можно назвать
отрицательными чувствами и мыслями, от всего, что подрывает внутреннюю
силу жизни в нас, не дает жизни свободно изливаться чистым потоком. И я
предложил ему разрешить не только внешне, но и внутренне все, что в его
взаимоотношениях с людьми, с самим собой, с обстоятельствами жизни было
«не то», начиная с настоящего времени; когда он выправит все в
настоящем, идти дальше и дальше в прошлое, примиряясь со всем и со
всеми, развязывая всякий узел, вспоминая все зло, примиряясь — через
покаяние, через приятие, с благодарностью — со всем, что было в его
жизни, а жизнь-то была очень тяжелая. И так месяц за месяцем, день за
днем мы проходили этот путь. Он примирился со всем в своей жизни. И я
помню, в самом конце жизни он лежал в постели, слишком слабый, чтобы
самому держать ложку, и он мне сказал с сияющим взором: «Мое тело почти
умерло, но я никогда не чувствовал себя так интенсивно живым, как
теперь». Он обнаружил, что жизнь зависит не только от тела, что он — не
только тело, хотя тело — это он, обнаружил в себе нечто реальное, чего
не могла уничтожить смерть тела.

Это очень важный опыт, который я хотел напомнить вам, потому что так мы
должны поступать снова и снова, в течение всей жизни, если хотим ощущать
силу вечной жизни в самих себе и не страшиться, что бы ни случалось с
временной жизнью, которая тоже принадлежит нам. Невозможно глубоко
пережить процесс умирания, потому что мы не в состоянии вообразить, в
чем он состоит. Но можно обратиться к опыту людей, которые общались с
умирающими.

Восприятие смерти в детстве

Я хотел бы теперь перейти к другой теме, поговорить о другом. Встречу с
собственной смертью мы переживаем очень различно, в зависимости от
возраста и обстоятельств. Подумайте о детях, которые слышат слово
«смерть». Одни из них имеют, может быть, смутное представление о ней,
другие потеряли, возможно, одного или обоих родителей и горевали от
сиротства. Они ощутили потерю, но не самую смерть. Большинство детей, во
всяком случае мальчиков, в какой-то период жизни играют в войну. «Я тебя
застрелил. Ты убит. Падай!» И ребенок падает, и знает в своих чувствах,
хотя и изнутри защищенности игры, что он мертв; для него это означает,
что он не имеет права участвовать в игре, бегать, не вправе
шевельнуться. Он так и должен лежать. Вокруг него продолжается жизнь, а
он не принадлежит ей; пока в какой-то момент он больше не может
выдержать и вскакивает с возгласом: «Мне надоело быть мертвым, теперь
твоя очередь!» Это очень важный опыт, потому что через него ребенок
обнаруживает, что может оказаться вне жизни, а вместе с тем это
происходит в игре, он защищен игровой ситуацией. В любой момент
переживанию смерти может быть положен конец по взаимной договоренности,
но чему-то он научился. Я помню, много лет тому назад в одном из наших
детских лагерей был чрезвычайно впечатлительный мальчик, который
воспринимал эту ситуацию настолько остро, что не мог вынести ее
напряжения, и я провел с ним целую игру, жил, прятался, вступал в бой,
был «убит» вместе с ним, чтобы он смог войти в этот опыт, который для
него был не игрой, был слишком реален. Это один пример.

Ребенок может познакомиться со смертью уродливым образом, и это
искалечит его, или, напротив, здраво, спокойно, как покажет следующий
пример (он взят из жизни, это не притча). Глубоко любимая бабушка умерла
после долгой и тяжелой болезни. Меня позвали, и когда я приехал, то
обнаружил, что детей увели. На мой вопрос родители ответили: «Мы же не
могли допустить, чтобы дети остались в одном доме с покойницей». — «Но
почему?» — «Они знают, что такое смерть». — «И что же они знают о
смерти?» — спросил я. «На днях они нашли в саду крольчонка, которого
задрали кошки, так что они видели, что такое смерть». Я сказал, что,
если у детей сложилась такая картина смерти, они обречены через всю
жизнь пронести чувство ужаса. При всяком упоминании о смерти, на каждых
похоронах, у любого гроба — в этом деревянном ящике для них будет скрыт
невыразимый ужас… После долгого спора, после того как родители сказали
мне, что дети неизбежно получат психическое расстройство, если им
позволить увидеть бабушку, и что это будет на моей ответственности, я
привел детей. Первый их вопрос был: «Так что же случилось с бабушкой?» Я
сказал им: «Вы много раз слышали, как ей хотелось уйти в Царство Божие к
дедушке, куда он ушел прежде нее. Вот это и произошло». — «Так она
счастлива?» — спросил один из детей. Я сказал: «Да». И потом мы вошли в
комнату, где лежала бабушка. Стояла изумительная тишина. Пожилая
женщина, лицо которой много лет было искажено страданием, лежала в
совершенном покое и мире. Один из детей сказал: «Так вот что такое
смерть!» И другой прибавил: «Как прекрасно!» Вот два выражения того же
опыта. Дадим ли мы детям воспринимать смерть в образе крольчонка,
разодранного кошками в саду, или покажем им покой и красоту смерти?

Смерть вовсе не следует скрывать, она проста, она — часть жизни. Дети
могут посмотреть в лицо умершего и увидеть покой. На прощание мы целуем
умершего. И надо не забыть предупредить ребенка, что лоб человека,
который обычно был теплый, теперь, когда он его поцелует, окажется
холодным, тут можно сказать: «Это печать смерти». Жизни сопутствует
тепло — смерть холодна. И тогда ребенок не пугается, потому что у него
есть опыт тепла и холода: и то, и другое имеет свою природу и свое
значение.

Насильственная смерть

Позднее мы встречаемся со смертью в соответствии с этими первыми
впечатлениями. Подростками, в юности мы можем столкнуться трагически с
насильственной смертью, несчастными случаями, войной. Я помню юношу,
который ни разу в жизни не подумал о смерти; его друг погиб, разбился на
большой скорости на мотоцикле. Он пришел ко мне и сказал, что, когда
увидел результат этого безумия — искалеченное, истерзанное тело друга,
это заставило его задуматься. И знаете, что пришло ему на мысль? Мне это
показалось non sequitur  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "32" \t "tmp"  32 , никак не связанным с тем, что произошло. А он
подумал: «Если я не ищу и не достигаю святости, я обкрадываю Бога, лишаю
Его славы и краду у ближнего то, что ему по праву принадлежит». Смерть —
грубая, жестокая, безобразная, которой он стал свидетелем, — поставила
его лицом к лицу с вечными, абсолютными ценностями, которые он носил в
себе, но которые в нем всегда спали, бездейственные, нетронутые.

На войне смерть порой встречаешь с ужасом, а порой — с душевным
подъемом. Но так часто со смертью встречаются люди в том возрасте и
состоянии, которые никак не подготовили их к умиранию, к встрече со
смертью. Молодое, крепкое человеческое тело без всякого, казалось бы,
семени смерти почти мгновенно оказывается перед вероятностью или даже
порой неизбежностью смерти. Реакция бывает очень различная, многое
зависит от того, за что сражался человек, бился ли он убежденно или
поневоле, по необходимости или добровольно. И то, как человек умирает,
определяется не возвышенностью дела, которое он защищает, а тем,
насколько полно, от всего сердца он предан этому делу и готов отдать за
него жизнь.

Осиротелость

Как я уже говорил, мы соприкасаемся со смертью впервые и сколько-то
длительно через потерю близких. И на этом я хотел бы несколько
остановиться, потому что, научаясь понимать смерть других людей, ее
действие в них, ее действие в нас через переживание чужой смерти, мы
сумеем глядеть в лицо смерти, в конечном итоге — встретить лицом к лицу
собственную смерть, сначала как возможность, вернее, неизбежность, но
неизбежность часто как будто настолько далекую, что мы с ней не
считаемся, — а затем и как саму реальность, грядущую на нас. Поэтому я
остановлюсь на этой теме — утрате близких.

Я уже упоминал, что одна из проблем, сразу встающих перед тем, кто
потерял близкого человека, — это чувство, ощущение одиночества,
оставленности тем порой единственным человеком, кто имел для нас
значение, кто заполнял все пространство, все время, все сердце. Но даже
если сердце не было заполнено целиком, усопший оставляет после себя
громадную пустоту. Пока человек болеет, мы погружены в мысли и заботы о
нем. Мы действуем собранно и целенаправленно. Когда человек умер, очень
часто оставшимся кажется, что их деятельность потеряла смысл, во всяком
случае, не имеет непосредственной цели, центра, направленности; жизнь,
которая, хотя была тяжела и мучительна, текла потоком, становится
трясиной. Одиночество означает также, что не с кем поговорить, некого
выслушать, не к кому проявить внимание, что никто не ответит, не
отзовется и нам некому ответить и отозваться, а это означает также очень
часто, что только благодаря ушедшему мы имели в собственных глазах некую
ценность: для него мы действительно что-то значили, он служил
утверждением нашего бытия и нашей значимости.

Габриель Марсель говорит, что сказать кому-нибудь: «Я тебя люблю» — то
же самое, что сказать: «Ты никогда не умрешь»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "33" \t "tmp"  33 . Это можно
сказать и в случае смертной разлуки. Нас оставил человек — и некому
больше утверждать нашу высшую ценность, наше предельное значение. Нет
того человека, который мог бы сказать: «Я люблю тебя», и следовательно,
у нас нет признания, утверждения в вечности… Этому тоже надо уметь
посмотреть в лицо. Такое нельзя, невозможно отстранить, от этого не
уйдешь. Образовалась пустота, и эту пустоту никогда не следует пытаться
заполнить искусственно чем-то мелким, незначительным. Мы должны быть
готовы встретить горе, тоску, смотреть в лицо всему, что происходит
внутри нас самих, и тому, что навязывает нам ложно понятое
доброжелательство окружающих, которые бередят наше горе и страдание,
настоятельно напоминая о нем. Мы должны быть готовы признать, что любовь
может выражаться и через страдание и что, если мы утверждаем, что
действительно любим того, кто ушел из этой жизни, мы должны быть готовы
любить человека из глубины горя и страдания, как мы любили его в
радости, утверждая его этой радостью общей жизни. Это требует мужества,
и, я думаю, об этом надо говорить снова и снова сегодня, когда многие,
чтобы избежать страдания, обращаются к транквилизаторам, к алкоголю, ко
всякого рода развлечениям — лишь бы забыться. Потому что то, что
происходит в душе человека, может быть заслонено, но не прерывается, и
если оно не будет разрешено, человек измельчает, он не вырастет.

Жизнь усопшего как пример

Скажу еще вот о чем. Очень часто оставшиеся чувствуют, что потеря
коснулась не только их самих, она затронула многих: окружающие лишились
ума, сердца, воли человека, который поступал добротно и прекрасно. И
человек, потерявший близкого, сосредоточивается умом на этой потере. Тут
следует помнить — и это очень важно — что всякий, кто живет, оставляет
пример: пример того, как следует жить, или пример недостойной жизни. И
мы должны учиться от каждого живущего или умершего человека: дурного —
избегать, добру — следовать. И каждый, кто знал усопшего, должен глубоко
продумать, какую печать тот наложил своей жизнью на его собственную
жизнь, какое семя было посеяно, и должен принести плод.

В Евангелии говорится, что если семя не умрет, то не принесет плода, а
если умрет, то принесет плод в тридцать, в шестьдесят и в сто раз
(Ин 12:24; Мф 13:8). Именно это может произойти, если мы всем сердцем,
всем умом и памятью, всей нашей чуткостью, во всей правде задумаемся над
жизнью усопшего. Будь у нас мужество воспользоваться этим мечом, именно
Божиим мечом, чтобы разделить свет от тьмы, чтобы со всей доступной нам
глубиной отделить плевелы от пшеницы, тогда, собрав весь доступный нам
урожай, каждый из нас, каждый, кто знал усопшего, принес бы плод его
жизни, стал бы жить согласно полученному и воспринятому образу, подражая
всему, что достойно подражания в жизни этого человека.

Разумеется, каждый из нас больше напоминает сумерки, чем яркий, сияющий
свет, но свет и во тьме светит, и этот свет следует прозревать и
отделять от тьмы в самих себе, так чтобы как можно больше людей могло
жить и приносить плод жизни данного человека.

На погребении мы стоим с зажженными свечами. Это означает, мне кажется,
две вещи. Одна самоочевидна: мы провозглашаем Воскресение, мы стоим с
зажженными свечами, так же как в пасхальную ночь. Но мы стоим также,
свидетельствуя перед Богом, что этот человек внес в сумерки нашего мира
хоть проблеск света, и мы этот свет сохраним, обережем, умножим,
поделимся им так, чтобы он светил все большему числу людей, чтобы он
разгорался по возможности в тридцать, в шестьдесят, во сто раз. И если
мы решимся так жить, чтобы наша жизнь была продолжением всего, что было
в нем благородного, и истинного, и святого, тогда действительно этот
человек прожил не напрасно, и мы поистине почувствуем, что сами живем не
напрасно. В нас не останется места надеждам на скорый конец, потому что
у нас есть задание, которое мы должны выполнить.

Можно взять пример, который, разумеется, далеко превосходит наш опыт, —
слова апостола Павла: для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение,
потому что, пока я живу в теле, я разлучен от Христа, но для вас
полезнее, чтобы я жил (Флп 1:21). Где сокровище наше, там и сердце наше
будет (Мф 6:21). Сокровищем для Павла был Христос, самая драгоценная
находка и обладание его пламенной, мощной души, вся любовь его жизни,
которая заставляла его устремляться к тому времени, когда он облечется в
вечность и увидит, как Бог видит его, познает, как сам познан, войдет в
общение без всякого покрывала или тусклого стекла между ним и предметом
его любви (1 Кор 13:12). Но вместе с тем он знал, что, обладая тем
опытом, который он пережил, он может принести миру свидетельство, какого
не могут принести те, кто говорит только понаслышке. И он был готов
отказаться от встречи, которой жаждал, от приобщенности и единства, к
которым устремлялся, ради того, чтобы принести свое свидетельство. И его
любовь к единоплеменникам была такова, что он мог воскликнуть, что готов
сам быть отлучен от Христа навеки, если это откроет им путь к Нему
(Рим 9:3 и след.). В какой-то малой мере каждого, кто живет и становится
для нас таким сокровищем или одним из самых драгоценных обладаний нашего
сердца, можно рассматривать в таком контексте.

Свидетельство нашей жизни

Это приводит меня к еще одному. Мы оставлены, чтобы все, что мы видели,
что слышали, что пережили, могло умножиться и распространиться и стать
новым источником света на земле. Но если мы можем со всей правдой,
искренне сказать, что усопший был для нас сокровищем, — тогда наше
сердце должно быть там, где наше сокровище, и мы должны вместе с этим
человеком, который вошел в вечность, жить возможно полнее, возможно
глубже в вечности. Только там мы можем быть неразлучны. Это означает,
что по мере того, как все большее число любимых нами людей покидает это
земное поприще и входит в неколебимый покой вечной жизни, мы должны все
больше чувствовать, что принадлежим тому миру все полнее, все
совершеннее, что его ценности все больше становятся нашими ценностями. И
если один из любимых носит имя Господа Иисуса Христа, если Он — одно из
самых больших наших сокровищ, тогда, подобно апостолу Павлу, мы поистине
можем, еще будучи на земле, устремляться всецело, всем сердцем, и умом,
и плотью, к тому дню, когда соединимся с Ним уже неразлучно.

Путь примирения

Есть молитвы, предваряющие смерть человека, есть последования, связанные
с подготовкой к смерти. Подготовка, в первую очередь, через то, чтобы
отвернуться от временного к вечному. Святой Серафим Саровский перед
смертью говорил: телом я приближаюсь к смерти, а духом я точно
новорожденный младенец, со всей новизной, всей свежестью начала, а не
конца… Это говорит о том, что необходимо готовиться к смерти через
суровый, но освобождающий нас процесс примирения со всеми, с самим
собой, с собственной совестью, со всеми обстоятельствами, с настоящим и
с прошлым, с событиями и с людьми, и даже с будущим, с самой грядущей
смертью. Это целый путь, на котором мы примиряемся, как говорит,
кажется, святой Исаак Сирин, с нашей совестью, с ближним, даже с
предметами, которых мы касались, — так чтобы вся земля могла сказать
нам: «Иди в мире», и чтобы мы могли сказать всему, что представляла для
нас земля: «Оставайся с миром, и пусть будет на тебе Божий мир и Божие
благословение». Невозможно войти в вечность связанным, опутанным
ненавистью, в немирном состоянии. И если мы хотим достичь этого в то
короткое время, которое грядущая смерть нам оставляет, очень важно
рассматривать всю нашу жизнь как восхождение — восхождение к вечности,
не как смертное увядание, а как восхождение к моменту, когда мы пройдем
тесными вратами смерти в вечность, — не совлекшись временной жизни, но,
по слову апостола Павла, облекшись в вечность (2 Кор 5:4).

Согласно православному преданию, первые три дня после смерти душа
человека остается около земли, посещает привычные ей места, как бы
вспоминая все, чем была для нее земля, так что душа покидает землю и
предстает перед Богом в полном сознании всего, что с ней происходило.
Эти три дня окружены особым вниманием. Мы молимся, мы служим панихиды,
мы сосредоточены мыслью на всей многосложности наших отношений с
усопшим. И у нас есть свое задание. Мы должны развязать все узелки в
душе. Мы должны быть в состоянии сказать усопшему из самой глубины
сердца и всего нашего существа: «Прости меня!» и сказать также: «Я
прощаю тебя, иди в мире».

Может быть, в этом объяснение старого присловья, что об усопшем не
следует говорить дурного. Если мы истинно, во всей истине и правде,
сказали усопшему: «Я отпускаю тебя. Я встану перед Богом со своим
прощением, пусть ничто, что было между нами, не стоит на твоем пути к
полноте и вечной радости», то как можем мы вернуться назад, припомнить
зло, припомнить горечь? Это не значит, что мы закрываем глаза на
реальность, потому что если действительно в жизни человека было зло,
если действительно было что-то неладное между нами и усопшим, то тем
более должны мы молить Бога освободить обоих — и нас самих, и
усопшего, — чтобы быть в состоянии и услышать слова прощения «Иди с
миром», и произнести эти слова со все нарастающей глубиной понимания,
все нарастающим сознанием свободы.

Душа и тело

Теперь, говоря о проблеме реальности смерти, мы обратимся к различным
связанным с ней службам Православной Церкви. Поскольку каждый может
прочесть эти тексты или знает на опыте, я не буду разбирать их подробно,
а выделю некоторые характерные черты. Во-первых, есть две службы,
которые все вы, несомненно, хорошо знаете: это краткое богослужение в
память усопшего — панихида и отпевание мирян. Существуют и другие, менее
известные последования: к ним относится канон, по возможности читаемый
над человеком, отходящим из этого мира, оставляющим его тяжело,
мучительно, а также отпевание младенцев и отпевание священников. Всем
этим службам свойственны некоторые основные черты.

В этих последованиях две стороны: забота о душе и забота о теле. Мы
разделяем со всеми Церквами молитвенную заботу об отходящей или
отошедшей душе. Но мне кажется, что православие оказывает особенное
внимание телу, его отношение к телу удивительно полно содержания. В
панихиде все внимание сосредоточено на душе, которая теперь в вечности
стоит лицом к лицу с Живым Богом, возрастает во все углубляющееся
познание Бога, во все углубляющуюся приобщенность Ему. В службе
отпевания, наряду с заботой о душе — отошедшей, но еще в каком-то смысле
столь близкой земле, — выражена глубокая забота о теле.

Тление

В связи с этим я хочу сказать несколько слов о самом теле. Если прочесть
службу погребения, видно, что тело рассматривается с двух точек зрения.
С одной стороны, мы сознаем, что это тело обречено на тление: земля еси,
и в землю отыдеши (Быт 3:19), и мысль об этом очень болезненна, видеть
это очень больно. Я сейчас думаю о чем-то, о чем говорить очень трудно,
о чем я говорил только один раз в жизни, несколько дней спустя после
похорон моей матери, потому что чувствовал, что это единственный случай,
когда я смогу высказаться, поделиться этими мыслями.

Моя мать умерла в Великую пятницу, хоронили ее почти неделю спустя.
Утром перед отпеванием я спустился провести с ней напоследок несколько
минут в нашей домовой церкви и впервые заметил признаки тления на ее
руках и на лице. Меня глубоко ранило, что этих рук, которые я так любил,
этого лица, которое я так любил, теперь коснулось тление. Первое мое
движение было — отвернуться и не смотреть: отвернуться не от моей
матери, но от этих темных пятен, которые распространялись. Но потом я
уловил в этом последнюю весть, в которую я должен вглядеться, которую
должен воспринять. Тело, которое было мне так дорого, скоро распадется,
и вот что моя мать говорила мне: «Если ты хочешь никогда меня не
потерять, не приходи встречаться со мной на могилу. Конечно, то, что
остается от меня земного, будет лежать там, и ты можешь почитать это
место, ухаживать за ним, но общаться отныне мы будем не через тело —
наше общение в Боге».

Я сказал об этом проповедь в приходе, и кое-кто упрекнул меня в грубости
и бесчувствии. Но я мог это сказать только по поводу смерти моей матери,
я не смог бы этого сказать при смерти чьей-нибудь еще матери, или жены,
или брата, или друга. И сейчас я это повторяю, потому что в нашем
отношении к усопшему мы должны найти равновесие между принятием
реальности и уверенностью веры, между видением тления и уверенностью в
вечной жизни, между любовью к месту, где покоятся останки любимого тела,
и уверенностью, что связь, общение продолжаются на всю вечность в Боге.
Это первый аспект участия тела. Мы находим отголоски этого горя и
чувства трагичности в различных молитвах, в тропаре и каноне, в стихирах
Иоанна Дамаскина: человеческое тело, которое было призвано к вечной
жизни, убито смертностью, порожденной потерей Бога  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "34" \t "tmp"  34 .

Целостный человек

С другой стороны, Священное Писание, говоря о целостном человеке, в
различных местах употребляет слово «тело», или «человек», или «душа». И
действительно, между телом и душой, даже между телом и духовными
переживаниями существует неразрывная связь. Апостол Павел
свидетельствует об этом, когда говорит: вера от слышания, а слышание от
слова Божия (Рим 10:17). Слово произносится, слово бывает услышано
посредством тела: через уста говорящего, уши слушающего, но слова
достигают сердца, достигают ума, достигают сердцевины человека так, что
одно Божие слово может перевернуть жизнь человека. Мы ведь знаем,
насколько наши телесные чувства принимают участие во всем, что
происходит в нашем уме, в нашем сердце. Мать выражает всю свою любовь к
ребенку, касаясь его, лаская его, — сколько утешения можно передать
прикосновением руки, сколько любви во всех ее формах может быть выражено
посредством тела. Так что, когда мы глядим на тело усопшего, мы видим не
просто сброшенную одежду, как многие стараются убедить себя, по крайней
мере на словах, чтобы утешиться, чтобы загладить горе. Тело не одежда, и
мы не просто сбрасываем его. Это тело столь же реально, как реален весь
человек, как реальна душа. Только в единстве тела и души мы являемся
полным человеком.

Это выражает неожиданным, может быть, даже поразительным образом святой
Исаак Сирин, который пишет, что вечная судьба человека не может
определиться раньше воскресения тела, потому что телу наравне с душой
надлежит выбрать и определить вечную участь человека; смысл этого
высказывания таинствен для нас, потому что мы не в состоянии
представить, как это возможно. И, однако, — да: я — это мое тело, равно
как и моя душа. И человека можно рассматривать только в целостности.
Поэтому, когда мы смотрим на тело, мы смотрим на него с благоговением.
Мы видим его со всем страданием и всей радостью, всей тайной жизни,
какая была в этом человеке. Тело можно бы назвать видимым образом
невидимого. В этом отношении, быть может, не случайно в славянской
церковной службе тело называется мощами. Каждое тело, окруженное
любовью, благоговением, почитанием, тело, призванное к воскресению,
тело, которое на протяжении всей жизни служило таинственному общению с
Богом в крещении и миропомазании, в помазании святым елеем при болезни,
в приобщении Телу и Крови Христовым, в получении благословения — это
тело является, так сказать, семенем — и это слово апостола Павла: сеется
в тлении, восстает в нетлении, сеется в уничижении, восстает в славе
(1 Кор 15:42—43). Это тело тления, от которого хотел бы освободиться
апостол, чтобы жить в полноте, лицом к лицу с Богом, вместе с тем
призвано к вечности.

Так, с одной стороны, мы видим, что это тело, столь дорогое и
драгоценное, поражено и побеждено смертностью, подвержено смерти. А с
другой стороны, мы видим в нем семя, которое посеяно, чтобы через
воскресение восстать вновь в славе бессмертия. И глядя на него, мы не
можем не прозревать его связь с телом Христа. У апостола Павла есть
выражение: жизнь ваша сокрыта со Христом в Боге (Кол 3:3). Наше
воплощенное человечество сокрыто в тайне Святой Троицы, и эта
воплощенность охватывает все человечество. Во Христе, в Матери Божией мы
уже можем видеть прославленность, к которой призвано наше тело. Так что
мы не то что разделены, но мы в очень сложном состоянии, когда,
сокрушаясь сердцем о разлуке, с изумлением видим, что человеческое тело
может умереть, но взираем с верой и надеждой на это тело, которое
когда-то восстанет, подобно телу Христа.

Победа Воскресения

Воскресением Христовым смерть на самом деле преодолена. Смерть
преодолена во всех отношениях. Она побеждена, потому что благодаря
Воскресению Христову мы знаем, что смерть — не последнее слово и что мы
призваны восстать и жить. Смерть также поражена победой Христа,
поправшего ад, потому что самый ужасный аспект смерти в представлении
ветхозаветного народа израильского был в том, что отделенность от Бога,
которую принесла с собой смерть, стала окончательной, непреодолимой. Те,
кто умирал от потери Бога — и это относилось ко всем умершим, — в смерти
терял Его навсегда. Ветхозаветный шеол был местом, где Бога нет, местом
окончательного, безвозвратного Его отсутствия и разлуки. Воскресением
Христа, Его сошествием во ад, в глубины адовы, этому был положен конец.
Есть разлука на земле, есть горечь разлуки, но нет в смерти разлучения
от Бога. Напротив, смерть — момент, путь, через который, как бы мы ни
были отделены, как бы несовершенно ни было наше единение и гармония с
Богом, мы предстаем перед Его лицом. Бог — Спаситель мира. Он не раз
говорил: Я пришел не судить мир, но спасти мир (напр., Ин 12:47). Мы
предстаем перед Тем, Кто есть Спасение.

Отпевание

В службе отпевания есть трудные моменты. Нужно собрать всю нашу веру и
всю нашу решимость, чтобы начать эту службу словами: Благословен Бог
наш… Порой это предельное испытание для нашей веры. Господь дал, Господь
взял, да будет имя Господне благословенно, — сказал Иов (Иов 1:2). Но
это нелегко сказать, когда мы раздираемся сердцем, видя, что тот, кого
мы любим больше всего, лежит мертвым перед нашим взором.

А затем следуют молитвы, полные веры и чувства реальности, и молитвы
человеческой хрупкости; молитвы веры сопровождают душу усопшего и
приносятся перед лицом Божиим как свидетельство любви. Потому что все
молитвы об усопшем являются именно свидетельством перед Богом о том, что
этот человек прожил не напрасно. Как бы ни был этот человек грешен,
слаб, он оставил память, полную любви: все остальное истлеет, а любовь
переживет все. Вера пройдет, и надежда пройдет, когда вера станет
видением и надежда — обладанием, но любовь никогда не пройдет
(1 Кор 13:8).

Поэтому, когда мы стоим и молимся об усопшем, мы на самом деле говорим:
«Господи, этот человек прожил не напрасно. Он оставил по себе пример и
любовь на земле: примеру мы будем следовать, любовь никогда не умрет».
Провозглашая перед Богом нашу неумирающую любовь к усопшему, мы
утверждаем этого человека не только во времени, но и в вечности. Наша
жизнь может быть его искуплением и его славой. Мы можем жить, воплощая
своей жизнью все то, что было в нем значительного, высокого, подлинного,
так, что когда-то, когда придет и нам время со всем человечеством стать
перед Богом, мы сможем принести Господу все плоды, всю жатву семян,
посеянных его примером, его жизнью, которые проросли и принесли плод
благодаря нашей неумирающей любви, и сказать Господу: «Прими это от
меня, оно принадлежит ему, ей: я — только поле, сеятель был он! Его
пример, его слово, его личность были словно семя, брошенное в почву, и
этот плод принадлежит ему».

И мы можем стоять с разбитым сердцем и тем не менее провозглашать слова
веры: Благословен Бог наш… Порой еще трагичнее звучит тропарь
Воскресения: Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим
во гробех живот даровав, — когда перед нашими взорами мертвое тело
человека, которого мы любили. Но голос Церкви произносит слова поддержки
и утешения: Блажен путь, воньже идеши днесь, душе, яко уготовася тебе
место упокоения, и: Жива будет душа моя и восхвалит Тя, Господи.

И с другой стороны, есть вся боль, все горе, которые мы ощущаем
совершенно справедливо, скорбь, которая от лица умирающего выражена в
одном из тропарей канона на исход души: Плачите, воздохните, сетуйте: се
бо от вас ныне разлучаюся.

И вместе с тем есть несомненная уверенность, что смерть, которая для
нас — потеря и разлука, есть рождение в вечность, что она — начало, а не
конец, что смерть — величественная, священная встреча между Богом и
живой душой, обретающей полноту только в Боге.

Оживший из мертвых  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"35" \t "tmp"  35 

Мне предложили темой прекрасное, глубокое определение христианина —
«оживший из мертвых» (Рим 6:13), и я попытаюсь рассмотреть в меру моих
сил некоторые его аспекты, хотя обращаюсь к вам со своим словом в
колебании: больше, чем когда-либо, мне сегодня кажется, что вам
предстоит выслушать весьма примитивные рассуждения о возвышенном.

На первый взгляд, это выражение апостола Павла как бы отсылает к
Евангелию от Иоанна (Ин 11:1—44), будто прототип этого «ожившего из
мертвых» — Лазарь. Однако даже пример Лазаря, как он ни значителен,
меньше этой реальности христианина. Лазарь ожил, но он вернулся к
временной жизни, вновь умер. Образ «ожившего из мертвых», который
действительно в меру христианина — это Сам Христос, и только Он.

Я хотел бы сначала остановиться на теме смерти. О какой смерти (и,
следовательно, о каком воскресении) идет речь? Какое существо восстает
из этого опыта смерти? Что делать перед лицом смерти, чтобы ожить в том
же смысле, как ожил Христос?

Смерть можно встречать лицом к лицу мужественно, героически. Вспомните
строки Альфреда де Виньи в стихотворении «Смерть волка»:

Я думал: «Как смешны мы в нашем ослепленье!

Как слабы, хоть и мним себя венцом творенья!

Учись же, человек, величью у зверей,

Чтоб, отдавая жизнь, не сожалеть о ней».

И далее, толкуя последний брошенный ему волком взгляд:

Он как бы говорил: «Коль и в тебе есть твердость,

Сумей взрастить в душе стоическую гордость

И стань ценою дум, и бдений, и трудов

Тем, чем с рожденья был я, вольный сын лесов.

Поверь: стенать, рыдать, молить — равно позорно.

Свой тяжкий крест неси и долго, и упорно.

Путь, что тебе судьбой назначен, протори,

Потом, без слов, как я, отмучься и умри»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "36" \t "tmp"  36 .

Победа ли это над смертью? Нет, это героический, прекрасный, но спорный
способ встречать в лицо процесс «умирания». Смерть здесь не побеждена,
не превзойдена. В одном письме из тюрьмы, написанном на Пасху, Бонхёффер
говорил: «Сократ научил нас смотреть в лицо смерти. Христос же победил
смерть»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "37" \t "tmp" 
37 . Об этой-то победе мы и будем говорить. Героизм, внутренняя
дисциплина, величие души позволяют нам встретить лицом к лицу это
событие, учат нас проходить шаг за шагом путь смерти, не сломавшись
душой, но тем не менее победа остается за смертью. Сократ выпил яд, волк
Альфреда де Виньи умер безвозвратно, и столько героев, замечательным
образом встретивших лицом к лицу опасности и ужасы смерти, умерли
смертью, которую можно было бы назвать окончательной! Героизма тут
недостаточно. Есть коренное различие между тем, чтобы смотреть в лицо
смерти, и тем, чтобы победить смерть.

Романо Гуардини в небольшой книжечке под названием «О последних вещах» 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "38" \t "tmp"  38 
подчеркивает факт, который мы слишком часто забываем: мы бесконечно
ближе знакомы со смертью, чем нам думается. Смерть и жизнь переплетаются
и составляют одно целое. Всякое перерастание, всякий жизненный порыв,
который приводит нас на высший уровень, который действительно приближает
нас к Богу, всегда сопровождается смертью. Ребенку нелегко стать юношей
или девушкой. Некоторые детские черты должны действительно «вымереть»,
дабы юноша или девушка не были отмечены инфантильностью, так же как
позднее взрослому человеку следует не замыкаться в вечной юности, но
перерасти ее. И ради того, чтобы вырасти в полную свою меру, зрелому
человеку придется отказаться от многих привлекательных черт, которые он
хотел бы сохранить, но которые все равно ускользнут, потому что юность —
состояние преходящее. На каждом уровне, в каждый момент нашего
внутреннего или внешнего развития смерть присутствует не как
разрушительная или убийственная сила, но как сила, которая нас
освобождает, позволяет нам стать иными, чем мы были в предыдущий миг.
Так что у нас есть опыт близости со смертью, и если продумывать его
каждый день, если переживать его сердцем и умом, если принимать его со
всей глубиной, которую смерть приобретает в различных ситуациях, эта
близость могла бы научить нас встречать смерть спокойным сердцем, потому
что это — реальность, которую мы встречали изо дня в день в течение
долгой ли, короткой ли жизни, и потому что из этого привычного нам
события всегда возникала новизна жизни, оно оказывалось не концом
поприща, а началом нового пути. Разумеется, есть смерть биологическая,
но есть также то, что Р. Гуардини называет «смертью биографической», —
смерть, которая гораздо страшнее телесной: она-то может оказаться
победой, миром, высвобождением. Биографическая смерть имеет иной
характер и может тянуться долго, это смерть переживших себя существ: они
потеряли разум, но телом продолжают оставаться среди нас. Люди, которые
были великими, служили примером, уже больше не могут жить со всей
напряженностью и глубиной в меру достигнутой ими зрелости. Приходит
время, когда смерть предстает нам в трагичности старения, как
беспощадный упадок и вырождение, в уверенности — ложной, но столь
болезненной, — что смерть означает постепенный распад, превращение в
прах, означает, что мы стали ненужными, лишними для нашего окружения,
быть может, задолго до того, как настоящая смерть принесет нам свободу —
свободу встать перед Богом живой душой. Сколько знаменитых людей были
забыты задолго до своей кончины! Они завершили свое дело и были преданы
забвению. Наша ответственность перед лицом этого уродливого,
отталкивающего постепенного умирания велика, потому что человек
становится лишним, если его сочтут лишним ближние; нас обходят,
отстраняют те, кто прежде нас окружал, и в результате у нас впечатление,
что наша жизнь окончилась задолго до того, как пришла смерть. Тут есть
ответственность общественная, человеческая, христианская, которую мы
должны взять на себя: мы не имеем права отбрасывать кого-либо по причине
его кажущейся «ненужности».

Если позволите, я вам дам пример, хотя он не в уровень моей темы: я вам
расскажу о своей бабушке, которая достигла почтенного возраста девяноста
пяти лет. Однажды после тщетных усилий вымыть посуду она ее выронила.
Она позвала меня, показала осколки и сказала: «Почему Бог дает мне жить?
Я уже никуда не гожусь». Помню, в ответ я привел ей две причины, которые
мне действительно кажутся законными. Первая: у Бога наверняка уже
столько старушек, что еще одна уж действительно может подождать, но
вторая была, вероятно, более важна с точки зрения человеческой — я
сказал бабушке: «Знаешь, многое ты не умела делать так же хорошо, как
другие, или лучше их. На протяжении твоих девяноста пяти лет,
несомненно, были люди, которые умели лучше тебя мыть посуду. Но есть
одно, чего не умел делать никто, кроме тебя, и это тебе удалось». Она с
интересом насторожилась и спросила: «Что это?» — «Никто, кроме тебя, —
ответил я, — не сумел быть моей бабушкой». Оно звучит шуткой, когда я
вам это так передаю. Но это действительно имело значение для этой
женщины: она будто открыла в себе что-то настолько неповторимое, чего не
могли задеть ни возраст, ни дряхлость, ни старость со всей ее силой
разрушения.

Так что трагизм смерти не в том, что в какой-то день мы окажемся перед
лицом физической смерти, а в том, что задолго до того мы уже мертвецы
среди… я хотел сказать — живых. Живых ли? Увы, нет! Мы — мертвецы среди
существ, которые еще не научились жить, различать подлинную меру жизни,
горение жизни там, где оно есть. В конечном итоге, даже если
биологически мы остаемся живы, смерть представляется растущим
разделением, трещиной, которая все расширяется и делает нас все более и
более чуждыми друг другу. И все кончается видением ада Ветхого Завета.
Этот ад не имеет живописного характера дантовского описания. Это не
место изощренных мучений, где Бог присутствует во всей жестокости Своего
оскорбленного Божества — уродливая карикатура истинного Бога. Это —
место, где Бога нет. Это место радикального отсутствия Бога, место, где
ничто нас больше не соединяет друг с другом, потому что лопнула нить,
соединявшая жемчужины, потому что Бога нет, — и мы, как следствие,
разделены друг от друга. И тогда ад — это другие, ад — это мы с вами,
это та неисцеленная разобщенность, к которой мы приговорены навечно. Вот
этой-то смерти больше нет во Христе, этот ад побежден во Христе. В
пасхальном тропаре мы поем, что Христос победил смерть  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "39" \t "tmp"  39 , и многие — не
только среди неверующих, но и среди верующих — могли бы сказать, имеют
право спросить: «Что означает это странное выражение? Смерть все еще
царствует, она косит среди нас одного человека за другим, мы все
отмечены ее печатью, мы все умрем! Что вы хотите сказать, когда поете
воскресение и победу над смертью?» Победа над смертью состоит в том
именно, что Своей смертью и Своим сошествием во ад Христос внес
присутствие Божие в то именно место, где царило полнейшее Его
отсутствие. Нигде — ни на небе, ни на земле, ни в глубинах духовных
бездн — нет места, где отныне не присутствовал бы Бог. Ад раскрылся,
чтобы поглотить человеческую душу, и принял в свое лоно Живого Бога. Эта
человеческая душа блистала Божеством, и она уничтожила шеол — «место
отсутствия», она его уничтожила до конца, упразднила его. Итак, если
можно сказать, что Сократ научил нас глядеть в лицо смерти, то Один лишь
Христос победил смерть в ее последней сущности. И она побеждена
навсегда.

Отныне и в самой смерти, и в ее восприятии есть чрезвычайно
положительные элементы. Смерть — миг, где все становление, вся тревога и
долгий переход, и волнение, и борьба с временным, со всем тем, что
обратится в прах, окончены. Смерть — момент, когда мы можем сказать: все
свершилось. И мы можем войти в тайну смерти еще прежде, чем наше тело
начнет дряхлеть; это — тайна, куда мы можем войти свободно всякий раз,
когда понимаем, что все уже совершилось в жизни, в смерти, в Воскресении
и Вознесении Христа и в даре Святого Духа. Тогда становится понятно, что
возвещает Евангелие: мы уже внутри Царства Жизни.

Один английский автор обратил внимание на тот факт, что в Апокалипсисе
слово «конец», которое должно быть среднего рода, всегда употребляется в
мужском роде  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "40" \t
"tmp"  40 . И вот как он это объясняет: автор Апокалипсиса не думает о
конце как о завершающей точке линейного времени, для него конец — это
приход, это встреча со Христом, с Богом Живым. Конец — не только миг,
когда все завершено в смысле — окончено; все завершено, потому что все
достигло своей полноты в лице Богочеловека. Христос — конец и в смысле
последнего момента, и в смысле цели и завершения. Мы слишком часто
забываем, что живем уже во временнoм ряду, который вышел за пределы
линейного времени, хождения ощупью в полумраке Ветхого Завета, подобного
цикличному времени внебиблейских религий. Мы живем во времени, где все
уже завершено: Царство пришло во всей своей силе, Христос — в нашей
среде, Дух Святой излился на апостолов и через них — на нас в
непрекращающейся Пятидесятнице. Конечно — и я к этому еще вернусь, — мы
ожидаем Парусии  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "41"
\t "tmp"  41 , славного Второго пришествия Господня, но Он уже пришел,
мы уже в Царстве, Царство пришло во всей своей силе, оно уже не только
предмет нашей надежды и веры.

Подвижники древности упражнялись в «памяти смертной» и заповедали то же
своим ученикам: «Помни последняя твоя». «Имей память смертную», —
говорит нам вся аскетическая традиция. Когда приводишь эти слова
современному человеку, он отвергает их: «Как? Неужели я всю жизнь, всю
мою долгую человеческую жизнь должен провести в ужасе грядущей смерти?
Неужели все радости должны быть отравлены уверенностью, что они
окончатся? Неужели надо страшиться потерять все, что мы любим, и
помнить, что любая красота мимолетна, истлеет? Неужели вся вселенная
сводится к „Падали“ Бодлера?»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "42" \t "tmp"  42  Но это ли
имели в виду подвижники древности, когда призывали нас постоянно помнить
о смерти? Думаю, нет. Смерть — единственное, что может заставить нас
вырасти в меру жизни. Без нее жизнь могла бы стать столь мелкой и
ничтожной! В тот момент, когда перед нами встает смерть, когда она
входит, например, в наш дом, все приобретает истинно человеческий, то
есть богочеловеческий, масштаб. Подумайте о том, что происходит, когда
один член семьи узнает, что смертельно болен. Смерть рядом, ее образ
нельзя отстранить, она неотвратимо нарастает, она постепенно побеждает.
Подумайте об этой семье, где не только кто-то один знает, что обречен,
но где это знает и его окружение! Смерть может прийти внезапно, и отныне
произнесенное вами слово — может быть, последнее, что услышит больной.
Может быть, на вашем поступке упадет занавес, на нем окончится для
больного «человеческой жизни празднество», как поется в Покаянном
каноне. Времени исправить что-либо не остается, нельзя сказать себе:
пока что я пишу черновик жизни, позднее я перепишу ее начисто. Времени
нет, смерть может унести одного из нас, и останется только сожаление,
отчаяние, которое, правда, может быть превзойдено верой, опытом Бога,
молитвенным общением со святыми и безграничным взаимным снисхождением
грешников, когда они признают свою общую слабость. Но для того, у кого
нет веры, остается лишь отчаяние, остается только прошлое. Потому-то
лишь сознание смерти дает всему и всем подлинную ценность. Один из наших
православных священников, теперь покойный, сказал как-то в проповеди:
«Лишь Дух Святой в Своем Божественном величии может усмотреть
бесконечную ценность вещей, слишком мелких для того, чтобы быть
замеченными людьми». Да, то, как вы ставите чашку чая на поднос, то, что
вы не забудете салфетку, цветок, движение, которым вы все это поднесете,
слово, которое вы скажете, то, что вы найдете время присесть возле
человека, которого ждет смерть, когда он одинок, — все, вплоть до самого
незначительного жеста, может стать символом и выражением глубины
человеческих отношений, общения в Боге, которое может быть между двумя
людьми. Все это возможно только перед лицом смерти. Только она может
подсказать: это слово, этот жест должны быть вершиной, полнотой ваших
отношений, должны стать тем последним словом, последним жестом, который
даст вам вырасти в меру величия жизни и величия смерти. Столько людей не
умеют жить, не могут жить, потому что не достигают этого сознания
смерти: они не то что боятся, а все время как бы отодвигают смерть в
далекое будущее, вне досягаемости, так что никогда не осознают всей меры
своего человечества. Этой полной меры мы можем достичь, только если
обнаружим величие нашего человечества, сопоставив его с вопросами столь
же глубокими, каковы человеческие глубины. Тогда обнаруживаешь, что эти
глубины — не только в меру человека, но в меру Бога. «Я столь же велик,
как Бог, Бог так же мал, как я», — сказал Ангелус Силезиус в одном из
своих двустиший  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "43"
\t "tmp"  43 . Во Христе они соединены. Через Воплощение мы знаем, что
человек достаточно велик, чтобы вместить полноту Божества не только в
духе и в душе, но и во плоти. Вот мера человека.

Итак, сознание смерти несет с собой острое чувство жизни, особенную
чуткость к динамике жизни. Только «память смертная» делает нас вполне
человечными, мы вырастаем «в меру смерти», а значит, в меру жизни. Вне
этого мы бываем «в мышиный рост», и есть опасность, что никогда не
вырастем. Напротив, через смерть, через осознание смерти мы
обнаруживаем, что Христос — конец и завершение, полнота и исполнение —
уже пришел и что мы уже теперь — внутри Его победы, а не в ожидании
будущей, недостоверной победы. И мы видим, как эта уверенность, что
Царство уже пришло в силе, в некоторых ситуациях может выражаться
чрезвычайно конкретно.

Вспомните слова апостола Павла в шестой главе Послания к Римлянам —
отрывок, который Церковь читает при крещении (Рим 6:3—11): в крещении мы
умираем со Христом и восстаем, обновленные Его воскресением, к новой
жизни; это уже не прежняя жизнь, но жизнь, разделенная со Христом: мы
привиты к Нему, мы получаем живительный сок, более того, мы становимся
одно с Ним на такой глубине, с такой силой, что святой Ириней Лионский
мог сказать: в единстве с Ним мы будем когда-то единородным сыном, а не
просто собранием, сообществом. Потому что мы не только имеем отношения с
Богом, но находимся в онтологическом единстве с Богочеловеком. В этом
смысле крещение есть семя вечности. Поэтому-то и говорят о крещении, о
миропомазании и о причастии Телу и Крови Христа, к которому Он впервые
позволяет нам приступить, как о «посвящении»: это начало нашей жизни во
Христе, в Боге, то есть не просто высшей жизни, но жизни в корне новой,
самое качество и существо которой — иные. Покаяние, обращение
составляют, таким образом, полный поворот, живительную смерть, благодаря
которой мы говорим: теперь я стал чужд греху, которому поклонялся и
служил, который любил, которому я отдался. Я стал ему чужд, я больше его
не желаю, я хочу принадлежать одному Богу… Это — «живительная смерть»
потому, что это — смерть для ложной жизни греха, это — смерть для
смерти, нам предлагается и предстоит подлинное обновление. То же самое
содержится в монашеских обетах, когда мы отбрасываем временное,
относительное, для того чтобы радикальным подвигом прилепиться только
высшему, совершенному.

Я говорил о смерти несоразмерно долго относительно предложенной мне
темы. Но об этом никогда не говорится, а тема смерти важна для понимания
жизни. Я хотел бы теперь сказать несколько слов о реальности, которая
присутствовала во всем, что я говорил о смерти, но чего я хотел бы
коснуться непосредственно: связь Христа и смерти. То, что я скажу, быть
может, слишком лично. Я это пережил, это покоится в самой сердцевине
моего понимания жизни, и я хотел бы поделиться этим с вами, а вы вольны
отбросить это или продумать лучше.

Когда я читаю Евангелие, меня поражает полная, предельная солидарность
между Христом и нами.

Христос родился в тварный мир, со всеми ограничениями тварности. Он
родился в падшем мире, в его ограниченности и ужасе. Он взял на Себя,
принял в Себя все последствия греха: голод, жажду, усталость, тоску,
боль. Он был отвержен. Он умер. И, поскольку Он вошел в этот наш мир,
где жизнь и смерть нераздельны, нам кажется почти естественным, что Он,
будучи человеком, тоже умирает. И, однако, это совершенно непостижимо.
Непостижимо не то, что Христос воскрес, а то, что Он умер. В самом деле:
смерть можно рассматривать только как результат — ужасный, уродливый,
невозможный — нашей отделенности от Бога. Об этом говорят и апостол
Павел, и Ветхий Завет; тема смерти связана с темой греха, который есть
отделенность от Бога и, следовательно, от людей. Но Христос — Бог,
ставший человеком. Следовательно, Он — сама жизнь. С самого момента
Своего зачатия Он бессмертен, поскольку в Нем человечество нераздельно и
навсегда соединено с Божеством. Когда мы поем в службе Страстной недели:
«О, Жизнь вечная, как Ты умираешь? О, Свет вечный, как Ты заходишь?» —
это не поэзия церковная: мы говорим нечто богословски абсолютно точное.
Бессмертный в самом Своем человечестве, Христос — среди нас. Как же
может Он умереть?

Он умирает свободно, «вольной волей» принимая смерть, — не потому, что
она была естественным следствием Его воплощения, а добровольно, из любви
к нам отдавая Свое человечество, которое за пределом умирания, во власть
невозможной, чудовищной смерти. Христос умирает. Мучительство смерти
раздирает Его тело, пронизанное Божеством, от Его души, также
пронизанной Богом. Его тело нетленно во гробе: Он за пределами тления,
которое познаем мы, потому что Он неразлучен от Божества. И Христос
сходит в глубины ада в блистании Своего Божества, которое вмещает Его
человеческая душа. Как же может смерть коснуться Христа? Это возможно,
потому что непостижимым действием, превосходящим всякое воображение,
перед которым мы можем только умолкнуть и пасть к ногам Божиим, Христос
хочет разделить с нами не только наше человечество, но и все последствия
греха, тяготеющие на нас. А умереть можно, только потеряв Бога, — иначе
смерти нет. Умереть можно, став в своей природе безбожным, в
этимологическом смысле слова. И, значит, Христос умирает, разделяя наше
состояние обезбоженности, нашу потерю Бога. Он соглашается на полную
солидарность с нами — не только всей Своей жизнью, но и всей Своей
смертью. Он стоит перед Богом вместе с нами, а не только за нас. Он —
один из нас. Он соглашается стать не только Мужем скорбей (Ис 53:3), но
и принимает осуждение, ибо проклят… всякий повешенный на дереве
(Втор 21:23), то есть на кресте. Он отвергнут Богом, потому что захотел
быть единым с теми, кто через грех потерял Бога, и Он отвергнут людьми,
потому что пожелал быть и был един с Богом — единственный совершенный
Свидетель, свидетель Божий среди рода, который отвернулся от Бога и не
признавал иного царя, кроме кесаря. Он умирает нашей смертью. И
поэтому-то Его смерть может стать нашей жизнью. На кресте Он умерщвляет
нашу смерть. Он берет на Себя тяжесть всего проклятия, всего ада
человеческого, и постольку поскольку Он все разделил с нами, Он может
нас исцелить; поскольку Он все победил, Он может даровать нам свободу
детей Божиих. Сошествие во ад, которое мы видим на иконах Воскресения, —
это реальность. Христос умирает, потеряв Бога: Боже Мой, Боже Мой! зачем
Ты Меня оставил? (Мк 15:34) — и сходит туда, куда сходят все, кто умер
от разлуки с Богом, в шеол — место вечного, радикального Его отсутствия.
Но здесь-то просиявает слава Его Божества, потому что согласившийся на
разлуку от Бога был Богом! Ад побежден, нет больше шеола — нет больше
места, где бы не было Бога. Фраза псалма: Куда пойду от Духа Твоего, и
от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в
преисподнюю — и там Ты (Пс 138:7—8), — до прихода Христа это выражение
было, вероятно, неразрешимым парадоксом, поскольку ад тем и определялся,
что это — место, где Бога нет. Теперь мы знаем, что выражали эти слова:
Бог сошел в самые глубины не только нашего падения, но и нашей потери
Бога и нашей оставленности Богом; Христос оказался там, куда мы никогда
больше не попадем, потому что ад, которого Он вкусил, больше не
существует.

Но как мы соединены с Ним? В силу чего то, что относится ко Христу,
относится и к нам? Эта онтологическая солидарность — следствие прямого
Божественного решения в соответствии с тайной любви, милосердия, а в
любви есть одновременно и радостное, и жертвенное измерение. Некоторые
из нас, несомненно, уже теряли дорогого человека, кого они любили больше
всех. В такие моменты мы знаем, что, пока этот человек, его боль, его
мука жгут нам сердце, — мы больше не принадлежим полностью окружающему
нас миру. Мы убегаем от того поверхностного смеха, который принимали
ранее, мы не можем продолжать жить поверхностно, мы хотим жить глубоко,
в сознании величия смерти и жизни. Да, тогда оказывается, что мы не
принадлежим полностью этому миру, мы уже причастны будущему веку. Мы
отчасти находимся там, где теперь человек, которого мы любим. Все, что,
как мы знаем, было причиной его смерти, становится нам чуждым, и мы
отворачиваемся от этого. Но, если подумать о Христе, мы знаем, что Он
умер от нашего греха, и если бы мы умели любить Христа, мы стали бы
чуждыми убившему Его греху. Мы действительно пустились бы в поиск
высшего, стали бы странниками на том пути, на который прежде нас вступил
Тот, Кого мы любим больше всего — Христос, — куда вступили все те, кто
нам действительно дорог и уже ушел от нас. Вы, вероятно, помните место
из «Спящего Вооза» Виктора Гюго:

Но, разлученные, мы с нею слиты все же:

Она во мне жива, а я почти мертвец  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "44" \t "tmp"  44 .

Вот куда приводит нас смерть каждого человека, который нам дорог. Мы все
меньше привязаны к временному, то есть, в конечном итоге, к призрачному,
и все больше должны укореняться в вечном и незыблемом. И когда имя
любимого — Иисус Христос, если Он — Муж скорбей, Тот, Который нас так
возлюбил, что умер за нас и захотел — Он, сама Жизнь — умереть нашей
смертью, чтобы влить в нее Свою жизнь, — может быть, тогда мы начинаем
понимать, хотя бы отдаленным чутьем, как святые могли забыть все,
отрешиться от всего, оторваться, освободиться и жить дальше на этой
земле свидетелями Вечной Жизни, уже опытно им известной, с полнотой,
которая нам недоступна.

Конечно, слово «любовь» мы употребляем на тысячу ладов и большей частью
неуместно. Мы произносим: «Я люблю клубнику со сливками» — так же легко,
как говорим: «Я люблю тебя» — Богу или той, которую мы избрали. Однако
во всех этих случаях значение слова «люблю» совершенно различно. Оставим
пока клубнику со сливками, оставим и Бога: подумаем о человеческих
отношениях. Как часто, когда мы говорим «Я тебя люблю», «я» — огромно,
«тебя» — совсем маленькое, а в «люблю» нет ничего динамичного. Можно
было бы, вопреки грамматике, сказать, что это простой союз или, вернее,
крючок, который позволяет огромному «я» подцепить и держать в плену то
малюсенькое «тебя», которое имеет несчастье «быть любимым». Как часто в
семьях, в человеческих отношениях, в порыве честности или при вспышке
досады мы бываем готовы сказать: «Люби меня поменьше! Дай мне свободу,
дай мне покой, дай мне быть самим собой, я хочу дышать, я — пленник
твоей любви». Начиная с этого малого, убогого уровня мы можем расти, мы
можем через все углубляющиеся, утончающиеся, расцветающие отношения
постепенно обнаруживать: «тебя» тоже имеет личность, у него есть лицо,
взгляд, душа, чувства, в этом «ты» есть вся человеческая тайна, где
обитает Бог. Тогда «я» начинает умаляться, а «ты» расти — между ними
устанавливается своего рода равенство, равновесие, подлинные отношения:
слово «любить» вместо того, чтобы означать простое обладание, выражает
живое отношение, обмен, где и даешь, и получаешь. И если это отношение
углубляется, если наш опыт любви становится тоньше и возвышеннее, тогда
постепенно совершается чудо: тот, кто сначала думал только о себе самом
и об обладании другим, все больше забывает о себе. Он забывает о себе до
такой степени, что в конечном итоге даже не может вспомнить о своем
собственном существовании, потому что существует только любимый. Это мы
находим в отношении Бога к нам, Христа по отношению к нам. Христос стал
рабом среди рабов, мертвецом среди мертвецов, осужденным среди
осужденных, Он Себя забыл до конца, Он отдал Свою жизнь, истощил Свое
величие и великолепие, лишь бы мы — мы-то! — смогли вырасти в Его меру.

Мы, при всех наших взаимоотношениях, стараемся самоутвердиться. Мы
настойчиво ищем признания, хотим, чтобы наше существование было принято,
хотим места под солнцем — и тем самым встречаем отвержение, потому что
наш ближний тоже хочет своего места, а часто и нашего! Так что
большинство отношений содержат напор, утверждение, настояние: «Я хочу,
чтобы ты меня видел, я хочу, чтобы ты меня принял». В отношениях любви
это требование излишне, потому что меня утверждает другой,
следовательно, мне нет нужды утверждаться самому. Я существую, потому
что я любим, а не потому, что требую признания. Пшеничное зерно —
твердое, ограниченное, окруженное оболочкой — образец целости, где
невозможны отношения. Это зерно должно умереть, раствориться, чтобы
стать способным на существование, которое Христос описывает в Евангелии
Своим словом и Своим Образом. Утверждаемые Богом, мы можем жить. Это
отношение — через крещение, причастие, общинную жизнь, общение святых и
трагическую, мучительную солидарность грешников, сознающих себя
таковыми, — и составляет наше единство, выражает нашу жизнь во Христе и
позволяет нам жить в Нем. Христос, соединивший нас в Себе, призывает нас
жить Его жизнью. Он предлагает нам полноту вечности, но вместе с тем,
пока мы живем на земле, наша судьба может быть лишь судьбой Христа: как
Меня послал Отец, так и Я посылаю вас — как овец среди волков (Ин 20:21;
Мф 10:16). Христос уже пришел, все уже завершено, но это завершение
должно проявиться через нас динамически, через борьбу, устремленность,
которая перестанет лишь с пришествием Христовым. Мы тоже должны принять
слово Христа, обращенное к Иоанну и Иакову, когда они просили у Него
сесть по правую и левую руку от Него в Его Царствии: Можете ли пить
чашу, которую Я пью? (Мк 10:38) — то есть готовы ли вы погрузиться в тот
ужас, который отныне принадлежит Мне: Страсть, крест, смерть, сошествие
во ад? Эти вопросы Он ставит всем нам: готовы ли мы отозваться? Мы не
можем принять все это, если не прикоснемся хотя бы края, грани вечной
жизни. Потому что погрузиться в смерть, не имея предвкушения вечной
жизни, нам страшно, мы не сумели бы этого сделать…

Если мы — христиане, мы должны опытно знать, что жизнь победила смерть,
что мы воскресли, что мы разделяем со Христом все, что Он есть, потому
что Он разделил с нами все, чем являемся мы. Мы, христиане, — люди
Незаходящего Дня, Восьмого Дня. Мы уже принадлежим грядущему Царству. В
Литургии есть абсурдное как будто выражение, которым мы просим у Бога
дать нам участвовать сегодня в Его грядущем Царстве  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "45" \t "tmp"  45 .
Грамматически — это безумие. Но это — безумие Креста, безумие Евангелия,
безумие христианского опыта. Мы знаем, мы уже знаем, мы не могли бы
совершать Евхаристию без этого знания, мы не могли бы благодарить Бога
за всю человеческую историю перед лицом ее ужаса и трагизма. Не актом
доверчивости, но в таинстве веры мы знаем, что победа уже одержана, что
всякое страдание уже побеждено, что всякая смерть имеет смысл, что
всякая трагедия не то что превзойдена, а включена в богочеловеческое
становление, где она обретет вечный смысл. Мы уже можем сказать с
мучениками, которых упоминает Апокалипсис: Ты был прав, Господи, во всех
путях Твоих (Откр 15:3). Только при этом условии мы можем во всей правде
совершать Евхаристию, высший акт благодарения. Иначе — берегись! Как бы
Евхаристия не стала действием, которым мы благодарим Бога за то, что
сами не выстрадали того, что выстрадали другие. Как бы не оказалось, что
мы в состоянии благодарить Бога за человеческую историю, лишь забыв о
ней.

В Евангелии мы не раз видим, как Христос совершает чудеса в субботний
день. Поступает ли Он так, чтобы вызвать соблазн, чтобы создать
неприемлемую ситуацию? Или — в целях Божественного научения? Мне
кажется, седьмой день — суббота является тем, что один католический
богослов назвал «днем человека». В седьмой день Бог почил от всех дел
Своих, но Он поручил человеку завершить Его дело творения, привести весь
тварный мир к полноте Восьмого Дня, то есть грядущего Царства. И Иисус,
истинный Человек, становится «Господином и субботы» и призывает нас
войти в этот «день человека» людьми Восьмого Дня. Он призывает нас знать
среди этого исторического времени, которое многим кажется полумраком,
где идут ощупью, Он призывает нас быть, и не в прошлом, и даже не в
настоящем, — а в будущем. Наше дело, дело христиан, — завершить субботу.
Ради этого Сын Человеческий и становится Господином и субботы. Это наше
делание, это наше призвание подразумевает ответственность на всех
уровнях: свершение нашего человеческого призвания, личного и
коллективного, по отношению к Богу, по отношению к миру человеческому
(кажется, Ламенне сказал, что христианин — это человек, которому Бог
поручил заботу о других людях), свершение его по отношению ко всему
земному космосу, всему громадному творению. Бог вручил нам Свою субботу.
В этой-то перспективе мы призваны быть живыми, воскресшими из мертвых;
мертвыми мы были и отчасти такими остаемся, воскресшими мы должны быть
не в том смысле, что смерть нас не коснется, а в том, что мы уже — за
пределом разлуки от Бога, за пределом разделения от людей, и что мы на
земле, как община любви, — эсхатологические свидетели, свидетели
Царства, которое будет, которое уже есть тайна Бога, ставшего всем во
всем и во всех (1 Кор 15:28).

Ответы на вопросы

Значит ли, что отсутствие Бога есть отсутствие бытия? Можно ли сказать,
что одни войдут в вечное блаженство, а другие будут вечно страдать от
отсутствия Бога?

На первую половину вопроса я отвечу, заменив слово «бытие» словом
«жизнь»: отсутствие Бога — это отсутствие жизни. Можно существовать
вещественно, физически, но быть мертвым среди мертвецов, погаснуть
душой, быть в числе тех, кто никогда не ощутил биение жизни, ее
творческий напор, в конечном итоге — тех, кто никогда не заметил, что
полнота жизни называется любовь и что любить — это отдать свою жизнь. Я
не хотел бы возвращаться к тому, о чем уже говорил, но думаю, что важно
понять: на языке Писания и в опыте Церкви любовь — не чувство, не
эмоция — это степень жизни, полнота, которая способна отдаваться
бесстрашно.

Что касается вечного блаженства (вопрос об этом ставят часто), то, я
думаю, на него нет исчерпывающего ответа. Мы, скорее, имеем право на все
надеяться, чем высказывать непоколебимые убеждения по этому поводу.
Существует мнение, что все спасутся; я думаю, об этом нельзя говорить
как об «уверенности веры»: можно лишь считать это «уверенностью
надежды». Мы можем с надеждой ожидать всего от бесконечной и
неисследимой Премудрости Божией, мы не знаем путей Божиих. Мы не знаем,
как Он, взявший на Свои плечи бремя, тяготу всего мира, сумеет в
конечном итоге привести нас к вечности.

Тема последнего Суда представляет определенные трудности. Часто мы
воображаем его как повторение частного суда. Каждый из нас вновь
предстанет перед Богом, и в напряженной, драматической ситуации будет
произнесен окончательный приговор. Но обязательна ли такая картина? Нет
ли коренной разницы между частным судом и Страшным судом? Не предстанут
ли на последний Суд перед лицом Божиим целые страны и народы — в своей
славе, но и, вероятно, несомненно, в своем позоре? С другой стороны,
когда все человечество встанет перед Богом, один из нас, людей, будет
Человек по имени Иисус из Назарета. Он называет Себя — Братом нашим,
Он — один из нас. Если Он — наш Судья, то Он же — и наш Защитник. Его
крест не есть ли, по слову одного из Отцов, «суд над судом»?

Тема Страшного суда ставит множество вопросов, углубиться в которые
сейчас у нас нет возможности. Новый ад? — Что мы имеем в виду? Место
мучения? Или все тот же ад разлуки от Бога, отсутствия Его познания? —
Не знаю. Мне кажется, что нам следует сохранять равновесие, колеблясь
между правдой («ничто нечистое, ничто недостойное Бога и человека не
войдет в Царствие Божие») и надеждой, потому что зло должно быть
побеждено и может быть побеждено Богом, Христом, Христом в нас, в Его
единстве с верными Ему людьми. Рай не может быть водворен насильственно,
ибо любовь — это свобода, и Рай — полнота любви-свободы. Премудрость
Божия глубока, как и Его любовь к людям, и мы имеем право (я бы даже
сказал: мы обязаны) на все надеяться. Перечитайте гимн любви у апостола
Павла (1 Кор 13).

Бог внес жизнь в ад. Но тот, кто заслужил ад, кто уже познал ад, — как
может он после телесной смерти познать Жизнь?

Мне кажется, нам следует научиться воздерживаться и не произносить
суждения — ни о других, ни о самих себе. Сказав «тот, кто заслуживает
ад», мы кого-то осуждаем (порой самих себя), и нам представляется, будто
такое суждение благородно и справедливо: будто мы знаем достаточно,
чтобы вынести такое суждение. Это не так. Мы, может быть, достаточно
знаем собственное недостоинство, но недостаточно знаем пути Божии, Его
мудрость и Его милосердие. «Я заслуживаю ад» — фраза, которую я считаю
богословски ложной: она предполагает право судить — право, принадлежащее
Одному Богу. Что касается знания ада — нам известно, что некоторые
святые пережили этот опыт, но кто из нас посмел бы сказать подобное о
себе? Когда мы говорим об «аде» человеческой жизни, об «аде» в обществе,
о «кругах ада» на земле — мы говорим все-таки не об аде. Ад (даже
оставляя в стороне образ полного, радикального отсутствия Бога) —
момент, за которым нет ничего, это предел пути, который можно бы
обозначить словом Достоевского: «Слишком поздно! Теперь я все понял, я
прозрел, я бы сделал все, что надо, — и я обнаруживаю, что слишком
поздно: поздно любить, поздно понимать, поздно действовать»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "46" \t "tmp"  46 . В этом и
будет трагедия ада, но этого мы не знаем в жизни, в жизни не бывает
«слишком поздно». Пока мы живы телом, пока есть дыхание жизни в нас,
пока смерть не пожала нас — есть и будущее: один жест, одна мысль могут
изменить и преобразить жизнь. Мне вспоминается случай из жизни Cure
d’Ars  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "47" \t "tmp" 
47 : к нему однажды пришла женщина в отчаянии, так как ее муж покончил с
собой, бросившись в реку. Он попросил подождать, пока он помолится,
затем подозвал ее и сказал: «Утешься, между мостом и водой он пожалел о
своем поступке». Порой достаточно «мгновения ока»: один вздох может все
изменить.

Если смерть — единственная подлинная мера жизни, то есть нечто благое
для человека, почему Библия говорит, что она — проклятие, следствие
греха? Разве Адам и Ева не изначально должны были умереть?

Я не сказал так прямо, что смерть — единственная и подлинная мера жизни,
так же как не утверждал, что она — благо для человека. Я попытался
сказать — но, может быть, не сумел сделать это ясно, — что вырасти в
полную меру жизни можно, только если мы готовы встретить смерть,
свободно посмотреть ей в лицо, противостоять ей со всем мужеством, всей
верой, всей надеждой. «Благо» — не в смертности, не в самой смерти,
когда она настигает нас; положительный момент, как уже было сказано, — в
том, что единственная возможность вырасти в меру жизни — это неколебимо
стать перед лицом смерти, быть готовым к ней — без страха и без
самоутверждения. «Быть готовым» не означает какое-то особенное
состояние; это означает, что все в жизни — каждое слово, каждое
движение, все самое малое — должно быть так совершенно, что, если смерть
застанет в этот миг, можно было бы сказать: это последнее действие было
самым прекрасным, что сумел сделать этот человек… Только зная, что
смерть может нас остановить, может оборвать жизнь, мы можем постараться
сделать из ничтожного поступка, из слова, как будто совсем мелкого,
нечто прекрасное, совершенное. Если бы мы жили все время, стараясь,
чтобы каждый миг был прекрасен и полон, вся наша жизнь в целом была бы
прекрасна и полна. В этом смысле смерть — благо, смерть напоминала бы
нам, что надо жить со всем напором, надо спешить жить. Нам некогда
писать черновик жизни: времени хватит лишь на то, чтобы жить с полнотой,
напряженно, жить всем своим существом, творя и созидая совершенство,
красоту. Смерть — да, следствие греха, следствие падения, следствие
нашей потери Бога, она знак и печать катастрофы, признак нашей
отделенности от Бога.

Что в таком случае изменила смерть Христа?

Да, мы все умираем, но отныне смерть для христианина означает успение,
означает — упокоиться в Боге, родиться в вечность. Это не гибель, не
конец пути, после которого «ничего нет» — только тление тела, распад
всего нашего существа. «Умереть» означает войти в вечную жизнь, где
лицом к лицу живой душой мы встанем перед лицом Живого Бога. Больше
того: этот переход в вечность, предстояние лицом к лицу, даже оно —
только ожидание, с надеждой, в уверенности веры, Воскресения. В Символе
веры мы провозглашаем свою веру не в бессмертие души, а в воскресение
мертвых. Мы несомненно верим в это воскресение, мы чаем его. Можно бы
сказать, что мы — единственные на свете материалисты, потому что мы
верим в материю, в ее способность возродиться к вечной жизни в Боге.

Как знать, что надо совершить, как знать, что мы это совершили и теперь
можем умереть?

Ваше «можем умереть» дает мне лазейку, иначе у меня не было бы ответа на
этот вопрос. Чтобы умереть, вовсе не нужно знать, что надо совершить или
что уже совершено. Мы не выбираем смерть — она приходит к нам, дается,
мы не выбираем ни сроки, ни то, как именно мы вступим в ее тайну. Можно
сказать, что наш путь никогда не бывает завершен. Завершение означало
бы, что мы достигли такой совершенной, всецелой любви, что она
охватывает всех, что нет ни одного человека, кого мы не полюбили
полностью, до предела, что во всех случаях наша любовь достигла своей
полноты. Так вот, можно заранее сказать (об этом пишет и святой Иоанн
Златоуст), что мы всегда должники в любви, в милосердии. Так что нечего
задаваться вопросом: совершил ли я? Мы можем заранее ответить: нет! Или
вопросом: что мне остается совершить? Можно сразу ответить: все! Тем не
менее приходит момент, когда Бог в Своей премудрости, по Своей воле,
вступает и пожинает нас. Достаточно знать, что наше дело — постоянно
возрастать к полноте любви, учиться любить всем умом, всей чуткостью —
творчески, как только мы способны, — любить деятельно, любить не только
тех, к кому наше сердце обращено естественно, но и других, любить не
«вообще» людей, а каждого лично, потому что каждый — единствен и
заслуживает, чтобы его любили лично. Это мы можем помнить, вот — наша
роль, наше призвание. А Бог заберет нас, когда Сам определит.

Вы говорите, что Христос Сам пожелал умереть нашей смертью. Если так,
откуда Его молитва: «Мимонеси эту чашу»?

Христос — совершенный человек и совершенный Бог. Его воля находится в
гармонии, в единстве с волей Отца, но тем не менее в Своем человечестве
Он ощущает мучительную тоску и ужас смерти, как любой из нас. Я бы
сказал больше: Христос, бессмертный и в Своем человечестве, —
единственный, Кто мог ощутить всю чудовищность, ужас, невозможность
смерти. Христос, бессмертный в Своем единстве с Отцом, соглашается стать
смертным и предает Себя смерти по солидарности с нами. Он, измерив до
глубин ужас смерти, как человек, в Своем подлинном совершенном
человечестве обращается к Отцу и умоляет: Мимонеси от Мене чашу, затем
добавляет: Да будет воля Твоя (Мф 26:39—44). В этом принятии
Божественной воли человечество Христа проявляет свое совершенство, свою
совершенную гармонию с Живым Богом.

Не можете ли сказать несколько слов о самоубийстве? Как можно
переносить, вернее, любить жизнь? Разве смерть — не самое желанное, что
может произойти?

Христианское отношение к самоубийству, радикальное отвержение
самоубийства как попытки вырваться из жизни, которую мы находим
невыносимо тяжелой, основывается, думаю, на чувстве, что покончить с
собой означает отрицать возможность иного будущего, отвергать надежду. И
я не говорю о какой-то далекой надежде, а о конкретной надежде в
настоящем. Самоубийство означает также отвержение глубокой веры, то есть
полного доверия к Богу. С одной стороны, мы проявляем недоверие к Богу,
мы бросаем Ему в лицо, что наши страдания, обстоятельства нашей жизни,
толкающие нас на самоубийство, — акт безумия с Его стороны и что это
безумие мы беремся исправить собственными силами. С другой стороны, мы
утверждаем, что нет надежды, нет будущего, что от Бога ждать нечего. Мне
кажется, духовная проблема самоубийства в этом. Конечно, в ситуации
отчаяния, толкающей нас покончить с собой, смерть представляется нам
самым желанным и простым решением.

Но это близорукость. Разумеется, если вечной жизни не существует, смерть
может показаться самым простым и самым быстрым решением, хотя самоубийца
редко думает о тех, кого покидает и кому придется столкнуться с ужасом
этой насильственной, вольно избранной смерти, которая осуждает их. Я
видел сколько-то самоубийств: всякий раз целый круг людей рассматривает
это самоубийство как свое осуждение: они проглядели трагедию, не сумели
с ней справиться.

Как переносить жизнь? Думаю, когда у нас нет жизненного порыва, когда
под внешним давлением или от охватившей нас внутренней тоски мы не в
состоянии любить жизнь, — единственное, что можно сделать, это жить из
послушания. «Послушание» не означает положение раба, который покоряется,
послушание — отношение того, кто признает Божественную премудрость и
соглашается действовать и поступать не понимая, жить, принимая за
критерий жизни, деятельности, бытия, волю иную, нежели собственную: волю
Божию. «Слушаться» в первую очередь означает «слушать», прислушиваться:
начинается это с признания, что пути Божии — не наши пути, и Его мысли —
не наши мысли. Если бы послушание было только «рабством», оно лишь
усугубило бы наше отчаяние: мы все больше ощущали бы себя пленниками,
погрузились бы в безнадежность. Но если мы осознаем, что Тот, к Кому мы
прислушиваемся, — Живой Бог, что мы принуждаем себя исполнять непонятную
нам волю Бога Живого, то постепенно через это послушание мы начинаем
прозревать замысел Божий, Его мудрость, Его пути и тогда-то примем их
уже менее тяжелым сердцем, затем даже с возрастающей радостью — и,
наконец, войдем в полноту жизни.

В период, когда послушание выполняется без всякого воодушевления, я
думаю, можно жить так, как это излагает Диккенс. В начале приключений
мистера Пиквика он описывает, как его герой нанимает фиакр, и так как
этот человек полон интереса ко всему, что никакого интереса не
представляет, он задает своему вознице бесконечные вопросы и, между
прочим, спрашивает: каким образом такая худая, жалкая лошаденка может
везти такой тяжелый фиакр? И кучер отвечает: «Ах, сударь, дело не в
лошади, а в колесах! Видите ли, колеса-то огромные, хорошо смазанные.
Стоит лошади тронуться, как колеса начинают вращаться, что же остается
лошади? Ей приходится бежать, спасая свою жизнь». Так вот, в моменты
отчаяния, когда не хочется тянуть свою ношу, можно жить по этому образу:
надо отдавать себе отчет, что повозка все равно висит на нас и что
необходимо бежать, устремляться вперед, чтобы повозка, которую мы тянем,
нас не раздавила. И вдруг в какой-то момент мы замечаем, что повозка не
только заставила нас бежать, но что мы бежим легко, сами по себе, что мы
научились динамике жизни.

В проблеме самоубийства есть личная ответственность, но, с другой
стороны, как я уже сказал, есть ответственность, так сказать,
коллективная. В моем докладе было замечание о том, что можно умереть
прежде времени, чувствуя, зная, что ты отброшен, лишний, ненужный, ты
отвержен. Так вот, многие самоубийства происходят оттого, что рядом с
человеком не оказалось никого, кто бы его утвердил. Никто не сказал:
«Твое существование важно для меня, твое существование имеет ценность,
потому что без тебя будет пустота, которой не заполнить ничем». Мне
кажется, тут есть наша ответственность, в первую очередь как христиан,
потому что у нас есть видение вещей, которое нам дает Бог в Своем Слове,
в Своем Откровении, в жизни Церкви, потому что Дух Святой говорит в
наших глубинах; и есть ответственность общественная, в самом широком
смысле слова.

Церковь отказывается отпевать самоубийц. Ведь чин отпевания предполагает
целый ряд вещей. Невозможно просто сказать: «Господи, этот человек
согрешил, но он до конца на Тебя уповал и надеялся», когда он не уповал
и не надеялся. Нельзя сказать: «Человек этот согрешил, но вера его
никогда не поколебалась». Ведь нельзя надсмеиваться ни над Богом, ни над
усопшим. Значит, есть категория людей, которые в такой чин просто не
входят. Но Церковь издавна говорила, что если человек совершает
самоубийство в состоянии помешательства, «аффекта», то это надо — или
можно — принять в учет. И я думаю, что приходится принимать это в учет
почти всегда: я видел только одного человека, который совершил
самоубийство хладнокровно (и то трудно сказать: хладнокровно ли. Ну,
человек денежно обанкротился и просто испугался ответственности). Но
есть и какая-то мера страха и ужаса, которую нельзя считать
хладнокровием, в худшем случае в связи с этим может встать ряд вопросов.
Не следовало ли бы нам иметь какие-нибудь богослужебные чины для до сих
пор не предусмотренных случаев?

И, наконец, есть вопрос личный. Каждое отдельное лицо в Церкви имеет
право личного милосердия. Где-то в православном сознании есть: то, чего
не делает Церковь как таковая, через большую «Ц», член Церкви может
делать. Я, конечно, не говорю о том, чтобы нарушать что-то, что лежит в
существе Церкви. Но в житиях святых есть рассказ о том, как один
священник молился о самоубийцах и его епископ запретил ему. И было
ночное видение тому епископу: толпы людей кричали ему, что он их
мучитель. И когда он их спросил: «Но что я вам сделал?» — они ответили:
«Один человек за нас молился, и каждый раз, когда он молился и совершал
литургию за нас, нам было облегчение, а теперь ты нас этого лишил».
Всецерковно это ничего не меняет, а в порядке какой-то личной чуткости,
личного чувства вещей — меняет. Я много лет был в приходе священника,
который, с благословения нашего епископа, на литургии вставлял несколько
прошений и, между прочим, молился о тех, которые «в безумии сердца и
помрачении ума руки на себя наложили». И мы десятилетиями молились в
такой форме. Такая формулировка в его устах была не лукавая, совершенно
прямая, и, конечно, это покрывает огромное поле, потому что о ком можно
сказать, что он не был помрачен умом или безумен сердцем? Я с ним тогда
говорил об этом, потому что очень этому сочувствовал, и мы оба
радовались, что эти слова нам дают право молиться о всех, а вместе с тем
не говорят ничего больше, чем можно сказать.

Что вы думаете о мнении, будто страх смерти порожден психологией
человека, обусловленного обществом и религией? Животные не боятся
смерти…

У меня впечатление, что такое мнение отражает оптимизм, которого нет у
животных. Когда животные чувствуют, что их ведут на бойню, несут утопить
или как-то уничтожить, они испытывают глубокий ужас. Сходите проверить
на бойню, понаблюдайте кошку, у которой отняли котят, чтобы утопить их:
вы не будете так уверены, что животные (которые не обусловлены обществом
и религией) не боятся смерти. Смерть — реальность настолько
противоестественная, что все в мире, любая тварь, трепещет перед ней.

Что касается обусловленности, я думаю, смерть нам предстает по-разному,
в зависимости от возраста и положения. Мне кажется, что обычно мы
начинаем задумываться о смерти несколько запоздало. Мы думаем о ней,
когда она начинает разрушать наше тело, когда нас настигают старость или
болезнь, когда мы начинаем рассыпаться, когда угасает в нас жизненная
сила. Тогда мы задумываемся о смерти — и думаем о ней ложно. Чувствуя в
себе силы распада, мы думаем, будто смерть — не что иное, как последний
этап этого распада, ничего больше. Разумеется, наше тело будет
разлагаться и обратится в прах. Но смерть несет не только распад. Часто
можно видеть, что по мере того, как слабеет тело, внутренняя жизнь,
настоящая жизнь нарастает до такой степени, какой человек не знал
раньше.

Когда мы молоды, мы не думаем о смерти, потому что она нам чужда, —
разве что она отняла у нас близких, родителей. Но в других отношениях
она нам не чужда, и вот тогда-то и нужно думать о смерти, потому что
тогда мы можем рассматривать ее самые различные аспекты. Я уже много
распространялся на эту тему, но сказал гораздо меньше, чем надо бы.
Страх смерти охватывает нас в первую очередь изнутри. Страх
поддерживается обществом — не потому, что оно хочет, чтобы мы боялись
смерти, а именно из-за нашего нелепого к ней подхода. Долгое время
смерть окружали всякой жутью. Не знаю, существует ли это еще, но
вспомните «похороны по первому разряду» — черные драпировки и тому
подобное, и все это здесь, во Франции. Смерть окружали мрачной
атрибутикой — и не только общество в целом, но и Церковь. В этом смысле
ответственность лежит и на религии. Смерти надо вернуть ее значение
рождения в вечную жизнь. В Православной Церкви похороны совершаются не в
черных, а в цветных облачениях, потому что в действительности тут —
радость. Мы стоим на отпевании с возжженными свечами, служба подобна
воскресной утрени. Нам следует вернуться к такому отношению. Разумеется,
в измельчавшем обществе, где окружающие гроб видят в нем только
разрушение, это невозможно. Мне кажется, однако, что обусловленность
лишь развивается на основе уже наличествующего страха. Мне некогда
распространяться о подоплеке этого страха, но она совершенно
основоположна: смерти не должно быть, и все живое реагирует на смерть
одним: «Нет!»

Почему у Серафима Саровского в келье был гроб? Откуда такая как будто
нездоровая черта у человека, который так сиял светом? Как смерть может
стать другом, сестрой, почему она должна стать близкой?

Я не думаю, что здесь — «нездоровое отношение». Святой Серафим Саровский
смотрел в лицо смерти в надежде воскресения. Это — напоминание, что,
засыпая, мы вступаем в опыт смерти. По сути, у нас огромный опыт смерти.
Ведь подумайте: мы засыпаем каждый вечер и погружаемся в полную
бессознательность, из которой воскресаем утром. Это нас не пугает. То же
самое с верующим, который усыпает в вечность. Есть молитва в этом
направлении в англиканском молитвослове и в наших вечерних молитвах:
Неужели мне одр сей гроб будет? — молитва Иоанна Дамаскина. И не сна
следует страшиться, потому что он похож на смерть, — а смерть должна для
нас стать родной и привычной, как сон, потому что мы так хорошо ее знаем
через наш опыт засыпания, ухода как бы в небытие сна. Так что Серафим
Саровский — пример того, кто каждый вечер погружается в сон, от
которого, может быть, восстанет пред лице Божие, а может, вернется к
земной обыденности. Это — не нездорово, не мрачно, это — просто,
радостно, привычно; конечно, это напоминание — но с надеждой на вечную
жизнь.

Да, подвижник призван постоянно смотреть в лицо смерти, и причины этому
я уже изложил и возвращаться к ним не буду: смерть — дверь,
открывающаяся в вечность, смерть — высвобождение из порочного круга
жизни в падшем мире, откуда нет пути к Богу; смерть позволяет вырасти в
полную меру человека, то есть в меру Бога.

Смерть — подруга, сестра? Это — поэтические выражения, а я не поэт.
Франциск Ассизский называл смерть сестрой  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "48" \t "tmp"  48 . Быть может,
позволительно сказать (но боюсь, это неудачная шутка), что, поскольку мы
полны жизни, постольку и смерть становится близкой, дружеской,
становится не врагом, а именно как вторая сестра, в свое время возьмет
нас нежно в свои руки и унесет в Царство Божие.

Как стать живым, «ожить из мертвых», когда нет хороших корней, когда
знаешь только человеческую злобу? Как найти любовь Божию, когда не знал
материнской любви и место матери занимала личность скорее отрицательная?

Я хотел бы сказать две вещи. Первая (повторюсь): подобная ситуация — как
раз предмет коллективной ответственности. Да, возможно, отца, матери
недоставало, и те, кто был призван их заменить лаской и любовью,
возможно, были жестоки и не способны давать. Но куда смотрели
окружающие? Что делали соседи, друзья, школа, приход, что делала
Церковь? Вот где наша коллективная ответственность. И эту
ответственность можно пронести: есть множество случаев, когда
оставленные близкими люди находили любящее сердце, которое открыло им,
что можно встретить любовь и, значит, можно жить.

Но есть и личная сторона — и тут, думаю, я обращаюсь к человеку с
призывом вырасти в героическую меру. Принять свое прошлое, принять
бросивших нас родителей и тех, кто их недостойно заменил, не сумев
полюбить нас, можно через прощение. Но прощение надо понимать несколько
иначе, чем это делается обычно. Слишком часто мы считаем, что простить
означает «забыть», «зачеркнуть», «навсегда изгладить» какое-то событие.
Мне думается, это не так. Прощение начинается гораздо раньше, оно не
устояло бы, если бы речь шла просто о том, чтобы «зачеркнуть» нечто.
Прощение начинается в момент, когда человеку, который всей своей
тяготой, своей жестокостью, своей безответственностью раздавил нас, мы
говорим: «Я тебя принимаю. Я тебя принимаю, я тебя беру на свои плечи,
как Христос взял крест. Я тебя принимаю, каков ты есть, как крест, на
котором я, быть может, умру, но тогда получу право сказать: Отче, прости
ему, он не знает, что делает». Прощение начинается в момент, когда я
принимаю виновного, ничего не требуя, не говоря ему: я тебя отброшу,
если ты не переменишься, не спрашивая его: переменился ли ты достаточно,
чтобы заслужить мое прощение? Мы можем взять на себя — словно крест,
который нес Христос, — тяготу тех, кто раздавил нас, и на этом пути к
Голгофе, через наше соучастие в Страстях Христовых, через наше
собственное крестоношение, наше прощение получает преображающую силу.
Жан Даниелу как-то сказал, что страдание — единственная точка
соприкосновения между злом и его невинной жертвой. Когда зло, словно
нож, врезается в душу или тело человека, жертва, страдая, приобретает
подлинную божественную власть простить, сказав Богу: «Господи, по Твоему
примеру, по Твоему учению я простил. Тебе нечего взыскать с него». В
этом — сила прощения, которое принадлежит нам, когда мы являемся
жертвой, и сила возрождения для тех, кто виновен перед нами. Если они
живы, их может коснуться благодать, если они умерли, их может покрыть
прощение от Бога. Примирение — дело божественное, но и нам оно доступно.
Я знаю, мои слова звучат призывом к подвигу. Но христианская жизнь,
христианское обновление, воскресение, восстанавливающее нас к жизни от
смерти, — не просто дар от Бога: оно требует от нас предельного усилия,
вседушной, всецелой отдачи себя, стремления стать во Христе
искупительной жертвой, если придется — стать, по Его образу, Мужем
скорбей (Ис 53:3).

Православная философия материи  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "49" \t "tmp"  49 

Слишком часто мы по привычке, по инерции, по лени ума, не только
неверующие, но и верующие, думаем о материи, будто она инертна, мертва.
С точки зрения нашего субъективного опыта, это действительно так. Но с
точки зрения философии материи, с точки зрения ее соотношения с Творцом,
Который державным словом ее призвал из небытия к бытию, все имеет жизнь:
в каком-то смысле, все Богом сотворенное может участвовать радостно и
ликующе в гармонии твари. Иначе если бы материя была просто инертна и
мертва, то всякое Божие воздействие на нее было бы как бы магическим,
было бы насилием, материя не была бы послушна Ему, те чудеса, которые
описаны в Ветхом или Новом Завете, не были бы чудесами, то есть делом
послушания и восстановления утраченной гармонии. Это были бы властные
действия Бога, против которых материя, сотворенная Богом, не могла бы
ничего. И это не так. Все сотворенное живет, на каждом уровне тварной
жизни, своей особенной тварностью. И если мы умели бы в нашем очень
часто холодном, тяжелом, потемневшем мире уловить то состояние материи,
которое нам больше недоступно, потому что мы ее видим не Божиими глазами
и не изнутри духовного опыта, мы видели бы, что Бог и все Им сотворенное
связаны живой связью.

Это очень важно для нашего религиозного сознания, потому что на этом
основано очень многое не только в нашей религиозной вере, но и в нашем
религиозном опыте. В нашей религиозной вере с этим связано понятие
чудес, связана самая возможность и значительность Воплощения, то есть
того, что Бог облекся плотью, соединив с Собой материю этого мира. С
этим связана мысль о том, что в Своем Вознесении Господь эту нашу плоть,
опять-таки материю, Им же созданную, унес с Собой в глубины Троической
тайны.

С другой стороны, когда мы говорим о преображении всей твари, которого
ждет человечество верующее, мы о том же говорим: не о том, чтобы мертвая
материя засияла мертвым блеском, а о том, чтобы она засияла внутри
обновленной и возрожденной жизненностью, чтобы в ответ на Божие
прикосновение, на приобщение к Божией благодати, она ликующе начала
жить. И в этом тоже — и это очень важно для нас — глубина и значение
таинств. Таинства — это не пустые обряды, это события, в которых человек
своей верой, то есть уверенностью, что Бог есть, доверием к Нему,
любовью к Нему, отдает Богу и вводит в область небесного, высвобождает
материю, возвращает ее к первичной или к конечной славе и свободе. И
материя, освященная этим освобождением, этой пронизанностью Божественной
благодатью, в свою очередь, возвращаясь к нам, прикосновением,
приобщением обновляет нас в той мере, в которой мы способны это
воспринять и вместить. А что это так, мы видим из религиозного опыта:
именно через нашу плоть, через нашу вещественность Бог может на нас
воздействовать. Непонятно, но безусловно.

Тело и материя в духовной жизни  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "50" \t "tmp"  50 

Этот доклад родился как ответ на вопрос, который мне был поставлен
некоторое время тому назад, о том, может ли кто-то, у кого отсутствует
осознанная психологическая жизнь, например умственно неполноценный
человек, иметь жизнь в Боге. Этот вопрос заставил меня вдуматься в
проблему тела и в проблему духа и их взаимоотношений с Богом.

Я хотел бы обратить ваше внимание на тот факт, что, когда мы говорим о
нашей духовной жизни, мы почти всегда (разве что мы очень вдумчивы)
подразумеваем психологическую область нашей природы. Мы говорим о своей
духовной жизни в терминах нашего умственного познания Бога, нашего
эмоционального отклика в свете того, что мы называем своим сознанием.
Это, однако, очень ограниченная область. Мы знаем из психологии, и не
только новейшей, но издревле, что существует целый мир полусвета и тьмы.
Из полусвета возникают и в нем же исчезают воспоминания, то, что мы
поначалу помним так ярко, но что постепенно тускнеет. Существует и весь
тот мир, который глубоко исследован, но который надо открывать все
дальше, все глубже, — бессознательная жизнь человека.

Но помимо этого следует помнить, что человек — не просто душа или
сознание. Всецелый человек состоит из тела и души вместе, и полнота
человека — только в их общности. Православное учение определенно
утверждает, что даже полнота вечного блаженства станет достоянием
святых, лишь когда они облекутся в тело воскресения. Полнота человека
воплощенная, она никогда не разделена на две половины. Тело без души
становится трупом, отделенная от тела душа становится усопшим,
покойником. Подлинный человек — человек воплощенный.

 , сознания, отражение означает, что отраженный образ лишь отчасти
истинен. С одной стороны, когда мы глядим на поверхность озера и видим
небо, мы не видим все небо. Мы не видим даже того, что могли бы увидеть,
если бы подняли взор ввысь. Мы видим малую частицу неба — ту, что
вмещается в масштаб озера. С другой стороны, достаточно бросить
небольшой камешек в воду озера, достаточно, чтобы поверхности озера
коснулся легкий ветерок — и все очертания изменяются. Небо, и облака, и
все, что растет на берегах озера, приходит в движение и как будто
изменяется. Если, глядя в зеркало, вы хотите сделать вывод относительно
того, что оно отражает, вы должны быть очень осторожны: отражение
неполно и всегда в той или другой степени искажено, и очень часто, как в
случае с озером, все в нем перевернуто. Это не просто шутка. Если
посмотреть, каково наше взаимоотношение с Богом, так часто мы рассуждаем
о Боге, исходя от самих себя, вместо того чтобы начать с Бога и
продумывать самих себя по отношению к Богу. Мы еще недостаточно духовно
опытны, чтобы подходить к этому правильно.

Ясно, что между телом и душой человека существует глубокая связь. Это
легко увидеть на двух уровнях. С одной стороны, общеизвестно, что в
последнее десятилетие большое внимание обращается на психосоматические
болезни. Нам достоверно известно, что происходящее в душе человека не
только каким-то образом отражается на состоянии его тела, но и, в
соответствии с определенными механизмами, систематически вызывает всегда
один и тот же отклик в различных органах тела, в частности в нервной
системе человека. С другой стороны, если мы обратимся к области
религиозного и духовного опыта, будь то Запада или Востока, мы видим,
что издревле существовало ясное понимание того, что между душой и телом,
между психикой человека и телом, которым он обладает, есть двусторонняя
связь. И хотя верно, что происходящее в душе отражается в теле, наносит
ему ущерб, часто изменяет тело, верно и то, что тело, со своей стороны,
имеет большое влияние на психологическую область человеческой жизни.

Если вы изучаете психологию и физиологию, вы легко заметите на уровне
элементарной физиологии, что каждое психологическое событие, каждое
эмоциональное движение, любая интеллектуальная деятельность в результате
приводит к изменениям в железах, в мускулах и так далее. Если посмотреть
на статую работы Родена «Мыслитель», то вы ясно, на пластике, увидите,
что я имею в виду. Человек сидит, задумавшись, но когда вы видите эту
статую, вам ясно, что он думает не только мозгами. Он думает — весь. Все
его тело склонилось и мыслит, он думает каждым мускулом, каждой частью
своего тела, всем положением своего тела. Это человек, превратившийся в
воплощенную мысль. Если предпочитаете, можно сказать, что на какой-то
глубине мысль и ее воплощение совпадают, становятся одно. Разумеется,
когда наша мысль поверхностна, она более ограниченна и не воспринимается
нашим телом так явно.

Этим знанием пользовались подвижники-исихасты  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "51" \t "tmp"  51  XI—XIV веков,
чтобы выработать метод, приводящий к психологическому состоянию, при
помощи которого можно затем молиться нерассеянно. Психологическое
состояние полного внимания, полного высвобождения от страсти и
беспорядочных мыслей достигалось при помощи физических приемов. Эти
приемы никогда не рассматривались, будто они и есть молитва. Это были
приемы, при помощи которых создавались условия для нерассеянной молитвы.
Они охватывали и движения страстей, и беспорядок в мыслях.

Однако о человеке сегодня мы привыкли думать в умственных категориях, мы
думаем о человеке и его интеллекте или эмоциональной жизни в той мере, в
какой то и другое является частью его сознательной жизни, и забываем,
что у человека гораздо более глубокие корни, забываем, что интеллект,
которым он так гордится, и эмоции, которые он совершенно не в состоянии
контролировать, далеко не составляют всецелого человека. Бытие человека
коренится в воле Божией. Каждый из нас существует, потому что Бог его
возжелал. И эта Божественная воля не есть проявление власти и как бы
снисхождения, а акт любви: Бог создает человека ради того, чтобы сделать
его участником всего, чем Сам обладает, почти всего, что Он Сам есть. Мы
боги по призванию. Разница между нами и Богом в этом процессе достижения
обoжения в том, что мы можем быть богами по приобщению, не по природе,
подобно тому как Христос стал человеком, приобщившись нашей природе,
будучи Сам по Себе Богом. Мы укоренены в этом действии Божием, в этом
творческом слове Божием, обусловленном Его волей и любовью. Мы не
самобытны; что касается нашей природы, у нас нет корней и в Боге, и
потому мы полностью зависим от Него и вместе с тем странным образом
независимы. Мы существуем, потому что Бог нас возжелал и вместе с тем
потому что мы Богу не необходимы: Богу не было необходимости творить
нас, чтобы Самому быть Богом. Мы, в некотором смысле, «лишние» Ему, Он —
полнота и без нас, и поэтому у нас есть своего рода независимость. Мы не
являемся Его отражением, мы не являемся Его тенью, мы не являемся как бы
уменьшенным выражением Его бытия. Мы стоим лицом к лицу с Богом, черпая
свое бытие из Его воли и, однако, независимые от Него, потому что можем
или принять, или отвергнуть и Его Самого, и все, что Он нам предлагает,
любой Его дар. Воля Божия всемогуща. Он Творец, Он самовластен, Он может
все — кроме одного: Он не может заставить никакую тварь любить Его,
потому что любовь царственно свободна и несовместима ни с принуждением,
ни с предначертанностью.

Когда мы говорим, что Бог нас возжелал, потому что прежде существования
мы уже возлюблены Им, мы этим определяем самые корни, самое основание,
на котором зиждется наше бытие. Но не следует заблуждаться: мы — не
чисто духовные существа, мы — не душа, заключенная в теле или на время
связанная с телом, мы — воплощенный дух, и полнота человека не в его
духе или его душе, а в его духовно-душевном единстве с телом. В этом
отношении наше тело бесконечно более значительно и обладает бесконечно
бoльшими возможностями, чем мы обычно думаем. Если обратиться к
библейскому откровению, к духу и к событиям Ветхого и Нового Завета,
думаю, становится ясно, что все созданное Богом было создано полным
жизни, живым, а не инертным и мертвым. Мы говорим о мертвой материи, об
инертной материи, потому что сами ослеплены и нечувствительны к жизни
вещей и материя представляется нам тяжелой, непроницаемой и
безжизненной. Но для Бога она вовсе не такова. Бог все создал таким, что
оно способно жить и радоваться в Нем. Это не означает, что у предметов
есть такого же рода сознание, какое есть у нас, но можно ли утверждать,
что тот разум, то сознание, которое есть у нас, — лучше, глубже, более
восприимчиво к Богу, чем какое-либо другое возможно существующее
сознание?  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "52" \t
"tmp"  52  Все творение существует в Боге, все способно познавать своего
Господа, способно радоваться на своего Спасителя и способно сиять,
отражать свет Самого Бога. В противном случае все чудеса Ветхого и
Нового Завета, которые касаются природы и телесности, становятся не
чудесами уже, а магическими актами, не проявлением гармонии, дружбы, не
откликом послушания и радости со стороны природы, которая слышит слово
Божие и прозревает Его волю, — они становятся односторонним
(следовательно, неосмысленным) действием силы, проявляемой над пассивной
природой, в центре их Бог и человек, но вся полнота творения остается
вне. Когда Господь Иисус Христос повелевает бушующим волнам улечься и
ветру утихнуть над морем Галилейским (Лк 8:23—25), когда в различных
событиях Нового Завета Он повелевает стихиям отозваться на Его голос,
когда Он восставляет Лазаря (Ин 11:1—44) или совершает другие дивные
чудеса, это показывает, что между Ним и творением Божиим есть отношение,
взаимосвязь, есть гармония.

Чудо нам кажется исключительным явлением, на самом деле это не так,
чудо — нормальное взаимоотношение между Богом и созданным Им миром,
гибкое, живое, полное любви взаимоотношение, которое может существовать
между Богом и тем, что Бог сотворил способным любить Его, слышать Его
голос. Это, мне кажется, соответствует библейскому богословию, это
соответствует учению апостолов и учению, и самой жизни, и опыту Церкви.
Описание этого опыта мы находим, например, в творениях святого Симеона
Нового Богослова. Он вернулся из храма, причастившись Святых Тайн, он
сидит на своем ложе и размышляет. Он озирается вокруг, смотрит на себя и
дивится. Эти руки (говорит он), хрупкие, бессильные, — это руки Самого
Бога, это тело, жалкое, старое, слабеющее тело, вмещает присутствие
Божества, и эта келья, малая и жалкая, — больше небес, потому что
содержит Бога… Это не аллегория, не выдумка или воображение, это
непосредственный, глубокий, конкретный опыт, коренящийся во всем Ветхом
и Новом Завете. Все, что сотворено Богом, пребывает в Боге, в глубоком
соотношении с Ним, способно почуять Его, познать Его. Если бы только мы
могли сознавать потенциальные возможности всего Богом сотворенного! Я
сейчас думаю не о том, что открывается науке, не о необычайных
возможностях атома — я говорю о чем-то более глубоком, о более глубинных
свойствах материи, чем ее естественные качества. Нет ничего в этом мире,
от мельчайшей пылинки до величайшей звезды, что не содержит в своей
сердцевине, не несет в своих глубинах, так сказать, трепетность,
радостное волнение первого момента бытия, своего становления в бытие,
обладания бесконечными возможностями, когда все входит в Божественную
область, так что познает Бога и ликует в Нем. Мир кажется нам темным,
непрозрачным, непроницаемым и густым, но это потому, что случилась
трагедия, которую мы называем падением, как бы ни определять то событие,
в результате чего царственная свобода послушания и гармонии сменилась
жесткими правилами и законами, которые уходят на какую-то глубину, но
тем не менее не до конца покорили рабству то, что Бог создал для
свободы.

Эта способность мира, способность материи этого мира (оставляя в стороне
нашу душу и дух) быть в Боге и вмещать Бога, с одной стороны, является
условием Воплощения, и с другой стороны, на ней основана наша вера в
таинства. В Воплощении Бог, у Которого нет общей меры с тем, что Он
сотворил, становится соприсущным Своему творению, облекается в
человеческую плоть, в которой содержится все существующее, все, что есть
в этом тварном мире. Он воспринимает все вещество этого мира, и это
вещество не только Его собственного исторического тела, но всего мира,
таинственно, невообразимо, личным образом соединяется с Самим Богом. И
когда после Воскресения Христос возносится на небо, Он таинственно
уносит все вещество нашего мира в самые глубины Божественной реальности.
Бог присутствует в мире, становится частью не только его истории, но его
существа, и мир присутствует в Боге.

На этом, а также на том, о чем я говорил раньше, основана наша вера в
таинства, в тaинственные действия, совершаемые в Церкви силой Божией,
посредством которых вещество этого мира приобщается Божественной области
и становится способным донести ее до нас. Воды крещения, елей помазания,
миро, хлеб, вино приносятся Богу, изымаются из контекста этого мира,
который стал безбожным, они вносятся в Царство Божие и вновь обретают
свободу, освобождаются действием человеческой свободной воли и веры и
действием Божественной любви. И сами эти предметы, не аллегорически, не
внешним образом и как бы независимо от Божественного действия, сущностно
становятся проводниками Божественной силы, Божественной благодати,
Божественного света, сами становятся чудом, чудесным явлением, потому
что они восстановлены к цельности и к способности всей твари свободно
общаться с Богом.

Если помнить это, мы должны понять, что корни нашего взаимоотношения с
Богом — не только в нашем рассудке, уме, не в эмоциональной сфере,
доступной нашему сознанию. Это взаимоотношение обнимает все без
исключения в нас. Ведь, действительно, когда Бог хочет достичь до нас,
падших созданий, не способных достичь до Него, Он совершает это через
наше тело и при посредстве вещества этого мира. На наш акт веры Бог
отвечает чудом крещения, то есть соединения. На наш акт веры в пределах
уже существующего взаимоотношения Бог отзывается, делая нас
причастниками Своего Тела и Крови, причастниками Божественной жизни. Все
значительные события христианской жизни коренятся в материи, не в духе,
потому что прежде чем наш дух научится быстро, живо отзываться, его
следует воспитывать и укреплять, и тем не менее Бог достигает до нас,
когда мы на самом дне: где изобилует грех, преизобилует благодать
(Рим 5:20). И мы даже не задумываемся о том, как много мы познаём таким
образом и как мало мы знаем умом о том, на что способно наше тело. Как
много можно передать — и сейчас я говорю на уровне просто человечности,
хотя это и выходит далеко за ее пределы, — прикосновением руки; как
многое наше тело способно воспринять непосредственно, сколько в нем
знания и мудрости.

И когда мы думаем о человеке, мы должны помнить, что в нас есть две
стороны: сознание, разум и другая сторона, которую невозможно назвать
сознательной или бессознательной, — физическая, материальная сторона, у
которой есть свои свойства и способности, о каких мы даже не
подозреваем, мы лишь порой прозреваем их на миг в жизни святых или в
событиях собственной жизни. Надо также помнить и то, что даже в области,
которую мы самодовольно называем областью сознания и разума, очень
многое не принадлежит сфере рационального, хотя не имеет ничего общего с
неразумностью. Есть области нашего восприятия жизни, нашей деятельности,
которые не относятся к области интеллекта и где ум, по выражению Семена
Людвиговича Франка, играет свою настоящую роль — роль слуги; любовь,
чувство красоты, чувство благоговения — все это далеко выходит за
пределы области ума. Так что когда мы думаем о том, каково
взаимоотношение между Богом и нами, мы должны помнить, что это
взаимоотношение коренится в первую очередь в том, что Бог нас возжелал и
возлюбил. Вспомните слова апостола Иоанна Богослова: дивно не то, что мы
любим Бога, но что Он первый возлюбил нас (1 Ин 4:10). И это верно не
только по отношению к падшему человечеству, к акту спасения, но к самому
нашему бытию, к тому, что Он создал нас, и все, что Он создал, глубинно
связано с Ним.

Что же можно сказать конкретнее о взаимоотношении, которое существует
между Богом и нами помимо умственной области или когда умственно мы не
способны на такое взаимоотношение? Помимо области ума, как я уже сказал,
существует основное взаимоотношение: наше сотворение Богом, первичное
положение материи по отношению к Богу, основоположное значение тела как
неотъемлемой части человека, а значит, участника его предназначения к
спасению. Да, бывает, что Бог достигает до нашего тела через посредство
духа и души. Афонский старец Силуан говорил, что благодать доходит до
нас, так сказать, тремя потоками: мы сначала соприкасаемся с благодатью
в молитве, в размышлении, на вершинах нашего существа, в духе; когда наш
дух пропитан благодатью, благодать заполняет нашу душу, то, что можно
назвать областью психики, сознательного и бессознательного, и отсюда
благодать доходит и до тела нашего; из жизни святых можно видеть, что
они отличались от нас не только духом, не только умом, но и в теле. Все
основное в нашей духовной жизни исходит не из нашего разума — разум
только воспринимает то, что происходит в нас. И в самом деле, Бог
достигает до нас таинствами, чудесами, всем, чем Он воздействует
непосредственно на нас, включая и наше тело.

Вся христианская педагогика основана на том, что мы признаем, что разум
не создает ситуацию, но обнаруживает ее, охватывает ее. Мы не стремимся
сначала научить ребенка — да и взрослого человека — тому, что такое
вечная жизнь, мы верим, что сначала можем дать ему опытное переживание
ее, только потом он начинает что-то понимать. Многое недоступно на
уровне интеллекта, но уловимо опытным переживанием. Это относится не
только к религиозной области, это относится к красоте, к искусству, это
относится к любви. Мы не предлагаем человеку доказательства, что
музыкальное произведение или картина прекрасны, прежде чем дать ему
пережить красоту музыки или живописи. И как ни богата мировая литература
поэзией и прозой, где говорится о любви, в которых любовь описывается,
сколько-то передается, ее невозможно передать, пока у человека нет
прямого, личного опыта любви. В этом же порядке нам преподаются
таинства, и затем, по мере того как мы возрастаем умом, чувствами,
волей, физическими свойствами, нас учат и люди, и Бог, как понимать
собственный опыт, как прозревать действие Божественной благодати, как
понимать то, что иначе мы никак не могли бы понять. Все это относится к
области, где невозможно никакое сравнение: все сравнения доносят смысл
только до того, кто уже опытно познал самое переживание. Иначе они
только уводят в сторону.

Вот моменты, которые я хотел отметить в отношении материи этого мира,
которая изначально появилась из ничего державным действием Божиим в
радости, в гармонии, которая теперь омрачена человеческим грехом и
остается потемненной, потому что плоть — это совращенность тела. Но
когда тело освобождено от страсти и от зла и входит в таинство
Божественной жизни, бывает преображено, тогда Божественная слава
достигает глубин, на которых тварь, созданная чистой и живой в Боге, все
еще полна первого трепета зачинающегося света. Вот что является и путем,
и целью подвига. По слову отца Сергия Булгакова, чтобы приобрести тело,
надо убить плоть  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "53"
\t "tmp"  53 . Убить все страстное, убить тленное, убить смертное, и
тогда обнаружишь, что тело, которым ты обладаешь, сродни всему
сотворенному и вместе со всем тварным, но в такой мере, которая
превосходит всякое воображение, реально соединилось с Самим Божеством в
Воплощении. Воплощение — самовластное действие Божие, которое через все
домостроительство спасения ведет к его завершению в преображении мира,
когда Бог будет все во всем (1 Кор 15:28).

Ответы на вопросы

Где лежит граница между духовностью и душевностью? Как самому узнать,
что тобой двигало? Где кончается психология и начинается что-то высшее?
Какие принципиальные признаки различия болезней — душевных,
невротических, психосоматических?

Я не уверен, что о себе самом можно знать столько, сколько можно ощутить
в другом; одно мне кажется достоверным: духовное не есть просто
продолжение или высшее выражение душевного, совершенство душевного.
Нельзя сказать, что где-то кончается душевное и начинается духовное:
есть какая-то область, где самым нормальным образом совершается взаимное
проникновение. Трудность опознать, где что начинается или кончается, в
том, что духовный опыт мы сознаем в душевной плоскости: все духовные
явления так или иначе отражаются в нашей психической области. Скажем,
благоговение, радость, страх Божий (в хорошем смысле, не в смысле
испуганности перед Богом, а благоговейный трепет) — это духовные
явления, но охватывают нас душевно и физически, отражаются в этой
области и делаются предметом нашего сознания. Старец Силуан говорил, что
благодать достигает нашего духа, затем нашей души — психики — и,
наконец, заполняет нашу плоть; это, конечно, предел, говорящий о
святости. Просто я не знаю такого критерия. Если можно так выразиться,
иногда, имея дело с другим человеком, на нюх как бы, на слух какой-то,
знаешь: вот, это душевный человек говорит, а вот в это мгновение человек
тебе сказал что-то, что принадлежит к области духа.

Делатели молитвы Иисусовой большое внимание обращали на физические
феномены: у них преимущество то, что их не создашь искусственно,
поэтому, если какой-то феномен присутствует, он вне вашей воли, вашего
выбора и потому может являться объективным элементом в расценке. И
духовные наставники говорили, что такие-то и такие-то физические
ощущения, переживания относятся к той или другой области, но опять-таки,
нужно, чтобы говорящий знал, о чем говорит, чтобы он сам прошел этот
путь.

Аскетическая традиция считает область телесности гораздо более надежным
путем к пониманию того, что происходит в духовной области, чем
душевность. Духовный опыт достигает нашего тела, и подобно тому как
Божество Христа исполняет тело Его Воплощения, так благодать Божия
преображает наше тело. Этим объясняется, почему в житиях святых
дееписатель, стремясь довести до нашего сознания, насколько глубоко
человек был укоренен в Боге и жил благодатью Божией, описывает его
подвиги. Мы видим невообразимое воздержание святых, их невероятные
бдения, они принуждали свое тело к тому, что совершенно недостижимо нам.
Эти описания не имеют целью поразить нас физическими достижениями
святых, это просто способ косвенно указать, что святые настолько полно
жили в Боге, что не нуждались почти ни в чем земном. Но аскетическая
традиция предостерегает нас от опасности, заключенной в душевности.
Душевность — область воображения, фантазии, ложных толкований, именно
эта область нуждается, чтобы ее очистил, просветил Бог, заполнил Собой,
наше дело — открыть Ему доступ путем собственной трезвости, путем
неустанной борьбы с воображением. И тем не менее мы должны жить с той
душой, той душевностью, какая у нас есть, мы не можем познать ни Бога,
ни благодать, ни многие взаимоотношения иначе как на этом уровне.

Священник не может быть профессиональным психиатром, но священник должен
по крайней мере достаточно интересоваться тем, что происходит с людьми
вокруг, чтобы иметь какие-то познания о том, как проявляется душевная
болезнь. Когда душевнобольной человек оказывается и верующим, его
душевное состояние отбрасывает тень на все, в том числе на его жизнь в
Церкви. И очень важно, чтобы священник был в состоянии различить, где
болезнь, а где подлинный мистический опыт.

У меня был, косвенно, только один интересный опыт в этой области.
Англиканский монастырь послал мне послушницу, у которой были какие-то
странные психические явления. Они сначала послали ее к психиатру;
психиатр оказался редкостный: он ее освидетельствовал и сказал, что
ничего общего с этим не имеет, это не относится к психике, он такого не
знает, такого нет в его области, это духовная проблема. Не знаю, почему,
но ее послали ко мне. И что мне было очень интересно: она начала
описывать свое состояние, я ее остановил и сказал: «Не описывайте, я вам
его прочту». Взял Исаака Сирина и прочел отрывок, где было описано ее
состояние и сказано, как выйти из него. Вот единственный раз, когда было
так ясно, потому что это была не моя оценка, где духовное, где не
духовное. Профессиональный психиатр сказал: «Это не моя область» — и
Исаак Сирин ответил: «Да, но моя». Я тут был ни при чем, что, в общем,
очень приятно: есть какая-то достоверность, уверенность, что это правда,
а не мои выдумки.

С другой стороны, определенно есть люди, у которых развиваются
психические болезни, не обязательно зависящие от их духовного состояния:
они являются как бы плохим испорченным действием естественной сферы, а
не сверхъестественной.

Вы говорили о духовности и о душевности как о разном. А есть ли у них
какие-нибудь точки соприкосновения? Можно ли по опыту душевного судить о
прогрессе духовного?

Я думаю, что абсолютных критериев нет, но есть указания. Скажем, святой
Серафим Саровский в двух поучениях говорит о том, как распознавать
действия Божии от действия темной силы. Действие Божие дает мир,
радость, уму — свет, сердцу — горение, всему нашему существу — смирение
и забвение о себе. Приближение духа тьмы дает тревогу, безрадостность,
холод, потемнение ума, сосредоточенность на себе, презрение к другим.
Это все признаки душевные, которые дают возможность распознать, что
делается в области духовной. Но не всегда можно сказать, что то или
другое переживание, те или другие мысли указывают на твою близость к
Богу. Есть довольно много примеров из жизни святых, когда человек
прельщался и шел не по тому пути, и именно потому, что он пошел не по
тому пути, он постигал какую-то линию вещей и увлекался. В житии одного
из киево-печерских подвижников есть рассказ о том, как он возгордился,
отказался остаться в общежитии, ушел самовольно в затвор и соблазнился:
под действием злого духа он стал понимать и излагать потрясающим для
других образом Ветхий Завет и совершенно забыл все, что относится к
Новому Завету  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "54" \t
"tmp"  54 .

Так что можно в этом смысле заблудиться. И сказать: «Не может быть,
чтобы не Бог его учил, — смотрите, как он глубоко понимает эти истины» —
это не критерий. Критерием в области душевной, пожалуй, всегда может
служить смирение. Оно не бывает от темных сил. И помимо чисто душевной
стороны отцы Церкви, особенно на Афоне в XI—XIV веках, развили целую
систему критериев физических; все, что мы читаем в связи с Иисусовой
молитвой о центре внимания и так далее, — это критериология телесная.

Значит, и вся физиология, в том числе вегетативная нервная система,
участвуют в молитвенном делании?

В какой-то мере может помогать вегетативная нервная система. Опять-таки,
как все тварное, она не может создавать нетварное. Если духовная жизнь —
это встреча с Богом, жизнь с Ним, то она может создать благоприятные
условия для встречи, но не саму встречу. Скажем (я вам сравнение даю,
потому что мыслю больше сравнениями), если вы хотите слышать, что
человек говорит, вам надо самому молчать, но от собственного молчания вы
ничего не услышите, если он не заговорит. И в этом смысле наш душевный
строй может помочь в духовной жизни, но не может ее создать, так же как
и физическое состояние успокоенности, стройности подготавливает почву
для молитвы, но не есть сама молитва. Феофан Затворник в одном из своих
писем говорит, что надо быть как хорошо натянутая струна на музыкальном
инструменте. Если ты недостаточно натянут и по тебе царапают — никакого
чистого звука ты не издашь, если ты перетянут и по тебе ногтем заденут —
струна лопнет. А где-то есть равновесие, которое дает чистую, верную
ноту. В этом же отрывке он говорит о том, как надо учиться стоять,
двигаться: нельзя ни разваливаться, ни быть в состоянии напряжения, надо
найти какое-то среднее состояние. Но это не дает молитву, так же как
правильно натянутая струна сама никакой мелодии не издает, надо, чтобы
кто-то на ней играл.

Как можно с духовной точки зрения ответить на вопросы: что считать
психической нормой и что такое психическая патология?

Я одно время пробовал что-то понять в юродивых и читал жития и имеющуюся
на этот счет литературу, и у меня сложилось впечатление, что есть два
типа юродивых. Одни не представляют никакой проблемы с нашей точки
зрения: это люди ясного, сильного, мощного ума, которые просто выбрали
путь поддельного, подложного безумия. Они прикидывались безумными, но
оставались людьми большого, глубокого и трезвого ума. Но есть другая
категория людей, чем-то ненормальных, которые в православной традиции
юродства нашли свой путь святости. Между прочим, это одна из вещей,
очень поражающих меня в нашей Церкви: в ней больше всего юродивых, очень
мало их вне Русской Церкви. И мне кажется, что Русская Церковь сумела
найти какой-то путь, позволяющий даже человеку психически
неуравновешенному все-таки развиваться духовно и дойти до какой-то меры
святости.

Настоящих критериев нормальности нет, наиболее достоверный — это
приспособленность, но приспособленность — понятие очень сложное, потому
что можно приспособленность видеть в том, что ты — такой точно, как все,
но можно видеть ее и в обратном, то есть в том, что у тебя достаточно
личного, объективного суждения, чтобы противостоять всем — но с какой-то
закономерностью: не просто лягаться вправо и влево, а произносить
суждение и действовать соответственно. Между этими двумя крайностями
есть масса оттенков, но так или иначе нормальность всегда определяется
той или иной формой приспособленности, и это очень относительное
определение, потому что оно чисто практическое. Например, на основании
такого определения можно сказать, что целый ряд великих людей и святых
были ненормальны; в конечном же итоге они-то и были нормальны, а мы —
нет.

Но когда мы можем рассматривать человека как достаточно нормального,
встает вопрос о его ответственности, об ответственности за его поступки
по отношению к людям, по отношению к Богу. И вот тут, мне кажется, не
надо забывать, что ответственность человека неотделима (если можно так
выразиться, потому что это скользко) от Божией ответственности. Я сейчас
объясню, что я хочу сказать.

Мы живем в определенных жизненных условиях, мы сотворены Богом
определенным образом, духовно-телесными существами, и в этих пределах мы
ответственны за то, что делаем, но можно поставить вопрос о том, каким
образом Бог берет на Себя ответственность за первичный Свой акт, который
нас ставит в эту обстановку. И я думаю, что мы имеем право этот вопрос
ставить, потому что Бог на него дает ответ. Бог нас вызывает к бытию, не
спрашивая, хотим мы быть или нет, но Он воплощается, Сам делается
человеком и разделяет с нами всю человеческую судьбу, не только ту,
которую Он для нас задумал, а ту также, которую мы создали падением и
всеми его последствиями.

Но если остановиться на человеке: где предел нашей свободы и что такое
наша свобода? Если думать, что, не будучи ничем обусловленными, мы можем
делать все, что захотим, — совершенно ясно, что у нас этой свободы нет.
Мы не можем летать, мы не можем делать массу других, гораздо более
простых вещей. Но где границы этой свободы? Первая граница в начале. Бог
нас сотворил, не спрашивая, и каждый из нас появляется на свет, не
будучи спрошен. Тут никакой свободы нет, есть данность, и мы знаем, что
в конце времен будет какой-то итог жизни всей твари. Мы все станем перед
Богом, и Бог произнесет какое-то суждение или, если предпочитаете, суд
над нами. В интервале же между этими двумя моментами — в какой мере мы
свободны или определены? В значительной мере определены — мы определены
тем, что созданы человеками, людьми: у нас кровь, плоть, ум, у нас
сердце; мы определены обстановкой, в которой рождаемся, влияниями,
которые на нас действуют. Значит, нельзя просто сказать, что мы свободны
в том смысле, в котором Бог свободен.

Если можно употребить здесь образ, у меня впечатление, что мы ужасно
похожи на жука, которого посадили в стакан. Когда он старается пробиться
через дно — ему пути нет, старается пробиться через стенки — тоже
никуда. Одна только возможность: вылететь из стакана. У нас та же самая
возможность. У нас нет возможности пробиться по ту сторону Божиего
творческого слова, у нас нет возможности пробиться по другую сторону и,
как Иван Карамазов того хотел, «отдать свой билет Богу»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "55" \t "tmp"  55 , у нас нет
возможности вырваться из тех биологических или душевных условий, которые
составляют нашу человечность, но есть одна возможность: вырасти в меру
Богочеловека.

Является ли шизофрения духовной болезнью, порабощением человека темными
силами? Может ли она быть следствием духовных преступлений предков?
Какие меры для компенсации болезни и реабилитации больного вы бы
посоветовали как священник и врач?

Конечно, может случиться, что постепенное разрушение человеческой души,
душевности у наших близких или дальних предков может нам передаваться
наследственно и вдруг разразиться болезнью. Но я хочу сказать с
совершенной убежденностью: никакую болезнь нельзя приписывать просто
греховности, своей или своих предков. Разумеется, все неладное, что
совершается на земле, происходит от того, что человек первично, в лице
Адама и Евы, отпал от единства с Богом. Но говорить о том, что
шизофрения, рак или какая-либо другая болезнь непременно связаны с
греховностью, нельзя. Бывает — и не так редко, — что Господь дает
человеку болезнь как путь ко спасению.

Мне вспоминается рассказ о том, как одного святого просили молиться об
исцелении одного человека. Он помолился несколько дней, а потом пришел и
сказал: «Господь мне открыл, что я мог бы его исцелить, но Он мне открыл
также, что болезнь дана во спасение и его, и других людей вокруг него».
И в житиях святых мы находим целый ряд случаев, когда сами святые или
просто верующие болели долгое время, не потому, что они были грешники, а
потому, что это было путем спасения — не только личного, но и спасения
людей вокруг. Я помню случай, когда один крестьянин XIX века десятки лет
лежал парализованный в деревне, у себя в хате — и был вдохновением и
путем ко спасению целого ряда людей, потому что то, как он воспринимал
свою болезнь, как он терпел страдания, с каким светлым, ликующим
выражением лица он встречал всякого человека, было вдохновением для
всех, кто только соприкасался с ним.

Из сказанного не заключайте, будто я не верю в темную силу и в
возможность, которую имеет эта темная сила на нас влиять в нашем
физическом или психическом состоянии. Однако если обратиться к
Евангелию, мы увидим, что в некоторых случаях Христос изгонял беса,
находящегося в человеке, но во множестве чудес, которые Он совершал над
больными, Он не предполагал никакого бесовского вмешательства. Он
исцелял слепого, исцелял хромого, исцелял целый ряд людей, о которых ни
слова не сказано, будто они особенно греховны. Поэтому, даже допуская,
что на нас может быть бесовское влияние, что возможно порабощение наше
бесом, мы не должны приписывать всякую болезнь собственной греховности
или бесовскому вмешательству. Самый явный пример того, что я говорю, это
случай слепорожденного, о котором Христос сказал, что ни он не согрешил,
ни родители его, но что болезнь ему дана для того, чтобы просияла слава
Божия (Ин 9:2—3).

Второе: Иоанн Кронштадтский писал в своем дневнике, что есть души
настолько хрупкие, что они не могли бы осуществить себя в столкновениях
с окружающим жестоким и разрушающим миром; и порой Бог набрасывает
пелену, которая разделяет человеческую душу от мира помрачением ума,
безумием так, что человек отделен. (Цитата не точна: я слишком давно
читал этот отрывок и не помню его слов, но такова основная мысль.) И за
этой пеленой душа зреет и меняется, и человек растет. Это место мне
особенно запомнилось, потому что я это видел на самом деле.

Много лет тому назад, когда я еще был врачом во Франции, был в нашей
среде выдающийся иконописец, и он начал сходить с ума. Его окружение,
мать и сестра, поступили так, как многие поступают. Они не хотели его
как бы «возбуждать», и когда он говорил, что чувствует запах серы или
слышит какие-нибудь голоса, они делали вид, что прислушиваются, и
говорили: «Да, да, на самом деле» — тогда как ничего, конечно, не
воспринимали, потому что ничего и не было. Болезнь его стала ухудшаться,
и ко мне обратились с вопросом (как я сказал, я был врачом, и меня
спрашивали как такового): «Вот, мы его кропили святой водой, он
исповедовался, мы служили молебны, мы совершали помазание над ним, его
причащали, и ничего не случилось. Он все продолжает болеть. Что делать?»
Я тогда посоветовал просто послать его в больницу на электротерапию. И я
помню, с каким возмущением мне ответили: «Ты что, неверующий? Ты
считаешь, что силой молитвы нельзя сделать то, что может сделать
электрический шок? А что если в нем действует дьявол?» Я тогда ответил —
чистосердечно, но и вызывающе: «Знаете, если в нем действует дьявол,
электрошок дьяволу никакого вреда не принесет, а Г. может спасти…» Это
было встречено с большим негодованием, но его все-таки пришлось отдать в
больницу. Я тогда там работал и его видел каждый Божий день. Он около
года провел в больнице, он кощунствовал, бился, был совершенно
невменяем, нельзя было войти с ним ни в какой контакт. А потом вдруг он
пришел в себя. И когда он вышел из больницы, исцеленный благодаря
медицинской помощи, оказалось, что с ним случилось то, о чем говорил
Иоанн Кронштадтский: еще неопытный, еще не вполне созревший, хотя очень
одаренный, художник вышел из больницы зрелым иконописцем, каким не был
раньше.

Это ответ на вопрос о том, может ли медицина что-то сделать в отношении
шизофрении. Если бы речь шла о грехе, о «возмездии» со стороны Бога, то
никакие электрошоки не могли бы помочь. Нет, это была физическая
болезнь, и мы не можем говорить о том, что всякая болезнь происходит от
греха.

Есть ли у вас какое-нибудь мнение о причине гомосексуализма? Есть ли у
вас опыт помощи и реабилитации? Встречались ли вам случаи исцеления,
чтобы пол и сознание совпали?

Гомосексуализм многими описывается как болезнь и потому представляется
явлением неизбывным. Должен сказать, что я с этим не могу согласиться.
Гомосексуализм — ненормальность, то есть это, конечно, болезненное
состояние. Оно может стать грехом, если делается уже деятельностью по
отношению к другим мужчинам и активным отвращением к женщинам, но,
насколько мне известно, физического, физиологического основания у
гомосексуализма нет. В одной из психиатрических клиник Лондона было
сделано очень вдумчивое исследование этого вопроса, и заключение было
таково: гомосексуализм является либо психическим расстройством — я к
этому вернусь через мгновение, — либо греховностью в смысле разврата.

Как психологическая расстроенность он может объясняться различно. Есть
причины, о которых у нас еще нет ясного представления. Но часто бывает,
что человек делается тем, что на русском языке называют мужеложником,
потому что в течение всего своего детства он был под гнетом или любовной
заботой матери или какой-нибудь женщины, которая заменяла ему в жизни
мать, и в результате у него получился страх, отвращение, ужас ко всему
женскому.

Началось это тогда, когда он не мог еще думать ни о том, что он под
гнетом, ни о том, что не все женщины — по образцу гнетущей его. Но это
уже вкрапливается в его психику, в его сознание, так что он не может от
этого отделаться. У него рождаются страх, и отвращение, и отчуждение от
всего женского, от всякой женщины. И так как в нем есть естественное
половое побуждение, то он его обращает к себе подобным. С этим он может
бороться либо может поддаться. Если он поддается этому влечению, с точки
зрения Церкви он согрешает. Об этом ясно говорит и апостол Павел (напр.,
1 Кор 6:9), и церковные каноны, это несовместимо с тем, чтобы себя
называть христианином. Речь не идет, конечно, о том, что в человеке
могут быть те или другие побуждения, если он с ними борется. Тогда это
делается такой же проблемой, какая бывает у любого человека, мужчины или
женщины, у кого есть сильное влечение к другому полу, но который на
основании своей веры или просто по внутреннему сознанию своего
достоинства и чистоты этому влечению не поддается. Если человек
поддается такому влечению по отношению к людям иного пола, мужчины по
отношению к женщинам и наоборот, то он осуждается не за влечение, а за
действие; грех делается грехом не когда в тебе есть побуждение и ты с
ним борешься, а тогда, когда ты ему поддаешься.

В этом отношении в житиях святых у нас есть замечательный пример разницы
между Божиим судом над побуждением и над действием. Был священник,
монах; каждый раз, когда он крестил женщину, в нем поднималась целая
буря. Он стал молиться своему святому, Иоанну Крестителю, чтобы тот его
освободил от этой греховной бури. И святой Иоанн Креститель ему явился и
сказал: «Я могу умолить Бога, чтобы Он тебя освободил от этого, но тогда
ты потеряешь венец мученичества. Продолжай бороться с этим влечением,
никогда не поддавайся. Пока ты не поддашься, это в тебе борьба со злом
во имя Христа. Если я тебя освобожу, ты уже не будешь борцом за Христа».
По отношению к мужеложеству мы должны принять такое положение: это или
психическая ненормальность, или греховность, сознательно принятая,
разврат. И в том, и в другом случае, если это влечение становится
действием, то подлежит церковному наказанию и отлучению. Было время,
когда борьба с этими побуждениями была облегчена тем, что эти побуждения
были окружены неодобрением общества и запретом со стороны законов не
только церковных, но и гражданских. Теперь же, когда гражданские законы
не восстают против мужеложества, гомосексуализма, каждый человек должен
взять на себя полную ответственность за свое отношение к этим фактам и,
если нужно, восстать против мнения других людей. Но это требование
встает не только по отношению к мужеложеству, оно встает по отношению к
целому ряду вопросов, перед которыми стоит христианин в нехристианском
обществе или в гниющем христианском обществе, что тоже надо принять в
учет.

И конечно, я должен прибавить к уже сказанному, что особенную
греховность, особенное уродство надо усматривать в людях, соблазняющих
не только своих ровесников, которые могут им ответить отпором, иногда
даже физическим отпором, но и детей, которые не знают, что от них
ожидают, и могут быть вовлечены в эту стихию мрака и зла, воображая, что
их ведут взрослые люди, знающие, как надо жить, — тогда как те не только
не знают, как надо жить им, но еще совращают и других.

Как помочь молодежи и предостеречь ее от наркотиков?

Если кратко коснуться этой громадной темы, можно провести следующую
параллель. Если рассматривать параллельно мистический опыт и наркоманию,
мы видим, что мистическое переживание дается от Бога даром в тот момент,
когда Он Сам решит, и тому, кому Он Сам решит его дать, тогда, когда
считает человека зрелым и способным воспринять этот опыт. Попытка
добиться переживания через наркотик — волевой акт с целью добиться
искусственно переживания, тогда как его можно добиться или приобрести
только в плане естественного внутреннего возрастания. Второе:
переживание, которое дает наркотик, длится столько, сколько действует
наркотик, оно угасает вместе с ним и оставляет неуловимое воспоминание,
мистический же опыт, который длится столько, сколько пожелает Бог
держать нас в состоянии погружения в какие-то глубины или наоборот, как
бы «экстаза», прекращается и оставляет не воспоминание, а неизгладимый
след: тот, кто пережил мистический опыт, выходит из него новым
человеком. Перечитайте любое описание такого опыта в Священном Писании,
например пророка Иеремии (Иер 1:4—19). В результате наркотического опыта
остается желание искусственно повторять этот опыт, потому что он потерян
безвозвратно, мистический опыт не создает привыкания и не вызывает
потребности его повторять, он есть начало, которое может вылиться в
подвижническую жизнь, молитвенную жизнь, в апостольское служение, в
углубленную внутреннюю жизнь, и в конечном итоге он всегда направляет
того, кто пережил его, к «другому» — к ближнему, и неважно, кто этот
ближний — Бог или у него есть человеческое имя. Наркотическое
переживание приводит жертву лишь к себе самой, снова и снова возвращает
ее к опыту, который ограничен ею самой, из которого исключен другой,
потому что окружающий мир становится все более нереальным и далеким,
становится помехой и является самое большее почвой для видений, но не
имеет собственной ценности, не имеет ценности вне того человека, который
стал жертвой наркотика.

Я должен прибавить, что нам следует быть внимательными к тому, что мы
говорим, потому что не так уж редко ложная мистика тоже является своего
рода наркотиком, опьянением. Есть в христианском мире люди, «мистическая
жизнь» которых выражается в одурманенности музыкой, церковной
обрядовостью или другими внешними проявлениями, и в таком случае у нее
все признаки токсикомании: у нее те же самые внешние выражения, она
длится столько же, сколько продолжается внешнее действие, она не
приносит никаких плодов, оставляет после себя воспоминание и голод,
жажду, потребность, она никак не меняет природу человека, он только все
жаднее ждет религиозного переживания и становится все более
эгоцентричным, вместо того чтобы открыться другому. Идет ли речь о
наркотике или о религиозной интоксикации, когда Бог и религия — только
поводы замкнуться на себе, питаться только собой, заниматься
«самоедством», все это глубоко разнится от мистического опыта в том
виде, каким мы его видим у подлинных мистиков.

Насколько можно ждать от человека, что он изменится, если по-настоящему
воспримет христианство? Что в его характере, природных свойствах может
переделаться и что останется навсегда?

Я думаю, что человек может стать лучше, но каждый по-разному. Кажется,
Амвросий Оптинский говорил, что суровый человек и святым будет суровым,
а мягкий человек будет мягким святым. Но суровость без любви — одно, а
суровость с любовью — другое, то есть суровость при глубокой любви может
превратиться в очень большую строгость к себе, в стройность жизни или
хотя бы перестанет быть мучением для других. Судя по тому, что мне
приходилось читать, я не думаю, что человек просто делается иным в том
смысле, что его природные свойства или дарования меняются на обратные,
но все же они меняются. Скажем, мягкость может быть слабостью или
состраданием, сочувствием, лаской; и вот — слабость должна уйти, а
ласка, сострадание должны ее заменить. Наши свойства сами по себе
большей частью нейтральны и поляризуются в зависимости от того, в какую
сторону мы смотрим, каков наш идеал, какова наша направленность.

Может ли пастырь предъявлять требования (и какие именно) слегка
ненормальному человеку?

Есть категория людей, которые достаточно нормальны, чтобы вести
приблизительно нормальную жизнь, но не вполне нормальны в обычном смысле
слова. Я думаю, что, говоря схематично, можно разделить эти состояния на
два типа. Те, в которых есть наигранность, ложь, неправда, являются
определенной помехой. Другие являются, так сказать, «структурным»
недостатком: глупый человек, или нечуткий, или человек с изъяном, у
которого чего-то не хватает — как на инструменте может быть три струны
вместо пяти, но эти три есть и не испорчены всем остальным.

У меня сейчас в мысли конкретный человек, моя прихожанка: она
определенно «с трещиной», но помимо «трещины» она обнаружила, что
делается страшно интересной для других (во всяком случае, вначале),
когда проявляет свою какую-то тронутость. Она ее проявляла по малости, и
люди как-то переживали: «Ах, бедная В.!» Потом она стала ее проявлять
так живописно, что это стало невыносимо, до дня, когда мне все сказали:
«Она совершенно сошла с ума!» Я решил: я тебе покажу «сошла с ума» — и
взял ее в оборот: перья полетели! Я ее потряс, говорю: «Вот что, В., я
вам скажу: вы или комедиантка, или хулиганка, или сумасшедшая. Если вы
сумасшедшая, в следующий раз, когда вы выкинете что-нибудь, я вызову
санитарную карету, а если вы хулиганка или комедиантка, мы вызовем
полицию, так вот, вы мне скажите: кого вызывать? Я буду знать». После
чего она перестала быть сумасшедшей. Казалось, это непреодолимо, она
ничего не может поделать — а вот, оказалось, может. Потому что кроме
того, что у нее действительно есть где-то «трещина» (что не удивительно:
у нее прошлое такое жуткое, трудное), она еще ее эксплуатировала,
пускала в ход, потому что с этого можно было барыш получить,
интересность — до момента, когда она обнаружила, что «быть интересной»
может кончиться плохо. Тогда вдруг все сошло. Иногда она снова делается
«интересной», но теперь ее гораздо проще утихомирить. Так вот: в ней
есть нечто непоправимое, с чем надо считаться, причем с большим чувством
сострадания и приятия, и есть надстройка, с которой нельзя считаться и
которую надо вышибать.

В истерии есть момент комедиантства, лжи, игры. Такого рода психические
настроения, конечно, губительны для духовной жизни, потому что правды
очень мало остается: человек так запутывается в собственной комедии, что
трудно добиться, чтобы он правдиво перед Богом стоял. Если он и
исповедоваться придет, он, может, даже скажет всю правду, но сам по
отношению к этой правде станет как бы любоваться: насколько драматично
он описывает, какая он дрянь, — и это уже не исповедь, это бесполезно,
человек не может каяться, когда, исповедуясь, он смотрит краешком глаза
и думает: «Какое впечатление я произвожу? Неужели он не сражен тем
ужасом, который я описываю?» И отвечаешь такому человеку, как случилось
мне раз: человек описывал, описывал, описывал, наконец остановился,
изумленный моим безразличием, и сказал: «Как вы все это расцениваете?» —
ожидая драматичности, а я ответил: «Это у вас расстроенная печень».

Как вы относитесь к современной практике психотерапии?

На Западе очень распространена психотерапия, к ней прибегают там, где,
мне кажется, можно было бы и не прибегать к ней. Есть, конечно,
положения, моменты, когда человек душевно болен, и тогда к нему надо
применять или лекарственное лечение, или психоанализ. Но очень часто
люди прибегают к психотерапии вместо того, чтобы обратиться к
священнику, — или потому что они неверующие, или потому что священник не
подготовлен и не способен разбираться в проблемах их души, или потому
что они хотят переложить ответственность за свою внутреннюю борьбу на
другого человека и как бы освободиться от нее, хотят быть освобожденными
от проблемы без того, чтобы взять за нее полную ответственность и
подвижнически бороться. С этим для человека верующего связан вопрос о
том, какая связь может быть между исповедью и покаянной жизнью, с одной
стороны, и психотерапией, в частности психоанализом, — с другой стороны.

Мне кажется, тут надо рассматривать вещи совершенно различно.
Психоанализ может человеку помочь разобраться в себе самом, может помочь
ему заглянуть в тайники своей души, но психоанализ не обязательно
приведет к покаянию. Риск психоанализа в том, что человек, разобравшись
в своей греховности, увидев себя, какой он есть более или менее (во
всяком случае, более совершенно, чем без психоанализа), считает, что
теперь ему надо лечиться, но не каяться, что это все душевная болезнь,
неустройство психическое, но не нравственное, не духовное. С другой
стороны, если человек верующий, который не может найти в себе корень
зла, начинает лечиться у психиатра и перед ним раскрывает мрачные
глубины своей души, он может их осознать не только как душевное
расстройство, у которого всегда есть какие-нибудь причины, но и как
расстройство, за которое он в значительной мере ответствен. В таком
случае он может после этого обратиться к священнику, к духовному
наставнику уже на новых началах. То, чего он раньше не понимал, он
теперь понимает и может обратиться к Богу с покаянием.

И это в какой-то мере случается совершенно естественно в некоторых
обстоятельствах. Бывает, старик, старушка жалуются на то, что ночью
дурные сны, воспоминания не дают им спокойно спать. Я помню одну такую
старушку, которая пришла ко мне и говорила, что всю ночь ей вспоминаются
какие-то моменты ее жизни и всегда — дурные, темные, горькие моменты,
что она не может из-за этого спать. Она обращалась к врачу, который ей
дал какие-то снотворные пилюли, и все равно ничего не получается, потому
что то, что было воспоминанием, делается теперь кошмаром. Я ей сказал:
знаете что, вам, как всем стареющим людям, дано заново пережить свою
жизнь, но пережить ее на новых началах. Когда вы были молоды, вы
принимали решения, совершали поступки, которые были как бы соизмеримы
всей житейской неопытности. Теперь вы набрались большего житейского
опыта, и Бог вас ставит перед лицом всех тех греховных ошибок, дурных
поступков, ложных пожеланий, которые были в вашей жизни. Вопрос, который
вам ставит Господь, как бы воскрешая прошлое, настойчиво возвращая вас к
нему, вот в чем заключается: теперь, с твоим опытом, какая ты теперь
стала, если тебя поставить в ту же обстановку после стольких лет, как бы
ты решила этот вопрос? Что бы ты сказала? И если ты можешь сказать:
никогда я этого слова не произнесла бы, никогда так не поступила бы —
знай, что тот человек, которым ты была в молодости, умер, и что теперь
ты свободна от своего прошлого хотя бы в этом отношении. И ты увидишь:
если ты о чем-нибудь можешь до конца сказать, что теперь это для тебя
стало абсолютной невозможностью, оно не будет к тебе возвращаться ни в
твоих снах, ни наяву. Если же ты не можешь так сказать, знай, что это не
твое прошлое — это еще твое греховное настоящее, неизжитая греховная
неправда.

И это то же самое, что совершается в психоанализе, только тут это
воспоминание всплывает естественно, а там врач тебе помогает постепенно
к нему вернуться. Но последний шаг для верующего — это покаяние:
покаяние перед Богом в одиночку и покаяние на исповеди.

Хотелось бы знать ваше отношение к иглорефлексотерапии, поскольку от
имени православия высказываются различные точки зрения по этому поводу.

Я могу сказать с совершенной убежденностью, что здесь нет никакой доли
«кудесничества» или обмана. Это настоящая медицинская помощь. Я ее
испытал на себе и могу только сказать, что верю безусловно и в
добротность этой работы, и в добрые результаты.

Может ли верующий человек обращаться за помощью к врачу, лечащему
методом гипноза, и, наоборот, имеет ли право верующий врач лечить этим
методом?

Я думаю, что да. В романтической литературе XVIII—XIX веков, начиная с
Месмера, сложилась картина чуть ли не чертовщины, будто можно настолько
овладеть человеком, что он станет рабом твоей воли. Насколько мне
известно, это не так. Гипноз не от светлых и не от темных сил, это
просто употребление, применение природных дарований. Любой человек,
любой врач может научиться лечить гипнозом, это не требует темных глаз и
драматического лица. Это — техника. Вы можете с голубыми глазами и с
самым обыкновенным лицом быть в состоянии гипнотизировать человека.
Насколько я знаю, это не оставляет отпечатка на душе. Опять-таки, это
отчасти зависит от того, что представляет собой врач. Ведь и врач,
который лечит лекарствами, тоже может навредить пациенту, сделав его
наркоманом или чем-нибудь в этом роде.

Можно ли лечить на расстоянии? Если на расстоянии стараешься только
молитвой воздействовать, это не удается, но когда молитва сочетается с
определенной мысленной активностью, тогда это помогает…

Из опыта кружков людей, которые собираются для молитвы о больных, явно:
что-то случается. В Англии существуют такие кружки (не знаю, где еще, я
сейчас говорю о том, что знаю достоверно). Есть целые общества — имени
апостола Луки, имени архангела Рафаила  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "56" \t "tmp"  56 : люди, которые
отдают себя отчасти — то есть оставаясь в своих профессиях чем угодно —
заботе о больных, но не в виде санитаров или санитарок. Они собираются
еженедельно, и каждый из них приносит хоть одно имя: вот такой-то
человек страдает такой-то болезнью или находится в таком-то состоянии… И
вся группа, когда они осознали, что с этим человеком делается,
погружается в молитвенное размышление. Это не то что молебен: «Господи,
сделай то-то». Они активно именно вбирают этого человека в сознание,
держат его в этом сознании с любовью, с благожеланием, вместе с Богом, и
я видел случаи, когда что-то случалось, это помогало.

Можно ли смотреть сеансы лечения целителей? Они говорят о добре и делают
его реальным. Трудно безнадежно больному отказаться от надежды…

Я не видел этих сеансов и не возьмусь давать определенный ответ, могу
только сказать вот что. Владыка Сергий Одесский говорил с одним из
подобных целителей и спросил его: «А вы крещены?» А тот ему ответил: «О
нет! Я не захотел креститься, потому что уверен, что, если крещусь, я
потеряю свой дар». Для меня это довольно-таки значительный ответ.

Помню, в Англии была знаменитая целительница, которую я хорошо знал, ее
все очень уважали, а на меня она производила впечатление хищного зверя.
Когда моя мать умирала от рака, та написала письмо, предлагая свою
помощь, говоря, что она молилась и ей было открыто, что она может мою
мать вылечить. И моя мать ответила: «Я предпочитаю чисто умереть, чем
грязно исцелиться».

Имеет ли это какое-то отношение к целителям-экстрасенсам или людям,
которые лечат какими-то биотоками?

Я думаю, как только мы ярлыки наклеиваем, мы создаем проблемы. Мне
кажется, что естественно ощущать друг друга на расстоянии, просто
нормально. Скажем, когда с кем-нибудь, кого вы любите, стряслось нечто
тяжелое душевно, так часто «сердце сердцу весть подает». Я не вижу
никакого основания, чтобы этого не было, и если это естественное
свойство, а не какое-то чудо, то почему нельзя воспитать в себе эту
чуткость? Мне кажется, первое, что надо делать, чтобы эту чуткость
воспитать, это обращать внимание, когда это случается, а не отстранять,
не говорить: «Ах, не может быть!» Наоборот: я ощутил тревогу о каком-то
человеке, я на этом остановлюсь, буду об этом человеке думать, молиться,
переживать — кто как умеет, и никогда не пропускать эти моменты, иначе
эта чуткость притупляется, как притупляется любая наша способность,
которую мы не употребляем. Конечно, люди бывают разно одаренные, но в
какой-то мере каждый, кто связан с другими сердечным образом, а не
только внешне, может это ощущать. У меня нет особого дара на такие вещи,
но я почти всегда знаю за два дня, что идет письмо от такого-то
человека, и просто жду его, или знаю: что-то с таким-то случилось.

А иногда бывает какое-то общее чувство тревоги: до тебя дошло что-то,
как будто крик раздался, и ты услышал крик, но не узнаешь голоса, об
этом со мной однажды говорил отец Софроний. Тогда, советовал он, ищи
ощупью, молись о каждом человеке, кого знаешь, ставь вопрос: ты или не
ты? ты или не ты? — и в тот момент, когда окажется: «ты» — совершенно
ясно делается: да, я уже не в тумане, я коснулся реальности…

Существуют люди, которые очень успешно лечат болезни разными молитвами.
Как к этому относиться? Молитвы вполне христианские, никаких искажений
нет…

Добрые намерения, какое-то дарование от Бога, добрая воля, не колдовство
на зло, а молитва, которая обращена к Богу разумным образом, — почему
нет? В конце концов, обращаются к священнику для совершения помазания
елеем в случае болезни. Священник действует как тайносовершитель, но
сила Божия не ограничивается таинствами. Как Владимир Николаевич Ильин
раз сказал: всякое чудо — это нерегулярное таинство, то есть если
понимать таинство как непосредственное воздействие Божие, то чудо есть
непредвиденная форма такого воздействия, и почему бабуся не может этого
сделать, а должен непременно какой-то «патентованный» человек это
делать?

У нас замечается нездоровое увлечение колдовством, поэтому поневоле
встает вопрос: насколько все это чисто. Некоторые экстрасенсы считают
себя христианами, но есть мнение, что они лечат естественные болезни
какими-то потусторонними силами…

Мне думается, нет однозначного ответа, прописи тут не дашь. Есть люди, у
которых чисто природные дарования более выраженные, чем у других. Очень
обычное явление — люди, которые могут успокоить человека, держа его за
руку, или которые, наоборот, могут его как-то взвинтить, потому что из
них так и течет нервность. Это самая обыкновенная, незатейливая вещь.
Есть люди, у которых подобные дарования, чисто психофизические, более
ярко выражены и которые в этом отношении могут помогать или вредить.

У меня был знакомый англиканский священник, который интересовался и
работал над «чертовщиной», скажем, и такими вещами, и у него был
какой-то дар облегчать страдания, боль. В какой-то период, когда у меня
спина была очень плоха, он мне сказал: «А почему мне не попробовать вам
помочь?» Он меня положил, сам он длиннющий, на голову положил одну руку,
на ноги другую — такой охват, сосредоточился, и у меня все прошло на
время. Через некоторое время он ко мне снова пришел. За это время я
ставил себе именно этот вопрос: какая в этом доля добра или среднего,
скажем, не черного, а серого, и когда он второй раз мне предложил, я
сказал «да» и молился во время его действия — и ничего не получилось.
Вероятно, или я перестал быть восприимчив, потому что отключился от
того, что он делал, мы просто не встретились, или это было что-то
сложное — просто не знаю, знаю только, что ничего не случилось.

Есть люди, у которых к этому примешивается в плане человеческом или даже
в плане темной силы что-то дурное. Они обладают каким-то даром
исцеления — но я предпочел бы болеть и умереть, скорее чем от них
получить помощь, потому что они мне кажутся нравственно жуткими, и мне
не хотелось бы получить помощь от человека, которого я расцениваю как
злое присутствие. Помню, когда я был врачом, ко мне послали одного
человека, целителя: он вам будет помогать, он будет исцелять тех, кого
вы не можете вылечить, — что, конечно, было бы страшно удобно и приятно.
Я ему сказал: «А вы мне сначала докажите, что у вас какая-то сила есть».
Он сказал: «Вот, смотрите». Он протянул руку на меня, и меня просто
обожгло жаром. Потом протянул снова, и меня прямо морозом обдало.
Значит, что-то у него было. Но когда я с ним поговорил, он оказался
таким прохвостом, что я решил: лучше моим пациентам страдать от меня,
чем лечиться у него. Я хоть честно могу пациента отправить от себя,
сказать: ничего не понимаю, ищи другого. А этот был бесчестный человек.
И у меня было чувство, что у него дар-то, вероятно, природный, но
использование его из-за его жадности к деньгам — уже совсем другого
порядка.

Ясно, что у святых эта способность тоже коренится в другом, но мне
кажется, что самый дар в значительной мере природный. Я не говорю, что
чудеса являются природными действиями, но Феофан Затворник в одной из
своих книг пишет, что мы недооцениваем свои природные возможности.
Когда, скажем, мы молимся и ощущаем в своем теле те или другие явления,
мы склонны сразу их приписывать благодати. И Феофан говорит: нет, это не
благодатное явление, а просто чисто природное. Я думаю, что есть средняя
полоса. У всякого человека есть дарования, которые могут развиться
далеко за пределы обычного, но эти дарования будут окрашиваться от того,
какой это человек, кто он по отношению к Богу, к темным силам…

Могу признаться, что, когда я был на первом курсе медицинского, у меня
начали проявляться способности читать мысли людей на расстоянии,
передавать им на расстоянии свои мысли, и я задумался над этим. Это было
в летнем детском лагере; помню, я ходил по лужайке, вдруг остановился и
сказал: «Господи, если этот дар от Тебя, пусть он со мною останется,
если он от злой силы или просто естественный, но может меня повлечь в
гордыню и в разрушение — сними!» И он был снят мгновенно, и никогда
больше в такой форме я этого не переживал.

Это меня заставило быть вдумчивым и осторожным в этом отношении, потому
что мы ищем — в духовном руководстве, или в проповеди, или просто в
общении с людьми, чтобы Господь через нас совершил какое-то дело, сказал
слово, совершил действие во спасение. Но основывать действие или слово
во спасение на естественной почве нельзя, мы ищем другого, наша борьба
не с плотью и кровью, а с силами тьмы поднебесной; и никакие
естественные дарования не защищены от проникновения и воздействия
подобной силы. Поэтому я бы сказал: лучше не надо этим пользоваться,
если у вас нет основания думать, что это не естественное дарование в
человеке, а плод святой жизни. Я не говорю о Серафиме Саровском, о тех
людях, которые были боговидцы и говорили словом Духа Святого, а о той
смежной почве, где — да, можно прислушаться, но с осторожностью, не
боязливо, не трусливо, но трезво, молитвенно и осторожно к этому
относиться.

Владыка, вы по образованию врач. Продолжаете ли вы сейчас врачебную
деятельность?

Нет, я давно бросил. Я пробовал с полгода быть врачом и священником
одновременно, и ничего не получилось: это несовместимо просто по
времени. У меня была полная практика, которая занимала весь день, и
затем, став вторым священником на приходе, я должен был быть свободным
отзываться на нужды прихожан, когда они появляются. И у меня хронически
было такое положение: я сейчас должен служить в церкви, у меня десять
больных, которых надо посетить: значит, я перед ними виноват, если к ним
не иду, но люди стоят у двери церкви и тоже имеют какие-то права, а меня
нет… И я все время был виноватым, и в конце концов скучно делается быть
всегда виноватым перед всеми: хоть иногда чтобы был проблеск, что ты не
виноват! В результате, надо было бы иметь две жизни каждый день. По
существу, это было бы замечательное совмещение. Думаю, это возможно,
например, как раньше было в Африке или таких неразвитых странах, когда
человек мог заниматься тем и другим как бы параллельно, но в парижской
обстановке это оказалось для меня лично невозможным.

Кроме того, я не считал справедливым, чтобы, когда человек зовет врача,
как бы тайно входил священник; я считал, что справедливо разделить эти
две области: неверующий человек имеет право, чтобы пришел только врач,
ничто другое. Я хотел сказать, что чувствую: я не имею права прийти к
человеку и начинать ему проповедовать веру — он имеет право видеть во
мне врача без того, чтобы я на него наседал: «Ах, ты в постели, у тебя
сломанная нога, ты от меня не уйдешь, давай-ка я тебе попроповедую»… У
нас был один такой хирург в Париже, который этим злоупотреблял: как
попадет к нему пациент, лежит в постели, удрать не может — он на него со
своей верой. И, по-моему, он никого не обращал, потому что люди бывали
возмущены тем, что он пользуется случаем, нарушает их свободу совести.

Для верующего все равно, что ты врач, а неверующему хочется иметь только
врачебные отношения, это могло создать трудности. Это не создавало еще
трудностей, потому что я слишком недолго был известен как священник, но
могло бы создать. Но главное, что просто все время без остатка уходило
на медицинскую работу, от семи утра до полуночи: куда же деть тогда
остальное?

Врач, будь он человек верующий или неверующий, должен лечить только
тело, не касаясь человека как личности?

Нет, я думаю, врач должен относиться ко всему человеку, потому что даже
в телесной болезни колоссальную роль играет душевное состояние человека,
его решимость жить или его отказ от борьбы, и нет такой области в
человеке, которая для врача-соматика безразлична. Конечно, есть области
специализированные, скажем, психические болезни не всякий соматик должен
лечить, потому что это требует специализации, но это же относится и к
отделам соматических болезней: один занимается нервными болезнями,
другой по преимуществу иными. Но мне кажется, что задача врача —
проникнуть во всего человека и как бы использовать все его силы для
выздоровления — всю его психическую силу возбудить, порой возродить.
Просто профессионально неразумно было бы сказать: «Меня интересуют твои
мышцы и кости, а что там делается внутри — нет», потому что все больше и
больше видно, какую громадную роль в болезни играют душевные состояния.

У постели умирающего встают вопросы: почему? что делать? Кто-то
чувствует себя обузой для родных, с другой стороны, есть молодые (и не
только молодые) люди — добровольные помощники, например, в хосписах…

Мне думается, что болезнь и страдание нам даются от Бога для того, чтобы
мы могли освободиться от такой привязанности к жизни, которая нам не
дает возможности глядеть в будущее с открытостью, с надеждой. Если бы
все было совершенно, то у нас не хватило бы духа отойти от этого
совершенства. Но ведь то совершенство, которое у нас есть на земле, так
далеко от той полноты, которую мы можем получить в Боге!

И мне кажется, что людям, которые болеют долго, надо помочь в двух
вещах. Во-первых, в том, о чем я только что сказал, — помочь осознать:
меня Бог сейчас освобождает от плена, дает мне возможность не
привязываться к жизни, которая так мучительна, болезненна, дает мне
возможность глядеть в другую сторону — в сторону, где больше не будет ни
боли, ни страдания, ни страха, где распахнется дверь и я окажусь перед
лицом Самого Спасителя Христа, Который Сам через все это прошел. Ведь
Христос Своей доброй волей вошел в жизнь, где царствует смерть, и
страдание, и потеря Бога, и путем нашей смерти, как бы взяв на Себя всю
нашу человеческую природу и смертность, вернулся в область Божественной
вечности — это единственный путь, который нас высвобождает от всего
того, что нас делает пленниками, рабами.

А второе (и это мне кажется очень важно): когда мы тяжело болеем или
идем к смерти, окружающие о нас заботятся, и часто болеющий человек
переживает душой о том, что стал обузой для других. Вот в этом болеющего
надо разубедить. Он не стал обузой. Он дал каким-то людям счастье
возможностью проявить свою любовь, свою человечность, быть им спутником
через последний период жизни — в вечность. Болящих надо убедить, что,
пока они были здоровы, крепки, они заботились о других, помогали им, не
обязательно в болезни, просто в жизни; теперь они могут от этих людей
получить ту любовь, которую сами посеяли в их душах, и им дать
возможность показать свою любовь и свою благодарность. Когда мы
отказываемся во время болезни от помощи других, мы их лишаем величайшего
счастья — нас долюбить до конца. Это не обязательно наши родные, это
всякий человек, который отзывается на нас.

Я думаю, что если тот, кто заботится об умирающем, мог бы воспринимать
происходящее с ним, просто сидеть рядом и не вносить ничего самому, а
только быть самому прозрачным, безмолвным, как можно более глубоким, то,
вероятно, он увидел бы, как этот человек сначала слеп к вечности, как бы
закрыт от вечности своей плотью, своей телесностью, своей человечностью.
Постепенно все это делается более прозрачно, и умирающий начинает видеть
другой мир. Сначала, думаю, темный мир, а затем вдруг свет вечности. Я
это однажды пережил: меня просили сидеть с одной старушкой, пока она
умирает. Было так явственно, что сначала она отчалила от временной,
телесной, общественной жизни (она очень была погружена в земную жизнь:
ей было 98 лет, и она из глубин своей постели занималась своими
коммерческими предприятиями). А потом постепенно это отошло, и вдруг она
увидела темный мир, бесовский мир… И в этот мир вошел свет Божий — и
весь этот бесовский мир разлетелся, и она вошла в вечность. Я этого не
могу забыть, я тогда был молод, был студентом медицинского факультета
первого или второго курса, и это у меня осталось.

Поэтому те молодые люди, которые ухаживают за больными, кроме того, что
они дают больному возможность с благодарностью и открытостью принимать
любовь, которая им дается — это очень важно, — могут с ними сидеть в
момент, когда больной уже не может никаким образом им сказать о том, что
он сейчас видит или чувствует, но знать, что сейчас совершается переход,
и быть с ним все это время, время перехода.

Более остро вопрос встает в случае страдания детей…

Страдание детей нас озадачивает больше, чем страдание взрослых, потому
что, когда страдает взрослый человек, легче увидеть ту пользу, которое
могло бы принести страдание, при условии, что человек вырастет в полную
меру своего призвания. Но может ли страдающий ребенок научиться чему-то
подлинно ценному: терпению и смирению, мужеству и выдержке, доверчивой
покорности? Мне вспоминается ребенок, о котором говорится в
жизнеописании французского святого XIX века. Этот священник спросил
мальчика девяти лет, как он может переносить мучительную болезнь,
которая в конце концов свела его в могилу. Тот ответил: «Отец, я
научился не ощущать сегодня вчерашнего страдания и не предвидеть
завтрашнего». На такое способны очень немногие взрослые, ибо страдание —
будь то нравственная мука, душевные переживания или физическая боль —
обычно становится невыносимым, потому что в каждый момент мы как бы
несем и переживаем все уже прошедшие моменты боли и страдания и в каждый
миг ожидаем, что так будет вечно, что оно никогда не кончится. И мы не в
состоянии противостоять всему прошлому и будущему страданию, хотя в
большинстве случаев могли бы противостоять конкретной порции страдания
нашего тела или нашей души в данный момент.

Этот пример говорит о ребенке девяти лет. Как же маленькие дети, еще не
способные рассуждать таким образом? Может ли страдание что-то значить
для их бессмертной души или оно — сплошная бессмыслица и жестокость? Мы
склонны думать, что наш духовный рост происходит при посредстве разума,
сознательного отклика, путем умственного возрастания. Мы воображаем, что
наша духовная жизнь состоит из раскрывающихся в нас возвышенных мыслей и
глубоких чувств. Но не в этом духовная жизнь, не это — жизнь Духа. Это —
та промежуточная область, которая не принадлежит ни телу, ни духу. Я
поясню свои слова сравнением. Мы крестим ребенка. Чего мы ожидаем — если
вообще ожидаем чего-либо? Почему мы считаем, что в этом есть смысл?
Потому что мы верим, что, осознанно или нет, живой дух, живая душа
ребенка способна встретить лицом к лицу Живого Бога. Независимо от
всякого психологического восприятия, всякого интеллектуального или
эмоционального отклика живая душа встречает Живого Бога, и таинства
Церкви обращены к этой живой душе, которая в своем познании Бога не
зависит ни от интеллекта, ни от сознания, ни от чего подобного.

Но в таком случае это верно в отношении всего того, что происходит в
теле или душе ребенка еще до того момента, когда он может осознавать
случающееся на интеллектуальном уровне. Следовательно, если болен
ребенок того возраста, когда мы не можем ожидать, что он будет
сознательно понимать происходящее, когда он еще не способен научиться
тому, что требует воли, интеллекта, зрелых чувств, активной веры,
активного принятия, то это не означает, что происходящее с ним в теле
никуда не ведет, что оно не станет положительным событием или
положительным вкладом в его вечную жизнь. И это, я думаю, особенно важно
осознать родителям, взрослым, когда с ребенком как будто нет контакта,
как в случае умственно недоразвитых детей. Есть предел общению в слове,
но нет предела другим формам общения. В конечном итоге, встреча двух
людей происходит за пределом слов, она происходит там, где Бог. В
Православной Церкви, мы настаиваем, что беременная женщина должна
исповедоваться, должна выправить свою жизнь, причащаться, молиться,
потому что связь, существующая между нею и ребенком, такова, что все
случающееся с ней случается и с ребенком. Когда ребенок родился, мы
ожидаем, что родители молятся над ним. Мы крестим, миропомазываем и
причащаем младенцев на том же основании, о котором я говорил выше:
потому что Живой Бог может встретить Свое живое создание на той глубине,
которая далеко за пределами любых возможностей человеческого общения.
Когда ребенок болен, без сознательной как бы восприимчивости, всегда
есть возможность молиться над этим ребенком, молиться о нем, держать его
перед Богом и приобщать его таинствам Церкви. Если бы родители и
окружающие такого ребенка люди больше это осознавали, если бы, вместо
того чтобы стараться пробиться через непроходимую стену, они погружались
в те глубины, где мы все встречаемся в Боге, то могла бы возникнуть
ощутимая взаимная связь — связь, которую ребенок воспринимает и которая
стала бы началом вечного взаимоотношения.

Это относится и к смерти. Бог не есть Бог мертвых, Он есть Бог живых
(Мк 12:27), и если мы живем в Боге, между нами есть близость. Часто,
когда из этой жизни уходит ребенок, родители переживают двойное горе. С
одной стороны, умер ребенок. Нет больше физического присутствия, нет
непосредственного физического общения. Но кроме того, мы странным
образом воображаем, что ребенок, умерший младенцем, навсегда им и
останется, что он останется вне сознательного контакта, потому что на
земле он умственно не развился и не мог общаться на уровне интеллекта и
тех эмоций, которые нас связывают. Но ведь это живая душа, живущая в
Живом Боге и Его силой, и если бы только мы могли достичь глубин
собственной души, собственного духа, мы могли бы без страха быть
уверенными: ничто не может разлучить нас. Когда наступит полнота времен,
исполнение всего, мы встретимся не на уровне нашего психологического
богатства или убожества, мы встретимся — дух с духом и душа с душой; это
мы должны бы осознавать уже теперь, на земле. Наши взаимоотношения с
теми, кто ушел из этой жизни, не в прошлом и не в будущем: они в
настоящем — в скоротечном мгновении настоящего, в котором мы встречаемся
с вечностью, то есть с Богом. Наша связь с теми, кто ушел из этой жизни,
в настоящем, она принадлежит именно категории вечности, а не времени.
Да, действительно, нет физической встречи, физического общения, но в
любом случае мы общаемся не на этом уровне. Даже в теперешнем нашем
состоянии, когда между нами есть отношения, они обусловлены не просто
взаимопониманием на уровне слов, языка, символов. Мы понимаем друг
друга, отношения существуют, постольку поскольку мы встречаемся в
молчании, на глубинах, душа с душой. В каком-то смысле, подлинное
общение начинается там, где все способы общения оставлены в стороне.
Подлинное взаимопонимание — за пределом слов. Когда страдает ребенок, мы
актом веры должны принять его способность вырастать все больше в тесную
близость с Богом, потому что он — живая душа, и мы должны быть уверены,
что то, что с ним происходит, не напрасно. И когда дети уходят из жизни,
мы должны помнить, что Бог есть Бог живых.

При всем этом нельзя недооценивать прикосновение, физический контакт.
Почти все религиозные обряды совершаются через контакт: возложение рук,
благословение — так многое совершается физически, и мы должны осознавать
духовные способности, восприимчивость нашего тела к области духа. Без
тела мы не могли бы причащаться таинству Тела и Крови Христовых, не
могли бы приобщиться Богу. Через тело и благодаря тому, что оно
представляет, чем является, можем мы иметь это соединение со Христом и
Богом. В человеческих взаимоотношениях прикосновение играет колоссальную
роль. Столько сострадания, любви, нежности можно передать прикосновением
руки, не словами и речами, а — взяв человека за руку, положив руку ему
на плечо… Это тем более относится к больным детям. Или вернее, нет, не
только к детям — потому что в тяжелой, серьезной болезни каждый снова
становится ребенком. Прикосновением можно передать столь многое —
тaинственное, священное или просто человеческое (что тоже является
священным и тaинственным), и этому следует научить родителей больных
детей: где бессильны слова, где нет как будто пути к общению, есть
таинственный путь передать непередаваемое, то, что невозможно выразить.
Любовь, нежность, сострадание, но также веру и непоколебимую
уверенность — все это можно вложить в жесты и прикосновения, в то, как
мы обращаемся с телом.

Нам приходится иметь дело не только с больным ребенком, но и с теми, кто
в горе окружают его. Вместо того чтобы погрузиться в печаль, отдаться ее
всепоглощающей и разрушительной власти, они верой должны познать, что
участвуют в таинстве, в ситуации, где кончается человеческая сила и
властно вступает Божественная Сила, созидая Царство, в котором каждый
ребенок (а все мы — чьи-то дети) участвует так или иначе в тайне Господа
Иисуса Христа, родившегося в этот преходящий мир, чтобы умереть и через
Свою смерть открыть нам несокрушимую вечную жизнь.

Перед лицом страдания  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"57" \t "tmp"  57 

Я собираюсь говорить сейчас о страдании, но не с философской точки
зрения, не о его связи со злом, я буду говорить именно о том, как быть,
когда перед нами встает страдание как факт. В своем выступлении я буду
обращаться к тому опыту, который накопился у меня на протяжении многих
лет в самых разнообразных ситуациях, когда мне постоянно приходилось
иметь дело со страданием людей, подходить с вниманием к нему. Я работал
в госпиталях, в мирное время и во время войны, около четырнадцати лет.
Мне пришлось столкнуться со страданием во время войны, не только
занимаясь полевой хирургией, но и общаясь с солдатами, которые страдали,
затем мне пришлось иметь дело с человеческим страданием в качестве
священника. И, как каждый из нас, я вынес какой-то опыт страдания из
собственной жизни.

Первое, что я хотел бы подчеркнуть: выносить опыт, делать заключения из
страдания других людей вполне оправданно, но вместе с тем в этом есть
некоторая двусмысленность. Это оправданно, потому что если вы связаны с
людьми привязанностью, дружбой, если для вас много значит то, что они
стоят плечом к плечу с вами, как товарищи по оружию, если вас глубоко
трогает тот факт, что они вверили вам свое тело, свою цельность, свое
будущее, свою жизнь и смерть, то между вами есть уровень
взаимопонимания: оно коренится в доступном нам сострадании. Но
сострадание не есть страдание, оно не значит, что мы несем чужую боль
так же, как сам страдающий, наравне с ним. Сострадание означает, что мы
страдаем вместе с ним, и это положение более сложное. Если у вас есть
собственный опыт страдания, ваше сострадание питается этим опытом, и тем
не менее страдание ближнего вы знаете воображением, а не физически. С
другой стороны, сострадание обнимает не только физическую боль, оно
охватывает и нравственные страдания другого человека, всего человека,
чье страдание перед вами. Так что вы увидите, что опыт, который я вынес
из того, что наблюдал, очень несовершенный, но я могу также сделать
некоторые выводы из того, что говорили страдающие люди, из свидетельства
людей, которые имели право говорить о собственном страдании и о том, как
можно справляться с ним.

Остановимся на минуту на этом последнем моменте: на том, как смотреть в
лицо страданию. Есть разница: пассивно, робко или с возмущением
претерпевать страдание — или принять его. Не каждый, кто страдает,
принимает страдание, глядя ему в лицо. Очень часто мы бежим от
страдания, а оно преследует нас, словно бич Божий. Посмотреть ему в лицо
мы можем не в тот момент, когда собираемся с мужеством и соглашаемся
трезво взглянуть на вещи; это возможно, только если нам есть на что
опереться, в противном случае мы способны бываем на миг взглянуть в лицо
страданию — и тут же нас сломит страх, тревога, сознание бессмысленности
того, что мы переносим. Чтобы встретить страдание лицом к лицу, надо
воспринимать жизнь смело и мужественно. Если мы изначально считаем, что
жизнь должна быть легкая, что страданию нет места в ней, что главное —
жить и получать от жизни все, что она может дать приятное, то очень
трудно взглянуть в лицо страданию. Мы можем проявить мужество на
короткое время, но не способны сделать его своей постоянной жизненной
позицией. Но если я живу ради чего-то, если я готов умереть за что-то,
если для меня существуют ценности бoльшие, чем я сам, вещи более
значительные для меня, чем то, что случается со мной, у меня есть опора
и я могу смотреть в лицо страданию.

Вы скажете: ну, это геройство! Нет. Так действует каждый из нас по
отношению к некоторому кругу обязательств или взаимоотношений. Мы готовы
встретить страдание и переносить его ради кого-то одного, вместе с
кем-то одним или по определенной причине и отстраняем, вернее, отвергаем
страдание, когда оно посылается нам ради другого человека или иной цели.
Это говорит о том, что даже на самом низком уровне мы способны смотреть
в лицо страданию, если оно как-то связано с ценностями, которым мы
готовы служить, или с людьми, которые достаточно для нас значат, чтобы
мы забыли самих себя. И тут, идет ли речь о Боге или о людях, решающее
слово — любовь, не долг, не мужество. Понятие долга возникает, когда
любовь слаба. Мать проводит ночь у постели больного ребенка: у нее нет
чувства, что она «исполнила свой долг». Она просто не может поступить
иначе. Платная сиделка исполняет свой долг. То же самое справедливо
сказать, когда мы отдаем свою жизнь, когда живем или умираем ради
чего-то, что глубоко заложено в нас, что важнее для нас, чем то, чему мы
противостоим.

Страдание — не всегда зло. Это знает врач, знает медсестра, знают
бывалые пациенты. Боль — момент, когда нам дается предупреждение, что
что-то не в порядке. Иначе мы оказались бы в трагическом положении без
всякого предупреждения. Начинающего медика учат, что, если пациент
страдает, не следует облегчать его боль, пока не найдена ее причина:
если снять боль, у врача порой не остается никаких данных; это же
относится к душевным страданиям. Бесполезно снимать боль успокаивающими
средствами, или «опиумом для народа», или слабыми формами опиума, отводя
людей от переживания страдания, заставляя их забыть о страдании на
короткое время. Мы должны быть готовы помочь людям обнаружить причину
страдания и помочь им справиться с ней.

Вы, может быть, скажете, что в медицинской ситуации все обстоит проще,
потому что довольно быстро врач находит причину болезни и может
облегчить ее. Да, но и тут есть другая сторона вопроса. Вы, наверное,
замечали, как легко нас охватывает страх перед страданием, и сам этот
страх становится причиной страдания даже большего, чем объективное
страдание, которое мы несем. Если мы не научимся выносить страдание,
когда оно настигает нас, как можно дольше, до предела наших сил, мы
постепенно сможем терпеть все меньше и меньше, пока, наконец, потеряем
всякую способность терпеть что бы то ни было. Мысль о страдании, страх,
что оно вернется, заставит нас принимать какие-то меры или лекарственные
средства — и мы доведем себя до полного поражения. Вы ведь знаете, как
люди часто прибегают к аспирину или чему-то подобному, потому что
чувствуют, будто что-то не в порядке. Часто это ощущение оказывается
обманчивым, ничего не случилось бы, но если вы снижаете свой уровень
выносливости, в какой-то момент окажется, что вы ничего не способны
терпеть. И тут, как я сказал, вас ожидает полный крах, потому что и без
всякой реальной причины вы будете жить в страхе, в тревоге: а вдруг
появится боль, страдание. Как часто люди проводят долгую жизнь —
семьдесят, восемьдесят, девяносто лет — в страхе смерти. Они могли бы
жить спокойно и без страха всю жизнь, за исключением одного дня, если бы
отложили свое ожидание смерти.

То же самое можно сказать о самых разных видах страдания, которые мы
предвосхищаем и против которых стараемся бороться, порой успешно, пока
дело касается нашего тела, но только увеличивая при этом свою
предрасположенность тревожиться. А между тем смотреть в лицо реальности
гораздо проще, чем мы воображаем. Это очень важно в нашем отношении к
страданию. Очень часто мы находим его невыносимым не потому, что в
данный момент не в силах терпеть его, а потому, что относительно
выносимая боль данного момента помножена на воспоминание обо всем, что
мы уже вытерпели, и на мысль о том, что страдание будет все длиться и
никогда не перестанет. Очень часто люди сдаются, теряют мужество перед
лицом страдания из-за того, что предвидят в будущем. Нам бы очень
пригодилось умение в каждый миг нести сиюминутную боль, страдание,
вместо того чтобы предвосхищать все будущее, вечную боль, бесконечное,
все возрастающее страдание. Здесь можно процитировать слова: «У меня нет
ничего общего со смертью: когда она придет, меня не будет, если я умер,
ее нет». Если я живу в настоящем времени, нет ни прошлого, ни будущего.
Когда я окажусь в той точке пространства и времени, которую называю
будущим, той минуты, которую я претерпеваю сейчас, уже не будет. Так
зачем же мне проживать совокупность вспоминаемого прошедшего и
воображаемого будущего, собранного в напряженный и невыносимый настоящий
момент?

И кроме того, большую роль в терпении страдания играет осмысленность. А
смысл может быть очень разного уровня: например, у нас хватает
выносливости, когда мы действительно стремимся к чему-то, когда что-то
важно для нас. Тогда мы все забываем и делаем то, что для нас важнее,
чем наша боль, наш комфорт, даже покой. И мы ведь постоянно что-то
терпим, всякие мелкие неудобства, когда действительно стремимся достичь
чего-то. Я не говорю о великих примерах, о стоиках, но все, что в
духовной жизни мы называем аскетизмом, означает «тренировка» — и
очевидно, что тренировка предполагает, что я буду принуждать себя изо
всех сил, до предела своих возможностей отказаться от одного и делать
другое. Бегун должен отложить временную лень, преодолеть усталость и
прийти к каким-то результатам, в противном случае, если он не делает это
настойчиво, он никогда не разовьет свое дыхание и мускулы. Это относится
ко всем формам жизни. Мы постоянно, даже не сознавая того, находимся в
состоянии аскетической тренировки. Эта ситуация становится проблемой,
когда к ней примешивается нравственное или физическое страдание, и тогда
нам приходится оценить некоторые моменты. Готов ли я сразу сдаться, что
бы ни встретилось на моем пути? Готов ли я к поражению? Неужели мне
недостает чувства собственного достоинства, чтобы противостать?

Я не хочу сказать, что можно построить настоящую внутреннюю жизнь,
прочную и полноценную, на гордости, но на чувстве собственного
достоинства — да, можно. И порой даже предполагаемое страдание может
быть побеждено этим чувством достоинства. Помню, во время освобождения
Парижа мне предстояло пересечь совершенно пустой мост. Вся беда была в
том, что на другом его конце стоял пулемет, — собственно, поэтому-то
мост был безлюдный. Но идти надо было. И помню, стоя на четвереньках за
углом, я подумал: как быть? Можно ползти, а можно идти… И вдруг я
представил себе, как унизительно ползти по пустому мосту — надо мной
небо, вокруг весь город, и всего-то впереди эта нелепая штука, которая
может вовсе и не выстрелить! Встать и пойти меня побудило не мужество,
мне просто стало стыдно, когда я представил себе, как нелепо будет
ползти на животе 500 ярдов, в то время как ничего не происходит. Я
думаю, что очень часто, если бы мы посмотрели на себя и подумали: не
выгляжу ли я нелепо? — мы бы ответили: да, потому что страшусь чего-то
(что может вовсе не произойти) и не готов к этому.

Бывают и другие ситуации, когда такая готовность приобретает гораздо
большие глубину и значение. Я пока оставляю в стороне ту
целенаправленность, о которой говорил раньше, желание сделать что-то,
что сильнее моего страха, или внутреннего беспокойства, или физических
препятствий, включая и острую боль. Сейчас я имею в виду взаимосвязь
между страданием, физическим и нравственным, и нашим положением в мире
людей.

Возьмем в пример зла человеческую жестокость, насилие. Человеческая
жестокость всегда врезается раной в человеческую душу или человеческую
плоть. Это — место встречи зла и добра или невинности… Есть мучитель и
жертва. Какая же возникает ситуация? Может создаться ситуация ненависти.
Жертва может обернуться к мучителю с ненавистью и постараться превратить
в жертву его или свести всю ситуацию к соревнованию ненависти и
равновесию, вернее, нарушенному равновесию силы, власти. Но это ничего
не решает ни в отношении зла, ни в отношении страдания, потому что, если
перевернуть ситуацию, если жертва станет мучителем, агрессором, зло
просто удвоится, страдание только переместится на другую сторону. С
вашей точки зрения разница велика, но объективно это не так. Количество
ненависти возросло, страдания — тоже, и совершенно бесцельно, без
всякого творческого результата; невозможно отучиться бить других, потому
что тебя самого жестоко избили. Ты только решаешь: надо стать сильнее.

Но возьмите другую ситуацию, речь пойдет о конкретном человеке. Мой
старший друг, Федор Тимофеевич Пьянов, во время войны был взят в
концентрационный лагерь. Я встретил его после войны, и в беседе он
сказал, что из концентрационного лагеря, где он провел четыре года, он
вынес тревогу. Я спросил, что он имеет в виду — потерял ли он веру, или
его одолело отчаяние, и он ответил: «Нет. Но пока я был в
концентрационном лагере, я чувствовал, что у меня есть право и власть
заступаться за тех людей, которые так мучили нас, потому что в каждое
мгновение я был страдальцем и имел божественную власть простить. Теперь
я не страдаю. Но те люди, которые причинили нам столько нравственной
боли и физического страдания, стоят перед Богом. Когда-то они станут
перед Его последним Судом, и когда я молюсь о них, я чувствую, что не
могу больше молиться с уверенностью, что Бог меня слышит, потому что я
больше не страдаю. Я ничем не могу доказать Богу, что моя молитва
искренняя, что она идет из глубин». Вот человек, который встретился со
страданием и сумел подойти к этой встрече творчески: это стало
возможным, потому что в его подходе было достаточно крепости, чтобы зло
было сведено на нет, хотя боль, страдание остались. Один из наших
епископов, погибший в сталинское время, сказал: «Для христианина —
привилегия умереть мучеником, потому что только мученик сможет в день
Суда встать перед судным престолом Божиим в защиту своих преследователей
и сказать: в Твое имя и по Твоему примеру я простил их, Тебе больше
нечего взыскать с этих людей!» Это до конца творческий подход к
страданию, и на уровне страдальца, и на уровне зла, которое не
равнозначно страданию.

И поскольку эти дни мы посвятили тому, как обнаружить Бога в нашей
жизни, в человеческих взаимоотношениях, во внешних обстоятельствах
жизни, я хотел бы коротко рассказать вам еще об одной женщине, моей
сверстнице, которая умерла от рака груди. Она была женщина очень простой
и непосредственной веры. Когда обнаружилось, что у нее острая форма
рака, который, вероятно, убьет ее за довольно короткий срок, и что можно
попытаться применить лечение, хотя успех маловероятен, она стала
лечиться, потому что считала, что Бог, как говорит Писание, создал
лекарство и врача (Сир 38:1—15) и совершенно законно ей лечиться.
Лечение не помогло, и постепенно она стала умирать. У нее сделались
язвы, затем глубокие раны, и в конце концов болезнь разъела ребра, так
что были видны легкие. На протяжении всего этого времени эта женщина с
невероятной простотой веры и невероятным мужеством, родившимся из ее
простой веры, говорила: «Я не стану принимать никаких болеутоляющих
средств, пока могу терпеть боль», — и терпела. Однажды ночью, уже под
утро, она позвала мужа и сказала: «Теперь можешь давать мне что угодно,
чтобы избавить от боли. Я лежала, и внезапно увидела Христа, и теперь я
в мире. И больше не имеет значения, жива я или умерла». В эту минуту она
почувствовала, что может равно принять жизнь и смерть и что она получила
от страдания (и не только физического, потому что ей было сорок с
небольшим лет, у нее были двое детей и муж, и она любила жизнь) все, что
оно может дать. Она приняла это и теперь нашла вечную жизнь в лице Того,
Кто есть Вечная Жизнь, и более не имело значения, как эта вечная жизнь
скажется — выздоровлением или смертью.

Как я уже говорил вчера, я даю вам примеры, которые далеко превосходят
наш опыт и явно далеко превосходят веру, и мужество, и глубину
большинства из нас, но они показывают нам, на что способны человеческая
душа и человеческое тело, чем может быть человек плоти и крови, когда у
него есть простота и убежденность, — и не говорите мне, что они были
способны на это, потому что, вероятно, были бесчувственны к боли.

И еще одно, последнее. Один из элементов душевного страдания при
болезни — это чувство, что я страдаю, а Богу безразлично. Бог где-то
вне. Он восседает, словно арбитр, наблюдает, с должным ли расположением
я страдаю, готовый увенчать меня венцом мученичества, когда я претерплю
больше, чем разумно можно было ожидать от меня… Это не так, и не так в
двух отношениях. Вы, вероятно, знаете на опыте собственной жизни, как
мучительно больно переносить страдание и отчаяние кого-то, кого вы
любите больше, чем себя самого, или столько же, сколько себя самого, или
просто со всей силой любви, какая у вас есть. Так вот, нам надо помнить,
что таково положение Бога по отношению к нам. Мы достаточно значим для
него, чтобы Он возжелал нас в бытие, чтобы мы стали Его спутниками на
вечность. (Боюсь, глядя на самих себя и на окружающих, мало кто из нас
пожелал бы иметь своих соседей спутниками в вечности!) И кроме того,
ценность, которою Он ценит нас, — это вся жизнь и вся смерть
Единородного Сына Божия. Вот что мы значим для Него.

И когда мы говорим о Божественном сострадании, у нас есть мера этому
состраданию. Это не душевные страдания, которые мы испытываем, а нечто
больше. Мы ведь не умираем от этого страдания — Он умер. И солидарность,
которая есть между Им и нами, не просто солидарность из чувства
симпатии, она идет гораздо дальше. Он стал человеком и принял все
ограничения нашей природы. Больше того: Он стал человеком и согласился
войти в единственную трагедию человечества, потерю Бога. Мы потеряли
Бога и потому умираем, что в нас нет вечной жизни; и весь наш мир мы
чудовищно извратили, потому что у нас нет ключа к гармонии. И в словах
Христа: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк 15:34) — мы
должны видеть их подлинный смысл. Это момент, когда Он согласился
настолько полно отождествиться с нами, что опытно пережил полное,
убийственное, мертвящее безбожие и умер — потому что разделил с нами
нашу обезбоженность, отсутствие Бога.

Если это так, то мы можем понять, что Его страдания на кресте, Его
смерть не могут быть измерены болью, которую Он испытал, и тем, что Он
умер. Мера Его страданий — в том, что Он не мог пройти через
гефсиманские муки, через ужас Страстной недели, иначе как облекшись в
нашу обезбоженность, отождествив Себя с нами в нашей оставленности. Вот
мера Божией солидарности, и это, я думаю, должно показать нам: что бы мы
ни претерпевали, Его страдания больше наших — Он страдает в нас, из-за
нас и с нами. А раз так, то мы можем вытерпеть гораздо больше, чем
обычно терпим.

Так что будем просто смотреть в лицо жизни со всем мужеством и всей
решимостью, на которые мы способны, больше, чем мы способны, со всей
возможной нам открытостью. Будем принимать мелкие и большие страдания до
предела своих сил, чтобы отучиться от рабского страха перед тревогой и
болью, который разрушает нас. Воспримем из душевной и физической боли,
из причастности к гефсиманской муке, из ее понимания, воспримем от
страдания и от смерти все, что они несут, и тогда увидим, что можем
поистине быть на земле народом Божиим. То есть искупительным
присутствием Христа, Который через страдание вошел до предела в полную
солидарность с нами, Который довел ее до полноты в Своей смерти и
Который через страдание, изнутри страдания, подобно тому человеку, о
котором я упоминал, приобрел божественную власть уничтожить зло,
победить, преодолеть зло, простить — и сделать реальностью Царство
Божие: может быть, на мгновение и вместе с тем навсегда.

Я сознаю, что говорил о своей теме ограниченно и отрывочно. Но примите
то, что я сказал, продумайте это, сопоставьте с тем, что сами знаете о
страдании, знаете о жизни и борьбе, с собственным опытным знанием
мужества и веры и тогда узнаете еще очень многое, чего я не знаю. И
делитесь этим с другими! Потому что нам нужна взаимная поддержка, чтобы
стоять перед лицом общей трагедии человечества, как и перед нашей
собственной. А теперь я хотел бы призвать на вас Божие благословение, и
напоследок произнесем вместе Молитву Господню.

Пастырь у постели больного  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "58" \t "tmp"  58 

Владыка, ты работал врачом и после пострига. Насколько пастырь должен
быть не только духовником, но и сиделкой, и врачом у постели больного,
умирающего?

Что бы ни думал священник о своей роли, ему эта роль как бы предписана и
навязана жизнью, потому что если он пастырь, то есть реально заботится о
тех людях, которых Бог ему поручил, то его непременно будут призывать,
когда возник какой-то кризис, будь то болезнь, будь то наступающая
смерть кого-нибудь в семье. И болезнь — один из самых серьезных
кризисов, потому что она ставит человека перед лицом целого ряда
положений, о которых здоровый большей частью не думает. Во-первых,
болезнь ему ясно говорит о том, что он смертный. Я говорю не о
преходящей простуде, но когда человек заболевает сколько-нибудь
серьезно, то — справедливо или нет — вкрадывается мысль: значит, я над
собой не имею власти, я не могу помешать болезни мною овладеть, значит,
я не смогу, если она мною овладеет до конца, избежать смерти… Это первый
вопрос, который, может быть, не так ярко формулируется, но что-то такое
проникает в сознание человека.

То есть он не только нуждается тогда в пастыре, но и особенно открыт?

Он особо открыт, если пастырь сумеет ему помочь эти переживания
высказать. Если пастырь к нему подойдет и будет говорить: «Вот, вы
сейчас заболели, вы должны понять, что за болезнью, может быть, смерть
идет…» — то, конечно, человек замыкается. У меня был опыт в этом
отношении.

Во время войны в нашей части был католический священник, который считал,
что всякий раненый солдат или офицер может умереть в любую минуту, и
единственная его, как пастыря, задача — раненого отысповедовать и
причастить: раз он причащен, пусть умирает себе спокойно… Он приходил к
каждому раненому, становился у ног постели и долго на него смотрел.
Через некоторое время этот несчастный начинал ерзать, тревожиться: «А в
чем дело, почему вы на меня так смотрите?» — «Ты же ранен, ты смотрел
свою температуру?» — «Да». — «Плохая она». — «Доктора говорят, что это
естественно». — «Доктора всегда так говорят, чтобы успокоить больного.
Ты же знаешь, что можно и от небольшой раны умереть, если она
загноится». И так он продолжал разговор, пока не загонял несчастного
раненого в угол, исповедовал, причащал — и уходил, говоря мне (тогда —
врачу): теперь ваше дело, я все свое сделал… Конечно, если священник
будет так подходить к несчастному больному, то он его только напугает,
тот закроется. И слишком часто, когда священник навещает больного, это
рассматривают как предостережение: быть может, смерть у порога.

Но если священник имеет опыт болезни, либо потому что сам болел, либо
потому что сумел видеть тех людей, которые болеют вокруг него (видеть —
не так просто, это не зависит от того, что у тебя глаза есть, — надо
уметь посмотреть), то и тогда есть целая — ну, не наука, а искусство.
Наши отношения с людьми должны быть таковы, чтобы наш приход в дом
воспринимался просто и с радостью. Это означает, что пастырское
попечение о больных должно начинаться, когда люди здоровы, начинаться с
установления простых, дружеских отношений.

Для того чтобы так, душевно, подойти к человеку, нужно громадное
внутреннее целомудрие, нужно быть в состоянии посмотреть на человека как
на икону, на живую икону, к которой ты подходишь с глубоким уважением, с
благоговением и по отношению к которой ты будешь действовать, как
действовал бы в храме по отношению к писаной иконе. То есть —
молитвенно, благоговейно, чутко, смиренно, трепетно и прислушиваясь изо
всех сил к тому, что в человеке есть, что он может сам сказать, но и к
тому, что Дух Святой в нем совершает. Внутреннее молчание священника,
его способность встречать человека на какой-то глубине, очень важна,
потому что болезнь — это момент изумительной встречи с человеком.

Интересно, что ты говоришь о молчании. Значит, вопрос не только в слове,
не только во внешнем подходе, но во внутреннем отношении к человеку,
которое может поддержать и озарить больного.

Самое главное — отношение и твое присутствие, так чтобы больной не
чувствовал, что ты только ждешь момента, когда сможешь уйти по другим
делам.

Мне вспоминается случай из моей работы в психиатрической клинике. Один
больной провел там шесть месяцев и ни разу ни слова не ответил ни врачу,
ни сестрам, ни приходившим родным. Я, припомнив беседу с одним
психиатром, попросил начальника отделения дать мне возможность с ним
сидеть. Я с ним сиживал три, четыре, пять, шесть часов подряд без
единого слова — я просто сидел, и он сидел. После десяти дней или двух
недель он вдруг ко мне обратился и сказал: «Зачем вы все эти дни и часы
со мной сидите, в чем дело?» И с этого началось его выздоровление
благодаря тому, что он смог с кем-то заговорить. Это психопатологический
случай. Не все мы — патологические случаи в таком же смысле, но все мы
замкнуты в себе. У каждого из нас есть сердцевина, которую мы боимся
открыть другому человеку. А вместе с тем, если мы не откроемся (я не
говорю о тех глубинах, куда только Бог имеет право заглянуть), если
человек не приоткроет тех глубин, где происходит внутренняя борьба между
светом и тьмой, между жизнью и смертью, между добром и злом, то твое
священническое присутствие с точки зрения его болезни никакой пользы не
принесет.

У меня есть близкий пример тому, правда, еще из моей врачебной работы.
Помнится, на войне, во время первых боев, привели одиннадцать раненых
солдат. Это был мой первый контакт с людьми прямо с поля битвы. Они были
еще охвачены страхом. Я подумал: я должен как можно скорее сделать для
них — для каждого — что могу, чтобы следующий не ждал слишком долго… Я
работал как можно быстрее и отправлял их в больничную палату. Потом
пошел туда и обнаружил, что я ни одного из них не могу узнать: ведь я
смотрел на их раны — на грудь, на ноги, на живот, на плечи, а в лица не
вглядывался, никто из них не был ранен в лицо. И они все оставались в
состоянии шока, потому что они его не изжили. Когда была приведена
следующая группа раненых, я, наученный первым опытом, решил, работая
руками, с ними разговаривать (можно сделать руками очень многое, пока
говоришь и смотришь на человека). Я каждому смотрел в лицо и задавал
вопросы, потом, глядя, конечно, на свои руки и на его раны, делал то,
что надо. Я спрашивал: «Как тебя зовут? Где тебя ранило? Очень ли было
страшно?» — вопросы незатейливые, но такие, чтобы раненый успел за то
время, пока я им занимаюсь, вылить свой страх, вылить свой ужас. И когда
я потом посетил палату, во-первых, я всех раненых узнавал в лицо и,
во-вторых, обнаружил, что шок у них прошел, потому что за наш короткий
разговор они успели вылить свои чувства.

Все, что ты говоришь, указывает на другой темп жизни. У постели больного
надо действовать мудрее, чем обычно: говорить спокойнее, поступать
осторожно и смиренно…

Я совершенно уверен в этом. Инициатива в каком-то отношении должна идти
от больного, а не от тебя. Ты должен быть настолько углубленно-молчалив
и открыт, чтобы больной мог в любую минуту с тобой заговорить. Важнее
всего, больше всего помогает (и научиться этому трудно) способность
сесть и пребыть тут, в полном покое. Это подразумевает две вещи. С одной
стороны, это надо делать так, чтобы тот, о ком вы заботитесь, сознавал,
что вы пришли на неограниченное время, вы не спешите, вы совершенно
присутствуете. Ведь вы прекрасно знаете, как выглядит посещение, если
человек присаживается и по его лицу явно, что у него десять минут
времени, и он ждет, чтобы они прошли и он мог бы сказать: «Ну, мне
пора!» Так часто мы озираемся вокруг, смотрим по сторонам, и тот
человек, которого мы будто бы пришли навестить, чувствует, что на самом
деле мы вовсе не с ним. Физически — да, мы тут, но мысли наши
разбегаются, мы думаем о предыдущем или о следующем пациенте или о
чем-то, что мы должны были или собирались сделать. Если вы кого-то
посещаете, пусть ему будет совершенно ясно, что все время, каким вы
располагаете — пусть пять минут, — принадлежит ему совершенно
безраздельно, что в эти пять или сколько-то минут ваши мысли не будут
заняты ничем другим, что нет на свете человека более значительного для
вас, чем тот, с кем вы находитесь.

И кроме того, умейте молчать. Пусть болтовня отступит, даст место
глубокому, собранному, полному подлинной человеческой заботливости
молчанию. Молчанию научиться нелегко. Сядьте, возьмите больного за руку
и скажите спокойно: «Я рад побыть с тобой». И замолчите, будьте с ним,
не воздвигайте между вами целый мир незначительных слов или
поверхностных эмоций. Пусть ваше посещение будет ему в радость, пусть он
знает, что и для вас быть с ним — радость. И вы обнаружите то, что я не
раз обнаруживал за последние 30—40 лет: в какой-то момент люди
становятся способными говорить — говорить серьезно, говорить глубинно,
произносить то немногое, что сказать стоит. И вы обнаружите нечто еще
более поразительное: что вы и сами способны говорить именно так.

Тут нужно большое терпение и большое смирение!

Видишь ли, у меня нет ни терпения, ни смирения, но у меня есть
усидчивость. Я думаю, что, если у священника хватит просто честности
сказать: я ничего не могу сделать, кроме того, чтобы прийти, сесть и
ждать, что будет, — и то будет на пользу. Очень разрушительно для
душевного состояния человека, если священник приходит, садится и смотрит
на часы. Может быть, вы спешите, может быть, вам надо попасть еще
куда-то, но тот, с кем вы сидите, должен чувствовать, что все то время,
которое вы проведете с ним, вы думаете только и исключительно о нем.
Следует научиться видеть человека и слышать его. И в течение всего
разговора воспринимать не только слова, но и выражение глаз, лица и
голоса. Мы, может быть, услышим очень мужественные слова, произнесенные
со страхом в голосе. И мы должны быть в состоянии ответить на страх или
на невысказанный вопрос, скрытый за словами, а не только на
произнесенные слова. Смотря по тому, каковы отношения с данным
человеком, можно действовать по-разному. Если вы близко знакомы, можно
сказать: «Нет, будь правдив, не притворяйся. Давай говорить прямо: ты
боишься — в чем дело?» Если вы знакомы не так близко или если отношения
не так глубоки, следует найти способ дать человеку понять, что мы
понимаем его состояние, не раня его. У нас должны быть мужество и такт,
которые позволят больному заговорить о своих страхах, потому что одна из
самых тяжелых вещей для него — это лежать, замкнувшись в свое
одиночество, которое создается тем, что он не решается высказаться.
Многие, думая, что смертельно больны, боятся задать вопрос, потому что
страшатся ответа. И первое посещение больного может стать началом
правдивых отношений.

Еще один момент отношений с больным (это затрагивает не столько
священника, сколько все окружение человека, очень широко) — обычай
навещать больных. Для больного такие посещения могут быть большим
благодеянием, но могут оказаться сущим бедствием. Я знаю, Евангелие учит
нас, что посещать больных — добродетельно. Но я знаю также, что
применять евангельские советы и заповеди следует с большой
рассудительностью, руководствуясь любовью; и очень часто любовь, которую
мы вкладываем в свое посещение больного, можно было бы выразить куда
лучше, предоставив ему возможность побыть в покое. Мне случалось болеть,
и чтобы не стать жертвой милосердия друзей, я вешал на дверь записку,
которая многих задевала: «Вот случай из жизни святого Арсения Великого.
Одна знатная женщина добралась из Константинополя в пустыню, чтобы
посетить его, и сказала: „Отче, дай мне заповедь, которую я бы выполняла
всю жизнь!“ Арсений ответил: „Вот тебе заповедь, и помни, что ты обещала
никогда не нарушать ее: когда услышишь, что Арсений в одном месте, сразу
удались в другое“».

Кроме того, что порой именно любовь должна нас удержать от посещения
тех, кто прекрасно и счастливо мог бы обойтись без наших утомительных,
расслабляющих визитов, очень часто посетитель мог бы содействовать
поправке больного, помогая ему быть собранным, серьезным, полностью
владеть той силой жизни, которая в нем есть, помогая не быть рассеянным,
опустошенным, не разбрасываться. Вы сами знаете, как опустошительны
некоторые разговоры, как нас истощают иные посетители. Вот чему, я
думаю, должны научиться и молодые, и немолодые священники, вот чему
следует учить врачей, сестер, родственников. Одна из вещей, которая
может погубить встречу или посещение больного, — это пустая болтовня,
пустословие, потому что болтовней, словно ширмой, часто пользуется
человек, чтобы защититься от необходимости быть серьезным, высказать
свою тревогу, быть правдивым и истинным. Постоянное суесловие открывает
этому большие возможности, и пациент становится все менее реальным, он
все меньше в состоянии справляться с болезнью.

Как научиться этому трудному делу молодому священнику, еще не
обогащенному ни жизненным, ни пастырским опытом?

Надо стать как музыкальная струна, которая сама не издаст звука, но как
только к ней прикоснется палец человека, она начинает звучать — петь или
плакать. Этому должен научиться всякий человек, на этом основаны все
человеческие отношения. Если врач так относится к больному, если
священник так относится к пасомому — больному или не больному, — то
создаются совершенно новые отношения.

Мы столько говорим о встрече священнослужителя с больным и еще ни слова
не сказали о таинствах. Это, наверное, удивит того священнослужителя,
который привык быть «требоисполнителем».

Я думаю, что одна из задач священника — сделать больного восприимчивым к
таинству. Таинство не является магическим способом исцелить или очистить
человека. Конечно, в таинстве есть объективная сила, объективная
реальность, но человек может ее получить и схоронить. Отец Георгий
Флоровский мне как-то сказал, что, когда мы крестим ребенка, мы словно
вкладываем зернышко в глубины той почвы, которую он представляет. Но
если зернышко не будет взращено, оно может так лежать до конца жизни. И
больной не обязательно открыт. Я больше скажу: часто больной замыкается,
потому что боится (знаешь, существует множество нелепых предрассудков),
что, если ты ему предложишь причаститься, это значит, что ты в нем
видишь умирающего.

Кажется, митрополит Платон Левшин написал, что не лишение таинств, а
презрение к таинствам отнимает у человека благодать. С другой стороны,
помнится, святой Иустин Философ говорит, что достаточно было бы
причаститься один раз в жизни, потому что, как говорит апостол Павел,
дары Божии неотъемлемы (Рим 11:29). Но нам приходится возвращаться к
таинствам, потому что мы теряем в своих глубинах то, что там лежит,
словно клад. И если нет возможности получить таинство, приобщиться к тем
или другим таинствам, то мы можем, как Феофан Затворник говорит, в себя
углубиться и приобщиться тому, что нам уже дано, что в нас уже лежит,
как драгоценный плод.

Поэтому не надо «пугать» человека: «Вот, я тебя причащу, потому что —
кто знает, — может быть, ты сегодня ночью умрешь» (ведь это так
воспринимается больным человеком), а надо его успокоить и постепенно
довести до его сознания, как было бы замечательно для него, чтобы все
его духовные силы собрались воедино вокруг таинства причащения, причем
не безусловно, а как результат очищения совести.

Мне сейчас вспомнилась одна женщина, которую я напутствовал сорок лет
тому назад. Она умирала и просила ее причастить. Я сказал, что она
должна исповедаться. Она исповедалась, и в конце я ее спросил: «А
скажите, не остается ли у вас на кого-нибудь злоба? Есть ли кто-нибудь,
кого вы не можете простить?» Она ответила: «Да. Я всем прощаю, всех
люблю, но своему зятю я не прощу ни в этом мире, ни в будущем!» Я
сказал: «В таком случае я вам ни разрешительной молитвы не дам, ни
причащения». — «Как же я умру не причащенной? Я погибну!» Я ответил:
«Да! Но вы уже погибли — от своих слов…» — «Я не могу так сразу
простить…» — «Ну, тогда уходите из этой жизни непрощенной. Я сейчас
уйду, вернусь через два часа. У вас впереди эти два часа для того, чтобы
примириться — или не примириться. И просите Бога, чтобы за эти два часа
вы не умерли». Я вернулся через два часа, и она мне сказала: «Знаете,
когда вы ушли, я поняла, что со мной делается. Я вызвала зятя, он
пришел, мы примирились». Я ей дал разрешительную молитву и причащение.

Но нельзя рассчитывать, что причащение тебя исцелит автоматически. Мы
знаем из собственной жизни: мы все, не «люди» вообще, а мы,
причащаемся — и разве можно сказать, что мы делаемся святыми? Мы ведь
недостаточно изменяемся…

И таинство елеосвящения  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "59" \t "tmp"  59  не направлено специально на исцеление тела. Если
посмотреть на подготовку, видно, что человек должен сначала принести
исповедь за всю жизнь. А исповедь всей жизни не означает, что вы
принесете список всего, что случилось за прошедшие шестьдесят лет, — это
означает, что вы проделаете целый путь, расчистите все, что было
недолжного. Из молитв на елеосвящении ясно, что мы ожидаем исцеления
души, которое, даст Бог, перельется и принесет исцеление и телу. Я
думаю, что неверно прибегать к таинству елеосвящения с единственной
целью — получить телесное здравие, это не некое «клерикальное лечение»,
это — подлинное проявление пастырского попечения. В процессе подготовки
человека, помогая ему обрести вновь цельность, целостность души и духа,
мы, может быть, обнаружим, что он сможет сказать: я чувствую себя
настолько преображенным, что мне уже не важно, жив я или умру, получу ли
физическое исцеление или нет…

Священник приходит к незнакомому и порой неподготовленному человеку.
Может быть, он крещен недавно или чисто формально. То есть в смысле
церковном мы имеем «право доступа», но внутренней подготовки у него нет.
Здесь как действовать?

Я думаю, что не надо священнику накидываться на больного хищным зверем и
думать: вот, я теперь за него возьмусь и то или другое сделаю; надо,
чтобы сначала установились нормальные человеческие отношения между
священником и больным. И это возможно, если священник готов посидеть,
расспросить больного о его жизни, поделиться своей жизнью, и в рассказе
о своей жизни, о своем опыте, о том, что он встречал, сказать нечто
наводящее или помогающее. Я несколько раз, общаясь с умирающими,
рассказывал им, как моя мать умирала, потому что это настолько мне
близко, что человек, слушая меня, не мог думать, будто я сказки ему
рассказываю для его пользы. И, делясь с человеком тем, что я сам
пережил, я ему давал возможность и пережить нечто, чего он не переживал
раньше, и понять что-то, и почувствовать, что он может об этих вещах
говорить. Очень часто человек тяжело больной или знающий, что над ним
смерть висит, боялся об этом говорить, словно опасаясь, что навлечет на
себя смерть, если начнет о ней говорить вслух.

Помню, я навещал очень испуганного человека, который противился всякой
попытке установить простое, прямое общение. Тогда я прибегнул к такому
приему — я сказал: «Как замечательно, что вам не грозит смерть или
серьезное заболевание». И по ходу разговора стал рассказывать о том, как
умирала моя мать. У женщины, с которой я сидел, был рак, как и у моей
матери. Мы долго говорили обо всем, что составляло наши с матерью
переживания, и в конце концов эта женщина спросила: «Как вы думаете, я
сумела бы встретить смерть так же, как ваша мать?» И тут мы смогли
заговорить о ней самой, а не о моей матери.

Очень важный момент: надо ли предупреждать больного о грядущей смерти?
Во-первых, надо, чтобы сказал очень близкий человек, а не просто сестра
милосердия, доктор или кто попало — по должности. И, во-вторых, надо,
чтобы тот, кто это скажет, не уходил сразу. Легче всего сказать и
бежать. А человек, которому нанесли этот страшный удар — потому что
редко кто ждет смерти, как ее ждал апостол Павел, ждут святые, —
остается лицом к лицу со смертным приговором, а сестра милосердия будет
подольше возиться с чаем, чтобы вернуться только тогда, когда будет
немножко легче. Вот этого никогда никто не смей делать! В таких случаях
надо, как я сказал, сесть и побыть с человеком, и только тогда уйти,
когда что-то развязалось внутренне. Когда скорбь стала общая, когда
любовь победила, когда надежда на какой-то срок времени в руках, — тогда
можно уйти. Но к этому надо возвращаться.

Так что один человек другому может помочь. Конечно, так не всегда
бывает. Во-первых, надо уметь сказать, во-вторых, надо уметь побыть,
в-третьих, надо, чтобы человек, кому ты это скажешь, был готов к тому,
что ты говоришь. Не всякому можно бросить в лицо смертный приговор.
Иногда, зная это, приходится, не прибегая ко лжи, постепенно готовить
человека к тому, что физическая смерть придет, но «разве наши отношения
могут умереть?» — и только тогда сообщить больному, что смерть
действительно идет, когда он подготовлен.

Часто бывает, что больной давно уже догадался умом или в своем теле
знает с совершенной уверенностью о грядущей смерти, а родные лгут: «Ах,
как ты сегодня хорошо выглядишь!» или: «У тебя голос сейчас совершенно
иной!» и так далее. А выйдут за дверь — и плачут. А больной отлично все
это чувствует, потому что мы совершенно иным голосом говорим правду или
лжем сознательно. В такой лжи есть преувеличение, есть какая-то
особенная напряженность радости, и человек понимает, что все это
сплошная ложь.

Поэтому когда человек тебе говорит: «Я чувствую, что умираю», можно ему
ответить: «Знаешь, мы все под Богом ходим. Сейчас — нет, ты не умираешь,
но, возможно, впереди смерть…» Или еще что-нибудь иное сказать, в
зависимости от того, с кем ты говоришь. Но мне кажется, страшно важно не
замкнуть человека в абсолютное отчаяние одиночества. Если окружающие все
время будут говорить больному, что перед ним только жизнь, десятки лет
впереди, в то время как сам он чувствует, что жизнь течет из него, как
из раны течет кровь, — он не может докричаться до другого человека,
который отказывается слышать, и остается замурованность. Больной как бы
замурован один в тюремной клети, ему некуда уйти, ему остается только
смотреть на грядущую смерть и на все, что в его прошлом является
мучительным злом или чем-то недоделанным.

А у священника своя роль. Не обязательно, я бы даже сказал, лучше, чтобы
не он сообщал больному о смерти (разве что больной — его личный друг, но
тогда это в другом плане происходит). Иначе больной в священнике всегда
будет видеть профессионала, то есть человека, который пришел ради того,
чтобы выполнить какую-то задачу. А нужно, чтобы сказал о смерти самый
близкий человек, не обязательно тот или другой, а именно самый близкий.
Это может быть друг, это может быть жена, это может быть брат, сын,
дочь, кто угодно — тот, кто самый близкий и кто останется, кто будет при
больном все время.

Я помню ужасный случай. Близкий мне человек умирал, мне не сказали ни о
его болезни, ни о том, что грядет смерть. Меня вызвали, когда он был уже
без сознания: «Отец Антоний, ты можешь причастить Мишу?» — «Нет, не могу
больше причастить: он глотать уже не может. Почему вы меня не позвали
раньше?!» — «Мы побоялись. Понимаешь, на тебе черная ряса». А мы были
друзьями двадцать лет, он меня видел в черной рясе сколько угодно, и он
меня не боялся… И человек ушел, потому что его «пожалели». А он давно
знал, конечно, что умирает, потому что это состояние приходит не в одно
мгновение.

Мы говорили о том, как действовать священнику при постепенном умирании
человека. Но ему придется иметь дело и с экстремальными ситуациями.
Умирает человек неподготовленный, но нуждающийся в поддержке как никогда
прежде…

Большей частью самая страшная для умирающего мысль — та, что он отходит,
умирает одиноко, то есть он был частью общества, семьи, жизни, а теперь
вдруг настала смерть, и ему никто не может помочь. И мне кажется, что
очень важно священнику (а если священника нет, то любому человеку, даже
неверующему) подойти и дать умирающему почувствовать, что он не один.
Когда человек в таком состоянии, то священник или близкий друг должен
считать, что этот человек — единственный на свете, и ему отдать все
внимание и все время. И тут я хочу дать пример.

В начале войны я был хирургом в полевом госпитале, и в моем отделении
умирал молодой солдат. Я его, конечно, посещал днем, а в какой-то вечер
подошел, взглянул на него, и мне стало ясно, что он не жилец. Я его
спросил: «Ну, как ты себя чувствуешь?» Он на меня взглянул глубоко,
спокойно (он был крестьянин, поэтому в нем была такая тишина полей,
тишина лесов, тишина неспешной жизни) и сказал: «Я сегодня ночью умру».
Я ответил: «Да, сегодня ты умрешь. Тебе страшно?» — «Умирать мне не
страшно, но мне так жалко, что я умру совершенно один. Умирал бы я
дома — при мне были бы и жена, и мать, и дети, и соседи, а здесь никого
нет». Я говорю: «Нет, неправда, — я с тобой посижу». — «Ты не можешь
просидеть со мной целую ночь». — «Отлично могу!» Он подумал, сказал еще:
«Знаешь, даже если ты будешь здесь сидеть, пока мы разговариваем, я буду
сознавать твое присутствие, а в какой-то момент я тебя потеряю и уйду в
это страшное одиночество в момент, когда страшнее всего — умирать». Я
ответил: «Нет, не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем
разговаривать, ты мне будешь рассказывать о своей деревне, дашь мне
адрес своей жены. Я ей напишу, когда ты умрешь, если случится, навещу
после войны. А потом ты начнешь слабеть, и тебе будет уже невозможно
говорить, но ты сможешь на меня смотреть. К тому времени я тебя за руку
возьму. Ты сначала будешь открывать глаза и видеть меня, потом закроешь
глаза и уже меня видеть не сможешь, уже не будет сил открывать их, но ты
будешь чувствовать мою руку в своей руке или свою руку в моей.
Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать, и периодически
буду пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушел, я здесь. В
какой-то момент ты на мое пожатие руки ответить не сможешь, потому что
тебя здесь уже не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты
скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один». И
так и случилось.

Это один из целого ряда примеров. Я сидел, как правило, с каждым
умирающим в нашей больнице, не только своего отделения, но и других
отделений, и каждый раз повторялась пусть не та же картина, но то же
взаимное отношение: нет, ты не один.

Другое, что я хотел сказать: человек как будто теряет сознание задолго
до того, как умирает. И никогда не должны ни врач, ни сестра милосердия,
никто вокруг него думать, будто потому, что он не может с ними общаться,
он не воспринимает того, что вокруг происходит. Когда я был студентом
первого курса медицинского факультета и впервые работал в больнице, там,
помню, умирал русский казак. На обходе старший врач остановился у его
постели и сказал: «Ну, его и осматривать не стоит, он уже ушел», — и
прошел дальше. Этот человек очнулся. Мы с ним говорили по-русски,
поэтому он меня знал, и он мне сказал: «Знаешь, когда ты врачом будешь,
никогда при умирающем не говори, что не стоит на него обращать внимания,
потому что он-то тебя слышит, если даже ты не можешь его как-то
воспринимать».

У меня был другой случай, тоже во время войны. Попал в больницу раненый
немец. Там был молодой протестантский пастор, который, пока тот еще мог
воспринимать слово и разговор, читал ему вслух отрывки из Евангелия, с
ним молился. Как-то этот молодой пастор вышел из его комнаты в слезах,
наткнулся на меня и говорит: «Какой ужас! Этот человек умирает, я больше
ничего для него не могу сделать». — «Почему?» — «У нас прекратился
разговор, он потерял сознание». Я ему очень резко сказал: «Знаешь что,
садись рядом с ним и читай вслух Евангелие на его родном немецком языке,
начиная с воскрешения Лазаря». И этот молодой пастор в течение трех
суток проводил целые дни и часть ночи при нем, то читал, то молчал и так
прочел ему все четыре Евангелия. В какой-то момент этот умирающий открыл
глаза и сказал: «Спасибо, что вы читали. Я отозваться не мог, но каждое
слово до меня дошло, и я вошел в новую жизнь».

Это опять-таки священник должен знать. Причем делать это должен не
обязательно священник, это может делать кто угодно, способный уделить
свое время тому человеку, у которого времени очень мало.

В случае с солдатом ты еще не был священником. Как бы ты действовал,
если бы уже был священником? Изменились ли бы твое отношение и действия?

Нет, я сделал бы то же самое. Он во мне не нуждался как в священнике,
потому что он был католик, и там был местный католический священник,
навещавший раненых, поэтому пастырской ответственности у меня не было.

Если бы случилось, что он умирал на поле битвы или в таком положении,
где до священника его вероисповедания не добраться, я бы его спросил: «А
ты верующий?» Если да, то я ему предложил бы молиться вместе. Если нет,
я ему сказал бы: «Знаешь, в течение всей нашей теперешней встречи я буду
молиться тому Богу, в Которого я верю». Вот и все.

Если бы он меня попросил его причастить и не было бы возможности ему
причаститься в своей Церкви, я думаю, что умирающего я причастил бы. У
меня был спор с одним священником Греческой Церкви, который мне сказал:
«В таком случае вы не православный, вы еретик. Как вы смеете давать
Святое Причастие неправославному человеку, не заставив его отречься от
его прежней веры?!» Я согласен, что это очень важный вопрос, но, думаю,
нельзя пользоваться тем, что человек при смерти, чтобы заставить его
отречься от той веры, которая вдохновляла его всю жизнь, которая ему
дала Христа. И с другой стороны, если человек с готовностью, с полной
открытостью сердца скажет: «Да, я верю, что причащением Святых Тайн ко
мне приходит Спаситель Христос, что через Святые Тайны в меня вливается
Божественная жизнь», — я не усомнился бы его причастить. Богословски я
могу быть прав или неправ, но опыт пяти лет на войне мне показал, что
перед лицом реальной смерти стираются многие границы: лицом к лицу со
смертью человек вырастает в такую меру, какой он не знал раньше. Я не
говорю, что он делается героем, я только говорю, что лишь перед лицом
смерти человек может познать свое человеческое достоинство и величие.
Отцы Церкви говорили: «Имей память смертную». Это не значило, как многие
сейчас понимают: «Всю жизнь думай, что за плечами смерть, — как
страшно!» Отцы говорили о другом: о том, что если ты не живешь всем
своим существом, всей душой, всем мужеством своим, с готовностью даже
умереть, то ты живешь только полужизнью. Один из героев Рабле говорит:
«Я готов стоять за свои убеждения до виселицы — исключительно» 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "60" \t "tmp"  60 . Это
значит, что он не готов был стоять за них.

Мы дошли до очень важного момента. Я спрашивал насчет действий
священника: как быть, если нельзя употреблять слова. Но все-таки
молитва — не простое слово. Как можно с таким человеком молиться, если
нет запасных Святых Даров? Как лучше всего молиться? Простыми молитвами
экспромтом, чтобы как-то яснее было тому, кто умирает и, может быть,
приходит уже в совершенно бессознательное состояние?

Я думаю, что надо молиться из глубин своего сердца, то есть со всей
возможной правдивостью, так чтобы молитва, с одной стороны, была как бы
предношением этого человека перед лицом Божиим, с другой стороны — могла
дать форму тем чувствам, которые этот человек неминуемо испытывает.

Я когда-то видел фотографию доктора Швейцера, который был миссионером и
врачом в Африке, и картина меня захватила. Он стоит с очень значительным
лицом, и перед ним маленькая негритянка держит на руках и поднимает к
нему малюсенького ребенка. Она ничего не говорит, но она смотрит ему в
глаза так, будто говорит: «Мой ребенок страдает, мой ребенок может
умереть, а ты — все знаешь, ты можешь его спасти. Я тебе его отдаю,
возьми его и верни мне здоровеньким!» Мне кажется, что этот образ, эта
картина, говорит о том, что называют заступнической молитвой. Такая
молитва заключается не в том, чтобы Богу твердить: «Сделай, сделай,
сделай… сделай…», а в том, чтобы в свое сердце взять этого человека, и
стоять перед Богом, и его держать перед Господом, и говорить: «Господи,
я Тебе его вручаю, без условий, без ограничений, со всей (пусть малой)
верой, какая во мне есть, ради Твоей любви к нему и ради того, что Ты
можешь над ним совершить то, что ему нужно».

Это первое, что мы должны сделать в таком случае, о котором ты говоришь.
Умирает человек (потому ли, что на него наехала машина, или потому что
его из пулемета ранило насмерть) — ты его первым делом должен взять,
принять в себя, не защищаясь против его страхов, его боли, его
непонимания, и держать перед лицом Божиим. А второе: ты можешь помочь
ему, уже лично, если будешь молиться такими словами, которые для него
что-то открывают. Если ты возьмешь молитвенник или служебник и будешь
вычитывать канон на исход души на славянском языке, это не дойдет до
человека. А если ты просто будешь как бы говорить с Богом… Например:
«Господи, вот мы оба перед Тобой. Мы оба стоим перед лицом смерти (в
случае войны совершенно ясно, что не только раненый, но и здоровый стоит
перед лицом смерти). Вот умирает человек, которого Ты создал, которого
Ты вызвал из небытия по Своей любви, Ты в него поверил, Ты вручил ему
жизнь, а теперь Ты ему даешь эту жизнь завершить подвигом отдачи этой
жизни за ближних своих, за друзей, за Родину…» Я не хочу сказать, что
надо молиться точно такими словами, — но в таком настроении. И затем,
если ты успел перемолвиться несколькими словами с раненым или умирающим
и как-то почуять, насколько он верит, во что он верит, в зависимости от
этого его веру как бы выразить с большей силой, чем он может в данную
минуту это сделать.

А если веры нет?

Если веры нет, ты можешь сказать: «Ты не веришь, а я верю. Я буду с моим
Богом говорить, а ты послушай, как мы друг с другом разговариваем». И
если это сделать, то часто бывает, что до человека доходит. Я не могу
логически это объяснить. Очень редко бывает, чтобы умирающий пожал
плечами и сказал: «Уходите со своим Богом!» Поэтому я уверен, что
молиться надо, но так, чтобы молитва не была человеку оскорблением. Если
он скажет: «Только не говорите мне о Боге!» — молчи. У тебя есть сердце,
у тебя есть ум, ты можешь предстоять перед Богом и держать этого
человека перед Богом. А навязывать Бога в смертный час человеку, когда
тот от Бога отрекается сознательно, просто жестоко. И раньше чем дойти
до Бога, мы непременно должны показать наше человеческое сострадание,
близость, показать, что мы родные ему, что он нам родной.

Мимоходом у меня возникла мысль по поводу славянского языка. Человек
лежит на смертном одре и постепенно тихо уходит. Как насчет славянского
языка и сложных молитв в таком случае? Они не доходят, может быть?

Я думаю, что, если просто взять молитвослов и читать готовые молитвы,
это не дойдет. Но, думаю, что не беззаконно эти тексты читать,
во-первых, заменяя непонятные слова понятными, русскими, во-вторых,
прибавляя нечто или убавляя в зависимости от того, кто этот человек, что
ты о нем знаешь, — с тем чтобы молитвенные слова стали молитвой,
относящейся лично к этому человеку. Потому что все наши службы
рассчитаны на всех возможных людей на свете, но ни один человек не
представляет собой этого «всевозможного» человека. Поэтому иногда проще
изменить некоторые слова, чтобы они были понятны, — это раз, а
во-вторых, выбирать те молитвы, которые для этого человека могут иметь
смысл. Ведь речь идет не о том, чтобы совершить над ним определенный
обряд, речь идет о том, чтобы до него дошла церковная молитва, церковная
вера, человеческое тепло и любовь, окутанность церковной молитвой. И
иногда, если придерживаться просто написанного текста, человек его не
может услышать из-за языка, из-за мыслей, которые там есть. Поэтому
можно сказать несколько слов из этой молитвы, а потом своими словами их
развить. И это не грех, это не неправда. Я помню письмо Феофана
Затворника, где он говорит, что мы должны учиться из молитв святых тем
чувствам и мыслям, которые в них заключены. Каждая молитва святого
говорит нам о том, как он себе представляет Бога и какое общение у него
с Богом было, как он себя видел по отношению к Богу и к собственной
совести, какое место он занимал по отношению ко всему сотворенному миру.
Все это можно узнать из молитв, и постепенно эти молитвы делаются
твоими. Но, с другой стороны, когда ты ими молишься, ты должен вложить в
них свой личный опыт Бога, сознание себя самого, личное сознание своего
положения в мироздании.

В каком-то отношении можно так сказать: употребляя молитвы святых, мы
находимся в положении человека, который прислушивается к музыке великих
композиторов. Он воспринимает через музыку только то, на что сам
способен, то есть у него дрожат в душе те струны, которые уже способны
отозваться на многосложность данной музыки. Но по мере того как он
прислушивается чаще и чаще, его душа делается более чуткой, и в какой-то
момент ему не нужна будет музыка, потому что он сможет перейти из звука
в молчание или потому что он воспримет начальные звуки и потом их
остановит для того, чтобы ими жить дальше. И Феофан Затворник говорит,
что цель употребления молитв святых в том, чтобы потом быть в состоянии
переходить не от слова к слову, а от чувства к чувству. Взглянешь на
слова — и эти чувства родились в тебе, и ты потом умел бы их своими
словами выражать Богу, но на основании тех глубоких, истинных, подлинных
чувств, которые святой тебе подсказал.

Это то, что я делаю, например, когда у нас бывают здесь говения 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "61" \t "tmp"  61 . Я
провожу одну беседу, потом у нас часовое молчание, потом вторая беседа,
другое молчание и затем общая исповедь. На общей исповеди я беру
покаянный канон, вычитываю несколько строчек и потом на основании того,
что я читал, перед Богом произношу свою исповедь. И потом перехожу к
следующим строчкам. И так далее.

И я думаю, что то же самое может происходить, когда молишься над
умирающим или над больным. Читаешь несколько строчек или несколько слов,
они в тебе вдруг рождают живое чувство, которое ты можешь выразить по
отношению к этому больному или умирающему, потому что до тебя «дошло».
Знаешь, есть восточное присловье, что, если человек стреляет из лука, он
никогда не попадет в мишень, если стрела не пробьет одновременно его
сердце. И я думаю, что это очень верное слово. Если то, что ты говоришь,
тебя не пробивает, то, конечно, оно ни до кого не дойдет. Это относится
и к проповеди, и к вычитыванию молитв, к исповеди и к любому нормальному
человеческому общению.

Ты упомянул исповедь. Мы об этом еще не говорили. Человек умирает.
Многие даже нецерковные люди нуждаются в таком исповедальном моменте.
Как помочь в этом? Как человека подвести к этому моменту, если он не
знает, какими словами пользоваться, если он просто не привык к исповеди?

Я думаю, что когда времени мало, то нельзя пускаться в полную
катехизацию умирающего или больного. Поэтому вопрос стоит так: «Ты
сейчас войдешь в вечность. Хочешь ли ты войти в вечность со всем грузом,
который ты собрал за свою жизнь? Есть ли такие вещи в твоей жизни —
поступки, слова, мысли, — которые ты хотел бы оставить на земле, чтобы
они здесь превратились в прах и пыль? Есть ли в твоей жизни такие
поступки, такие моменты, которые недостойны тебя самого?»

Это — минимум. Можно прибавить в зависимости от того, кто этот человек:
«Есть ли такие вещи, которые тебя заставляют стыдиться перед Богом и
думать: как я перед Ним встану, когда я к Нему так в течение жизни
отнесся? Так вот, раньше, чем ты уйдешь в вечность, сними с себя эту
тяжесть. Скажи: от таких-то и таких-то моих поступков я отрекаюсь,
такие-то слова я сейчас не хотел бы произнести, если бы я мог их стереть
с доски моей памяти, я бы это сделал. По отношению к Богу — я все время
на Него ссылался, и все время Его обманывал, унижал, оказывался Ему
неверным. По отношению к людям — я знал, как Бог любит людей, а я
относился к ним, будто Бог ни при чем, будто я — бог…» Все это человек
может выразить в нескольких словах, и, если не может говорить вслух, он
может внутренне сказать Богу: «От всего того, в чем я оказался
недостойным ни своего человечества, ни себя, ни родных, ни Тебя, ни
людей, которые меня любили, — от всего этого я отрекаюсь, прости!» Это
может занять одно мгновение, потому что немного времени нужно, чтобы
стряхнуть все это.

Если такого человека можно причащать, видимо, можно и разрешительную
молитву дать вкратце?

Да, можно помолиться о том, чтобы Господь простил этому человеку все его
прегрешения. Формулы бывают разные. Бывает формула, которую мы
употребляем: «И аз, недостойный иерей такой-то, властию мне данной
прощаю и разрешаю тебя от грехов твоих». Есть просительная формула,
которую употребляет Греческая Церковь: «Господи, прости ему все его
прегрешения». Есть древняя формула, где говорится: «Прости, Господи, все
грехи, в которых он искренне покаялся». При смерти я бы не употреблял
эту последнюю формулу, потому что она может показаться слишком страшной
человеку, но я помолился бы: Господи, Ты Свою жизнь отдал для того,
чтобы спасти этого человека, — спаси!

Как должен священнослужитель помочь близким умирающего, которые, может
быть, не вполне церковные люди?

Я думаю, что надо подарить им как можно больше своего времени. Нельзя
прийти «профессионально», с ними поговорить и уйти. Надо прийти и с ними
побыть, и дать им возможность просто говорить на житейские темы (часто,
когда у человека перед глазами страх, ему хочется поговорить о
пустяках). А постепенно ты сможешь обратиться к основной теме: да, жизнь
течет, жизнь продолжается, а в сердцевине жизни происходит что-то очень
серьезное, — и происходит это и с вами, и с дорогим вам человеком,
который умирает… И говорить надо в первую очередь о том, что любовь не
может быть побеждена смертью, чтобы никогда никто не смел говорить «мы
друг друга любили», а только «мы друг друга любим во веки веков». Я это
говорил несколько раз на похоронах: не говорите «мы любили», говорите
«мы любим друг друга», потому что человек уходит в вечность, содержание
которой — любовь и ничто другое. И вы можете врасти в эту вечность тем,
чтобы в вас любовь не только не умирала, но углублялась, утончалась,
делалась более светлой. А для того чтобы это случилось, подумайте: что
вас от этого человека отделяет, что в течение многих — или немногих —
лет, которые вы провели вместе, являлось как бы тенью в этой любви. И
спешите разрешить все существующие проблемы: трудности характера,
неприятности, озлобление, раздражение, мало ли что бывает между людьми в
течение жизни, — бывают и очень серьезные проблемы. И продумайте, что у
вас на совести (или у него, у нее может быть на совести), что между вами
стоит преградой к тому, чтобы любовь ликующе текла между вами. И эти
проблемы разрешайте не каким-то «деловым» образом, не приходите со
словами: «Теперь давай продумаем наше прошлое, с тем чтобы наше
настоящее стало чисто и светло», а постепенно, разрешая одну проблему за
другой.

Можно сказать: «Я так жалею о том, как я с тобой говорил на этих днях».
Или: «Я так жалею, что когда-то мы друг друга не поняли, и это нас
разъединило». Мало ли что можно сказать — я даю только жалкие примеры. И
так постепенно можно очистить в себе и в другом человеке всю область
потемок, или несовершенства в любви, или его страха. Страха: «А вдруг
меня в конечном итоге недолюбят, и мне придется умирать одному, именно в
сознании, что я один, они со мной не идут в вечность». Об этом можно
говорить с очень простыми людьми. Может быть, разными языками, но на их
языке, потому что язык любви, привязанности, света, тьмы понятен каждому
человеку. И так можно постепенно готовить окружающих к тому, что
смерть — не последнее слово: если вы сумеете любить до конца, то ваша
любовь не умрет.

И еще можно говорить о том, что будет дальше. Меня очень поражает на
похоронах или на панихидах (я всегда об этом говорю перед службой или во
время нее): вот, мы собрались здесь. Что нас привело стоять вместе у
этого гроба или у панихидного столика? — Любовь. Любовь, которая не
умерла со смертью любимого человека…

Разлука с человеком всегда более приемлема, когда к ней ведет длинная
болезнь или старость. Но когда умирает молодой человек или младенец —
как тогда можно поддержать родителей, как помочь пережить первоначальный
шок?

Я думаю, как во всех случаях болезни или смерти, первым делом — утешать
состраданием и не стараться убедить людей, будто «все это хорошо», — все
это очень болезненно, и очень трагично, и очень мучительно, — и с ними
этот путь проходить. Человеку нужно, чтобы ты с ним был в его горе, на
дне этого горя, и не убеждал его, что горя нет или что он неправ, горюя.
И надо дать время благодати и внутреннему опыту человека что-то сделать.
Не надо утешать человека пустыми словами. Я помню, как к одной нашей
прихожанке, у которой умер ребенок, пришел молодой священник и сказал:
«Я так понимаю ваше горе!» Она, человек правдивый и резкий, обернулась к
нему и сказала: «Не лгите! Вы никогда не были матерью и никогда не
теряли ребенка — вы ничего не понимаете в моем горе!» И он остановился и
сказал: «Спасибо вам за это». Вот эту ошибку никто не смей делать!
Чужого горя никто понять не может, дай Бог свое горе понять, как-то
уловить, овладеть им.

Сказать можно, например: «Подумайте о том, что это молодое существо
умерло в полном расцвете всех сил души, ума, в полной чистоте. Этот
человек как бы вспорхнул в вечность, и теперь у вас предстатель, ангел
хранитель перед Богом, который покрывает вас своей молитвой, к которому
вы можете обратиться как бы с разговором и с радостью о том, что
когда-то будет встреча». Конечно, нет смысла это рассказывать человеку,
который только что потерял ребенка, — это звучит жестоко, но со временем
можно поговорить и о том, что, может быть, смерть спасла этого ребенка
от чего-то более страшного, чем разлука с временной жизнью. Невозможно
дать сейчас достаточно примеров по количеству людей и типам
обстоятельств.

Когда скончался Лазарь, Иисус плакал. Как относиться вообще к слезам,
когда утешаешь людей?

Слезы — дар Божий. Никогда не надо мешать им течь. В этом рассказе
(Ин 11:1—44) Спаситель плакал о том, что Лазарь должен был умереть,
потому что мир во зле лежит и всякий человек смертен из-за того, что
грех владеет миром. Христос тут плакал, я думаю, о Своем друге Лазаре, и
в более широком смысле — об этом ужасе: Бог дал всей твари вечную жизнь,
а человек грехом ввел смерть, и вот светлый юноша Лазарь должен умереть,
потому что когда-то грех вошел в мир… Так что люди имеют право плакать
над тем, что смерть скосила любимого, плакать о том, что они остались
сиротами. И никто не смей им мешать плакать, это их право. Но между
слезами и истерикой или плачем без веры есть громадная разница.

Есть тоже опасность, что человек, горюя, начинает любоваться: мол, он
так любил усопшего, что продолжает месяцами, годами даже, плакать и
горевать…

Я думаю, что, с одной стороны, абсолютно справедливо, чтобы человек до
конца своей жизни плакал о разлуке, о том, что больше нет возможности
обнять любимого, слышать его голос, видеть его взор, поделиться с ним
тем, что на душе самого светлого или мучительного. В этом смысле всю
жизнь можно пронести скорбь, но не истерическую, не бунтующую скорбь, а
тихую, углубленную скорбь: да, было бы так дивно, если можно было бы
продолжать старые отношения, старую дружбу, старое общение (которое
никогда не умирает в моей душе, сказал бы этот человек).

Но, с другой стороны, человек не должен как бы искусственно подогревать
в себе скорбь и драматическое чувство о смерти другого, считая, будто их
отсутствие доказывает, что он не любил. Скорбь должна как бы перелиться
в другое: в любовь, которая не кончается, в сознание: я тоже иду по
этому пути, мне тоже придет время умирать, и какая тогда будет радость
встречи! Тогда скорбь просветляется.

Человек умирает, и ему страшно по явным причинам. Но и священнику,
особенно молодому, может быть страшно. Как ему с собой справиться, чем
укрепиться?

Он должен тогда все свое внимание, через возбуждение в себе сострадания
и понимания, обратить к этому человеку. Если за него болеть душой, если
его жалеть, если думать: «У меня нет слов, нет знаний, но у меня есть
ласка, у меня есть тепло, я этим могу поделиться», если не искать умных
формулировок, не искать каких-нибудь доводов, а просто пожалеть и
приласкать — все сделано. Надо иметь одно правило через всю жизнь: что
единственный миг, которым ты обладаешь, — теперешний миг. Ты никогда не
можешь рассчитывать на то, что через мгновение успеешь еще что-нибудь
сделать. Священник, опытный или неопытный, должен знать: он сейчас стоит
в вечности, в которой время не течет, но время течет на земле, и поэтому
он может стать и, не считаясь с течением времени, делать то, что нужно.
Иногда можно сказать одно-единственное слово — и человека спасти, иногда
можно сказать целую речь — и до человека не дойдет.

С собой священнику некогда справляться. Если он заглядится на себя, то
ему некогда заботиться о другом. Поэтому в момент, когда происходит
трагедия, он должен просто сказать: о себе я буду думать позже, я буду
разбирать свои переживания, когда я уже не буду нужен этому человеку.

Я могу дать пример из другой области. Когда хирург оперирует больного,
раненого, ему некогда думать о себе, он должен забыть про себя и всецело
уйти в свою работу. Причем «забыть про себя» означает, что сейчас идет
обстрел, а он в состоянии сказать: убьют меня или не убьют — мне до
этого никакого дела нет, я занят этим человеком… Надо себя так
прошколить. Конечно, это не всегда и не в каждый момент удается. Есть
моменты, когда ты себя вспомнишь, но тогда можно сказать: «Отойди вон,
ты мне мешаешь делом заниматься!» И этому надо научиться. Молодой хирург
тоже в таком положении.

Со смертью умирающего кончаются обязанности священника. Я говорю
«обязанности», как будто это должность какая-то, но он может и дальше
действовать. Во-первых, поминать покойника, если запомнит его имя, на
службах и вообще в молитвах. Но если есть родственники, близкие, он
может и должен их посещать и успокаивать. Какие тут советы?

Во-первых, он никогда не должен ставить себя в положение учителя. Не
надо делать вид, будто потому, что ты священник, ты понимаешь то, чего
никогда сам не испытывал. Это раз. Второе: у тебя должно быть
собственное отношение к смерти. И это одна из задач нашей христианской
жизни: привыкнуть к мысли о смерти, знать, что она есть, знать, как ты к
ней относишься. Скажем, апостол Павел говорил, что ждет свою смерть,
потому что только через смерть он соединится со Христом без телесных,
вещественных преград. И тут же он прибавляет: однако для вас нужнее,
чтобы я остался в живых, поэтому я буду дальше жить (Флп 1:21—26). Вот
предел. Если бы мы действительно мечтали о живой встрече с Богом, не о
встрече через веру, через мгновенные переживания, а о постоянном
приобщении Ему, то мы могли бы мечтать о смерти, жаждать смерти и
одновременно быть готовыми не умирать — ради Христа.

А как можно такое отношение передать?

Видишь ли, для того, чтобы передать что-то, надо в себе это носить. Я
потому настаиваю на этой стороне, что критерий того, христиане мы или
нет, — наше отношение к собственной смерти, к смерти дорогих нам людей.
Если мы созрели в какой-то мере или если мы в процессе созревания, можно
человеку сказать: «Да, это страшная утрата, но он ушел от вас к Богу,
Который его так полюбил, что вызвал его из небытия, а теперь призвал к
Себе, чтобы он был с Богом неразлучно. И если вы хотите, чтобы смерть
вашего родного не была разлукой, то вы должны перенестись молитвой,
духом, опытом в область Божию. Он вам показал путь, по которому вам надо
идти. Если вы хотите с ним быть, вы должны быть там, где он есть, то
есть с Богом» (конечно, я не говорю, что надо в таких резких словах
выражать эту мысль).

И с другой стороны, очень помогает потерявшим родного наша панихида. В
ней содержатся самые разные моменты. Святитель Феофан Затворник начал
одно отпевание словами: «Братья и сестры, давайте плакать, потому что
ушел от нас любимый человек, но давайте плакать как верующие». Мы плачем
над усопшим, потому что человек не призван к тому, чтобы умереть, —
человек призван к вечной жизни. Смерть вошла в жизнь через человеческое
отпадение от Бога, поэтому смерть как таковая — трагедия. С другой
стороны, она — освобождение. Если бы надо было жить, никогда не умирая,
в той ограниченности земной жизни, которую мы знаем, был бы неизбывный
кошмар. Поэтому, скажем, в отпевании повторяются слова псалма: Блажен
путь, которым идешь сегодня, душа, ибо тебе приготовлено место
упокоения… Эти слова обращены от имени Церкви к усопшему, но и к тем,
кто их слышит. И есть целый ряд мест в службе, где усопший как бы
говорит: Не рыдайте обо мне  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "62" \t "tmp"  62 .

О стигматах  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "63" \t
"tmp"  63 

Предметом моего доклада являются подлинные стигматы мистиков, а не тема
(также интересная и входящая в ту же проблематику мистики, будь то
нормальной или патологической) искусственных стигматов при психопатиях.
Я дам определение стигматизации, укажу ее характерные особенности, а
затем постараюсь перенести ее в контекст, который, быть может, позволит
нам сделать какие-то выводы о ней.

Стигматизация заключается в том, что в теле человека, мужчины или
женщины, отпечатываются особые знаки, называемые стигматами и
воспроизводящие раны, которые были нанесены Христу во время Его
страданий. В полную картину этих знаков, этих ран входят четыре сквозные
раны на руках и ногах, рана в правом боку от удара копьем, нанесенная
сотником, раны от тернового венца, следы бичевания и след подкожного
кровоизлияния на плече от несения креста. В исключительных случаях
наблюдаются все знаки; чаще всего встречаются только следы гвоздей и
рана от удара копьем, реже — менее глубокие и более многочисленные ранки
от тернового венца и, наконец, еще реже — следы бичевания и след от
несения креста.

Внешний вид стигматов бывает различным, и, в частности, следы гвоздей
бывают трех видов. Иногда это сквозные раны рук или ног, в других
случаях это поверхностные раны на ладони и ее тыльной стороне или на
подошве и верхней части ступни, оставляющие неповрежденной среднюю часть
руки или ноги, то есть мускулы и все, чего не видно под кожей. Еще в
других случаях это уже не раны, а наросты, более или менее квадратной
формы, воспроизводящие форму шляпки гвоздя на ладони и на верхней части
ступни и острия гвоздя с тыльной стороны руки и на подошве.

Наряду с этими стигматами, которые строго отвечают точному и
ограничительному определению, данному мной (то есть отпечатку в
человеческом теле особых знаков, воспроизводящих раны, нанесенные Христу
во время Его страданий), и которые называются подражательными, или
изобразительными, потому что являются подражанием или изображением ран
Христовых, встречаются также описания других стигматов: это
символические стигматы, стигматы на внутренних органах, а также духовные
стигматы; чтобы перечень был полным, надо указать на стигматизм —
определение, под которым имеются в виду кровавые слезы и кровавый пот.

Прежде чем обратиться к основному предмету моего доклада —
подражательным, или изобразительным, стигматам, несколько слов о
символических и других стигматах второстепенного характера.

Символические стигматы — это отпечатки на коже христианских символов:
крестов, цветов, слов, и ценность их для серьезного исследования спорна
прежде всего потому, что имеющиеся их описания очень древни и требуют
осторожного подхода; уже беглое знакомство со средневековыми
документами, дающими их описание, показывает, что даже произведения,
отличающиеся тонкой наблюдательностью, тонким анализом и смелостью
мысли, в некоторых местах слепо повторяют самые невероятные суеверия и
самые чудесные легенды, столь же живописные, сколь невероятные и
неприемлемые для здравой веры. Они относятся к житийному фольклору и
представляют интерес как фольклор, но вряд ли приемлемы при научном
подходе к нашей теме. Есть и вторая причина, которая заставляет ученых
нашей эпохи, не только принадлежащих к нехристианскому или
атеистическому миру, но и тех, кто принадлежит к миру христианскому,
таких, как профессор Жан Лермит (он был психиатрическим экспертом при
Парижской Архиепископии в тот момент, когда я слышал его первый доклад о
стигматах в 1941 году), отвести эти символические стигматы. Эта вторая
причина заключается в том, что символические стигматы точно совпадают с
дермографическими явлениями у истериков, описанными Шарко. Не думаю, что
нужно входить в подробности этой частной темы, ибо не эти стигматы
являются опытом великих святых Западной Церкви.

Висцеральные стигматы совершенно сходны с только что описанными, но —
факт более удивительный, — вместо того чтобы отпечатываться на внешних
покровах, они появляются на внутренних органах, печени, сердце, аорте;
описания их также очень древние; некоторые авторы утверждали, что
Игнатий Богоносец называется так, потому что в его сердце золотыми
буквами было написано имя Христово, но, думаю, все согласятся, что есть
масса иных причин называться ему Богоносцем, и причин гораздо более
высокого порядка. Тот, кто изучал человеческое сердце с его мышцами,
клапанами, тяжами, не станет сомневаться, что с одинаковой доброй волей
там можно прочитать любую надпись или отрицать ее наличие. По поводу
этих стигматов как нехристианский, так и христианский мир единодушны во
мнении: их следует отнести к области христианского мифа. Они могут
оставаться предметом веры, они могут также подвергаться недоверию, но
нет повода верить в них или отрицать их с научной точки зрения.

Духовные стигматы иногда невидимы для окружающих, но видимы для
человека, получившего их; примером служит святая Екатерина Сиенская, а
также мистическое кольцо великомученицы Екатерины; иногда их можно
чувствовать лишь на ощупь, чаще же всего они дают себя чувствовать
болью.

Обратимся теперь к единственно достоверным стигматам, а именно —
подражательным, а также к обстоятельствам их возникновения.
Возникновение их всегда внезапно, хотя ему и предшествует ряд
подготовительных явлений. После того как они появились, в них можно
наблюдать ряд изменений; прежде всего это колебания: стигматы то ясно
видны на коже (или, при сквозных стигматах, в тканях), то видны с
гораздо меньшей ясностью. Эти колебания не случайны, они обусловлены
временем года. Стигматы гораздо яснее выступают в пятницу, и особенно в
Страстную пятницу. Второе: кроме колебаний периодически наблюдаются
кровотечения, они то отсутствуют, то становятся сильными, что также
связано с пятницей и со Страстной пятницей. И, наконец, боль. Боль очень
характерна для этого явления, она очень часта, хотя не всегда непрерывна
и наблюдается не во всех известных случаях.

Боль — как бы подготовительное явление, и иногда все ею и
ограничивается: ни раны, ни знаки могут не появиться, но чаще боль
именно предваряет появление видимых стигматов. Во время долгого периода,
предшествующего появлению стигматов, боль ощущается на тех местах, где
позже они появятся. Пока видны стигматы, боли бывают постоянными. Они
очень сильны, гораздо сильнее, насколько можно судить с медицинской
точки зрения, чем при простых ранениях. В связи с этим современные
ученые думают, что это не простое поражение мягких тканей, то есть мышц
и кожи, но что поражены также и нервы, и это делает боль сильнее, чем
при ранении мышц.

Следующее, что надо подчеркнуть, это возможность выздоровления; оно
может быть периодическим — и тогда мы имеем дело с колебаниями, о
которых я говорил выше: стигматы видны в течение нескольких часов или
дней в те периоды, когда внимание стигматизованного или внимание Церкви
особым образом обращено на страдания Христовы, то есть в пятницу каждой
недели и особенно в самый день Страстей — Великую пятницу. Выздоровление
между этими периодами возможно; не так редки случаи, когда стигматы
совершенно исчезают на целый год и вновь появляются только в следующую
Страстную пятницу. Выздоровление может быть и окончательным. Носитель
стигматов может перестать быть стигматизованным; в обоих случаях, будь
то временное или окончательное выздоровление, характерна совершенно
особая черта: после исцеления не остается никаких рубцов, на коже
стигматизованного нельзя найти никакого следа стигматов там, где всего
несколько дней назад они были видны со всей ясностью.

И, наконец, стигматам предшествует несколько явлений, которые важно
отметить. Я только что сказал, что появление их бывает внезапным, но ему
предшествует период, который некоторые ученые называют инкубационным,
или периодом медитации. В это время кроме уже упомянутой боли
наблюдаются частые экстазы, бесовские явления: внешние, материальные
нападения или внутренние искушения примерно в половине известных
случаев, а еще чаще — параличи и судороги. И, наконец, в значительном
ряде случаев — и некоторые из них широко известны — наблюдается то, что
ученые называют inedit, то есть человек живет несмотря на то, что не
принимает никакой пищи или получает только причастие, то есть гостию 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "64" \t "tmp"  64 .
Анджела де Фолиньо жила так в течение двенадцати лет, Екатерина
Сиенская — восемь лет, без потери веса и без недомоганий — в той мере, в
какой это можно было наблюдать в некоторых современных случаях, например
Катарины Эмерик, Терезы Нейман и других.

Интересная сторона вопроса, вероятно, недостаточно исследованная, так
как наблюдать ее не так просто, — это среда, в которой живет
стигматизованный. По-видимому, необходима среда, способная пробудить и
поддерживать определенную форму благочестия — благочестия, которое было
бы чувствительным, эмоциональным. Такое специфическое благочестие,
свойственное стигматизованным мистикам, может культивироваться либо по
аналогии, либо по контрасту. Это может быть особо чувствительная и
эмоциональная среда, которая разовьет те же характерные свойства у
данного молодого монаха или молодой женщины, но это также может быть
особенно жесткая и холодная среда, которая вызовет бурную ответную
реакцию.

Постоянный характер и значительность проявлений соматической, то есть
телесной, неуравновешенности справедливо побуждает к изучению
стигматических явлений с точки зрения психофизиологической. Но является
ли такое побуждение, естественное со стороны ученого, биолога, врача,
допустимым с точки зрения веры?

Факты свидетельствуют, что в Западной Церкви такие исследования
допустимы и практиковались. Я упоминал о Жане Лермите, который был одним
из крупнейших профессоров психиатрии Парижского медицинского факультета
еще двадцать лет назад и одновременно состоял экспертом-психиатром при
Парижской Архиепископии. Существует ряд трудов, написанных
римокатоликами, в частности одним англичанином-иезуитом, чей труд
чрезвычайно убедителен и чрезвычайно «жёсток» и точен с научной точки
зрения; такие исследования Римская Церковь считает допустимыми. Мы уже
упоминали частые экстазы в фазе медитации, предшествующей появлению
стигматов; экстазы сопровождаются видениями, и совокупность экстазов,
видений и их истолкований этими мистиками послужила основанием для
появления внутри Церкви большого числа стигматизованных. Как судит
Западная Церковь об этих видениях, можно себе представить из слов Пурра:
«У великих мистиков существует определенная склонность истолковывать
всякое свое вдохновение как подлинное откровение, но их заявления не
следует принимать буквально», и несколько дальше: «Разумеется, мы не
можем принять все откровения святой Бригитты как продиктованные Самим
Богом. Различие между тем, что исходит от Бога, и тем, что присуще
самому мистику, сделать почти невозможно; когда речь идет о частных
откровениях, только Церковь могла бы успешно разрешить этот вопрос.
Обычно она ограничивается утверждением, что откровения, представленные
на ее суд, ни в чем не противоречат ее учению». Эта чрезвычайно
сдержанная позиция показывает, что само явление стигматизации и
совокупность каких бы то ни было возвышенных явлений не принимаются
Римской Церковью как доказательство чего бы то ни было, и,
следовательно, здесь целая область, которая не принадлежит позитивному
суждению Церкви и которая может быть объектом исследования.

Приведенные примеры показывают, что в эту как будто совершенно
сверхъестественную область Римская Церковь вводит критический анализ и
что даже с ее точки зрения — что очень важно, ибо носители стигматов
принадлежат, можно сказать, все к римскому миру, — изучение этих явлений
при помощи точных наук не означает разрыва с духом здравого богословия.

За последние 70—80 лет было сделано много попыток построить теории,
объясняющие, проясняющие феномен стигматизации. Телесные явления,
сопровождающие мистическую жизнь такого типа, оценивались различно; и
согласно оценке органических нарушений у стигматизованных или хотя бы
органических явлений, поддающихся наблюдению, сформировались две, можно
сказать, противоположные концепции: согласно одной — это патология,
согласно другой — духовность. Можно много сказать о патологических
теориях стигматизации, но они увели бы нас очень далеко в чистую
физиологию. Поэтому я обращаюсь к другим концепциям, ибо к ним мы можем
подойти с точки зрения веры и богословия. Я хотел бы прежде всего
привести две цитаты. Одна принадлежит святой Хильдегарде, которая
говорила: «Если бы мы действительно любили Бога, мы не были бы так
здоровы». Другая же цитата взята мной из заключений австрийского
епископа Франциска Ксаверия Лонхина, сделанных им по поводу одной
молодой тирольской стигматизованной, Марии фон Мёле: «Болезнь Марии фон
Мёле, конечно, не является святостью, но и глубокое ее благочестие также
не является болезнью». Это чрезвычайно уравновешенное, здравое суждение,
которое наряду со словами святой Хильдегарды может подготовить почву для
лучшего понимания вещей.

Среди богословов и религиозных ученых, которые рассматривают
соматические нарушения как признак борьбы между организмом, через грех
потерявшим способность к духовной жизни, и душой, тяготеющей осуществить
в полноте свои стремления, нет полного согласия, но в основном они
утверждают: человеческий организм, человек в его целостности — душа и
тело — в силу того, что он принадлежит к греховному миру и сам грешит,
не способен осуществить устойчивую жизнь в Боге, не пройдя сначала через
стадию более или менее обостренной неуравновешенности; происходит рост
духовного элемента, глубоко потрясающий физические, а зачастую и чисто
психологические основы, до момента, когда устанавливается новое
равновесие, когда благодать, жизнь в Боге сообщает гармонию всему, что
перед этим было перевернуто и нарушено.

Это основное положение, но существуют два различных понимания
стигматизации, которые если и не противоречат одно другому, то и не
совпадают друг с другом. Одни считают, что стигматизация
сверхъестественна и ничего общего не имеет с природой: она проявляется в
человеческом теле, но не вызвана никакими явлениями внутри тела.
Согласно этой концепции, здесь действует одна лишь благодать, она
пронзает стигматизованного наподобие жала: стигматизованный — это
раненый. Согласно другой концепции, носящей сложное название
диапсихофизиологической, стигматизация происходит через посредство
(«диа») психологических и физиологических явлений. Я хотел бы сразу
подчеркнуть, что, утверждая, будто стигматизация — результат явлений,
имеющих место в человеке, а не поражение благодатью, мы отнюдь не
умаляем стигматизацию и не бросаем тень на духовную ценность носителя
стигматов. Как мы сейчас увидим, стигматизация, будь она даже
физиологического и психологического происхождения, предполагает
духовность определенного свойства и не может иметь места вне этой
духовности. С другой стороны, интерес этой концепции заключается в том,
что она предполагает особую ценность и значение человеческого тела,
гораздо большие, чем первая концепция, ибо здесь тело не только «жертва»
духовной жизни, харизматического воздействия, но и участник в этом
действии. И тогда в первом случае стигматизация представляется особым
даром благодати: если считать, что стигматизованный поражен благодатью,
ценность стигматизации харизматическая; если же принять
диапсихофизиологическую теорию, то стигматизация, хотя и является
результатом воздействия благодати, но не как силы, внешней для человека:
стигматизация — акт воли Божией, но появление стигматов происходит
посредством естественных механизмов. Выбор между этими концепциями
всегда почти произволен, он зависит от оценки данным богословом или
данным ученым стигматизации с духовной точки зрения. Если мы возьмем за
исходную точку харизматические ценности, мы придем к иным
представлениям, чем если будем рассматривать стигматизацию как явление
мистическое, как явление человеческое или просто патологическое.

Теперь я хотел бы обратиться к стигматизации и тому, что ее окружает, с
тем чтобы попытаться прийти к каким-то выводам. Прежде всего, считается,
что стигматизация — одна из особенностей благочестия Церквей Запада, и в
значительной степени это верно, хотя и не до конца. Известен случай
православной болгарки, получившей стигматы в (не помню точно) XVIII или
XIX веке. Тут исключается, что эта женщина могла пассивно воспринять
западные представления — они были ей недоступны. И скорее чем
рассматривать ее как исключение, подтверждающее правило, мне кажется,
этот пример — лишнее указание на то, что стигматизация является плодом
не философских воззрений, но особого рода благочестия. Это мнение,
по-видимому, подкрепляется еще более удивительным случаем: в 1940 году
было сделано сообщение о стигматизованном, принадлежащем к одной из
монофизитских Церквей; в этом случае стигматизация является богословским
абсурдом, ей нет места, однако она произошла, и при изучении дела ясно,
что вся духовность этого человека была пронизана тем эмоциональным,
чувствительным благочестием, какое свойственно всем случаям
стигматизации, которые мне пришлось изучать.

Другой момент: по мнению профессора Лермита, неудивительно, что
христиане особых достоинств были отмечены стигматами, ибо, по его
словам, христианство — это религия страдания и вместе с этим жалости,
сочувствия к воплотившемуся Богу, страждущему в Своем человечестве. Вряд
ли здесь уместно обсуждать, насколько такое определение христианства
недостаточно или ошибочно: всем известны места Священного Писания, где
нам заповедано всегда радоваться (1 Пет 4:13; Флп 3:1; 4:4; 1 Фес 5:16),
обетование Христа о том, что радость наша будет совершенной (Ин 15:11;
16:24). С точки зрения стигматического феномена не важно, является или
нет христианство религией страдания, достаточно, если таковы религиозные
представления стигматизованных, чтобы они стали исходной точкой этого
явления и служили объяснением при нашем изучении его. Если бы, как и
профессор Лермит, стигматизованные воспринимали христианство как религию
страдания, они должны были бы быть подвижниками страдания, подвижниками
искупительного покаяния; характерным же для них является не покаянная
настроенность и не страдальчество, а то состояние, когда человек в тайне
взаимной любви общается со Христом. Стигматизованные — не подвижники
страдания, а подвижники любви. Если мы обратимся к подвижникам
страдания, то обнаружим не стигматизованных, а распинающихся, и мы имеем
примеры людей, для которых покаяние и распятие были понятия
тождественные, но духовность их не была полна радости и ликования, какие
мы встречаем у большинства стигматизованных, ибо главный элемент у
последних — не покаяние, не страдание, но действительно переливавшаяся
через край любовь к Господу, стремящаяся разделить все, что составляет
Его жизнь и Его страдание, все стигматизованные были мистиками любви,
подвижниками сострадания. Существует основное различие между жаждой
искупительного страдания и состраданием мучениям Христа: человеческая
энергия, направленная к определенной цели, является движущей силой
первого, любовь, не претендующая ни на что, кроме как на право любить и
участвовать во всем, что составляет жизнь любимого, определяет
сострадание и является самым существом его. Первое — все страдание, а
радость его — только в терпении настоящего с надеждой на будущее, второе
обостряет собственное страдание до страстной реакции на страдание
другого человека, но извлекает из этого разделенного страдания
невыразимую радость. Вот что говорит святая Бригитта: «Я испытывала
такую сладость от созерцания ран Жениха моего, что всю меня иногда
охватывал огонь любви и умиление вызывало у меня потоки слез». Святая
Гертруда говорит: «Сердце Иисуса — как музыкальный инструмент для того,
чтобы воспевать славу Святой Троицы». Этот элемент любви и участия
является самым существенным. Любовь и страдание, соединенные и
доведенные до предела, страдание и любовь в крайнем порыве человеческой
страсти, в обоих смыслах слова «страсть», но сострадание, стремление
разделить страдание возможно по отношению ко Христу лишь в той мере, в
какой оно относится к Его человечеству: божество Христа остается за
пределами нашего сострадания, ибо Бог не страдает.

Если мы попытаемся хотя бы вкратце установить генезис стигматизации с
мистической ее стороны, можно проследить несколько стадий. Первая, мне
кажется, начинается со святого Бернара Клервоского, и в этой стадии все
внимание обращено не на Воплотившееся Слово в целом, а прежде всего и
отдельно на Его человечество, с тем чтобы путем духовного восхождения
подняться к божеству Христа. Позже то, что для Бернара было стадией
развития, для других, не достигших его уровня, стало пределом их опыта.
С Гертрудой Великой в начале XIII века появляется благочестие, с одной
стороны, эмоциональное, с другой — спекулятивное, и мы находим у нее ряд
высказываний, из которых видно, насколько она сосредоточена на сердце
Иисуса, на теле Христа, на Святых Дарах. И, наконец, следует целая
школа, сложная, богатая примерами святых (и мужчин, и женщин), полностью
сосредоточенных на проблеме тела и своих реакций на тело Христа. Я хотел
бы привести достаточно яркий пример, но таких примеров (я чуть не
сказал: один ужаснее другого) огромное количество. «Однажды я была
восхищена в духе, — говорит святая Анджела де Фолиньо, — образ
Человека-Бога предстал передо мной снова в момент Его снятия со Креста,
кровь только что пролилась, была свежей, красной, текла из открытых ран,
только что вышла из тела, и тогда в суставах я увидела такую муку, я
увидела такое напряжение жил и кости, настолько смещенными усилиями
палачей, что меч пронзил меня насквозь, и когда я вспоминаю боли,
испытанные в жизни, я не нахожу ничего равного этой боли». Другая
цитата, столь же реалистичная, принадлежит той же святой: «Когда я
стояла в молитве, Христос явился мне и дал мне более глубокое знание о
Себе. Я не спала, Он позвал меня и велел приложить мои губы к ране в
боку, и мне показалось, что я приникла губами и пила кровь, и поняла,
что омыта в этой еще теплой крови». Можно было бы привести бесчисленные
примеры этого жестокого, волнующего или даже ужасного реализма у других
представителей той же эпохи.

Теперь, мне кажется, пора заканчивать доклад. Если от изобразительных
стигматов, о которых я говорил, мы обратимся к другим, упомянутым мной,
например кровавому поту и слезам, мы увидим, что это область, известная
не только мистикам, но и обычному наблюдателю. Современная наука,
говорит Лермит, свидетельствует, что, без сомнения, эти явления могут
возникнуть на почве чрезвычайно насыщенных эмоционально представлений.
Мы знаем также, что известное количество явлений может быть вызвано
гипнозом, мифоманией  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"65" \t "tmp"  65 , питиатизмом  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "66" \t "tmp"  66 ; для понимания
нашей темы существенно, что все эти явления могут вызвать реакции
совершенно за пределами представлений и понимания самого человека;
аффективный шок, вызывающий обращенность на себя и соматические реакции,
может вызвать дальнейшие соматические реакции, совершенно не
свойственные человеку, например частичный паралич, который невозможно
вызвать актом воли; это сложный механизм, принадлежащий области
психологии и порождающий явления, которые невозможно ни придумать, ни
предвидеть.

Процесс же стигматизации гораздо проще. Тут эмоциональность, напряженная
до максимума, охватывающая всего индивидуума, сосредоточенная на том,
что составляет существо его жизни, то есть на его вере, религии, его
Господе, вечной жизни и Том, Кто умер на кресте. Эта эмоциональность
направлена на определенный объект, до конца известный благодаря
множеству изображений: нет недостатка в рассказах, нет недостатка в
образах, нет недостатка в литургических текстах, питающих эти
представления и образы, и она вся устремлена к определенной цели в
конкретном, хорошо знакомом ее выражении. А сосредоточенность мысли на
определенном объекте может, как известно из опыта, вызвать отпечаток его
на теле. Это приводит нас к мысли, что, быть может, мы имеем здесь дело
с психофизиологическим явлением, но если это и может быть так, то это не
значит, что так оно и есть.

Существует, однако, чрезвычайно симптоматичный момент, о котором я еще
не упоминал: нет единой стигматизации, но есть много стигматизаций. Если
бы стигматизация была действительно харизматическим явлением, если
стигматы — поражение благодатью, каждый из стигматизованных носил бы
раны Христа в том виде, как они были нанесены Христу. В тех же
наблюдениях, которыми мы располагаем, мы видим иное  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "67" \t "tmp"  67 . И если мы
зададим себе вопрос, в чем состоит их механизм, то в некоторых случаях
его можно восстановить. Профессор Лермит, проводивший исследования в
этой области, смог выявить в отношении некоторых святых, чья
стигматизация известна и чьими изображениями Распятия мы располагаем,
что их стигматизация воспроизводит эти изображения, а не объективное
расположение ран на теле Христа. Больше того: она не только
воспроизводит их изображение Распятия, но всегда наблюдается также то,
что ученые называют теперь явлением инверсии: стигматы расположены так,
как если бы на тело стигматизованного наложили лицом находящееся перед
ним Распятие, и то, что на Распятии находится справа, на теле
стигматизованного оказывается слева. И это явление говорит нам не о
мистике Креста, а о мистике изображения Распятия, и мы видим, как
внимание будущего стигматизованного, напряженное со всей интенсивностью
его веры, желание участвовать в страдании любимого, обращены не на
созерцание объективного Креста, на котором умирает Воплотившееся Слово,
а на конкретное изображение Распятия, находящееся перед ним и
отпечатывающееся в его плоти.

Вот что я хотел сказать о стигматизации. Я хотел бы сказать и больше, но
у меня заняло бы добрый час изложение контекста духовности, в котором
развивается и на котором основывается это явление. Думаю, что сказанное
мною не страдает отсутствием благоговения, несмотря на выводы, к которым
я вас привел, и я хотел бы подчеркнуть, что эти выводы не являются
критическими выводами православного, обращающегося к римокатоликам, —
они далеко не достигают той жесткости, которой отличаются заключения
ряда священников-физиологов Римской Церкви, писавших на эту тему.

Вопрошание и сомнение  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"68" \t "tmp"  68 

Все верующие в наше время — и те, которые родились в православии или в
иной вере, и те, которые обрели веру после периода неверия, активного
или пассивного безбожия, — все находятся перед вопросом, сама жизнь
обращается ко всем с вопросами. И поэтому первая тема, о которой я хотел
бы сказать и над которой мне хотелось бы подумать вместе с вами, это
тема о вопрошании: о законности вопрошания, о том, чего требует
добросовестное вопрошание, и вопрос о сомнении. А это нас должно
подвести к вопросу о вере, о ее существе и о том, как можно жить по
вере.

В спокойные периоды истории вопрошание занимает относительно малое
место. Большинство верующих верует самотеком, как их учили дома, как их
учили в школе. То, как вся обстановка их обучает или поддерживает их
веру, является достаточным основанием для веры. В наше время этого
недостаточно. Те из нас, у кого есть крепкая, сознательная вера,
постоянно встречаются с вопрошанием других людей, и, как апостол Петр
говорит, мы должны быть в состоянии каждому дать ответ (1 Пет 3:15).
Дать ответ с любовью, с благоговением, дать ответ во спасение, но такой
ответ, который был бы убедителен. А ответ никогда не бывает
убедительным, если все его составные части взяты из цитат либо из
Священного Писания, либо из какого-нибудь другого источника — из святых
отцов, из наставлений духовных писателей. Убедителен тот ответ, который
человек может дать изнутри собственного опыта. Пусть этот опыт будет
зачаточный, пусть он будет несовершенный, но он должен быть личный.
Отвечать на чужой вопрос: «Так говорят другие» — не стоит. И без нас
люди знают, что другие «как-то так» говорят.

Поэтому вопрошание, когда его нет в нас самих, до нас доходит — доходит
криком, мольбой других людей. С другой стороны, у всякого верующего —
порой или внезапно, очень резко, мучительно, или постепенно —
зарождаются какие-то вопросы, и эти вопросы могут превратиться в
сомнения. Разница между вопросом и сомнением заключается в том, что
вопрос открыт. Человек, который чего-либо не знал, который не
задумывался над чем-либо, ставит этот вопрос перед собой. Жизнь ставит
этот вопрос, обстоятельства его ставят, или он вырастет из глубин души.

Сомнение имеет другое свойство. Сомнение заключается в том, что нечто,
прежде казавшееся нам достоверным, несомненным, простым, вдруг перестает
быть простым, перестает быть несомненным, ставится под вопрос. Но если в
первом случае, в случае простого вопрошания, речь идет о неизвестном и
поэтому не ставит нас самих под вопрос, то когда рождается сомнение, оно
нас ставит под вопрос и ставит под вопрос также и то, во что мы верили.
И нам надо научиться справляться и с вопросом, и с сомнением.

Первое, на чем я хочу настоять, это то, что каждый раз, когда в нас
рождается какой-либо вопрос, связанный с нашим мировоззрением, связанный
с нашей верой, с нашим представлением о Боге, о человеке, о себе, мы
должны радоваться и благодарить за это Бога. Это значит, что мы
переросли какую-то предыдущую стадию нашего развития, когда вопроса не
существовало, потому что мы еще не доросли до него, а теперь он перед
нами стоит ясно, ярко и нам дает возможность вырасти в новую меру
внутреннего нашего развития. Сомнение, как я только что сказал, другого
свойства. Сомнение — это момент, когда ставится под вопрос то, во что я
верил раньше, то, что мне казалось несомненным, простым. И очень часто
верующие пугаются сомнения. Почему? Потому что им кажется, будто при
сомнении в чем-либо, относящемся к Богу, к мировоззрению, к человеку, к
жизни, ставится под вопрос самая жизнь, самая вера в человека, самая
вера в Бога, колеблется наша уверенность в том, что мы стоим как бы на
камне, что под нами не шатается земля. И вот тут мы должны научиться с
умом, со смелостью и со смирением относиться к вопросам, которые нам
ставит наше внутреннее сомнение. Слово «сомнение» значит, в сущности,
что в нас раньше было одно мнение, одно представление о вещах, а теперь
выросло второе, которое сопоставляется с первым, и тот простой ответ,
который у нас был в душе, двоится.

Я хочу перед вами провести очень простую, несложную параллель. Когда
ученый, занимающийся физикой, химией или иной наукой, собрал сколько мог
разрозненных фактов (это может относиться также к истории и философии),
он старается законно их собрать в одно целое, то есть их собрать так,
чтобы они не были разрозненны, а представляли нечто цельное. Если ученый
добросовестный, то, собрав факты, которые ему известны, в определенную
модель, в стройное взаимное соотношение, первым делом он поставит
вопрос: не сделал ли я какой-нибудь логической ошибки? Действительно ли
мое построение соответствует совокупности фактов? Второй вопрос: не
пожертвовал ли я какими-нибудь данными ради того, чтобы цельность всей
структуры не была разрушена? Третье действие добросовестного ученого
будет заключаться в том, чтобы сказать: да, все собранные мною факты
гармонично включены в эту структуру, в эту модель. Теперь для того,
чтобы наука шла вперед, мне надо искать данные, которые еще не уложились
в ту картину, которую я создал. То есть искать такие факты, которые как
бы взорвут созданную мною модель, взорвут структуру, которую я создал,
потому что только тогда она может раскрыться, расшириться и мое
мировоззрение, мое представление о вещах достигнет большей ценности и
большей полноты. Если же ученый этого не делает, он сохраняет
определенную модель, которая рано или поздно устареет.

То же самое могли бы говорить и мы, если были бы достаточно честны,
смелы, вдумчивы, о наших сомнениях, относящихся к вере. И когда я говорю
о вере, я говорю обо всем, что касается Бога, сотворенного Им мира,
человека, взаимных отношений, внутренней и внешней жизни — всего. Потому
что большей частью, когда человек рождается в вере, то есть когда он
просто рождается в христианской семье, которая его обучает вере раньше,
чем он еще успеет создать или поднять какие-нибудь вопросы, он остается
в течение очень долгого времени, порой в течение всей жизни, в состоянии
умственного детства. Его представления о Боге, о жизни, о человеке, о
творении никогда не перерастают тех представлений, которые были ему
навязаны или предложены в детстве. Но он растет в других отношениях, он
встречается со школой, с университетом, он встречается просто с людьми
инакомыслящими, у которых есть вопросы, не обусловленные их детским
воспитанием, — и вот тогда начинается внутренний конфликт. Взрослеющий
юноша, который имеет в себе только детские представления о Боге и о
путях Божиих, сталкивается с этими представлениями, и они для него
больше недостаточны. И очень многие теряют веру, не потому, что вера
несостоятельна, а потому, что их представление о вере или о содержании
веры является представлением ребенка, тогда как их ум и общее развитие
далеко превзошли эту стадию. Для тех, кто родился в вере, для людей,
которые были верующими как бы изначально, тут очень важный вопрос о
вопрошании. Очень легко пройти через всю жизнь, закрыв глаза и уши на
вопросы, которые ставятся другими людьми. Эти вопросы ставятся ими не
только для себя, они ставятся людьми для нас. И каждый раз, как мы
встречаемся с каким-нибудь вопросом, мы должны остановиться и себя
спросить: есть ли у меня внутренний опыт, изнутри которого я мог бы
ответить на этот вопрос, или же, наоборот, у меня нет никакого
содержания, а только ответы, которые я получил извне?

Если мы встречаемся с верой не в детстве, а в какой-нибудь другой
момент, когда мы уже созрели в значительной мере, то откуда мы ее
встречаем? Мы знаем из Послания апостола Павла, что вера от слышания, а
слышание от слова Божия (Рим 10:17). Да, действительно, в эпоху
апостольскую люди, изверившиеся в язычестве, слышали живое слово,
которое им открывало новые глубины и раскрывало их души к вечной жизни.
Это было Божие слово, доходившее до них через проповедь апостолов: это
была не философская проповедь, она зиждилась не на умственных
хитросплетениях, она была проявлением и раскрытием какой-то внутренней
духовной силы. Есть место в Евангелии, где то, что говорил Христос,
показалось слушавшим невозможно, слишком тяжело вместить, и многие
начали уходить. Спаситель обратился к Своим ученикам: не хотите ли вы
уйти тоже? И Петр от имени других ответил: куда же нам идти? У Тебя
глаголы вечной жизни (Ин 6:66—68). Что это значит? Христос ни разу в
Евангелии не говорил о вечной жизни описательно. Он говорил о вечной
жизни внутри человека, Он говорил о Боге, но Он не говорил о том, каково
будет после смерти или по окончании мира. Что же имел в виду апостол
Петр? Я думаю, он хотел сказать: когда Ты говоришь, Твои слова касаются
в каждом из нас какой-то глубины и зажигается вечность в нас. Такова
была, думаю, и проповедь апостолов. Она была обращена к людям, которые
изголодались, которые изверились, и когда доходила до них проповедь о
Христе, о том, Кто Он, что Он говорил, эта проповедь произносилась
людьми, которые сами были перевернуты этой проповедью, преображены,
изменены. И это изменение, преображенность апостолов превращала их слова
в силу и в жизнь.

Мне помнится, мой духовный отец как-то мне сказал: никто не может
отказаться от земного и взойти в вечную жизнь, если он не увидит в
глазах или на лице хоть одного человека сияние вечной жизни… Если мы не
встретили ни одного человека, из которого хоть брезжит свет вечности,
наша вера еще очень слаба. Это может быть легковерие, это может быть
желание держаться хоть за что-то, но это не та творческая и
преображающая вера, которую мы видим в апостолах и в первом поколении
христиан. Поэтому первое, что случается, это встреча с живой верой
живого человека, из которого сияет свет вечности, из которого идет
слово, несущее в себе силу рождать в нас или, вернее, возбуждать,
пробуждать ту вечную жизнь, которая заложена в нас Богом еще при нашем
сотворении. Мы можем поверить человеку и можем поверить Христу только
тогда, когда мы можем сказать: то, что ты говоришь, звучит истиной, и
охватывает меня радостью, и раскрывается передо мной как красота. Еще
Платон говорил, что красота — это убедительная сила истины. И мы можем
принять веру, которая нам передается другим человеком, лишь постольку
поскольку отзываемся на нее внутренним ответом. Это может случиться
через чтение Евангелия, это может случиться через встречу с человеком,
который нам являет сияние вечной жизни, но это должно стать личным
опытом. Пока вера не стала хотя бы в какой-то мере личным опытом, она
является только одним из возможных мировоззрений, но спасительной,
решающей для жизни силы она еще не имеет.

Вспомните, например, рассказ о том, как Христос исцелил человека,
слепого от рождения (Ин 9:1—41). Что случилось? Христос ему открыл
глаза. И что увидел этот человек? Первое, что он увидел, это глаза Бога,
ставшего человеком, глаза Божественного сострадания, Божественной любви,
Божественной кротости, лик Богочеловека. Это было первое и первичное для
него откровение. Дальше ему пришлось встретиться с большой сложностью
первохристианской общины, но от первой встречи он никогда не мог уйти:
он видел, он знал на опыте.

Мы все в какой-то момент, бывает, что-то уловим, переживем. А потом это
куда-то уходит. Есть другое место в Евангелии от Матфея, где Христос
после Своего Воскресения говорит ученикам: Пойдите в Галилею, там вы
Меня встретите (Мф 28:10). Казалось бы — зачем им идти в Галилею
встретить Христа, когда Он тут с ними? Какая еще встреча может быть? Но
если задуматься над этими словами, то мы можем себе представить, как мне
было сказано одним священником, что Галилея — это то место, где они
впервые встретили Христа. Если мы посмотрим на карту, мы увидим, что
Капернаум, Кана Галилейская, Вифсаида — все эти места находятся в
немногих километрах друг от друга. Апостолы, конечно, друг друга знали,
может быть, детьми, подростками, юношами. И шаг за шагом они узнавали во
Христе, в Иисусе из Назарета нечто, чего они раньше ни в ком и никогда
не видали. Постепенно перед ними раскрывалась личность Христа, и
раскрытие это завершилось тем, что, в конечном итоге, они в Нем узнали
своего Учителя, своего Наставника и оказались готовы за Ним идти, куда
бы Он ни пошел. Это было время первой встречи, не затуманенной ни
гонением, ни сомнением, это была весна новой жизни, вешние воды. Потом
пришли трагические годы в Иудее, но то были годы расцвета. И Христос
захотел встретить Своих учеников там, где совершилась первая их встреча,
еще не затемненная, не трагическая, где все было свет и где постепенно
раскрывалась для них личность Христа. Там они могли уловить вновь все
то, что они познали раньше о Спасителе.

И в каждом из нас есть такая Галилея. Каждый из нас может, если
задумается глубоко, если неспешно возвратится в свое прошлое, уловить то
мгновение, когда вдруг он почувствовал свою весеннюю свежесть, свою
первозданную красоту, когда мог ощутить, что Бог так прост, так близок,
что все имеет смысл и все возможно. Потом это тускнеет, потом мы это
теряем, но если мы могли бы относиться к своему собственному прошлому
внимательно, мы могли бы все это снова обнаружить.

Но одновременно мы живем в обществе людей, из которых каждый знает Бога
по-своему, а вместе с тем Бог-то один, Тот же самый. И поэтому, если
говорить о том, как мы познаем Бога и как мы Его знаем, можно сказать: я
тебе могу сказать о Боге нечто, что я знаю, а ты мне скажи то, что ты
знаешь, и сообща мы Его познаем глубже, шире, лучше и благоговейнее. И в
этом, может быть, смысл общинной жизни христиан. Каждый знает Бога, а
вместе, делясь своим опытом не только в разговоре, но в общей молитве, в
общении сердец, душ, мы друг с другом делимся и приобщаемся друг ко
другу.

Приходит момент, когда мы действительно истощили, исчерпали все, что
знаем сами, и все, что нам может сказать наш ближний и даже Церковь. И
тогда остается одно. В Евангелии нам говорится, что Бога никто не видел,
знает Его только Единородный Сын Божий, находящийся в недрах Отчих
(Ин 1:18). В конечном итоге мы должны идти ко Христу, к Нему
устремляться, в Него вглядываться, в Его слова вслушиваться и
безмолвствовать в Его присутствии, так чтобы таинственно приобщиться
тому, Кто Он и что Он нам может открыть за пределом всяких слов о Боге и
о нас самих.

Но я сказал раньше, что в какой-то момент тускнеет наше живое чувство,
живой опыт. Где грань между опытом и верой? Вера определяется в начале
11-й главы Послания к Евреям как уверенность в вещах незримых
(Евр 11:1), то есть внутренняя уверенность: то, чего мы не можем
органами чувств познать, остается правдой. В этом смысле слово «вера»
относится не только к Божественным предметам, к Богу Самому. Вера
относится также, как уверенность в незримом, к красоте, к любви, ко
всему тому, что мы переживаем опытно, о чем мы можем вторично говорить,
но что мы не строим логически, а получаем как непосредственное
переживание, опыт и знание. Но есть место у святого Макария Великого,
где он старается определить грань между живым, непосредственным опытом и
верой, которая из него проистекает. И он дает пример: представьте себе,
что вы лежите в лодке, которую качает море. В это время у вас есть живой
опыт моря, которое вас несет, волн, которые вас качают, неба, которое
широко расстилается над вашей головой, звезд, всего. Вы лежите и все это
опытно знаете. Но потом начинается отлив, и вдруг лодка оказывается на
песке. У вас больше нет живого непосредственного опыта того, что вы
пережили, но никто у вас не может отнять уверенность, то есть опытное
знание того, что с вами произошло. Вы знаете, что такое море, вы знаете,
что такое колебание волн, вы знаете, что такое высокое бездонное небо и
звезды, — все это вы знаете. Это уверенность в том, что перестало быть
предметом вашего чувственного опыта. И вот здесь вы должны помнить, что
вера заключается не в том, чтобы голословно поверить сказанному нам, а в
том, чтобы, хоть частично, хоть сколько-то пережив нечто, сохранить это
в нашем опыте как уверенность. И дальше — вырастать вопрошанием,
сомнением, если нужно, и расширением нашего опыта в веру, которая
заключается в уверенности в пережитом, в верности тому, куда это ведет,
чего это от нас требует, и является также и знанием того, что раскрылось
нам через этот опыт.

На этом я кончу свою беседу, и, если у вас есть какие-нибудь вопросы, мы
можем ими заняться некоторое время.

Ответы на вопросы

Зачем нужна Церковь, когда каждый из нас в отдельности может предстоять
перед Богом, молиться, читать Евангелие, учиться у Христа тому, как надо
жить, — и жить соответственно?

Это вопрос важный. Конечно, всякий человек является неповторимой
личностью, каждый человек может стать перед Богом, как будто он один
только на свете и есть. Каждый человек может познавать Бога так, как
никто другой не может Его познать, потому что всякий человек неповторим.
Поэтому он может и молиться, и учиться у Спасителя Христа из Его примера
и из Его слов, он может жить достойно Евангелия, в доступной ему мере, —
но этого недостаточно. Для того чтобы так жить, надо принять решение,
которое принимали пустынники: уйти, уйти из человеческого общества, уйти
вдаль, в пустыню, в лес и там стоять лицом к лицу с Богом в себе, в
предельном одиночестве. Но поскольку мы живем в человеческом обществе,
мы не имеем права выключаться из него. И вот тут встает вопрос о том,
что такое Церковь и что такое общество.

И Ветхий Завет, и Новый Завет, и отцы Церкви нам говорят о том, что
человеческое призвание в основе своей заключается в том, чтобы все
сотворенное Богом освятить, приобщить к Божественной жизни, превратить в
святыню. Каждый из нас это может сделать над самим собой, но только
совместным трудом мы можем это произвести со всем миром. Церковь — это
удел Божий, это союз людей, которые услышали, что они призваны
воссоздать мир таким, чтобы в нем был простор и для человека, выросшего
в полную меру своего достоинства, и для Самого Бога, соединившегося с
людьми. Мы все, и верующие, и неверующие, вместе должны строить град
человеческий, земной град, это град, который человеческими силами можно
построить только как город, в котором всем выносимо жить, город, в
котором люди друг друга не травят, град, в котором можно всем
уместиться, если только потесниться немножко, — и этот град слишком мал
для всего роста человеческого. Человек должен строить град, который его
превышает. Град человеческий должен стать градом Божиим, то есть таким
градом, первым гражданином которого мог бы быть Господь наш Иисус
Христос, единственный Человек, Который достоин этого звания, потому что
Он является одновременно Богом воплощенным.

Поэтому Церковь является обществом людей, которое в этот мирской град
сообща, общими усилиями, тем, что они являются уже Божиим уделом на
земле, вносят измерение, которого не может иметь этот град, пока Бог в
него не вступил, а Бог может вступить в него, только если Он призываем.
Бог насильно не вторгается в человеческую жизнь, но Он входит куда бы то
ни было, где найдется живая душа, которая скажет: Приди, Господи, и
приди скоро! (Откр 22:17, 20). Вот в этом отношении Церковь является как
бы авангардом Царствия Божия, является группой посланников, которые друг
друга поддерживают, друг другу помогают, призвание которых — сделать
святыню из поруганного и изуродованного мира. И в этом отношении
отдельный человек не может собой заменить всю тайну Церкви, всю тайну
общества, которое построено по образу Святой Троицы: общества, о котором
Хомяков говорил, что Церковь — организм любви  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "69" \t "tmp"  69 . Это живое
тело, которое живет только любовью, но любовью жертвенной, любовью,
которая хочет все превратить в царство любви и бесконечной, бездонной
радости.

Почему в церковной песне человек призывается благословить Господа в
звании раба: «Се ныне благословите Господа вси раби Господни»?

Я думаю, спор тут только в словах. На славянском языке слово «раб» не
значит то, что оно значит после крепостного права на Руси. На греческом
языке и во всей древней культуре «раб» — собирательное слово, которое
значит — слуга во всех его видах и во всех степенях, от самого
униженного раба до домоправителя, который имеет, пожалуй, даже больше
власти, чем хозяин, потому что он всем правит и над всем имеет высокую
руку. Я думаю, что тут антиномия в формулировке; конечно, мы сыны пока
еще лишь по призванию. Я бы сказал: слава Богу! — потому что, если все,
чего можно достигнуть, — это то, что ты, да я, да мы сейчас можем явить,
если вся полнота сыновства могла быть изображена в каждом из нас, какие
мы сейчас есть, было бы очень печально и, действительно, Царство вечное
было бы тоской неизмеримой. То есть сыновство уже есть здесь как
взаимное отношение с Богом, мы для Него — родные дети, Он для нас —
родной Отец, это правда, но, с другой стороны, мы должны вырасти в меру
этого сыновства, стать такими, каков Христос, какова Матерь Божия: это
мера наша, не меньше. И вот здесь антиномия: действительно, пока что на
земле все двойственно, мы уже в вечности — и мы еще во времени, мы уже в
Царстве Божием — и мы еще в царстве мира. Мы еще рабы и слуги, потому
что по психологии мы ведь боимся наказания, надеемся на награду, а не
только любим так, чтобы все было легко совершить по любви, а вместе с
этим мы уже дети родные, свои Богу.

Могут ли житейские обстоятельства содействовать нашему обращению к Богу?
Ведь блудный сын вернулся в первую очередь за едой…

Разумеется! Если бы блудный сын не оказался голодным, одиноким,
брошенным и несчастным, он бы не вернулся. Несомненно, что все
человеческие обстоятельства играют роль в нашем внутреннем становлении,
несомненно также, что Ветхий и Новый Завет правы, когда на словах и на
примерах поясняют нам, что надежная обеспеченность в конечном итоге
разделяет нас от Бога и мы нуждаемся в некоторой степени внутренней
неуверенности, чтобы не отяжелеть. Вспомните выражение Священного
Писания: утучнел и оставил Бога (Втор 32:15). Когда мы тучнеем, когда
вокруг обстановка спокойная, уютная, без проблем, мы ничего не ищем.
Между разумом и сердцем человека есть разлад: сердце всегда не
удовлетворено, потому что заполнить его может только Бог, ум же может
удовлетвориться малым и до края заполниться тварным содержанием. Это
одна из причин, почему столь многие люди, зрелые в интеллектуальном
отношении, но без внутренней зрелости, бедные сердцем, не испытывают
никакого побуждения искать Бога, они богатеют количественно, а вместе с
тем где-то на большой глубине чувствуют пустоту и страх. Это выливается
в психологические проблемы, в трудные взаимоотношения с людьми.
Разрешение этому можно найти только перед лицом Божиим, переросши
непонимание, бесконечного возрастая в поиске Того, Кто есть.

С этой точки зрения, обстоятельства жизни сыграли огромную роль после
русской революции для целого поколения, она сделала возможным новое
откровение. Когда мы оказались перед лицом радикальной необеспеченности,
потому что завтрашнего дня не было — не было ни верного куска хлеба, ни
крыши, не было элементарной уверенности, знания, что наша жизнь не в
опасности каждый день, — тогда совершенно по-новому мы открыли Бога,
явленного во Христе. Он оказался не Богом величественных соборов,
великолепных богослужений, когда это величие отделяло нас от того, что
составляло самую глубину богослужения. Мы обнаружили, что во Христе Бог
проявился уязвимым, беззащитным, пораженным, униженным и презренным, и в
этой ситуации Он проявился как любовь, воплощенная в Своей солидарности
с падшим миром в его падении, его слабости. Мы обнаружили, что у нас
Бог, Который не стыдится нас и перед Которым мы можем не стыдиться,
потому что и Он стал бездомным, Он стал одним из тех, кого не принимают
в приличном доме, Он стал «подонком», человеком со дна жизни. И это
оказалось для нас чудесным откровением: Бог, Который не ждет, чтобы мы
рядились перед Ним, Бог, Который не требует, чтобы мы выглядели
«приличными людьми», Который принимает нас такими, какие мы есть, и
более того, приспосабливается к нашему бедственному состоянию, принимает
его, разделяет его без стыда, без колебаний, этот Бог не отворачивается
от нас и тогда, когда мы пали так низко, как только можно пасть. Пьяница
может не стыдиться Христа, вор может не стыдиться Его, гулящая женщина
может не стыдиться Христа, она может стыдиться себя, но только не
Христа! Он умеет любить на таком уровне глубины и солидарности, что
стыдно становится не Его; Он нам открывает через веру, которой Бог, во
Христе, верит в нас, что мы имеем право и обязаны верить в самих себя, и
значит, мы можем в любой ситуации вырастать в меру нашего призвания.

Так что сами обстоятельства создали для русских эмигрантов благоприятные
условия для возвращения к Богу. Очень многие, когда ничего не осталось
ни от Родины, ни от семьи, ни от общественного положения — ни от чего,
что составляет человеческую жизнь, когда осталось только острое
страдание, обнаружили что Бог с ними, что только Он их не предал, не
оставил.

Но чтобы найти Бога, недостаточно быть голодным, холодным, одиноким!
Надо, чтобы где-то в нас осталась способность повернуться в сторону
Бога. Блудный сын смог обернуться к отцу, потому что в его жизни была
любовь отчая и были отношения с отцом. Вот почему наша ответственность
очень велика в отношении всех тех, кто не может повернуться к Богу,
потому что мы никогда не явили им Бога! Тысячи, тысячи людей могли бы
повернуться к Богу через Церковь, через христиан или непосредственно,
если бы в какой-то момент христиане, отдельный христианин, Церковь им
открыли видение Бога, тогда как на деле очень часто причина, почему люди
не могут верить в Бога, — это именно мы! Если все, на что способен Бог,
это создать таких людей, то уж нет, спасибо! Если Бог удовлетворяется
таким дурным обществом, чего ради мне примыкать к нему? Чего мне искать
в мире, принадлежащем Богу, если христиане таковы?

Правомочно ли выражение: Бог его наказал, меня наказал, или оно уводит
куда-то в сторону?

Мы употребляем слово «наказал» в современном смысле, беря его из
славянского, где оно значило «наставил». «Отдать наказ» не значит
наказать в смысле «покарать» кого-нибудь, а — «дать указание». Бог
действительно может допустить, чтобы на нас пали все последствия того,
что мы делаем или чем мы являемся, потому что нет другого способа
заставить нас опомниться. Если мы бросали бы кирпичи над головой, и Бог
каждый кирпич останавливал в воздухе, мы никогда не дознались бы, что
кирпич может на голову упасть. (Простите, это мой род богословия, это
мой уровень.) И мне кажется, что если что-то случается, то не потому,
что Бог говорит: вот, Я тебе задам! У моей мамы был воспитатель, который
говорил: «Ксеничка, смотри: Бог терпит, терпит, да как хлопнет!» В это я
не верю, но верю, что, когда мы сами отказываемся понять, Он нам
говорит: хорошо, тогда пойми из опыта. Кирпичей мы не бросаем, но мы
многое другое делаем похуже, что возвращается на нас ответной волной.

У нас тенденция приписывать Богу не свойственные Ему действия, активные
свойства, которых Он не употребляет: будто все — дело Божие. В Англии
можно застраховаться от того, другого, третьего, четвертого, а потом
идет графа, что страховое общество берет — или не берет — на себя
ответственность за acts of God, а именно — землетрясение, пожар, молнию,
то есть такие пакости, которых человек не сделает. Меня это всегда
шокирует, но такой подход очень характерен: значит, Бог наслал: «Ах ты!
Вот тебе молния, вот тебе пожар!»

Мне кажется, что Отцы были правы, когда говорили, что события зависят от
сочетания трех воль: Божия воля — всегда благая, всемогущая по существу
и ограниченная той свободой, которую Бог дал Своей твари; воля темных
сил, бесовская — всегда злая, но не всемогущая, хотя способная
действовать лестью, ложью, обманом, чем угодно; и посередине —
человеческая воля, способная склониться либо на зов или мольбу Божию,
либо на лесть дьяволю и ввести те или другие события в жизнь. Эти три
воли комбинируются; Бог, конечно, участвует, но не определяет
односторонне. Бес тоже не участвует как односторонняя всемогущая сила. В
конечном итоге, у человека есть ужасная сила: он всегда может сказать
«да» злу и «нет» добру и ввести то или другое.

В наши дни часто люди ищут «собственного», какого-то «нового» Бога…

Отвечу просто: если ты понял, что нужно искать настоящего Бога, — ищи и
действуй прямо! И не заботься ни о чем — остальные последуют за тобой!

Какого Бога нам следует искать? Бога Живого! Мне кажется, что выражение
«собственного нового Бога», с одной стороны, верно, потому что ищущие
сегодня, молодые или не очень, христиане или нехристиане, ищут образ
Бога, представление о Боге, который не вполне совпадает с образом Бога,
какой предлагает катехизис. Скажу честно: я благодарю Господа за то, что
молодежь ищет Бога, который не такой узкий, незначительный, как тот
образ, который мы им предлагаем! Это верно не только на уровне
катехизиса, на минимальном уровне, когда мы довольствуемся тем, что
воспитываем блеющих овец, но и на более глубоком уровне. В IV веке
святой Григорий Богослов говорил, что, когда мы собрали из Священного
Писания, из Предания и из опыта Церкви все, что можно знать о Боге, и
выстроили все это в целостный образ, то, как бы он ни был прекрасен, мы
построили идол, потому что, стоит нам создать образ Божий и сказать:
«Посмотри, вот твой Бог», мы превращаем Бога Живого, динамичного,
непостижимого, бесконечного глубокого Бога в нечто ограниченное, имеющее
человеческий масштаб. Ведь все, что открыто, имеет человеческий масштаб,
другого в откровении нет, в противном случае оно было бы или бесконечно
великое, или бесконечно малое, такое, что мы не можем этого уловить.
Все, что мы знаем о Боге, принадлежит вчерашнему дню, не сегодняшнему и
не завтрашнему. Я хочу сказать этим, что я не могу поставить перед собой
все, что я на данный момент знаю о Боге, чтобы поклоняться Ему: это —
прошлое, это грань между моим настоящим и моим будущим. Бог, перед
Которым я встаю в поклонении и молитве, это Тот Бог, знание Которого
привело меня к Нему, но я стою перед Богом, мне еще неведомым. Мне не
надо оборачиваться назад и вглядываться еще и еще в мои воспоминания о
Боге: я ищу встречи с Богом, каков бы Он ни был, я стою перед тайной
Бога, а не перед знанием о Нем, с трудом приобретенным за прошедшие
века.

Когда люди говорят, что ищут «нового» Бога, в каком-то смысле они не
правы, потому что Бог не бывает новым в том смысле, что Он не отличается
от Себя Самого, — Он новый для них. Есть несомненное обновление видения
Божия, есть расширение восприятия, отказ принимать идола вместо тайны,
отказ довольствоваться фразами, тогда как опыту Бога Живого
соответствует только молчание и поклонение. Когда мы упорно твердим
людям: «Уже сотни лет назад открыто, кто такое Бог, я вам объясню», так
ли не правы они, когда отвечают: «Если бы вы Его знали, это было бы
очевидно. По вам этого не видно». Если бы кто-то из нас действительно
был откровением Христа, можно было бы сказать: «Я видел лик Христов». Вы
наверно помните место из Послания, где апостол Павел говорит: мы видели
великолепие славы Божией в лице Христа (2 Кор 4:5—6). Да, это так, и в
этот момент это лицо — икона, откровение Христа. Если бы мы были
подобным откровением, нам не нужно было бы описывать Бога на тысячу
ладов.

В рассказах об отцах пустыни есть описание встречи одного из больших
наставников с тремя монахами; двое задают ему бесконечные вопросы,
третий молчит. Наконец старец обращается к нему и говорит: «А ты ничего
не спросишь?» И тот отвечает: «Мне достаточно смотреть на тебя». Еще
рассказ: монастырь должен посетить Александрийский епископ, братия
просят одного монаха приветствовать его словом, но он отказывается.
«Почему?» — спрашивают его. «Если он не понимает моего молчания, он
ничего не поймет в моих словах». Еще пример оттуда же. Юноша ушел из
своей деревни в пустыню. В глубокой старости он слышит, что деревня
сошла с пути Божия. Его охватывает сострадание, и он возвращается, вся
деревня устремляется из любопытства к нему навстречу. Он
останавливается, оглядывает всех и начинает плакать. Деревня колеблется,
плачет и обращена его молчанием, тем, что видит! А что она видит? Любовь
Божию, просиявшую перед их глазами в сострадании этого человека: он
оставил покой пустыни, потому что не мог вынести мысли о том, что его
братья потеряли Бога.

Вот где проблема. Мы никого не обратим тем, что будем придумывать новые
модели Бога. Мы должны понять, в чем суть проблемы того, кто ищет и не
может найти ответа на свой вопрос в нашей среде. Мы должны понимать его
проблему глубже, чем он сам себя понимает. Христианин должен быть в
состоянии измерить потерю сознания Бога глубже, чем ее смогли измерить
эти люди, и дать им ответ. Тогда им не нужно будет искать нового Бога,
им достаточно будет встать перед лицом Бога Живого, Которого нет нужды
описывать, Которого, в каком-то смысле, нет нужды открывать, являть
зрению и разуму, достаточно приобщать Ему. И здесь целый мир, поле
миссии среди тех, кто далеко за пределами (или много ниже пределов, это
зависит от нашей точки зрения) содержания наших речей. Слова, возможно,
потеряли значение, но выражать они должны опыт более подлинный, чем
блеяние овцы.

Для родителей всегда острый момент: как способствовать сохранению в
детях веры, как общаться?

Я думаю, что одна из проблем, которая встает перед подростком, в том,
что его обучают чему-то, когда он еще маленький, а потом, когда он на
десять или на пятнадцать лет старше, вдруг обнаруживают, что у него и
сомнения, и вопросы, и непонимание. Он перерос все то, чему его учили в
детстве, а в интервале мы ничему его не научили, потому что нам в голову
не приходило следить за тем, какие вопросы в нем рождаются, и обращать
внимание на эти вопросы, относиться к ним всерьез, не просто «как же так
ты это ставишь под вопрос?» Когда-то я привел к одному священнику в
Париже студентку медицинского факультета, учившуюся вместе со мной,
умную, живую девушку. Она мне говорила, что ни во что не верит, и я
решил ее привести к священнику, потому что я тогда не дерзал вообще
говорить о вере ни с кем (я обнаглел с тех пор). Она ему сказала:
«Батюшка, я не верю в существование Бога». Он ответил: «Как же ты можешь
не верить в существование Бога, раз Он тебя сотворил!» Она возразила:
«То, что вы мне говорите, — сплошное идиотство!» Он глянул на нее и
приказал: «Вон!» Это, конечно, крайний пример, но часто бывает, что,
когда подрастающий ребенок нам ставит вопрос, мы на него не отвечаем. И
не отвечаем, к сожалению, очень часто не потому, что мы невнимательны к
нему, а потому, что нам нечего отвечать, мы сами никогда не думали.

Как-то я собрал группу родителей и детей, подростков. Взрослые ожидали,
что я проведу беседу, буду обращать внимание на детей, а родители будут
павами сидеть: они-де все знают. А я предложил детям: «Вот у вас есть
вопросы — ставьте их своим родителям, и посмотрим, что они ответят». И
родители ничего не смогли ответить. После чего реакция родителей была:
«Как вы могли так с нами поступить! Вы нас осрамили перед нашими
детьми!» А со стороны детей другая реакция: «Как было замечательно!
Теперь мы знаем, что наши родители такие же, как мы!» Это же трагично.
Если бы родители следили за вопросами ребенка и прислушивались, не
считали их «детским лепетом», вопросом, который ребенок, конечно,
перерастет когда-то, то не оказывалось бы внезапно: «Ой, что я могу
ответить из моего опыта?!» А если вдруг обнаружишь, что тебе нечего
отвечать, то, может быть, кто-нибудь другой может ответить? Может быть,
кто-то другой об этом уже думал? И я уверен, что тут у родителей
огромная ответственность. Они и сами заглушили эти вопросы (или жизнь им
не давала время думать, это тоже бывает), и не следили за детьми в тот
промежуточный период, когда можно было шаг за шагом с ребенком идти. Мы
часто так делаем: ребенок учится в школе, мы вместе с ним учимся, чтобы
ему помогать попутно. Но мы этого не делаем по отношению к вере. К
Закону Божию — да: вот тебе катехизис, вот тебе Новый Завет, Ветхий
Завет, все что хочешь; мы и сами, может быть, даже что-то знаем об этом.
Но не в знаниях дело, а в том, какие вопросы у него встают, откуда они
берутся. Некоторые вопросы берутся извне: товарищ сказал, или школа, или
время такое, атмосфера общая, а другие вопросы встают вполне
добросовестно: как это может быть? Я больше не могу в это верить! И
часто нужно было бы сказать: хорошо, что ты больше не можешь верить в
такого Бога, в Которого ты верил, когда тебе пять лет было. Потому что
такого Бога и тогда не было, и не надо было тебе такого Бога как бы
«подсовывать» — для удобства родителей, конечно.

Когда родители признают, что дети их верят в какого-то непонятного им
Бога, это очень мало похвального говорит о родителях. Родителям, знающим
своих детей, следовало бы попробовать понять, в какого Бога те верят.
Это первое. Раньше чем давать ответы, надо было бы задуматься над
вопросом. Часто — да, дети подрастают и начинают верить или, вернее,
выражать свою веру, описывать свою веру в таких категориях, которые нам
чужды. Но нам-то надо их понимать, мы потому и взрослые. Вернее, будучи
взрослыми, мы должны были бы быть в состоянии понять ребенка, продумать
его вопрос, продумать, что за ним стоит, и себя спросить: вот мой сын,
моя дочь верит в Бога такого-то. Каким образом под влиянием моего
воспитания и сторонних влияний мог вырасти такой образ Божий? Что я могу
на это возразить? Сказать: это ересь, неправда, ложь — очень легко, но
это не ответ. У меня своих детей нет, но я, слава Богу, сорок первый год
на этом приходе, и детей много повидал. И я думаю, что каждый раз, когда
тебе дают картину: «Вот каким я представляю Бога», нельзя говорить: «Ой,
нет! Он не такой!», а надо поставить вопрос: «Как ты до этого дошел? Как
интересно! Объясни». Но мы не ставим вопрос так: «Ты мне объясни, потому
что я не понимаю», мы сразу говорим: «Я тебе объясню, что ты не прав». А
когда человеку говоришь, что он не прав, он сразу жестеет, конечно. Кому
охота быть неправым всегда — потому что он маленький, а ты большой. И я
думаю, что одна из задач нашего времени, когда все ставится под вопрос,
именно вдуматься, вчувствоваться, вглядеться в вопросы, которые
вырастают вокруг нас, и попробовать понять: откуда они берутся, как
могло вырасти такое уродство? Или наоборот: может быть, он прав?

Это возможно, если с раннего детства устанавливать диалог, а не монолог.
А если ребенок должен быть только ушами, а родители только голосом, то
ничего не получается. Но если с самого раннего детства родители
проявляли живой интерес: как ты мне интересен! Каждая твоя мысль
интересна, весь твой опыт и все движения ума и души интересны, объясни,
я не понимаю… Беда с родителями в том, что они почти всегда себя ставят
в такое положение: я-де понимаю, а ты не понимаешь… А если родители
говорили бы (что просто правда): «Я не понимаю, ты мне объясни», — очень
многое могло бы быть объяснено. Потому что дети с готовностью объясняют,
что они думают, если не ожидают, что их тут же посадят и докажут, что
они не правы.

Знаете, есть (я не помню, в книжке ли, которую отец Софроний написал о
старце Силуане, или в одном письме, которые Силуан когда-то писал)
рассказ о том, как один миссионер, живший на Востоке, с ужасом говорил,
что никого не может там обратить. Силуан спрашивает: «А что ты делаешь?»
— «Да вот, я прихожу в китайское капище и обращаюсь к молящимся: как вы
можете молиться этим истуканам? Это же дерево, камень, металл. Сбросьте
все это и поверьте в Живого Бога, Которого я вам буду проповедовать».
Силуан снова спросил: «А что тогда случается?» — «Они меня бьют и
выкидывают вон из храма». Силуан тогда посоветовал: «Знаешь что, ты
достиг бы большего, если бы постоял, послушал, как они молятся,
посмотрел на их благоговение, а потом пригласил бы нескольких из них
посидеть на ступеньках храма и сказал бы: вот я видел, как вы молились,
как вы себя держали в присутствии Бога, расскажите мне о своей вере… И
каждый раз, когда кто-то из них скажет что-нибудь, что очень близко к
истине, скажи ему: как это прекрасно! Но знаете, одного не хватает в
вашем представлении… — и прибавь одну крупицу христианского
мировоззрения. Тогда они обогатятся и раскроются».

А когда человеку говорят: «Все, что ты говоришь, вздор» или: «Нечего мне
от тебя узнавать», конечно, он закрывается. И я думаю, что часто с
детьми так бывает. Я видел очень многих детей, которых именно так
осаживали: «Какую белиберду ты несешь!» Ребенок никогда не несет
белиберду, ребенок всегда очень серьезен. Но родители думают большей
частью, что если он не говорит их языком, не выражает их взглядов, то
это вздор. Я не говорю, что ребенок всегда прав, — конечно, нет. Я
говорю о том, что часто его вопрос или несовершенное представление, или
то, как он видит вещи, — это дверь куда-то, а не запертая дверь.

Я думаю, что можно, не ставя вопросов, а просто сидя вместе, рассказать
что-нибудь о себе, можно раскрыться сколько-то. Если ребенок, подросток
на это отзовется критически или просто не захочет слушать, это не важно.
Ты с ним поделился, он тебя будто не послушал, но он не мог не услышать,
и где-то в памяти это задерживается. Я глубоко уверен, что в памяти
задерживается такое, о чем мы не имеем даже представления. Я вам дам
пару примеров. Я в детстве жил в Персии и говорил по-персидски. Уехали
мы, когда мне было почти семь лет, попали на Запад, и через два года я
не понимал и не мог сказать ни одного слова по-персидски. Меня отдали
жить в лицей, и когда я ночью бредил вслух, сны видел, я бредил на
персидском языке, на котором говорить не мог и которого не понимал.
Значит, он где-то во мне был.

И другой пример, более для меня значительный: как то, чему научаешься в
детстве, в течение жизни отлагается в человеке и не покидает его. Я
помню такого певца Федорова, баса. Он умирал от рака, я его навещал
каждый день, и каждый раз сестра милосердия мне говорила: «Зачем вы
пришли? Он без сознания». Я шел к нему в палату, становился около него
и — ну, слово «петь» ко мне не подходит, но каким-то образом производил
звуки, которые были направлены к тому, чтобы молебен спеть. Каждый раз
он немного приходил в себя и к концу молебна еле слышным образом в нем
участвовал. Потом пришел день, когда я его посетил, и по одну сторону
кровати сидела его жена, по другую — дочь. Они только что приехали из
Японии, не видели его в течение нескольких месяцев. Они видели его в
последний раз здоровым, а теперь он умирал, был без сознания. Я им
сказал: «Сядьте рядом, я попробую его вернуть к жизни». Я встал на
колени рядом с ним и стал, как умел, петь песнопения Страстной седмицы.
И можно было видеть, как в нем поднимается сознание. В какой-то момент
он открыл глаза, я ему сказал: «Повернитесь налево, здесь ваши жена и
дочь. Проститесь с ними, потому что вы умираете». Они простились, потом
я его перекрестил и сказал: «Теперь вы можете умереть мирно» — и он ушел
в небытие и умер. Песнопения, которые он пел в течение всей жизни, так
глубоко отложились в нем, что, когда он их слышал, они имели над ним
такую власть, что вернули его к сознанию.

Я уверен, что, если бы мы говорили с детьми или с подростками, просто
рассказывали бы им — слушают, не слушают — вещи, которые того стоят,
делились бы с ними самым сокровенным, драгоценным нам опытом, это
куда-то ушло бы в них. Когда это вернется — неизвестно, но это неважно.
Времена и сроки не нам знать, но давать возможность всему этому
отложиться в душе человека мы можем. Скажем, у меня нет иллюзий, будто,
когда я проповедую, то, что я говорю, доходит до каждого человека и
пользу ему приносит. Но я уверен, что некоторые вещи, которые как бы
через сито прошли, рано или поздно вдруг могут проснуться. Я мог бы
издать целую книжку своих проповедей под названием «Собака лает — ветер
носит», но дело-то в том, что собака лает — и это где-то застревает.

И застревает страшно интересно иногда. Я когда-то преподавал в Русской
гимназии  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "70" \t "tmp"
 70 , и, помню, на моем уроке одна девочка сидела и рыдала, причем не
только от скуки, а, вероятно, что-то было другое. Когда мы выходили из
класса, я остановил эту девочку и что-то ей сказал вроде «никогда не
отчаивайся» и что-то еще. Она прошла. И она меня разыскала через
двадцать пять лет, чтобы поблагодарить за то, что я ей тогда сказал.
Значит, это куда-то пошло.

И так часто бывает, что слышанное где-то когда-то вдруг возвращается в
нужную минуту как воспоминание, как картина, как способность что-то
сделать, какое-то движение души совершить. Я думаю, что это страшно
важно: именно — делиться, даже когда тебя не слушают, а не то что: «Сядь
да слушай!»

Могут ли книги помочь, и какие? Я имею в виду детей.

Тут у меня большое затруднение в том, что я не был верующим ребенком.
Для меня Бог не существовал до четырнадцатилетнего возраста, поэтому у
меня нет никакого представления о том, что можно дать читать ребенку,
чтобы ему открыть область веры. Я только знаю, что за последние лет
шестьдесят мне приходилось заниматься с детьми самого разного возраста,
и единственное, что можно сделать — это передавать им свое переживание о
прочитанном. Причем можно читать на одном уровне и передавать на другом.
Можно читать, скажем, Священное Писание, но не вычитывать его, как есть,
потому что оно еле понятно, а рассказать рельефно, живо, как рассказ,
как событие, а потом, когда ты рассказал своими словами так, чтобы это
дошло, взволновало ребенка, можно предложить: «А теперь давай прочтем
так, как Христос эту притчу рассказывал». И тогда ребенок делается
способным эту притчу прочесть в Евангелии и в ней узнать все, что он
пережил до того. Я это делал в течение каких-то шести лет, когда у нас
была детская школа на русском языке. Я с детьми проходил воскресные
чтения и другие отрывки Евангелия. Я сначала им рассказывал своими
словами как можно более живо, выпукло, не перевирая ничего (то есть не
прибавляя, не убавляя, но можно рассказать вещи очень разно). А потом у
нас бывала дискуссия о том, как они это воспринимают, что это для них
значит. А завершая дискуссию, я говорил: «А теперь прочтем» — и этот
отрывок приобретал смысл в той форме, в которой он написан. Но если
ребенку давать читать, скажем, «Закон Божий для детей» или «Катехизис»
митрополита Филарета  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"71" \t "tmp"  71 , который — гениальное произведение, но не для детей,
или даже жития святых, которые часто написаны приторно или описывают
такие невозможные и ненужные вещи, конечно, это их останавливает. То,
чего они не могут воспринять, они выкинут, но они выкинут тогда все, они
и святого этого выведут как бы за линию, потому что то, что о нем
сказано, просто невыносимо.

А как быть с теми детьми, с кем нет возможности видеться? Допустим, у
меня в России крестник…

Я отвечу сначала плоскостью: молиться о нем. Я называю это плоскостью,
потому что это самоочевидно. Но, с другой стороны, действовать в
зависимости от обстоятельств. Скажем, теперь можно ему писать, вероятно,
легче, чем десять лет тому назад. Можно найти кого-нибудь там, кто бы им
заинтересовался и с ним поделился чем-нибудь. Это уже вопрос другого
рода.

Конечно, есть книги, которые можно дать читать. Скажем, для меня
первичную роль сыграло Евангелие, потом жития святых. Но мне
посчастливилось, я читал жития святых, которые не заключались только в
рассказах о таких чудесах, в которые едва верится. Есть чудеса, в
которые и «не верится» в каком-то смысле, но, знаете, со святыми дело
так обстоит, что часто рассказывается о том или другом событии,
которого, может быть, и не было, но которое его характеризует, и в этом
рассказе он весь, как живой. Есть, например, рассказ об одном из святых
киево-печерских. Он как-то вечером сидел у себя в келье и услышал
странные звуки в умывальнике. Подошел и видит: в умывальнике осталась
вода, и в ней барахтается бесенок. Он взял крест и положил на умывальник
так, чтобы бесенок оказался под крестом. Бесенок пригнулся, только
голова из воды торчит, и говорит: «Отними, отними этот страшный крест,
мне страшно от него!» Святой отвечает: «Я отниму только при одном
условии: что ты мне сейчас споешь ту песнь, которую ты пел, когда был
светлым ангелом». — «Не могу, — говорит тот, — забыл!» — «Ну хорошо, —
говорит святой, — я тогда тебя перекрещу». — «Нет, нет, не крести меня,
я попробую!» И вот бесенок начал пробовать. Голос у него, конечно, был
уже не ангельский, слов он уже точно не помнил, но со страху он начал
вспоминать, сначала кряхтел, потом постепенно слова возвращались, потом
голос начал как-то мягчеть, и в какой-то момент он вдруг всей грудью
запел песнь, которую пел, когда был светлым ангелом, и вылетел из этого
умывальника светящимся ангелом. Я не хочу сказать, что это исторический
факт. Но я хочу сказать, что, когда это ребенку расскажешь, это до его
сознания что-то доводит — хотя бы то, что этот чертенок, когда сделал
попытку петь ангельскую песнь, через нее начал светлеть, и оживать, и
меняться.

И масса есть таких рассказов. Я могу рассказывать без конца из житий
святых, потому что я на них как бы воспитывался. И эти рассказы не тем
меня интересуют, будто это история. Например, когда говорят: «Вы себе
представляете: этот святой на расстоянии одиннадцати верст видел через
стены своей кельи!» — меня это не волнует. Если он мог вообще видеть
через стены своей кельи, двадцать верст или сто верст никакого значения
не имеют. Есть рассказ из жизни французского писателя Вольтера. Какая-то
благочестивая женщина хотела обратить его к вере и говорила: «Как же вы
можете не верить в святого Дионисия Парижского? Его обезглавили в одном
конце Парижа, и он, взяв свою голову, прошел через весь Париж и
остановился на другом конце». И Вольтер ей ответил: «Знаете, в таких
случаях только первый шаг труден».

Православие и западный мир  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "72" \t "tmp"  72 

Заметки

Меня часто спрашивают: почему в Англии, да и вообще на Западе появился
такой интерес к Православной Церкви и к православной духовности? И мне
хочется это немножко объяснить.

В своей религиозной жизни западный мир страдает, главным образом от
того, что из сердца эта жизнь перешла в мозг. Очень многое, что должно
было бы быть живым переживанием, живым опытом, стало рациональным. И
первое, что поражает западного человека, когда он встречается с
Православной Церковью именно в богослужении, это живое чувство верующих
православных людей, которые стоят перед Живым для них Богом, и молятся
Ему, и общаются с Ним с живым чувством трепета, любви, покаяния, порой
ужаса — не в том смысле, чтобы мы чувствовали, будто Бог ужасен, а в
том, что Он так велик, что перед Ним можно только пасть ниц, поклониться
до земли в каком-то безмолвии души.

В Западных Церквах это бывает очень редко: западное богослужение стало
коротким, рациональным, умственно в значительной мере трудным или, в
некотором отношении, в некоторых общинах, убогим, а наше богослужение им
кажется само по себе целым переживанием. И действительно, человек в
нашем богослужении охвачен всецело: слова богослужения, написанные
святыми, испытанные столетиями религиозного опыта, молитвы, представляют
собой умственно очень крепкий, ясный, хрустальный остов. И вокруг этого
остова, как бы рождаясь из этого остова живой, трепетной мысли — не
рациональной, а рожденной из созерцания, — молитва и поклонение Богу.
Это первое, что поражает западного человека.

Второе — это чувство простора и свободы, и некоторую роль в этом играет
чисто внешняя обстановка. У нас нет сидений, люди не связаны стульями
или необходимостью стоять плечом к плечу, всякий человек выбирает себе в
храме место, где он чувствует себя уютно. Правда, все естественно в
некоторые моменты делают одно и то же: совершают крестное знамение,
поклоняются, становятся на колени, но никто никого не заставляет это
делать. И поэтому у западных людей возникает чувство: ах, можно дышать,
можно молиться свободно!

И кроме того, дух православия очень близок к тому, что можно пережить,
читая Евангелие. Меня всегда поражает разница между Евангелием и
апостольскими Деяниями. В апостольских Деяниях мы находим человеческое
общество верующих, которое уже начинает ставить перед собой вопросы
узкие, мелкие, общество, где поднимаются всякого рода человеческие
переживания, как тина со дна речки. В Евангелии же поражает простор
безмерный, простор такой же широкий, как Сам Бог, такое чувство, что над
широкой равниной дышит ветер и можно дышать полной грудью, что мы не
пленники какой-то системы мышления: хотя мысль православия и глубока, и
четка, но она не суживает опыт.

Вот эти вещи всегда поражают западного человека, но не только эти.
Поражает западного человека и простота отношений, которые существуют
между священником и общиной, между членами Церкви. В этом смысле есть
разница между христианским Западом и Востоком. На Западе духовенство уже
столетиями представляет собой умственную элиту, это люди, которых
специально богословски образовывают, люди, которые обладают
теоретическим, философско-богословским опытом и знанием, редко
встречающимися среди верующих. У нас подход к священнику совершенно
другой: мы не ожидаем от него, что он в общине самый образованный, самый
ученый человек. Мы ожидаем от него, что это человек живой веры, с
непосредственным, живым опытом Бога, с состраданием к людям, с
пониманием житейских проблем, он — человек среди нас, только особого
рода человек. И я думаю, что я могу это изъяснить примером.

В детстве я воспитывался на Востоке, на границе азиатской степи, и одно
из моих ярких воспоминаний это такая картина: бесконечная равнина,
бездонное небо, и между этими двумя бесконечностями, как бы охваченный
ими, стоит человек, пастух, и вокруг него — небольшое стадо овец. И
когда смотришь на них, делается ясно, что и пастух, и овцы бесконечно
малы на лице этой земли или под этим небом, они такие хрупкие, они такие
уязвимые, а вместе с этим между пастухом и овцами — громадная разница.
Овцы пасутся, они не думают о себе и, конечно, не думают друг о друге,
они переходят от пастбища к пастбищу, ища зеленой травы, и только.
Пастух же стоит над ними, как страж, он их защитник, он их жалеет, он их
охраняет, он их любит, они ему — свои. Весь опыт его жизни и жизни ряда
поколений воплощен в его заботе и жалости, в желании спасти этих овец от
волка, от страха, от несчастья.

И вот так мы рассматриваем и священника. Это человек, о котором нельзя
сказать, что он не похож на нас: он такой же человек, хрупкий, слабый, у
него могут быть свои проблемы, свои внутренние борения. Но это человек,
который почему-то узнал, познал Бога лично, был поражен этим опытом
приближения Бога, почувствовал, что если Бог таков, если Бог полон
любви, полон заботы о людях, то и он должен свою жизнь отдать для этих
людей и посвятить ее этим людям, каковы бы они ни были — умные они или
глупые, привлекательные или нет, грешные или праведные — без всякого
разбора, они — Божии, они Богом любимые, Ему родные. И весь опыт
тысячелетий любви, тысячелетий понимания духовных путей, человеческих
падений и человеческих взлетов — в руках этого священника, который всю
жизнь хочет посвятить тому, чтобы каждый человек, который около него,
приобщился к этому чуду познания Бога, к этой радости бесконечной, ни с
чем не схожей.

Мне вспоминается один молодой человек. Дело было в Париже, он шел как-то
ночью по городу и, переходя через мост, вдруг почувствовал, что Бог стал
непостижимо близок ему, и на этом мосту он поклонился до земли и сказал:
«Господи, если для Твоей победы нужно, чтобы я погиб, — пусть я погибну,
но чтобы Твоя слава воссияла на земле!» Вот отношение священника и
верующего человека к Богу, и это чувство, это сознание переливается и на
его отношение к людям: раз Бог так возлюбил Свою тварь, что Свою жизнь
за нее отдал, то, конечно, и священник должен ее отдать без остатка. И
когда я говорю «отдать», я совсем не хочу сказать «умереть», а — жить,
жить изо дня в день, из часа в час, все время, всеми силами ума, и
сердца, и воли, и тела для того, чтобы это осуществилось: чтобы хоть
один человек мог вдруг почувствовать близость Бога, Ему поклониться, Его
полюбить и свою жизнь, в свою очередь, отдать, чтобы другие возликовали
этой радостью.

Это тоже на Западе редко встречается, потому что жизнь священника,
подход священника — учительский, умственный. Это тождество между овцой и
пастухом, между человеком спасаемым и тем, который кричит ему: «Я знаю
путь — только послушай», в какой-то мере было утрачено. Я говорю «в
какой-то мере», потому что есть на Западе дивные пастыри, но в целом
такое отношение к пастырству западные люди находят в православии с
изумлением.

Дальше я хочу продолжить анализ различий между православным Востоком и
католическим и протестантским Западом, в результате которых Запад
заинтересовался православием. И я хочу сказать нечто о нашем отношении к
жизни в отличие от западного. В настоящее время и уже довольно давно на
Западе центральное устремление — это устремление к тому, чтобы человек
мог жить свободно, творчески, плодотворно, но очень лично: сознание
блага страны, сознание целостности и последовательности исторического
процесса очень ослаблены. И то, что поражает западных людей в нас,
русских, и, в частности, в православном подходе к жизни, это
целеустремленность и сознание, что жить без смысла — нельзя, что можно
жить только ради чего-то и направляя все свое усилие, весь упор своей
жизни куда-то.

Впервые это мне стало совершенно ясно, когда я встретился с Евангелием и
вдруг обнаружил, что ключ всей жизни — в Боге, что можно строить жизнь
только вместе с Богом. Бог так просторен, так глубок, что Его пути
превосходят всякое наше понимание и требуют от нас, чтобы мы себя как бы
переросли. Просто жить человеческими, добрыми отношениями, просто
строить общество, в котором человеку жить неплохо или даже хорошо, —
недостаточно; надо жить так, чтобы град человеческий стал градом Божиим.

Это один из вкладов, который мы, русские, можем сделать в жизнь того
Запада, который нас принял с большой любовью, дал нам возможность жить,
расти, творить, приобретать знания, стать полезными гражданами
вселенной, но который требует, чтобы кто-то его окликнул, чтобы кто-то
ему сказал, что жить для себя — нельзя, жить для ближнего, если он
только земное существо, — мало. Надо видеть в ближнем человека такого
масштаба, который ему позволит уместиться и расцвести только в Божием
граде, не только в видимой Церкви — этого мало, а в том Царстве Божием,
где Бог и человек будут едины и где все масштабы будут
сверхчеловеческие, Божии.

И вот не так давно мне был поставлен вопрос: а почему, собственно, мы
должны что-то давать Западу? Почему мы должны разделить с Западом самые
богатые, самые сокровенные наши мечты? Ответ: из одной благодарности, из
любви. Если мы сознаем себя членами человечества, если мы не потеряли
русское сознание всечеловека, если мы не потеряли сознание того, что
смысл жизни должен охватить весь мир и что, пока это не произошло, смысл
не достигнут, не выражен, то мы должны давать. В этом все содержание
нашей христианской веры. Перед Своей смертью Спаситель Христос сказал
Своим ученикам: никто Моей жизни у Меня не отнимает: Я ее свободно отдаю
(Ин 10:18). И так должен думать и так должен поступать каждый
православный христианин. Отдавать свою жизнь вовсе не значит обязательно
умереть, отдавать свою жизнь — это значит посвятить все свои мысли, все
богатство своего сердца, всю свою крепость тому, чтобы дать другому то,
что ты сам считаешь самым драгоценным в твоем опыте, сердце, уме и
жизни.

И в этом смысле христианин не может поступать иначе, чем как человек,
который дает: отдает себя, отдает свой ум, отдает свое знание, отдает
свои силы — все отдает до конца. А у нас есть к тому же еще и основание
давать, потому что мы получили очень многое. Было время, когда мои
родители и я были совершенно обездоленные: негде было жить, нечего было
есть, неоткуда было почерпнуть вдохновение и радость к жизни, негде было
учиться, негде было работать — и нам Запад это дал. И в обмен на земное,
что мы от Запада получили, в обмен на культуру, которой сейчас на Западе
около двух тысяч лет или больше, мы приносим самое великое, самое
драгоценное, что у нас есть: нашу веру — веру как мировоззрение, веру
как смысл, веру как вдохновение. Это наш долг и это наша радость. Вот
почему я говорил, что мы так устремлены разделить с Западом все, что
тысячелетняя история России и двухтысячелетняя история всемирного
православия нам дали: опыт святых, правду и истину, Евангелие, увиденное
через чистое сердце великих подвижников, и сознание правды Божией,
которая должна восторжествовать на земле.

Да, мы должны давать, и это относится ко всем: и в России, и на Западе,
и во всем мире нам поручено делиться небесным сокровищем с людьми,
которые, может быть, забыли небо, но которые без него не могут жить,
задыхаются на земле, с людьми, которым надо встретить Бога, потому что
иначе человеческое общество слишком бедно, слишком тускло, слишком
бессмысленно и бесцельно. Вот почему я с таким убеждением говорил, что
мы не только должны, но мы можем дать Западу то, что Запад в
значительной мере, во всяком случае, судя по моему опыту и по моему
убеждению, утратил за столетия.

И теперь, после того как мы говорили о жизни, мне хочется сказать о
смерти. Запад смерти боится: не только неверующие, которые за смертью не
видят ничего и поэтому держатся за эту жизнь, ибо ничего другого они не
ожидают, но даже и верующие. Особенно это чувствуется здесь, в Англии:
до последнего десятилетия о смерти было как-то неудобно говорить, это
была закрытая тема. Когда кто-нибудь умирал, это не то что замалчивали —
горе, конечно, было горем: мать, потерявшая сына, жена, потерявшая мужа,
плакали, разрывались душой, как всякий человек, но смерть не
осмысливалась, боялись заглянуть ей в лицо.

Одна из самых замечательных вещей в нашем православии — это похороны при
открытом гробе. На Западе неисчислимое количество людей никогда не
заглянули в лицо усопшего человека. Они встречаются со смертью только в
виде гроба. До этого они ухаживают за больным, видят его страдание,
ужасаются порой тому, что ему приходится пережить и душевно, и телесно,
а когда приходит смерть, этот человек оставлен на попечение тех, кто его
уложит в гроб и отнесет этот гроб или в храм, или в крематорий, или на
кладбище. Открытый гроб — откровение для западных людей — откровение,
потому что они могут заглянуть в лицо усопшего человека и увидеть не
ужас, а величие смерти.

Я вспоминаю один случай. Сколько-то лет тому назад в одном английском
городке после довольно многих лет страдания скончалась прекрасная
бабушка. Ее сын был русский, жена этого сына — англичанка. Это были мои
друзья, я к ним приехал, как только узнал о смерти бабушки. И вот вижу:
все сидят в гостиной, а детей нет. «Где же дети?» — «Мы их услали из
дому». — «Почему?» — «Но как же им быть в одном доме с мертвой
бабушкой!» — «А почему же нет?» — «Но ведь это может их потрясти на всю
жизнь, они будут душевно больны!» Я долго спорил и в конечном итоге
добился, чтобы детей вернули домой. Мать мне сказала: «Хорошо, возьмите
их в комнату, где лежит их бабушка, и пусть на вас будет ответственность
за то, что они переживут». Я этих детей взял (мальчику было пять лет,
девочке — семь), мы вошли, в комнате царила та торжественная тишина,
которая окружает усопшего, было сверхъестественно тихо. Девочка
посмотрела в лицо своей бабушки, которую она годами видела в страдании:
морщины расправились, лицо было светлое, спокойное, изумительно
красивое, и девочка сказала: «Так, значит, это смерть!» А мальчик
прибавил: «Как это прекрасно!»

И вот это первое, что мы можем представить западному человеку: приди,
посмотри! Часто наши западные посетители мне говорят: «Но, конечно, вы
своих детей не подводите к гробу?» — «Конечно, подводим, чтобы они
видели!» — «И что говорят дети?» — «То же самое, что говорили эта
девочка и этот мальчик: „Как он спокойно лежит! Ему, значит, теперь уже
и не больно, и не страшно!“». И это остается на всю жизнь. Единственное,
что может испугать ребенка, когда он поцелует в лоб усопшего, это
внезапное чувство холода: жизнь ушла. И ребенка надо предупредить об
этом, потому что иначе его охватит страх перед этим холодным телом, а
если он поймет, то увидит только величие смерти.

И это тоже нечто, что мы должны принести Западу: наше православное
зрение, наше православное переживание и понимание смерти.

Одно из самых чудесных богослужений в Православной Церкви — это
отпевание. Я говорил о том, какое глубокое впечатление может произвести
на человека лицезрение усопшего, ушедшего в божественный покой. А теперь
я хочу сказать больше о самом богослужении. Богослужение начинается
словами, которые можно произнести только из глубины крепкой веры или
напрягая все силы своего доверия к Богу, перерастая себя; перед лицом
усопшего, перед гробом сказать: Благословен Бог наш! — ответственное и
страшное слово. Не всякий может его сказать всем сердцем, ему придется
порой бороться с собой, потому что боль, ужас не смолкают от веры.
Благословен Бог наш: благословен Он за жизнь, которую прожил этот
человек, но благословен Он и за его смерть.

Как же можно такие слова произнести? Благословен Бог за жизнь — да! Ведь
мы собраны у этого гроба не потому, что умер человек, а потому, что он
жил, потому, что он в нашей жизни оставил след, потому, что он посеял в
нашем сердце, в нашем уме семена, которые потом взрастут. Но как же
сказать Благословен Бог перед лицом смерти? Когда Христос стоял перед
лицом Своей смерти, Он сказал Своим ученикам не только то, что я уже
упоминал: никто Моей жизни у Меня не отнимает, Я ее свободно Сам отдаю
(Ин 10:18); Он сказал и другое: если бы вы Меня по-настоящему любили, вы
бы радовались за Меня, ибо Я отхожу к Своему Отцу (Ин 14:28). Мы о
смерти всегда думаем как о разлуке, потому что мы думаем о себе и об
усопшем, мы думаем о том, что никогда больше не услышим любимого голоса,
никогда больше не тронем любимого тела, никогда не погрузим свой взор в
дорогие нам очи, которые открывают всю глубину человеческой души,
никогда не будем больше жить вместе с человеком той простой человеческой
жизнью, которая нам так дорога, которая так драгоценна. Но мы забываем,
что смерть является одновременно встречей живой души с Живым Богом. Да,
уход от земли, уход от нас, хотя бы относительный, но уход с тем, чтобы
стать лицом к лицу с Живым Богом, с Богом жизни, и вступить в такую
полноту жизни, которая никому не доступна на земле.

И вот об этом сквозь слезы, с раздирающимся от собственной боли сердцем
мы можем радоваться за другого человека: кончено время борения,
страдания, искания, он теперь в полном свете, он теперь видит то, чего
он искал, он теперь знает, он теперь живет — жизнь победила. И,
вдохновляя нас на такие мысли, одна из первых молитв, стих из псалма,
говорит нам как бы от имени усопшего: Жива будет душа моя и восхвалит
Тебя, Господи! (Пс 118:175). Словно из гроба нам посылает весть усопший:
я жив, я вижу Бога, я вошел в вечность, я не потерял жизнь, я из
временного вошел в вечное, из того, что можно у меня отнять, вошел в то,
чего уже никакая сила у меня отнять не может.

И мы стоим перед этим гробом с сердцем, полным скорби, со слезами и
вместе с тем таинственно сквозь боль созерцаем эту величественную
встречу Бога и человека, момент, когда завершается весь человеческий
путь, когда человек уже не на пути, а дома.

Теперь я скажу о значении тела и о том отношении, которое православие
проявляет к нему и в течение жизни, и когда человек лежит в гробу и мы в
последний раз с ним прощаемся до дня, когда мы все будем живы силой
Божией.

Мы о теле почти никогда всерьез не думаем, тело как бы само собой
разумеется, мы не осознаем его до той минуты, когда вдруг с ним
что-нибудь случается. Меня это поразило, когда я был студентом
медицинского факультета. В первый раз я студентом пришел в больницу:
меня послали поговорить с одним из больных. И вдруг я обнаружил, что
этот человек о своем теле говорит с трепетом, он как бы говорил:
«Смотри: это — я, это — мое тело, оно болит, оно болеет! Мне страшно за
него, и я тебе его доверяю. Я верю в твою добротность, я верю, что ты
будешь трогать его, будешь прикасаться к нему благоговейно, почтительно,
что ты будешь относиться к нему с любовью и чистотой, что ты это тело
спасешь, что ты меня, состоящего из этого тела и той живой души, которая
его вдохновляет, одушевляет, — что ты меня спасешь». Меня тогда поразило
отношение человека к своему телу, поразила та любовь, которую он
проявляет к этому телу.

И эту любовь, эту заботливость, это благоговейное отношение к телу мы
находим в православии, и это сказывается удивительным образом в службе
отпевания. Мы окружаем это тело любовью и вниманием, это тело — центр
службы, не душа только, но и тело. И действительно, если подумать: ведь
ничего нет в человеческом опыте не только земного, но и небесного, что
не достигло бы нас через наше тело. В земном порядке — ребенок
воспринимает любовь своей матери в ее объятиях, задолго до того, как он
может это умом или сердцем осознать, он чувствует, что любим: его
ласково держат, его моют, его кормят, его гладят, его греют, тело первое
знает об этой любви, через тело этот опыт доходит до сознания, когда оно
просыпается. Через тело мы воспринимаем красоту мира, и тепло, и жгучий
холод, и крепость, и силу, и чувство жизни, через тело мы воспринимаем
брачную любовь, ласку матери, рукопожатие друга, сознание, что мы стоим
с нашим ближним плечом к плечу в борьбе, военной или гражданской,
земной.

И вот это поражает западного человека: что тело не является как бы
изношенной одеждой, которую мы сбросили с плеч, из которой, как из
клетки, выпорхнула душа. Нет, это тело нам дорого и в смерти, оно
прекрасно, оно любимо даже тогда, когда его коснулась смерть и ожидает
тление. И это отношение к телу — один из даров православия Западу.

На похоронах православные люди стоят с зажженными свечами. Что это
значит? Свет — всегда знак радости, но радость бывает разная. Она бывает
ликующая, а бывает радость среди слез. Я говорил, что в смерти мы
переживаем разлуку и слишком часто забываем о том, что нас-то постигает
разлука, но усопшего постигает встреча: встреча лицом к лицу с Живым
Богом. И вот, стоя с зажженными свечами, с сердцем, разрывающимся от
горя, с глазами, полными слез, мы все-таки помним, что совершается самое
торжественное, самое величественное, что может случиться с человеком:
встреча с Живым Богом. И в этом мы ему сопутствуем, мы выражаем его
радость, предстоя перед ним и перед Богом с зажженными свечами.

Но эти свечи говорят еще о другом. Свет — это знак жизни, это знак
победы над тьмой, над мраком. Когда мы стоим с этими свечами, мы как бы
безмолвно говорим Богу: этот человек зажегся в мире, в полумраке земном,
как светоч, он нам светил, приносил правду, приносил любовь, его
присутствие разогнало сколько-то той тьмы земной, в которой мы так часто
не находим своего пути. Он указал нам путь. Мы собраны здесь не только
потому, что умер человек, любимый нами, но именно потому, что он жил, и
мы о его жизни свидетельствуем этим светом.

И, наконец, говорим мы еще о другом: мы говорим, что верим в
воскресение; свечи, которые мы держим, напоминают нам о тех свечах,
которые держат верующие в пасхальную ночь, когда поется: Христос воскрес
из мертвых, смертью Он попрал, победил смерть, и сущим во гробах Он
даровал жизнь  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "73" \t
"tmp"  73 . Эти слова могут показаться странными: как же так? Перед
лицом смерти, которая косит по всей земле, как мы можем говорить о том,
что смерть Христова победила смерть? Его — да: Он воскрес, Он жив, а
чужую — Он разве победил? Да, Он ее победил, потому что самым страшным в
смерти в древности, до прихода Христова, была окончательная, безнадежная
разлука человека с Богом. Человек на земле не нашел Бога и теперь Его
потерял — как казалось людям, не знавшим, что придет избавление, —
окончательно. Христос упразднил эту отлученность, Он положил конец этой
окончательной разлуке. Да, телом мы усыпаем, охватываемся земным сном,
но души наши уже не могут быть отлучены ни от любимых, ни от Самого
Бога. Смерть Христова и Его Воскресение победили смерть, открыли путь к
этой торжественной, величественной встрече, о которой я говорил, и
приготовили путь воскресения всех, когда все мы встанем живые,
облеченные плотью, но не той тяжелой, густой, обременяющей нас плотью,
которую мы сейчас носим, а плотью просвещенной, легкой, прозрачной,
которая не разделяет человека от человека, не отделяет человека от Бога,
а является обoженной плотью, пронизанной благодатью и жизнью, так же как
душа наша будет пронизана жизнью вечной.

Вот почему мы можем стоять на похоронах с сердцем разрывающимся — и с
глубоким сознанием благоговения, трепета и благодарности, вот почему мы
можем сказать словами церковной песни: Блажен путь, в который ты
вступила нынче, о, человеческая душа, ибо тебе приготовлено место
вечного упокоения  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "74"
\t "tmp"  74 .

После похорон близкого, дорогого нам человека мы все разойдемся по
домам, но с чем? Неужели только с сознанием, что мы потеряли близкого
друга или самого родного, любимого? Неужели только с тем, чтобы
вернуться к прошлому? Одни будут горевать дольше, другие навсегда будут
ранены, поражены насмерть этой утратой, а третьи, отдав долг усопшему,
вернутся к обычной жизни. Но так ли это? И так ли это должно быть? Если
собрала нас вокруг усопшего не только его смерть и не только наше
сострадание к тем, кто его потерял, но его жизнь, то мы должны вернуться
в нашу обыденную жизнь по-новому. Этот человек нам был дорог, мы его
уважали, почитали, ведь за что-то мы его уважали, почитали и любили? И
вот это мы должны вспомнить и никогда не забыть.

Жизнь человека может засеять нашу душу семенами правды, благородства, и
раз мы пришли на эти похороны, значит, это так и есть; нам надлежит
вернуться в жизнь так, чтобы смерть уважаемого, любимого человека не
прошла даром. И мы должны понять несколько вещей. Первое: что этот
человек жил и нам дал пример, как жить, и этому примеру мы должны
последовать. Иначе напрасно мы приходили на эти похороны, напрасно этот
человек был нашим другом, родным, мужем, отцом. Наша жизнь должна
приумножить его жизнь, каждый, кто присутствует на похоронах, должен в
своей жизни воплотить то, что он увидел, оценил, понял в жизни, в
личности усопшего. И тогда наша земля не только не потеряет чего-то со
смертью этого человека, но, наоборот, обогатится жизнью десяти, или
сотни, или тысячи людей, которые по его примеру будут жить более
благородно, более достойно своего человеческого звания, более достойно
своего звания христианина.

Это мы должны запомнить, потому что смерть человека нам дает задание, и
придет время, когда и мы умрем, когда мы станем перед Богом, когда мы
вновь встретимся лицом к лицу с тем, кого мы сейчас похоронили. И
Христос нас спросит: чему вы научились из жизни и из смерти этого
человека? И если мы сможем Ему сказать: взгляни на мою жизнь, Господи, —
она вся пронизана светом его жизни и его смерти! Все доброе, все
благородное, что Ты во мне видишь, — на самом деле принадлежит ему!
Возьми это от меня — это его слава, это его честь! — Как дивна будет эта
встреча в любви и в благодарности.

Но смерть нас должна научить и другому: тому, что каждый из нас в любое
мгновение может умереть. Если бы только мы думали об этом чаще — не со
страхом, не с ужасом, а так, чтобы каждое наше слово, каждый наш
поступок могли быть последним словом, последним поступком, завершением
нашей жизни, самым прекрасным, что в этой жизни мы сказали или
совершили. Если бы мы думали, что слова, которые я сейчас говорю, может
быть, дойдут до одного человека, и если это будут мои последние слова —
моя речь оправдана, моя жизнь оправдана. Но если я умру на гнилом слове,
на неприглядном поступке? Если я отравлю чужую мысль и чужое сердце и
жизнь словом или делом? — как страшно!

А мы живем беспечно, мы живем, будто пишем черновик, а завтра перепишем
его начисто, но этого не бывает никогда. Уходя с похорон, нам надо
понять, что и самый близкий нам человек, и мы сами можем умереть через
одно мгновение и что каждое мгновение должно стать завершительным
мгновением жизни.

Диалог атеиста с христианином  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "75" \t "tmp"  75 

Марганита Ласки и митрополит Сурожский Антоний

М. Ласки: Вы верите в Бога и считаете, что это хорошо и правильно. Я не
верю в Бога и считаю, что это хорошо и правильно. И вы, и я — люди не
легкомысленные, серьезные, мы пришли к своему заключению так вдумчиво,
как только могли. Существует множество людей, подобных мне, существует
множество — вероятно, гораздо большее — подобных вам. Как вы можете
объяснить это основное различие?

Митр. Антоний: По правде говоря, у меня нет объяснения, однако мне
кажется, что слово «вера» создает ложное представление чего-то
произвольного, что мы вольны выбрать или нет. У меня очень прочно
чувство, что я верю, потому что знаю, что Бог существует, и для меня
загадка, как вы ухитряетесь этого не знать.

М. Ласки: Это приводит меня к следующему вопросу, который я хотела вам
задать, — вопросу о вере. Я знаю, что вера — одна из основных
христианских добродетелей, но мне она представляется скорее пороком, и я
не могу понять, зачем она вам. Вы говорите: «Я знаю, что Бог есть», и на
том или ином основании так говорят многие люди: потому ли, что опытно
познали Бога, или потому, что видят присутствие Бога во вселенной. Но
если вы знаете, вам не нужна вера. А если вы не знаете, то мне, как
неверующему, подмена незнания верой представляется отвержением самого
основного свойства человека. По мне, когда не знаешь, следует стремиться
к дальнейшему познанию или сказать «не знаю». Если вы знаете, что Бог
есть, с чего бы веру считать добродетелью?

Митр. Антоний: Тут, думаю, вопрос в том, как мы определяем веру. Я помню
определение веры, которое вычитал в довольно остроумной богословской
книге: вера — способность взрослых людей утверждать истинность чего-то,
о чем они точно знают, что оно не истинно.

М. Ласки: Очень мило…

Митр. Антоний: Если вера — это, боюсь, у меня такой веры нет. Я думаю,
вера лучше определяется словами Послания к Евреям, где автор пишет, что
вера есть уверенность в невидимом (Евр 11:1). Ударение на слове
уверенность, невидимое же — это не просто воображаемое. Если говорить
обо мне и о некоторых других людях, мы конечно же начали с абсолютно
убедительного опыта, переживания. В какой-то момент этот опыт отошел,
как случается с любым переживанием любви, радости, горя. Наступает
момент, когда переживания уже нет, но осталась полная уверенность в нем.
Вот тут и начинается вера. Но вера не означает доверчивость, она
означает, что сохраняется уверенность в чем-то, что не является нашим
теперешним опытом и переживанием.

М. Ласки: Если вы употребляете слово «вера», это ведь подразумевает, что
вы сохраняете веру перед лицом возможного сомнения. Но если у вас есть
уверенность, места сомнению нет, так что извините, но я не вижу, зачем
нужна вера, — разве не достаточно уверенности?

Митр. Антоний: В каком-то отношении мы с вами в одном положении. У вас
есть уверенность относительно небытия Бога, что в каком-то смысле есть
акт веры, потому что вы можете привести так же мало внешних
доказательств, как и я.

М. Ласки: Нельзя ли сказать, что есть фундаментальная разница в мышлении
или в подходе к проблемам невидимого? Не от темперамента ли человека
зависит, что он предпочитает уверенность в невидимом или воздерживается
от суждения о невидимом?

Митр. Антоний: Я в этом не уверен. Думаю, мое отношение к вещам в
большой степени определяется тем воспитанием, которое я получил. Я
получил научное образование и — справедливо или нет — отношусь ко всему
по-научному. Но в том, например, что касается веры, я начал с чего-то,
что представлялось убедительным опытным переживанием того, что Бог
существует. Сомнение не означает, что ставится под вопрос этот
основоположный опыт, под вопросом оказываются мои умственные выводы из
него. В этом отношении сомнение верующего должно бы быть столь же
творческим, столь же радостным, почти что столь же систематическим, как
сомнение ученого, который, обнаружив факты, которые в какой-то мере
убедили его в чем-то, начинает искать изъян в своих построениях, искать,
в чем его система ошибочна, или искать новые факты, которые опровергнут
его модель вселенной.

М. Ласки: Но момент, когда, как ему представляется, он обнаруживает
новую картину вселенной, столь же убедителен независимо от того,
окажется ли эта картина по рассмотрении верна или ложна. Ученый,
несомненно, ценит чувство, охватывающее его при новом откровении, но не
считает это чувство, как вы говорите, подтверждением своей правоты, он
станет проверять дальше и дальше. Но испытав чувство, будто Бог есть,
неужели вы сочтете это опытным доказательством того, что Бог существует?

Митр. Антоний: Это вопрос не только чувств. Я не считаю, что можно
вопреки всякой очевидности придерживаться неразумного или совершенно
абсурдного чувства. Но я бы сказал, к примеру, если на минуту
перенестись от веры в Бога в другие области, хоть к музыке, так: с точки
зрения ученого музыкальное произведение можно разложить на прямые,
перевести в математические формулы. Но результат не позволяет судить,
прекрасна ли эта музыка или это всего лишь нестройный шум. Лишь когда вы
ее слушаете, вы можете сказать, что это музыка, а не просто шум.

М. Ласки: Да, конечно, и я дорого бы дала, чтобы понять, почему хорошая
музыка, хорошая поэзия, хорошее искусство так на нас воздействуют; я
вполне допускаю, что опытное переживание Бога относится к этой же
области. При всем моем атеизме мне не придет в голову поставить под
сомнение, что церкви, синагоги, мечети за века приобрели глубокое знание
человеческой природы, человеческого мышления, физических реакций
человека. Сами вы много говорили о внутренней молитве, и прежде даже,
чем я прочла ваши книги, меня очень интересовала эта тема, потому что
мне было ясно, что это дает результат, то есть что люди, занимавшиеся
созерцательной молитвой, получали от нее пользу. Я делала такие попытки,
в недавнем прошлом — очень усердные, потому что страдала от смещения
позвонка, а прибегать к болеутоляющим средствам не люблю. Мне казалось,
что созерцательная молитва, как о ней пишет святой Григорий Двоеслов,
например, размышление над Молитвой Господней, может облегчить мое
страдание. Так оно и оказалось. Так что в этом отношении я признаю, что
Церковь нашла умственные приемы, которые оказывают целительное действие,
они благотворны. Но мне кажется, что этот молитвенный опыт, как и другие
переживания, называемые религиозными, Церковь, так сказать, держит при
себе, говоря: эти переживания принадлежат нам, они ведут к Богу. Я не
утверждаю, будто то, что испытала я, может сравниться с опытом монаха,
имеющего навык молитвенной практики, но не присваиваете ли вы различные
приемы и образ жизни, которые могли бы пригодиться всем людям, не даете
ли им объяснения, которые неприемлемы для атеистов? А эта практика могла
бы пригодиться человечеству сейчас больше, чем когда-либо прежде, —
сейчас, когда так легко прибегают к успокаивающим психотропным
средствам…

Митр. Антоний: Что касается приемов и методов, я совершенно с вами
согласен и приведу пример, который, так сказать, льет воду на вашу
мельницу: группа наркоманов случайно прочитала книгу The Cloud of
Unknowing  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "76" \t
"tmp"  76  и обратилась к священнику (то был не я): «Мы обнаружили
именно то, чего ищем, и нам обошлось бы гораздо дешевле достигать этого
таким путем, чем наркотическими средствами»…

М. Ласки: И это был бы более здоровый способ…

Митр. Антоний: Несомненно. И сейчас есть целый ряд примеров, скажем, как
наркоманы через созерцание достигают того, чего они ищут в наркотиках, и
отходят от наркотиков в другую область. Что касается приемов, я
совершенно согласен с вами, потому что приемы основаны на
общечеловеческих свойствах. К какой бы цели вы ни стремились, ваши
мысли — это человеческое мышление, ваши чувства — это ваши человеческие
эмоции. Но верующий почему-то скажет (по той же причине, по которой вы
признаете красоту в музыке, в природе, в искусстве): «Опыт, который я
пережил, принадлежит не моим эмоциям, самообольщению, не моему
физическому состоянию данного момента, то была встреча с чем-то иным,
глубоко отличным от меня, что, даже при некоторых познаниях в
социологии, психологии или биологии, я не могу отнести к чему-то во мне
самом, присущему мне».

М. Ласки: Это и есть основоположная разница между нами! Переживание, с
которым мы столкнулись, — отлично ли оно от нас самих? Является ли оно
самопроизвольным чувством или произведено другим, берет начало извне? Не
в этом ли главное различие между нами?

Митр. Антоний: Да. Верующий скажет: «Я объективно знаю, что Бог есть;
это означает, что мое познание — приобретено, а не надуманно». Но разве
то же самое не относится к иррациональному опыту в обычной жизни? Опыту,
подобному любви, чувству красоты в искусстве, в музыке?

М. Ласки: Я готова предположить, что чувство красоты иррационально,
необъяснимо лишь до поры. Я часто вспоминаю, как двести лет назад
философ Юм сказал, что мы знаем, что хлеб нам полезен, но никогда не
узнаем, почему; теперь-то нам это известно. И я думаю, что в будущем —
может быть, совсем недалеком — мы познаем, что именно так действует на
нас, что мы называем красотой.

Митр. Антоний: Очень может быть, но почему не предположить, что тем же
путем мы придем к иному выводу, что, изучая, скажем, энцефалограммы, мы
сможем обнаружить, что в какой-то момент в наш опыт проникло, вошло
нечто, не свойственное нашему физическому существу. Логически это
предположение столь же достоверно, как и первое.

М. Ласки: Вот это-то я очень хотела бы узнать! И разумеется, если бы все
случилось по-вашему, то ничего не оставалось бы, кроме как стать
верующей. Однако я сильно подозреваю, что случится по-моему… Но
предположим, что я (как это может случиться с любым неверующим) внезапно
переживу опыт такого рода, который вы описываете как уверенность в том,
что Бог есть. Причем он случится вне всякого религиозного контекста.
Скажем, я, как Игнатий Лойола, в тот момент сижу на берегу реки 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "77" \t "tmp"  77 . Я
была воспитана в иудаизме, я живу в Англии, которая, как говорится,
страна ста религий под одним соусом, какой же может быть вывод? Я
понимаю, что разумнее примкнуть к какой-нибудь религии из опасения
впасть в самонадеянное безумие человека, считающего, что у него прямая
связь с Богом, но как этот опыт Бога может привести меня к мысли, что я
встретила христианского, или иудейского, или мусульманского Бога? Что Он
хочет, чтобы я приняла методизм, православие или англиканство? Что после
подобного опыта и слов: «Чудно, теперь я уверен, что Бог существует!» —
может заставить человека сделать следующий шаг?

Митр. Антоний: Дальше будут постепенные шаги. Если у вас было опытное
переживание Бога — а я уверен, что можно ощутить Бога вне всякого
предварительного религиозного контекста или воспитания, — то вы,
вероятно, обнаружите, что, если Бог есть, это имеет непосредственное
значение для вашего отношения вообще ко всем людям.

М. Ласки: Поясните, пожалуйста, я хотела бы это понять.

Митр. Антоний: Охотно. Опыт моего детства говорил, что жизнь жестока,
груба, бессердечна, что человек человеку — волк и причина страдания, что
лишь очень немногие, самые вам близкие, держатся вместе и не
представляют для вас опасности. Подростком я знал, что все люди вокруг
представляют угрозу. Чтобы выжить, надо бороться, побеждать, чтобы выйти
победителем, следует давать сдачи изо всех сил.

М. Ласки: Неужели ваше положение было действительно таково?

Митр. Антоний: Таков был мой опыт в школе в трущобах и в ранние годы
после революции (не в России, за границей). Когда же я обнаружил Бога —
а я нашел Его через Евангелие, — первое, что меня поразило, было то, что
для этого Бога все значительны, что Он не делит людей, что Он не Бог
добрых против злых, не Бог верующих против неверующих, не Бог одних
против других. Каждый человек существует для Него как личность, полная
содержания и ценности. И раз я открыл такого Бога, мое отношение ко всем
окружающим должно было стать таким же. Я с изумлением обнаружил, что
меня совершенно перевернуло это открытие, тот факт, что я открыл Бога
Таким и что Его отношение ко всем таково. Я смотрел вокруг себя и не
видел больше ненавистных, отвратительных тварей, а людей, которые
находятся в соотношении с Ним и с которыми я могу войти в новые
отношения, если верю в них так же, как в них верит Бог.

М. Ласки: Но ведь факты показывают, что и неверующие, не прибегая к
Богу, могут испытывать уважительную, милосердную любовь ко всякому
творению. Я не очень хороший социалист, но думаю, что настоящие
социалисты испытывают именно это чувство. Чтобы ощущать ценность всякого
человека, нет нужды в Боге.

Митр. Антоний: Нет, я не имел в виду, что это необходимо. Я бы сказал:
чтобы быть в меру человека, чтобы не опуститься так низко, каким был я,
не обязательно знать, что есть Бог. Я бы добавил, что Бог не нуждается,
чтобы мы знали, что Он есть: Он и так есть. Для меня проблема Бога в
следующем. Я не нуждаюсь в Нем, чтобы иметь мировоззрение. Я не нуждаюсь
в Боге, чтобы заполнить прорехи в моем мировоззрении. Я обнаружил, что
Он есть, и ничего не могу с этим поделать, так же как когда обнаруживал
научные факты. Для меня Он — факт, и потому Он имеет значение, Он играет
роль, точно так же, как когда обнаруживаешь существование какого-то
человека: жизнь меняется по сравнению с предыдущим моментом.

М. Ласки: Можно ли попросить вас уточнить кое-что. Я сейчас выскажу
спорное утверждение, но мне оно представляется веским. За последние
пятьсот лет, с тех пор как наука освободилась от пут Церкви, она резко
вырвалась вперед, так что теперь стало уже общим местом утверждение, что
наше техническое, научное знание обогнало наше нравственное развитие. С
другой стороны, у Церкви было две тысячи лет, чтобы развить нашу
нравственность, если такова одна из функций Церкви. Но вы сказали, что
можно прийти к этому осознанию реальной личности — как тут выразиться
по-христиански? — к уважительному признанию существования всякого
человека. Это влечет за собой, мне кажется, определенное отношение к
человеку, которое является связующим звеном между верой в Бога и
нравственностью. Обязательно ли существует связь между верой в Бога и
нравственностью? Какова она? И поскольку Церковь за две тысячи лет как
будто не сделала нас лучше — я бы скорее сказала, что за последние две
тысячи лет светская мысль больше способствовала нашему
совершенствованию, — можно ли сказать, что Церковь исполнила свое
предназначение? Иными словами, насколько нравственность вытекает из веры
в Бога? Почему Церковь не преуспела, не сделала нас высоконравственными
существами?

Митр. Антоний: Я совершенно уверен, что за верой в Бога должна следовать
нравственность, потому что, если мы считаем, что мир выстроен вокруг
какого-то числа великих принципов, это должно отразиться на нашем
поведении.

М. Ласки: Каковы эти великие принципы?

Митр. Антоний: Любовь, скажем… Любовь, справедливость.

М. Ласки: Потому что, встречаясь с Богом, вы испытываете любовь? Потому
что Бог представляется Существом, полным любви и справедливости? Каково
же место этих добродетелей при встрече с Богом?

Митр. Антоний: Позвольте мне ограничиться Евангелием, это будет легче,
чем пытаться охватить более обширную область. Все Евангелие учит только
любви. Тот факт, что мы не живем в его уровень, осуждает нас, но не
лишает Евангелие истинности. Я готов признать, что и лично, и
коллективно мы очень далеки от этого идеала. В чем я не так убежден, так
это в том, что вы сказали относительно секулярной мысли, потому что мне
кажется, что по крайней мере западноевропейская секулярная мысль или
секулярная мысль, развившаяся на основе западноевропейской культуры,
глубоко пронизана Евангелием. Например, понятие ценности человеческой
личности было внесено в древнее общество Евангелием, прежде такого
понятия просто не существовало. И очень многое, что теперь стало всеми
признанным общим местом, было ново в свое время, а теперь действует в
обществе, словно дрожжи в тесте.

М. Ласки: В этом я совершенно согласна с вами. Я лишь хочу сказать, что
за последние двести лет, по крайней мере с середины XVIII столетия, эти
принципы, которые представляются мне венцом западной цивилизации,
фактически перешли из рук религии в светские руки; и поскольку за этот
период произошел (как мне кажется) большой нравственный скачок вперед,
благодарить за это надо не церкви и синагоги.

Митр. Антоний: Меня поражает, что у верующих была и до сих пор есть
злосчастная тенденция уходить от трудностей и проблем жизни в
«благочестие» — в кавычках…

М. Ласки: Да. И я рада, что вы упомянули это.

Митр. Антоний: Это же очевидно! Гораздо легче удалиться в свою комнату и
произнести: «О Господи, пошли хлеб голодающему!», чем что-то сделать в
этом отношении. Я только что был в Америке и слушал чьи-то рассуждения о
том, что он готов жизнь отдать для голодных и нуждающихся; я его просто
спросил, почему он, завзятый курильщик, не пожертвует в их пользу
стоимость пачки сигарет.

М. Ласки: А я предложу вам другой пример. Те из нас, у кого есть дети,
кто много общается с молодежью, встречают людей, которые жаждут, чтобы в
мире стало больше любви, но неспособны уделить любовь людям старшего
поколения.

Митр. Антоний: Да, это тоже верно. Совершенно определенно мы уходим в
мир безответственной молитвы, вместо того чтобы осознать, что, если я
сказал Богу: «Вот нужда — помоги!», я не должен ждать откровения, а
должен быть готов услышать внутри себя ответ Божий: «Ты заметил эту
нужду — так пойди, займись ею». Так что в этом отношении мы оказались не
на высоте, и это одна из причин, почему мы не исполнили своего
призвания.

М. Ласки: Другая причина, как мне кажется, почему и вы, и светские
филантропы не преуспели, в том, что мир отвергается вами, не только в
том смысле, как говорили вы, что человек замыкается в себе и не творит
посильное добро, но и в том, что он воспринимает мир, особенно городской
мир сегодня, так, будто это ад, чертово колесо, его следует избегать. В
религии нет радости, из нее ушло положительное удовлетворение жизнью.
Обычные, общепринятые радости жизни, даже, скажем, удовольствие обладать
чем-то, сидеть в своей маленькой крепости в окружении современного
комфорта и играющих детей, мне представляется здоровым удовольствием. Но
мне сдается, что серьезным людям, религиозным и безрелигиозным, подобные
вещи, которыми мы, земные существа, от души наслаждаемся, всегда
представлялись помехами на пути добродетельной жизни.

Митр. Антоний: Мне думается, они до известной степени правы. Нужно
полностью владеть собой, чтобы не забыть самые свои глубины ради более
поверхностного в себе. Легче быть поверхностным, чем глубоким, легче
быть на этом уровне, чем взглянуть в лицо вещам, которые могут оказаться
трагичными. Но, видите ли, беда в том, что мы превратили такое отношение
в ложную нравственную позицию, будто, если вы христианин, то должны быть
суровы, почти мрачны, не должны смеяться…

М. Ласки: Или должны быть очень-очень просты, так просты и невинны, что
реальности жизни представляются вам не имеющими значения.

Митр. Антоний: Да. Но если у вас есть подлинное видение вещей, если вы
сознаете трагичность жизни, вы не можете наслаждаться жизнью безудержно.
Радость — дело другое. Можно обладать глубоким чувством внутренней
радости и душевного подъема, но мне кажется трудным делом наслаждаться
внешними проявлениями жизни, не упуская из виду, что столько, столько
людей страдают. Когда я зарабатывал на жизнь врачебной практикой, мы с
матерью приняли решение никогда не тратить на себя больше, чем нам
требовалось на кров и пищу, потому что мы считали (я до сих пор так
думаю), что все потраченное сверх этого украдено у кого-то, чья нужда
больше, чем наша. Это не омрачает существование, это приносит радость
делиться, давать и принимать. Но у меня чувство, что, пока есть хоть
один голодающий, излишек радости, излишек удобства — воровство.

М. Ласки: И тем не менее каждый человек так уязвим, трагичность так
близка, опасность так вероятна, что, когда я вижу людей, скажем, на
пляже, в состоянии избыточного счастья, мне думается: вот радость, вот
небольшой запас счастья, радостный миг, который не может быть дурен.

Митр. Антоний: Я бы не сказал, что он дурен. Мне кажется, этот момент
мог бы быть более глубок и постоянен. Одна из проблем современного
человека в этом: у нас так много всего, что мы не умеем радоваться
малому. Скажем, в те годы, когда моя жизнь была очень трудна, малейшая
радость казалась чудом. Теперь мой уровень чуда повысился, мне требуется
гораздо больше, чтобы оно показалось чудом.

М. Ласки: Да. Но порой люди вновь приходят к простоте через
избыточность. С точки зрения морали у меня нет расхождения с тем, что вы
говорите, но вопрос вот в чем: если доводить требования до такого
уровня, то не осуждает ли это нас — всех, кто не столь аскетичен? (Это
вопрос не только к вам.)

Митр. Антоний: Чувство вины всегда плохо, и виновность — нездоровое
отношение к жизни. Она бесполезна. Она разрушительна и убивает самое
сознание, что все возможно, что все можно выправить. Нет, я считаю
чувство виновности дурным, но оно может стать вызовом и повести к
большей радости. Например, если сказать: я не поступлю так, потому что
могу иметь радость поделиться с кем-нибудь, вместо того чтобы, как
паразит, хищнически, воспользоваться этим сам, — я не уменьшаю свою
радость и у меня не возникает чувство виновности.

М. Ласки: Скажу лишь одно: если вы не правы, виновны, поступили не
право, лучше уж нести это самому, чем перекладывать на других. Может
быть, требуется понести собственную виновность и справиться с ней.

Митр. Антоний: Я думаю, что лучше оставить в покое слово «вина» и
сделать что-то…

М. Ласки: Разумеется, что-то сделать, но не взваливать это на кого-то
другого.

Митр. Антоний: Не вижу смысла возлагать это на кого-то другого, разве
что этот человек готов — по доброму к вам отношению, по дружбе, по
любви — назовите как хотите, по какой-то связи с вами, разделить с вами
вашу проблему, ваше затруднение, разделить не ваше чувство вины, не ваше
бедственное состояние, но то, как вы выбираетесь из него.

М. Ласки: Я взвалила на вас свои вопросы, и вы были очень великодушны,
но я уверена, что не коснулась каких-то важных областей, которые вы
хотели бы упомянуть. Я, вероятно, не дала вам достаточно возможности
высказать то, что действительно имеет значение для вас…

Митр. Антоний: Нет, думаю, что разговор был очень интересный. В любом
случае, невозможно охватить все. Если высказаться о Боге и о религии
очень кратко, в двух предложениях, то вот каковы мои чувства. Бог — не
Кто-то, в Ком я нуждаюсь, чтобы заполнить пустоту. Мне пришлось Его
принять, потому что мой опыт жизни указывает, что Он есть, я не могу
уйти от этого факта. А второе: вытекающие из этого нравственные нормы не
являются обязанностями по отношению к Богу или к людям — я не люблю
слово «обязанность», — а составляют творческую радость о Боге и
благодарность Ему и людям, и это порождает благоговение: благоговейное
поклонение Богу, благоговейное отношение к людям, благоговение перед
жизнью. Я думаю, на практике, в жизни имеет значение это чувство
благоговения, и радости, и вызова, которое позволит мне вырасти в полную
меру.

***

Митр. Антоний: Что меня поражает в нашем разговоре: мы оба исходим из
своего уровня убежденности и веры. То есть я говорил, что у меня есть
какое-то свидетельство тому, что Бог существует. Что, по-вашему,
свидетельствует о том, что Он не существует? На чем основывается ваша
вера?

М. Ласки: Думаю, мне придется выразить это в более негативной форме. Я
не вижу доказательств тому, что Бог существует. Не вижу оснований
верить, что Бог есть. То, что вы принимаете за доказательство, мне
таковым не представляется, во всяком случае, не представляется
достаточным доказательством.

Митр. Антоний: Вы считаете это легковерием?

М. Ласки: Легковерием? Я бы скорее сказала, вам и подобным вам людям
ведомо чувство, которое подсказывает, что нечто, что можно назвать
Богом, может существовать, но мне это представляется чувством, будто
существует нечто, что уместно назвать Богом, а не доказательством, что
Бог существует. Мне оно представляется скорее ощущением, чем подлинно
доказательством.

Митр. Антоний: Как бы вы разграничили доказанность, что нечто
существует, и построение, которое мы назовем легковерием? Как отличить
одно от другого?

М. Ласки: Это трудный вопрос, но мне кажется, что доказательство — нечто
такое, что, если его принять за достоверное, меняет весь ваш образ
мыслей, его необходимо принять в учет, в противном случае любая картина
мира, построения мира, которая у вас была прежде, будет неверна. И я
склонна считать веру в существование Бога излишней. Кажется, Уильям
Оккам сказал: «Не умножайте сущности без необходимости»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "78" \t "tmp"  78 . Я не вижу, к
чему надобна вера в Бога, не вижу, чтобы моя картина мира стала лучше,
если я стану верующей. Вернее, я думаю, что моя картина мира будет
искажена, так как, поверив в Бога, я буду склонна сглаживать вещи,
вместо того чтобы глядеть в лицо тем гораздо большим трудностям, с
которыми столкнусь, если не приму веры.

Митр. Антоний: Понимаю. Чем же тогда, по-вашему, обоснован опыт
верующих, говорящий, что Бог существует? Можно ли опровергнуть такого
рода утверждение?

М. Ласки: Такой опыт вовсе не представляется мне убедительным, потому
что на основании собственного опыта, то есть переживаний, я могу сделать
самые разные утверждения. В момент страстной влюбленности я могу
сказать: «Вот человек, с которым я буду счастлива всю жизнь. Он — самое
прекрасное, самое замечательное существо на свете». Но мои глаза
ослеплены. Или при сильной температуре у меня могут быть галлюцинации.
Или сияет солнце и наполняет меня неуместным оптимизмом. Или солнце
скроется, и меня охватит ничему не соответствующий пессимизм. Ведь
переживание должно уравновешиваться авторитетом, так же как авторитет
должен быть уравновешен опытным переживанием, на основании одних лишь
переживаний я могу оказаться сумасшедшей.

Митр. Антоний: Такого рода утверждения легко делают друг о друге и
атеисты, и верующие, так что мы оба можем принять такую оценку на свой
счет. Но все-таки каково основное различие между утверждением «я знаю,
что Бог существует» и утверждением «я знаю, что любовь существует»?

М. Ласки: Я бы не стала употреблять выражение «я знаю, что любовь
существует», я предпочитаю не употреблять такие абстрактные слова. Я бы
сказала, что мне известно несколько различных чувств, которые называются
любовью, и, по-моему, лучше было бы сколько-то ограничить значение этого
слова и применять его к меньшему разнообразию чувств. И хотя я точно
могу сказать, что мне известны различные чувства, которые люди называют
любовью, но вполне вероятно — не все те чувства, какие обозначают этим
словом. Например, мне неведомо ваше чувство любви к Богу как его
понимает взрослый человек.

Митр. Антоний: А что если я просто стану отрицать, что любовь
существует, что есть такое чувство — с каким бы оттенком ни употреблять
это слово? Скорее всего, вы скажете, что мне чего-то недостает,
недоступно?

М. Ласки: Не произвели ли вы некую подмену слов? Я говорю, что мне
известно чувство, которое с полным основанием можно назвать любовью, так
же как мне известно чувство правоты или неправоты, но лично я не считаю
полезным — быть может, я просто играю словами — говорить, что любовь
существует, правда существует, неправда существует. Скажем так: я знаю,
что означает испытывать любовь. Я знаю, что такое, когда ко мне
относятся с любовью.

Митр. Антоний: Ясно. Это, так сказать, иррациональное чувство, чувство в
чистом виде, которое вы принимаете как опыт, не утверждая, что за ним
стоит любовь как таковая.

М. Ласки: Нет… Но вы как будто употребляете слово «иррациональное» как
оскорбление?

Митр. Антоний: Напротив!

М. Ласки: Но ведь это чувство может получить разнообразные
подтверждения, не так ли? Например, вы можете наблюдать за мной, когда я
утверждаю, что испытываю любовь, и сказать: «Соответствует ли ее
поведение тому, что считается переживанием любви?» И если я утверждаю,
что испытываю любовь, тогда как глаза мои погасли, руки холодны, я вся
выдохлась, вы вправе сказать: «Ну, она может это называть любовью, но
мне кажется, она рехнулась». Ведь есть же признаки чувства любви?

Митр. Антоний: Да. Можно ли задать вопрос (или он слишком личный?): как
вы перешли от некоторого рода детской веры к неверию? Каким путем вы
дошли до того, чтобы отвергнуть Бога? Просто потому, что не нашлось
доказательств, которые удовлетворяли ваш ум взрослого человека?

М. Ласки: Согласитесь — детская вера в Бога имеет очень мало общего с
верой в Бога взрослого человека; разве что, когда взрослый приходит к
Богу, он узнает: вот что мне представляли в качестве Бога, когда я был
ребенком, теперь я вижу яснее. Я вижу, что тогда было правильно
предлагать мне такой образ. Бог, Которого я знал и любил ребенком, был
Бог, Каким Его мне представили мои родители, Он был воображаемым Другом,
какой бывает у многих детей, и, думаю, я верил в Него так же, как верил,
скажем, в фей или в то, что где-то существует страна под названием
Китай. Все это были вещи, которые доходили до меня через авторитет
взрослых, и они должны были пройти проверку временем.

Митр. Антоний: Так что вы не можете сказать, что этого Бога вы встретили
как бы лично? Что у вас были с Ним близкие отношения? Это был Бог,
Которого встретил кто-то другой и о Котором вам рассказали?

М. Ласки: Ну, несколько больше, чем так, потому что, думаю, воображаемый
друг каждого ребенка — это кто-то, кого встречаешь в личном порядке. И
конечно же, я была убеждена, что Бог, Которого я люблю, был, так
сказать, на моей стороне, что, когда родители говорили мне: правильно
это, а мне думалось: нет, правильно так, Бог был не с ними, а со мной.

Митр. Антоний: А в Библии, в частности в Евангелии, вы находите
некоторого рода поэтическое свидетельство, но никакого объективного
доказательства?

М. Ласки: Не нахожу там объективного доказательства бытия Божия, но
нахожу объективное свидетельство тому, по каким причинам люди пришли к
вере в Бога, и, разумеется, нахожу там множество утверждений, имеющих
непреходящую ценность, без которых не могла бы жить и близко к тому, как
я стараюсь.

Митр. Антоний: И вы думаете, что можно иметь убедительное поэтическое
доказательство, основанное ни на чем ином, как на галлюцинации, или на
фантазии, или на самообмане?

М. Ласки: Вы напрасно выражаетесь так… резко. Мне кажется, что религия
не существовала бы в любом известном нам обществе, если бы не отвечала
глубочайшей потребности человека, которую невозможно удовлетворить иным
путем. Вот, вы говорите «поэтический». В нашем мире после эпохи
Возрождения поэзия считается чем-то гораздо менее весомым, чем религия.
Но я склонна считать религию выражением чего-то, что невозможно выразить
иным способом, чего-то, что затрагивает все наше человеческое существо в
наивысшем его развитии. Так что, когда я говорю, что принимаю ее в
качестве поэтического мифа, это не значит, что я принижаю ее — на самом
деле я с некоторой жадностью и завистью смотрю, чему я могу от нее
научиться и каким образом можно было бы, исключив ее мифическую основу,
продолжать развиваться и жить жизнью, которая была бы продолжением мифа,
а не разрывом с ним.

Митр. Антоний: Когда я думаю о поэзии, поскольку речь идет о
самовыражении человека, у меня всегда чувство, что она полна значимости,
смысла, потому что выражает присущим ей способом нечто настолько
реальное, что этот опыт только и может быть передан или разделен
средствами поэзии. Но ее убедительность, ее сила в том, что она
коренится в реальности, человеческой реальности.

М. Ласки: С этим я согласна. Только что у нас с вами едва не возникло
разногласие, но если вы говорите, что поэзия является выражением очень
глубокой человеческой реальности, я вполне согласна с вами. Разногласие
возникает, когда вы утверждаете, когда подразумеваете, что вне поэзии
есть еще что-то иное. На самом деле мне кажется, что предмет поэзии
(возьмем теперь это слово в буквальном смысле), то, что чаще всего
составляет предмет поэзии, — это именно создание глубоко эмоционального
фона, который неким образом тесно связан с религиозным опытом; вот чему
главным образом посвящена поэзия.

Митр. Антоний: То есть существует подлинный человеческий опыт, и вам
кажется, что истолкование, которое ему дается, выходит, так сказать, за
пределы очевидности, облекается в излишнее многословие, уходит в область
воображения, фантазии.

М. Ласки: Выходит за пределы свидетельства — но это не беда, если мы
способны принять его в качестве мифа. Ничто из тех положений, что вы
выдвинули, не кажется мне чуждым или странным, оно скорее представляется
мне поэзией в глубоком смысле этого слова.

Митр. Антоний: И вы бы согласились, скажем, что в отрывках из
Евангелия — если для примера взять его — есть человеческая правда, не
касаясь того, что за этой человеческой правдой есть нечто большее?

М. Ласки: Я не только приму их, я буду выискивать их и пользоваться ими.

Митр. Антоний: Вы упомянули Молитву Господню. Каково для вас значение
этой молитвы, помимо того, что в ней упоминается Бог, Которого в начале
вы называете «Отче наш», упоминается Его Царство, воля? Вы говорили, что
пользуетесь ею. В каком качестве? Как своего рода заклинанием,
магической формулой?

М. Ласки: Ну, это трудно сказать, потому что ее смысл меняется от раза к
разу, по мере того как размышляешь над ней. Вам, должно быть, это тоже
известно. И, думаю, помимо того, что я употребляю ее, да, как своего
рода заклинание, пожалуй, кроме как в этом качестве, не ее слова пришли
бы мне на уста в первую очередь. Я хочу сказать: что-то из нее я
принимаю, что-то я бы отвергла. Например: не введи нас в искушение, или,
как сказано в Новой английской Библии  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "79" \t "tmp"  79 : не приведи
нас к испытанию. Мне это неприемлемо, это представляется мне трусостью.
С другой стороны, благочестивое пожелание да приидет Царствие Твое мне
кажется великолепным, живительным, возвышающим.

Митр. Антоний: Меня озадачивает не столько то или другое выражение,
сколько тот факт, что молитва, скажем, Молитва Господня, обращена к
Кому-то. Если этот «Кто-то» не существует, как она может вас
затрагивать?

М. Ласки: У меня нет ответа на это. Быть может, это все еще детское
обращение к «кому-то», хотя вряд ли так бывает часто. Может быть, я
воспользовалась вашим образом. Позвольте, я приведу другой текст,
который мне ближе. Текст, который часто приходит мне на мысль: Возвожу
очи мои к горам, откуда придет помощь моя (Пс 120:1). Для меня в этом
больше смысла, потому что для тех из нас, кому помогает смотреть на
горы, помощь эта очень реальна. Почему — неясно, некоторые объясняют,
что это как-то связано с формой гор, холмов, как бы то ни было, мне нет
нужды приписывать им личность, будто кто-то движется по горам. Я просто
по-человечески знаю, что многим благотворно смотреть на горы. Это им
помогает.

Митр. Антоний: Все-таки мне не ясно. Меня смущает то, что молитва
обращена либо к Кому-то, либо в пустоту, но в таком случае я бы
чувствовал, что если она обращена в пустоту, я не могу ею пользоваться.

М. Ласки: В минуты глубокой печали и горя, когда естественно было бы
прибегнуть к молитве, я в этом смысле молиться не могу, и это одна из
тех вещей, без которых нам, атеистам, приходится обходиться. Я прекрасно
понимаю, что было бы большой поддержкой и утешением — знать, что можно
обратиться с молитвой, и, возможно, именно поэтому люди молятся, но нам
это недоступно.

Митр. Антоний: В моем восприятии важно не то, что есть Кто-то, к Кому
обратить молитву, как то, что Бог, Который — верю я — существует, дает
смысл всему, является как бы ключом гармонии, даже если все музыкальное
произведение — полная дисгармония. Где ваш ключ к гармонии? Или мир
совершенно бессмыслен?

М. Ласки: Возможно, гармонии и нет. Уж конечно, попытки навязать
гармонию на основе тех свидетельств, какие у нас есть, слишком выходят
за рамки того, что мы вправе делать. Но мы можем искать гармонию в самих
себе, гармонию вокруг себя. Мы можем искать то, что приводит нас в
гармоничное состояние. Думаю, это даже наша обязанность. Это очень
важная цель, но сказать, что есть бoльшая, всеобщая, всеохватывающая
гармония, нет, думаю, это самонадеянно. А Бог — одно из средств, каким
навязывается эта попытка.

Митр. Антоний: Я не говорю, что такая гармония есть, я бы сказал, что мы
находимся внутри динамичного процесса дисгармонии и трагедии, и у этого
процесса есть цель, к которой он направляем, есть конечное разрешение
процесса, осмысление его. Какой смысл можно извлечь, построить из того
винегрета, который являет собой жизнь день за днем?

М. Ласки: Во-первых, я бы не стала искать ничего вроде конечного
разрешения, это представлялось бы мне застоем и смертью. Игра, смена
направлений — то к трагедии и беспорядку, то к гармонии, эти-то приливы
и отливы и порождают творческое начало, но в целом, нет, я не стала бы
его искать. Не вижу в этом смысла.

Митр. Антоний: Как в таком случае вы воспринимаете жизнь? Вы просто
существуете, вы действуете согласно — я не сказал бы принципам, но —
побуждениям?

М. Ласки: Опыту и авторитету — собственному опыту, возможно более
чистому, и наилучшему доступному мне авторитету, чтобы, насколько
позволяют мои способности, на своем месте попытаться быть хорошим
человеческим существом, выбирая там, где я способна сделать выбор,
примиряясь — где мне не дано выбирать.

Митр. Антоний: А как насчет шкалы ценностей? Существует ли такая шкала,
от добра к злу, от лучшего к худшему, от уродства к красоте? Есть ли
какое-то основание, на котором можно построить шкалу ценностей?

М. Ласки: Здесь мудрить нечего, ответ будет очень простой, потому что я
руководствуюсь тем, что говорит само за себя. То, от чего я чувствую
себя лучше, — благо. То, от чего мне становится хуже, — зло. Но нужен и
авторитет. Видите ли, опять-таки, я могу оказаться безумной. Я могу быть
садистом. Если мне стало лучше, когда я бью ребенка, я должна обратиться
к авторитету. Со мной что-то неладно. Мне следует обратиться к врачу.
Но, думаю, то, от чего мне становится лучше в обществе, как существу
общественному, если оно прошло проверку авторитетом — и религия является
частью того авторитетного мнения, к которому я, конечно же, могу
прибегнуть, — то, что ведет к здоровью, к моему здоровому существованию
в обществе, это благо. То, что ведет к нездоровью, — зло.

Митр. Антоний: Да, но здоровье и нездоровье — понятия очень
относительные.

М. Ласки: Так ли уж обязательно? Вы, в своем качестве бывшего врача,
способны распознать состояние большего или меньшего физического
здоровья. Так и мы идем к тому, чтобы уметь распознавать более общее
состояние здоровья, например социальное здоровье некой общности,
психосоматическое здоровье отдельного человека в целом; и одна из вещей,
которые мы должны бы быть способны совершать в самих себе, опять-таки
при помощи авторитета, это распознавать, что для нас благо — и здесь
слово «благо» очень важно — и что зло.

Митр. Антоний: Меня здесь смущает, что там, где материальное
благосостояние людей улучшилось, они чувствуют себя счастливее, но тем
не менее мне часто жаль их, потому что они лишились чего-то более
важного. И я бы предпочел вернуться к менее обеспеченному состоянию, но
быть живым, как прежде, предпочел бы быть менее обеспеченным, менее
счастливым, удовлетворенным, лишь бы не снижалась динамика жизни.

М. Ласки: Я не думаю, что сказанное мною исключает это. Вы говорите, что
«лучше быть несчастным Сократом, чем счастливой свиньей»? Мне думается,
что полярность, крайности между несчастьем и счастьем, нездоровьем и
здоровьем, застоем и развитием — все это и побуждает к движению и
творчеству. Вот уж последнее, что я бы сказала: что я стремлюсь достичь
состояния совершенного, нескончаемого блаженства, — ведь это было бы
подобно вашей конечной гармонии. Вы знаете поэта-атеиста Уильяма Кори?
Он сказал: «Я готов отказаться от вашего застывшего неба, я признаю лишь
этот теплый, уютный мир». И застывшие небеса представляются мне именно
областью холодной неподвижности, подобно воде, покрытой ледяной коркой.

Митр. Антоний: Я не думаю, что гармония непременно выражается в застое
или неподвижности. Например, когда вы запускаете волчок, в какой-то
момент движение его столь совершенно и интенсивно, что совпадает с
совершенной устойчивостью.

М. Ласки: Но, по-вашему, гармония — то есть в том случае, если мы
говорим о музыке, музыкальная гармония — рождается из того, что идет
игра на ваших нервах, из пароксизма диссонансов, из несбывшихся
ожиданий. Покой есть только в могиле.

Митр. Антоний: Действительно, покой есть только в могиле, но мне
гармония не представляется могилой. Но что вы думаете о людях, которые
уверены, что существует нечто Иное, что они называют Богом? Как вы
объясняете их опыт или их утверждения? Вы считаете, что все они
совершенно ошибаются или испытывали галлюцинации?

М. Ласки: Вы подводите меня к искушению, постоянно подстерегающему
атеиста, — к самонадеянности, так что, думаю, я должна ответить: не
знаю. Возможно, некую роль играет темперамент. Предполагаю, что
существует разница между людьми, предпочитающими по крохам собирать
целое, которого никогда не достичь, и людьми, подобными Платону, который
прозревал идеальное совершенство. Мне кажется, есть люди, которые
устремлены в «запредельность», и люди, которые жаждут «здесь и теперь»;
я не сужу их, а просто говорю, что, возможно, это зависит от того, как
устроены ваши мозги.

Митр. Антоний: Да, но вы говорили об авторитете как об одной из основ
для выводов и мысли. Если взять весь авторитет человечества в целом, то
видно, что эти люди занимают положение, которое как будто несовместимо с
другой линией, с той, которой следуете вы. Как вам кажется: их следует
как-то включить, или вы скажете, как мне однажды сказал один атеист:
«Ваша вера происходит либо из беспросветного невежества, либо она —
следствие того, что вы сумасшедший, и поскольку вы не безнадежно
невежественны (хотя он думал, что я безнадежен, но не считал меня вполне
невежественным), значит, вы безнадежно помешаны».

М. Ласки: Когда я говорила об авторитете, я опять-таки думала об
авторитете не в больших вещах, а в мелочах. «Лис знает много секретов, а
еж один, но самый главный»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "80" \t "tmp"  80 . Я — лиса.
Вы — еж. Так что когда я упоминаю авторитет, я хочу знать авторитетное
мнение о милосердии, о прелюбодеянии, о лжи и гневе. Но не о Боге. Мои
вопросы таковы: что я должна делать перед лицом этих человеческих
проблем? как мне поступать? в чем я могу найти утешение? Отцы Церкви и
иудейские наставники вникли во все эти вопросы и нашли ответы, которые
подходят людям, так что, вероятно, у них есть ответ, подходящий и для
меня. Мне не обязательно обращаться к источнику их ответов, но их
ответы, скорее всего, подойдут моему положению.

Митр. Антоний: Меня это поражает. Ведь в наше время люди стремятся
познать все, что существует, — хотят путешествовать, видеть, читать,
слышать, охватить всю реальность. Для меня вопрос стоит так: возможно,
Бог является частью этой реальности, и знать, существует ли Он, столь же
небезразлично, как знать, существует ли то или другое в этом
материальном мире. Это столь же важно, в каком-то смысле, не для моего
мировоззрения, а по моему страстному интересу ко всему, что есть.

М. Ласки: Но я же сказала: по-моему, Бога нет. Что переменилось бы в
моей жизни, если бы я думала иначе? В чем моя очень несовершенная
картина мира станет более совершенной, что изменится в моей жизни?

Митр. Антоний: Что изменилось в вашей жизни, когда вы обнаружили, что
существует музыка? В каком-то отношении вы могли бы прекрасно прожить,
никогда не пережив ничего, связанного с музыкой. Это не сделало вас ни
лучше, ни хуже, но чем-то обогатило вас. Это — часть подлинного и более
обширного опыта жизни, — так бы я поставил и проблему касательно Бога.

М. Ласки: Это мне понятно. Но ведь Бог, ясно, существует не для того,
чтобы я стала богаче. Вы как бы говорите, что существует еще вид
искусства, с которым я не встречалась. Я глуха к Богу, в противном
случае я стала бы богаче, так же как если бы могла понять какой-то вид
искусства, сейчас мне недоступный. Но ведь Бог, должно быть, больше, чем
это.

Митр. Антоний: Тем не менее, что касается моего человеческого опыта,
когда мне случалось говорить: «Мне нет дела до музыки, она мне чужда, и
я не люблю ее» — люди отзывались: «Ах, бедный! Какая потеря для тебя,
тебе закрыта часть жизни».

М. Ласки: Но вы хотя бы знали, что музыка существует. Вы могли видеть,
как эти люди пиликают.

Митр. Антоний: Весьма глубокомысленно и вдумчиво… Но как насчет нашего
пиликанья? Что, например, великие люди, вроде святой Терезы?  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "81" \t "tmp"  81 

М. Ласки: Святая Тереза — пример не для меня. Мне кажется, всякий раз,
как чьи-либо представления о Боге не соответствовали в точности ее
собственным, она искала другого советчика, так что она не относится к
моим любимым святым. Но я согласна, что она — хороший пример, потому что
она была убеждена, что ощущает Бога в большей мере, чем свойственно
христианству в целом, но тем не менее не подвергала свои видeния
суждению авторитета. Как я уже сказала, она переменяла свои авторитеты
всякий раз, как они не соответствовали ее видению.

Митр. Антоний: И тем не менее вот женщина, которая, подобно многим,
обладает чем-то, что считает реальным. Вы приложили бы много усилий,
чтобы открыть для себя нового писателя, нового художника, живописца или
скульптора, новый мир исследований, а здесь вы утверждаете, что нет
ничего достойного исследования. Меня это озадачивает.

М. Ласки: Я говорю не совсем это. Вероятно, я бы действительно не пошла
в своих усилиях так далеко, как сочли бы нужным пойти вы. Я
действительно не вижу, чем подменить этот ваш мир, поскольку, скажем,
приходится с печалью констатировать, что со времени Возрождения в
искусстве не было источника вдохновения, сравнимого с религиозным
вдохновением. Светская музыка не выдерживает сравнения с музыкальными
переложениями мессы. Не подлежит сомнению, что вера в Бога и религии,
родившиеся из этой веры, придали жизни форму и вид, мыслимой замены
которым я не вижу, и в этом отношении я готова согласиться с вами, что
моя жизнь беднее жизни человека верующего. Мое оправдание — и я
предлагаю его со всеми возможными оговорками — в том, что моя жизнь
основана на истине, как я ее вижу, и это неизбежно отводит меня от
совершенства. Оно не для меня.

Митр. Антоний: Я страшно рад тому, что вы сказали, потому что думаю, что
честность и правдивость имеют первостепенное значение. И я уверен, что
Бог больше радуется правдивому неверию, чем подложной вере. Теперь,
думаю, пора мне дать вам возможность высказать то, что вы хотели бы
добавить к нашей беседе.

М. Ласки: Вероятно, я изобразила атеизм очень убого, да я и не думаю,
что в нем есть богатство. Я думаю, что атеизм — очень протестантская,
очень пуританская вера, которая, как я уже говорила, может впадать в
самонадеянность, потому что у нас нет авторитетов. Но одно я скажу в его
пользу и против религии, а именно: если вы стараетесь жить по нему, он
развивает в вас качество, которое я ставлю очень высоко: стойкость без
нытья, без того чтобы искать помощи, ожидать которой нет никакого
основания. Но нам приходится — и когда я говорю «нам», я не знаю, кто
эти «мы», я не знаю, кто такие атеисты, и здесь опять-таки проявляется
самодостаточность, — нам приходится глубоко полагаться на религии,
которые обладают многим, чего у нас нет: обрядами, ритуалами,
праздниками, словами, превосходящими все, что сумели утверждать мы.
Порой мне думается: хорошо бы на что-то опереться.

Бог под вопросом  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "82"
\t "tmp"  82 

Я хотел бы рассмотреть с вами вопрошание, то, как мы ставим под вопрос
Бога, с двух точек зрения: с одной стороны, посмотреть, как Сам Бог
ставит под вопрос тот Его образ, который мы создаем, и с другой стороны,
то, как мы ставим под вопрос Его Самого, не в категориях образа, но в
категориях Личности. Надеюсь, я успею сказать о том и о другом, но
начать хотел бы с проблемы образа и представить ее вам, так сказать, в
четырех выражениях: вера, сомнение, истина и реальность.

Современный мир, современная жизнь очень жестко ставят под вопрос веру.
Мне кажется, только подлинная, истинная вера может выдержать это
испытание, но любые суррогаты веры, все поверхностные подходы к вере —
слава Богу! — бывают сокрушены и уничтожены. В христианском обществе, то
есть в обществе, где христиане еще в большинстве, где и многие
неверующие еще сохраняют былую связь с христианством, эта проблема легко
подменяется проблемой безразличия и легковерия. В обществе, где
господствует атеизм, особенно там, где атеизм безудержный, агрессивный,
проблема веры встает более четко, потому что является личной
ответственностью и начинается в какой-то момент с события — с обращения,
с открытия.

Одна из проблем западного мира в том, что человек рождается в обществе
нейтральном или еще христианском; то, что составляет интеллектуальное
или эмоциональное содержание веры, нам дается с самого начала — когда мы
еще способны все воспринять и еще неспособны применить свой критический
ум, поставить под сомнение, поставить под вопрос, сделать выбор. В
результате вера сохраняется, пока является актом простого доверия: у
ребенка или у людей, интеллектуально не склонных ставить что бы то ни
было под вопрос. В детстве этот акт веры направлен на Бога через
посредство родителей, или воспитателей, или всей среды, это акт простого
доверия, в результате которого человек становится наследником,
обладателем общего достояния. Но воспитание, которое мы дальше даем
молодежи, детям, далеко уступает образованию, какое они получают,
например, в плане научном или гуманитарном. И неизбежно наступает
момент, когда внутри человеческой личности сталкивается ребенок с его
детской верой и взрослый человек с его опытом и светским образованием.
Начинается диалог, который часто — поединок между взрослым человеком, у
которого нет данных веры, и ребенком, у которого нет данных разума.

Иногда взрослый ум разбивает в пух и прах способность верить того
ребенка, который еще жив в нем, иногда ребенку удается проявить упорство
и отстоять свое право на существование. Тогда внутри человеческой
личности происходит разделение, бок о бок живут ребенок с чистым сердцем
и взрослый с утонченным интеллектом, и человек лишь поочередно может
быть или верующим, или взрослым. В различные моменты то берет верх
ребенок, то взрослый человек вступает в свои права, профессионально или
в целом как член общества. И в конечном итоге в той мере, в какой
взрослый все же участвует в жизни ребенка, веру в плане интеллектуальном
подменяет легковерие, способность принимать с некоторым безразличием, с
некоторой наивностью данные, которые касаются лишь эмоциональной жизни,
жизни сердца; интеллект в полном своем объеме как бы отделен от этой
жизни. Не то мы видим в Священном Писании. Не о такой вере говорит
Послание к Евреям (Евр 11:1), не такой вера предстает в опыте
христианства первых веков или в опыте христиан, которые открывают своего
Бога сейчас, в контексте агрессивного, воинствующего атеизма.

Мне кажется, следует попробовать определить, где именно начинается вера.
В творениях святого Макария Египетского, в одном из его слов, есть
место, где он ясно показывает внезапный, молниеносный опыт встречи с
Богом. Он говорит, что в этот момент, лицом к лицу с Живым Богом, когда
человека уносит, будто вихрем, опыт, которым невозможно управлять,
который невозможно ограничить, невозможно даже наблюдать, пока он
происходит, человек просто весь отождествляется с этим опытом. Ум
замолкает, потому что анализ невозможен, умолкают все силы души, потому
что единственное, на что способна душа — до конца заполниться
происходящим, с тем чтобы пересмотреть его позднее, подобно тому как
тонущий человек не имеет времени на психологический анализ своего
состояния, или на рассматривание волн, или на мысли о температуре воды.
Лишь после можно обратиться на себя, поставить себе вопросы. Это
состояние, которое епископ Феофан Затворник называет «блаженный плен
души», состояние, где замирает всякая деятельность, потому что все стало
внутренним молчанием с целью слушать и видеть. Этого состояния хватило
бы тому, кто его переживает.

Но, по слову святого Макария, Бог заботится не только о том, кто
способен на такое восприятие, Он заботится и о тех, которые еще
неспособны на такой опыт. И Он отходит, подобно тому как море отходит
при отливе, и оставляет того, кто был полностью погружен в опыт, как бы
на берегу. Есть момент, когда опыт еще весь в вас и когда к вам
возвращается самосознание: вот этот момент, говорит Макарий, и есть
начало веры. Уверенность целиком тут, она присутствует с такой ясностью,
что не возникает никакого сомнения. Но пережитый опыт становится теперь
невидимым, и вера предстает нам как уверенность в том, что перестало
быть непосредственным опытом, она охватывает пережитый опыт, из которого
мы вышли или только еще выходим. Но в сердцевине веры, как ее определяет
святой Макарий, есть опыт.

Так вот, это возможно, только если у нас есть вера, основанная на опыте,
будь то внезапном или постепенном. Только при наличии ослепительного
опыта, подобного тому, какой открылся Савлу на пути в Дамаск
(Деян 9:1—9), или опыта, который незаметным образом родился или развился
в глубине нашей души, имеем мы право сказать, что наша вера — в уровень
опыта, отраженного в Священном Писании. Иначе мы лишь можем сказать, что
доверяем другим, которые познали, открыли, почувствовали то, о чем мы
еще ничего не знаем и что временно, поскольку у нас нет никаких причин
отрицать их опыт, мы принимаем его действительность — но вера
принадлежит им, мы ею лишь воспользовались. Они обладают ею или, вернее,
охвачены ею, мы ее берем взаймы — и это совершенно иное положение вещей.

И здесь встает проблема сомнения. Сомнение означает двойственность,
сомнение означает дихотомию, разветвление, момент, когда путь
раздваивается, момент сомнения есть момент, когда мы приходим к
пересечению путей и видим перед собой две возможности. Обычно
христианин, оказавшись на перекрестке, впадает в страх: единственность,
простота прежнего положения поставлена под вопрос, ему почти кажется,
что выбор, который он призван сделать, — чуть ли не богохульство. В
каком-то смысле сомнение указывает, что в нас есть неопытность,
недостаток понимания, что мы неспособны безошибочно сделать верный
выбор. Свобода выбора, свобода безразличия, о которой говорит Габриель
Марсель, есть уже признак того, что мы не умеем немедленно отличить
истинное от лжи, распознать Бога от карикатуры на Него.

У пророка Исаии есть место, которое в православном богослужении читается
в навечерие Рождества, там (в славянском тексте) говорится: Младенец
родится Израилю, Который, прежде чем научится различать добро от зла,
уже выберет добро (Ис 7:14—16)  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "83" \t "tmp"  83 . Момент, когда
мы останавливаемся и ставим себе вопрос, означает, что в нас есть
неспособность распознать Добро и Зло, отличить истину от ошибки, жизнь
от смерти, Бога от князя мира сего. Это факт, с которым надо считаться,
но этот факт является также неотъемлемой частью нашего становления,
нашего роста, нашего возрастания, в результате которого мы будем
окончательно привиты к Богу.

Христианина охватывает страх, потому что ему кажется, что, как только он
ставит под вопрос свой образ Бога, он грешит против Самого Бога. Я хочу
вам пояснить его ошибку, коротко сравнив сомнение христианина с
систематическим, творческим сомнением ученого. Ученый собирает данные;
когда их становится слишком много и не удержать в одной руке, когда,
чтобы использовать эти данные, надо их связать между собой, расположить
так, чтобы рассматривать их как целое, а не по отдельности, ученый
строит гипотезу, теорию, модель, которая позволила бы держать все данные
вместе и видеть их взаимосвязь. Но ученый прекрасно знает, что эта
модель искусственна, что это лишь способ объединить данные и что
объективная реальность обнимает множество других фактов. И первое, что
сделает настоящий ученый, построив такую модель: он начнет искать ошибку
в своем построении или, если ошибка не находится, искать тот новый факт,
который никоим образом не вписывается в модель, потому что лишь разрушив
модель, ученый может приблизиться — возможно, всего на шаг — к более
истинному видению реальности, которая всегда превосходит промежуточное
видение, выраженное его моделью, его теорией, его гипотезой. Отношение
ученого к сомнению таково, что он ищет сомнения, систематически к нему
прибегает, это сомнение беспощадно, оно мужественно, и все время это
сомнение возможно лишь потому, что в основе его лежит уверенность: цель
его поиска — не построение модели, а все более истинное, все более
полное видение реальности. И ученый знает, что разрушение всех
последовательных моделей реальности никак не угрожает самой реальности,
тому, что есть на самом деле.

Так вот, мы, христиане, могли бы чему-то научиться в отношении сомнения,
обуревающего нас или встающего перед нами. Сомнение, вопрос появляются
лишь тогда, когда нашему сознанию предстает новый факт; пока новых
фактов нет или пока мы не обнаружили слабое место на своем пути, мы со
всем согласны. Но когда мы обнаружили слабое место или новый факт — это
означает, что у нас есть новые данные для построения, а не просто данные
для разрушения. И это очень важно: ученый ставит свою модель под вопрос,
потому что уверен, что реальность незыблема. Христианин не смеет
посягнуть на свою модель, потому что боится, что его модель и есть Сам
Бог и что, ставя под сомнение модель, он посягает на Бога.

Что касается богословских выкладок, с этим еще можно справиться. Но
когда мы собрали в модель данные Откровения, проблема становится гораздо
болезненней, потому что и тут мы делаем ошибку: мы путаем то, что нам
уже открыто, с полнотой того, что еще предлагается нашему познанию, мы
смешиваем частичное откровение, пусть и очень богатое, с видением Самого
Бога. Святой Григорий Богослов в IV веке сказал, что, если бы нам
удалось собрать все данные Откровения и создать из них как можно более
богатый и полный образ Бога, если в этот момент мы безрассудно сказали
бы: «Вот мой Бог», мы создали бы идола, который закрывает видение Бога
истинного, вместо того чтобы создать прозрачный образ, который позволил
бы нам видеть сквозь него реальность, все более его превосходящую. И тут
мы подходим к разнице между реальностью и истиной.

В русском языке, особенно после писаний отца Павла Флоренского,
существует, мне кажется, пагубное смешение этих выражений. Флоренский
производит слово «истина» от глагольной формы «есть» — «естина» и
говорит, что истина — это просто то, что объективно есть  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "84" \t "tmp"  84 . Это
сомнительная этимология, и это также очень опасная точка зрения. Это
точка зрения, породившая самую крайнюю нетерпимость, самые жестокие
религиозные преследования, потому что, если отождествить истину в ее
выражении с той реальностью, о которой идет речь, тогда ошибка в
формулировке означает богохульство, означает непрощаемый грех. Но если
мы поймем, что между сформулированной истиной и реальностью существует
связь, а не идентичность, в диалог между людьми о Божестве привносится
свежая гибкость. Я хотел бы несколько пояснить, что я имею в виду.

Реальность — это все, что есть, знаемое нами или незнаемое, это и
познанное, и тайна Бога и Творения. Истина — это та частица реальности,
которую мы познали и выразили. Здесь два ограничительных выражения:
познали означает, что я увидел то малое, что мне доступно, выразили
означает, что я попытался определить в терминах языка то малое, что
увидел. На самом деле здесь двойное ограничение. Когда мы видим
человеческую личность, мы не видим всю ее, мы схватываем лишь что-то из
этой личности. И когда мы хотим передать другому доступными нам
средствами языка схваченное нами, мы еще ограничиваем то, что можно было
бы сказать. Так что между тем, что я говорю, и тем, что на самом деле
есть, — целый ряд ограничений.

А теперь я скажу нечто об истине. Если истина — это выражение
реальности, в той мере, как мы ее охватили и находим способы выразить (а
способы эти многочисленны), то здесь вступают три основоположных
фактора. Первый — тот, что реальность может быть выражена статически или
динамически. Когда, например, я делаю фотоснимок, я запечатлеваю момент
истины, абсолютно идентичный тому мигу, когда была сделана фотография,
но очень ограниченный. Можно сфотографировать человека, когда он говорит
из глубины сердца, в такой момент и под таким углом, что он будет только
смешон. Эта фотография совершенно истинна с точки зрения момента и
совершенно ложна с точки зрения ситуации. В этом отношении фотография —
истина, ограниченная моментом, застывшая и не передающая жизнь. Многое в
богословии создавалось именно так: был схвачен момент, заморожен и было
сказано: «Вот оно!»

Можно поступать и по-иному: мы можем пытаться выразить динамизм
ситуации, истину движения, а не событий, стоящих за движением. Примером
я вам дам картину Жерико под названием «Дерби в Эпсоме». Когда вы
смотрите на картину, вы видите несущихся лошадей. Если вы знаток в
лошадях, а не в живописи, вы заметите, что лошади так не скачут:
художник исказил данные естествознания, чтобы передать нам чувство
движения. И прав-то он, если он хотел довести до нас именно движение, но
он не прав, если хотел показать, как лошадь скачет галопом. В богословии
есть та же проблема: есть аспекты богословия, которые могут быть
выражены только динамически. Но чтобы выразить их динамически,
невозможно сделать ряд моментальных фотографий. Мы должны выразить
движение, а не то, о чем идет речь.

И наконец, есть та проблема, что мы всегда выражаем истину с какой-то
точки зрения. Мы не выражаем ее с точки зрения Бога, а с точки зрения
человека, с точки зрения того физического пункта, откуда я смотрю. Я
хотел бы вам дать пример не очень возвышенный, но он, мне кажется,
реален: пример искусственных зубов, вставной челюсти. Когда вы говорите:
«Вот искусственные зубы», вы исходите из определенной точки зрения:
настоящие зубы растут сами во рту и вынуть их нельзя. С этой точки
зрения зубы, которые можно положить на этот стол или в стакан, —
ненастоящие. Но если обратиться к сделавшему их технику — настоящие они
или нет? Это настоящие вставные зубы. Так вот, это очень важно, потому
что мы делаем множество утверждений, не сознавая, что делаем их с
определенной точки зрения и что есть и другие точки зрения. Я не хочу
сказать — точки зрения нашей веры, я вовсе не хочу сказать, что можно
взвесить различные аксиомы и логически развить иную тему, я лишь хочу
сказать, что на самом деле точки отсчета часто определяют истину или
ложность того, что мы говорим. Все это ставит под вопрос образы и
формулировки, которые мы высказываем о человеке, о Боге, об их взаимных
отношениях.

Но центр тяжести, так сказать, источник надежды — именно сомнение, а не
безошибочная устойчивость. Потому что сомнение в каждый миг ставит под
вопрос узость нашего видения, ограниченность нашего понимания и
свидетельствует в каждый миг, что Сам Бог, Живой Бог вторгся в наше
сознание и ломает модель. Модель разлетается на куски, но ни на миг это
не предполагает угрозу Самому Богу. Бог превосходит модель, превосходит
статичный образ. Он превосходит и динамичный образ, Он превосходит и
понятие тайны. Он превосходит познание — как мы его понимаем в терминах
познания мира материального, Он превосходит даже приобщенность — как мы
ее понимаем в меру нашего опытного знания. Все может — и должно быть —
поставлено под вопрос, не потому чтобы мы ставили под вопрос Бога,
человека или взаимоотношение, но потому что в каждый момент Бог требует
от нас более глубокого понимания и более животрепещущего отношения с
Ним.

А теперь несколько слов о том, как мы ставим под вопрос Бога — не модель
Бога, потому что на самом деле Он, а не мы, ставит под вопрос эти
модели; мы-то были бы очень рады раз и навсегда сделать Его чем-то
неизменным и ничем не рисковать. Но бывает, мы ставим под вопрос Самого
Бога, и я попробую вам это показать, сказав о двух бурях на озере,
описанных в Евангелии (Мк 6:47—51; 4:35—41). Начинаются эти описания
одинаково. Ученики Христа покинули берег озера в лодке, направляясь к
другому берегу. Ночью на озере поднимается буря. Они борются, они в
смертельной опасности, силы их подходят к концу, мужество колеблется,
надежда угасает, и тогда что-то происходит. В первом случае они видят
Христа, идущего по волнам среди бури, и вскрикивают от страха: «Это
привидение!» Почему это — привидение? Потому что, будь это Христос, Он
не мог бы быть среди бури. Христос — Царь мира, Царь гармонии, Тот, Кто
может победить все восстания природы, Кто может вернуть гармонию всему,
что ее потеряло. Раз гармонии нет, значит, то, что они видят, — не
Христос. Именно так мы поступаем ежеминутно — мы ставим Бога под вопрос:
где Бог при землетрясении? где Бог в пожарах? где Бог в войне? где Бог в
голоде? где Он? И словами: вы Его не видите? Его нет? Это, может,
привидение? Будь Он тут, все это не могло случиться… — мы ставим Бога
под вопрос.

А другой аспект вопрошания виден из другого рассказа. Апостолы борются
со смертью, которая обступает их со всех сторон, и Христос спит на корме
корабля, с головой на подушке. Они борются, они чувствуют, что побеждает
смерть. Они оборачиваются и видят, что Христос как бы устранился. Он
отдыхает. Они, Его создания, борются, скоро погибнут, а Он в покое на
Своем небе, спокойно там спит, положив голову на подушку. Они обращаются
к Нему, но не говорят ничего подобного тому, что сказал сотник: не
приходи, Господи, но скажи только слово, и выздоровеет слуга мой
(Мф 8:8). Они будят Его, и текст жёсток, они почти что говорят Ему: Тебе
дела нет, что мы погибаем, — что применительно к событию означает: «Если
Ты ничего не можешь сделать, по крайней мере раздели наши страхи и умри
с нами». Не так ли мы поступаем все время? Мы сомневаемся, что Бог
поможет; мы не уверены, что Бог может помочь, но если Он ничего не может
сделать, хоть бы страдал с нами вместе, хоть бы разделил наш ужас.

В Священном Писании есть немало мест, где Бог как бы оборачивается
против нас и, по существу, говорит нам: вы Меня обвиняете, но теперь Я
вас ставлю под вопрос. Где вы? Где Я и где вы? Я — в сердцевине бури — а
вы? (напр., Иов 38—40). Мы говорим, люди часто говорят: как молиться
Богу, Который уходит от ответственности, Богу, Который скрывается, Богу,
Которому дела нет, Который устраняется? Кто безответствен — Бог или мы?
Мы все время стараемся уйти от ответственности. Бог взял на Себя
ответственность раз и навсегда и никогда не уходит от нее. Мы включаемся
на миг, а потом, когда устанем, отправляемся отдохнуть, до следующего
раза. Когда кто-то болен, мы сидим с ним, но в какие-то моменты уходим и
поспать. Когда кто-то в тревоге, мы остаемся рядом, но порой уходим
отдохнуть. Если чья-то нужда бывает слишком длительна, мы начинаем
терять терпение. Мы были готовы все сделать, лишь бы нужда не
продолжалась слишком долго.

Вот уже пятнадцать лет в нашем приходе мы молимся о двух людях,
страдающих рассеянным склерозом. Однажды кто-то мне сказал: «Сколько же
мы будем молиться за Елену и Екатерину? Я устал каждое воскресенье
слышать их имена!» Я ответил: «Как ты думаешь, эти двое не устали семь
дней в неделю называться Еленой и Екатериной и нести свою болезнь?» Вот
как мы берем ответственность или уходим от нее. Даже промежутка в шесть
дней между службами недостаточно, чтобы нам дать время отдохнуть и с
некоторым порывом вернуться на десять секунд к именам Елены и Екатерины.

Бог вошел в ответственность совсем иначе. Воплощение означает, что Он
принял на Себя ответственность сполна и на веки вечные. Кажется, в конце
9-й главы Иов, лицом к лицу с Богом, Которого он не понимает и не может
принять на условиях, на которых Его встречают и принимают его друзья,
как Властелина, имеющего все права, перед Которым мы всегда виновны,
потому что, по самому определению, Он всегда прав, — Иов восклицает: где
тот, который станет между мной и моим судьей, кто положит руку на его
плечо и на мое плечо? (Иов 9:33). Иов осознал, что дело не в том, чтобы
найти как бы посредника, кто говорил бы несколько слов в успокоение
одного и в утешение другого, чтобы поддерживать между обоими терпимое
равновесие. Иов ждет кого-то, кто сделает шаг и встанет в сердцевине
ситуации, кто протянет руки и соединит обоих, удержит их в единстве. То,
что он искал пророчески, в своем духе сыновней любви, сыновнего видения,
мы находим во Христе. Сын Божий стал Сыном Человеческим, Он делает шаг,
который вводит Его в сердцевину конфликта, вернее, Он Сам становится
сердцевиной конфликта, потому что в Нем встречаются все элементы
конфликта, человек и Бог сходятся до конца в своем противостоянии. Он
несет на Себе осуждение, Он становится не только проклятым. Он
становится клятвой, как говорит Писание (Гал 3:13). Бог отвергнутый, Он
выведен из града человеческого, Он распят вне Иерусалима. В Нем сходятся
все элементы конфликта, и Он от этого умирает — вот что берет на Себя
Бог по отношению к человеку. Мы ставим Его под вопрос — но не Он ли
должен нас ставить под вопрос? И когда я говорил о буре: в сердцевине
бури — Он. Мы бьемся, стараясь максимально уйти от нее. Мы пытаемся
достичь берега, мы пытаемся найти защиту, хотя бы временную и столь
непрочную защиту в лодке. Он-то стоит в этом бушующем море, Он — в
сердцевине разбушевавшегося ветра. Он — там, где в равновесии
предельного напряжения сталкиваются все бушующие силы, разбивая все, на
что обрушиваются.

Вот, мне кажется, как встает проблема, когда мы ставим под вопрос Бога и
нами же созданные Его образы.

Можно задаться вопросом: куда простирается эта Божия солидарность? До
какого предела Он идет? Он стал человеком, Он согласился на эту двойную
солидарность с Богом и с человеком, но на чем Он останавливается? И,
значит, где должны мы остановиться в этой солидарности? Мне кажется, вот
что мы видим. Мы видим, что Он сделал этот шаг — шаг предстательства. Мы
часто думаем, что предстательство состоит в том, чтобы позвать Бога на
помощь, сказать Ему: Господи, вот нужда, вот трагедия — приди.
Предстательство начинается не в тот момент, когда мы что-то произносим,
оно начинается в момент, когда мы делаем шаг. Предстательствовать — это
сделать шаг, который поставит нас в центр проблемы, в сердцевину
конфликта. Бог сделал этот шаг. Он стал человеком. Во-первых, Он стал
человеком раз и навсегда. Он не выходит из этой ситуации. Распятый и
воскресший, Он все еще и навсегда носит следы Своего распятия. Даже в
Своем воскресении и в Своей славе Он не освободился, так сказать, от
Своего распятия. Страдание проходит, но раненность страданием навсегда
остается где-то в нас.

Но с кем Он отождествился? Он не отождествился с человеком вообще, Он не
отождествился просто с порядочными людьми, со святыми и праведниками. Он
отождествился с блудницей и блудным сыном, Он отождествился во всеми,
кто нуждался в спасении. Те, кто не способны были больше жить в Его
области, обнаружили, что их Бог пришел и живет там, где оказались они:
Бог уязвимый, Бог беззащитный, Бог, истощивший всю Свою славу, Бог,
побежденный и презренный в глазах тех, кто верит лишь в силу и славу, Он
согласился разделить с нами человеческие ограничения, голод, жажду. Он
согласился разделить с нами смерть. Но до каких пределов Он пошел?

Если бы Он согласился просто на физическую смерть, немногие приняли бы
Его: как просто для Того, Кто бессмертен, умереть физически. Трагедию,
единственность смерти Христа составляет именно то, что на кресте Он
восклицает: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк 15:34). Он
разделяет с нами не только физическую смерть. Единственно, почему
человек умирает, это потеря Бога; умирают, потеряв Бога, смерть — не
просто увядание цветка. Поэтому-то человек умирает: цена греха — смерть,
а грех — это отделенность от Бога. И Христос разделяет с нами потерю
Бога: Он измерил, как никто в тварном мире не мог измерить, что такое —
потерять Бога, быть без Бога, что такое атеист. И это же мы выражаем в
апостольском Символе веры  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "85" \t "tmp"  85 , когда читаем: Он сошел во ад… Этот ад — не
дантовский ад, это ад, о котором говорится, например, в псалмах
(ср.: Пс 15:10; 29:4): место, где Бога нет, место Его радикального,
невосполнимого отсутствия. Он сходит туда вместе со всеми потерявшими
Бога. Это ад, который обнаруживает, что, захватив человека, на самом
деле принял Бога, и ада больше нет, потому что ад как место отсутствия
наполнен теперь присутствием Бога Живого. Вот мера солидарности Божией,
вот мера Божией ответственности. И когда мы ставим Его под вопрос,
сознаем ли мы, до какой степени сами уходим от ответственности и
насколько Он — в самой ее сердцевине?

Я хотел сказать вам о том, как разнообразно мы бываем поставлены под
вопрос и сами ставим вопрошание. О разных аспектах этого вопрошания
можно сказать еще многое, но я хотел бы оставить вас с этой проблемой,
оставить вас с рядом проблем, чтобы вы над ними задумались, так чтобы мы
когда-нибудь перестали быть детьми по разуму, оставаясь детьми по
сердцу. Может быть, тогда настанет христианское обновление, подлинное
обновление, обновление, которое достигнет измерения интеллектуальной
новизны, которое было свойственно первым векам, вырастет в меру этих
людей, которые сумели думать и имели мужество думать, имели мужество все
поставить под вопрос: в первую очередь себя, своих богов, все. Они нашли
и проповедали, возвестили истины — истины, пленниками которых мы стали,
тогда как эти истины должны бы быть для нас — открытые окна, открытые
двери, должны помогать нам прозреть и видеть, а не оставаться пленниками
чужих мыслей и чужого опыта, жить заимствованным вместо того, чтобы
просто жить.

Без записок  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "86" \t
"tmp"  86 

У меня очень мало воспоминаний детства, у меня почему-то не
задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось
одно на другое, как на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь
первый, а отчасти потому, что я очень рано научился — или меня
научили, — что, в общем, твоя жизнь не представляет никакого интереса,
интерес представляет то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не
старался запоминать ни события, ни их последовательность — раз это
никакого отношения ни к чему не имеет! Прав я или не прав — это дело
другое, но так меня прошколили очень рано. И поэтому у меня очень много
пробелов.

Родился я в Лозанне, в Швейцарии  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "87" \t "tmp"  87 , мой дед по
материнской линии, Скрябин, был русским консулом на Востоке, в тогдашней
Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем в той части,
которая теперь Греция. Мой отец встретился с этой семьей, потому что
тоже шел по дипломатической линии, был в Эрзеруме секретарем у моего
будущего деда, познакомился там с моей матерью, и в свое время они
поженились. Дед мой тогда уже вышел в отставку и проводил 1912—1913 годы
в Лозанне, отец же в этот период был назначен искусственно консулом в
Коломбо: это было назначение, но туда никто не ездил, потому что там
ничего не происходило, и человека употребляли на что-нибудь полезное, но
он числился. И вот, чтобы отдохнуть от своих коломбских трудов, они с
моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу и моей бабушке.

Бабушка моя, мать моей матери, родилась в Италии, в Триесте, но Триеста
в то время входила в Австро-Венгерскую империю, про ее отца я знал
только, что его звали Илья, потому что бабушка была Ильинична, они были
итальянцы. Мать моей бабушки позже стала православной с именем Ксения;
когда бабушка вышла замуж, ее мать уже была вдова и уехала с ними в
Россию.

Было их три сестры; старшая (впоследствии она была замужем за
австрийцем) была умная, живая, энергичная и до поздней старости осталась
такой, и жертвенная была до конца. Она болела диабетом, напоследок у нее
случилась гангрена, хотели оперировать (ей тогда было лет под
восемьдесят), она сказала «нет»: ей все равно умирать, операция будет
стоить денег, а эти деньги она может оставить сестре, — так она и
умерла. Так это мужественно и красиво. Младшая сестра была замужем за
хорватом и крайне несчастна.

Мой дед Скрябин был в Триесте русским консулом, познакомился с этой
семьей и решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи,
потому что замуж следовало сначала выдавать, конечно, старшую сестру — а
бабушка была средняя. И вот семнадцати лет она вышла замуж. Она была,
наверное, удивительно чистосердечной и наивной, потому что и в девяносто
пять лет она была удивительно наивна и чистосердечна. Она, например, не
могла себе представить, чтобы ей соврали; ей можно было рассказать самую
невозможную вещь — она на вас смотрела такими детскими, теплыми,
доверчивыми глазами и говорила: «Это правда?» Я сам пробовал, без
необходимости, а просто расскажешь что-нибудь несосветимое, чтобы
рассмешить ее, как анекдот рассказывают. Она и я никогда не умели
вовремя рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь смешное, мы
всегда сидели и думали. Когда мама нам рассказывала что-нибудь смешное,
она нас сажала рядом на диван и говорила: я вам сейчас расскажу что-то
смешное, когда я вам подам знак, вы смейтесь, а потом будете думать.

Дедушка решил учить ее русскому языку, дал ей грамматику и полное
собрание сочинений Тургенева и сказал: «Теперь читай и учись». И бабушка
действительно до конца своей жизни говорила тургеневским языком. Она
никогда очень хорошо не говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор
слов был такой. Итальянского во мне, думаю, очень мало. У меня реакция
скорее антиитальянская, они мне по характеру совершенно не подходят. Вот
страна, где я ни за что не хотел бы жить! Когда я был экзархом 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "88" \t "tmp"  88 , я
ездил в Италию, и всегда с таким чувством: Боже мой! Надо в Италию! У
меня всегда было ощущение, что Италия — это опера в жизни: ничего
реального. Мне не нравится итальянский язык, мне не нравится их вечная
возбужденность, драматичность, так что Италия из всех стран, которые я
знаю, пожалуй, последняя, где я бы поселился.

После свадьбы они с дедушкой приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама была тогда в Смольном и приехала на каникулы к родителям
(шесть дней на поезде из Петербурга до персидской границы, а потом на
лошадях до Эрзерума), где и познакомилась с моим отцом, который был
драгоманом, то есть, говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом
дед кончил срок своей службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию —
моя мать уже была замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне
погиб первый бабушкин сын, потом, в 1915 году, умер Саша, композитор 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "89" \t "tmp"  89 ; к
тому времени мы сами — мои родители и я, с бабушкой же — попали в Персию
(отец был назначен туда). Бабушка всегда была на буксире, она пассивная
была, очень пассивная.

А мама была энергичная, мужественная. Например, она ездила с отцом по
всем горам, ездила верхом хорошо, играла в теннис, охотилась на кабана и
на тигра — все это она могла делать. Другое дело, что она совсем не была
подготовлена к эмигрантской жизни, но она знала французский, знала
русский, знала немецкий, знала английский, и это, конечно, ее спасло,
потому что, когда мы приехали на Запад, время было плохое — 1921 год и
безработица, но тем не менее со знанием языка можно было что-то
получить, потом она научилась стучать на машинке, научилась стенографии
и работала уже всю жизнь.

Как отцовские предки попали в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой
дед со стороны отца еще переписывался с двоюродной сестрой, жившей на
северо-западе Уэстерн-Хайлендс; она была уже старушка, жила одна, в
совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому, была
мужественная старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это
из письма, где она рассказывала деду, что ночью услышала, как кто-то
лезет вверх по стене; она посмотрела и увидела, что на второй этаж
подымается по водосточной трубе вор, взяла топор, подождала, чтобы он
взялся за подоконник, отрубила ему руки, закрыла окно и легла спать. И
все это она таким естественным тоном описывала — мол, вот какие бывают
неприятности, когда живешь одна. Больше всего меня поразило, что она
могла закрыть окно и лечь спать: остальное — его дело.

Жили они в Москве, дедушка был врачом, а отец учился дома с двумя
братьями и сестрой, причем дед требовал, чтобы они полдня говорили
по-русски, потому что естественно — местное наречие, а другие полдня —
один день по-латыни, другой день по-гречески сверх русского и одного
иностранного языка, который надо было учить для аттестата зрелости, —
это дома. Потом он поступил на математический, кончил и оттуда — в школу
Министерства иностранных дел, дипломатическую школу, где проходили
восточные языки и то, что нужно было для дипломатической службы.

Отец еще семнадцати-восемнадцатилетним юношей ездил на Восток летом, во
время каникул, верхом, один через всю Россию, через Турцию — это
считалось полезным. Про его братьев я ничего не знаю, они оба умерли:
один был расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А сестра была
замужем в Москве за одним из ранних большевиков, но я не знаю, что с ней
сталось, и не могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не могу
вспомнить. Вдруг бы оказалось, что кто-то еще существует: со стороны
отца у меня ведь никого нет.

Моя бабушка с папиной стороны была моей крестной, на крестинах не
присутствовала, только «числилась». Вообще, думаю, это не особенно
всерьез принималось, судя по тому, что никто из моих никогда в церковь
не ходил до того, как впоследствии я стал ходить и их «водить»; отец
начал ходить до меня, но это было уже значительно позже, после
революции, в конце двадцатых — начале тридцатых годов.

В 1961 году я в Лозанне встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом
(молодым по хиротонии), встретил его, говорю: «Отец Константин, я так
рад вас снова повидать!» Он на меня посмотрел, говорит: «Простите, вы,
вероятно, путаете. Мы, по-моему, с вами не встречались». Я говорю: «Отец
Константин! Как вам не стыдно, мы же с вами знакомы годами — и вы меня
не узнаете?!» — «Нет, простите, не узнаю». — «Как же, вы меня крестили!»
Ну, он пришел в большое возбуждение, позвал своих прихожан, которые там
были: смотрите, говорит, я крестил архиерея! А в следующее воскресенье я
был у него в церкви, посередине церкви была книга, где записываются
крестины, он мне показал, говорит: «Что же это значит, я вас крестил
Андреем — почему же вы теперь Антоний?» В общем, претензия, почему я
переменил имя. А потом он служил и читал Евангелие по-русски, и я не
узнал, что это русский язык был. Говорили мы с ним по-французски, служил
он по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском языке, —
хорошо, что кто-то мне подсказал: вы заметили, как он старался вас
ублажить, как он замечательно по-русски читает? Ну, я с осторожностью
его поблагодарил.

Месяца два после моего рождения мы прожили с родителями в Лозанне, а
потом вернулись в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем
Скрябинском музее, а в 1915—1916 году мой отец был снова назначен на
Восток, и мы уехали в Персию. И там я провел вторую часть относительно
раннего детства, лет до семи.

Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные. Я, скажем,
глазами сейчас вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти
места. Например, вижу большие городские ворота: это может быть Тегеран,
может быть Тавриз, а может быть и нет; почему-то мне сдается, что это
Тегеран или Тавриз. Затем мы очень много ездили, жили примерно в десяти
разных местах.

Потом у меня воспоминание (мне было, я думаю, лет пять-шесть), как мы
поселились недалеко, кажется, от Тегерана, в особняке, окруженном
большим садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой дом,
весь сад зарос и высох, и я помню, как я ходил и ногами волочил по сухой
траве, потому что мне нравился треск этой сухой травы.

Помню, у меня был собственный баран и собственная собака. Собаку
разорвали другие, уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так что
все это было очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он
каждое утро приходил в гостиную, зубами вынимал из всех ваз цветы и их
не ел, но клал на стол рядом с вазой и потом ложился в кресло, откуда
его большей частью выгоняли, то есть в свое время всегда выгоняли, но с
большим или меньшим возмущением. Постепенно, знаете, все делается
привычкой, в первый раз было большое негодование, а потом просто
очередное событие: надо согнать барана и выставить вон.

Был осел, который, как все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем
ездить, прежде всего приходилось охотиться, потому что у нас был большой
парк и осел, конечно, предпочитал пастись в парке, а не исполнять свои
ослиные обязанности. И мы выходили целой группой, ползали между
деревьями, окружали зверя, одни его пугали с одной стороны, он мчался в
другую, на него накидывались, и в конечном итоге после какого-нибудь
часа или полутора часов такой оживленной охоты осел бывал пойман и
оседлан. Но этим не кончалось, потому что он научился, что если до того,
как на него наложат седло, он падет наземь и начнет валяться на спине,
то гораздо труднее будет его оседлать. Но и этим еще не кончалось,
потому что у него был принцип: если от него хотят одного, то надо делать
другое, и поэтому, если вы хотели, чтобы он куда-то двигался, надо было
его обмануть, будто вы хотите, чтобы он не шел. И самым лучшим способом
было воссесть очень высоко на персидское седло, поймать осла за хвост и
потянуть его назад, и тогда он быстро шел вперед.

Еще у меня воспоминание о первой железной дороге. На всю Персию была
одна железная дорога, приблизительно в пятнадцать километров длиной,
между не то Тегераном, не то Тавризом и местом, которое называлось
Керманшах и почиталось (почему — не помню) местом паломничества. И все
шло замечательно, когда ехали из Керманшаха в город, потому что дорога
под гору шла. Но когда поезд должен был тянуть вверх, он доходил до
мостика, вот такого, с горбинкой, и тогда все мужчины вылезали, и белые,
европейцы, люди знатные шли рядом с поездом, а люди менее знатные
толкали. И когда его протолкнут через эту горбинку, можно было снова
садиться в поезд и даже очень благополучно доехать, что было, в общем,
очень занимательно и большим событием: ну подумайте — пятнадцать
километров железной дороги!

Затем, когда мне было лет семь, я сделал первое великое открытие из
европейской культуры: первый раз в жизни видел автомобиль. Помню,
бабушка подвела меня к машине, поставила и сказала: «Когда ты был
маленький, я тебя научила, что за лошадью не стоят, потому что она может
лягнуться; теперь запомни: перед автомобилем не стоят, потому что он
может пойти». Тогда автомобили держались только на тормозах, и поэтому
никогда не знаешь, пойдет или не пойдет.

В Персии на первых порах у меня была русская няня; потом был период,
примерно с 1918 по 1920 год, когда никого не было — бабушка, мама; были
разные персы, которые научили ездить верхом на осле и подобным вещам. Из
культурной жизни ничего не могу сказать, потому что не помню, в общем,
ничего. Было блаженное время — в школу не ходил, ничему меня не учили,
«развивали», как бабушка говорила. Бабушка у меня была замечательная,
она страшно много мне вслух читала, так что я не по возрасту много
«читал» в первые годы: «Жизнь животных» Брема, три-четыре тома, все
детские книги, какие можно себе представить. Бабушка могла читать часами
и часами, а я мог слушать часами и часами. Я лежал на животе, рисовал
или просто сидел и слушал. И она умела читать: во-первых, она читала
красиво и хорошо, во-вторых, она умела сделать паузу в те моменты, когда
надо было дать время как-то отреагировать; периодически она переставала
читать, мы ходили гулять, и она затевала разговоры, о чем мы читали:
нравственные оценки, чтобы это дошло до меня не как развлечение, а как
вклад, и это было очень ценно, я думаю.

В 1920 году мы начали двигаться из Персии вон: перемена правительства,
передача посольства и так далее. Отец остался, а мать, бабушка и я, мы
пустились в дорогу куда-то на Запад. У нас был дипломатический паспорт
на Англию, куда мы так никогда и не доехали; вернее, доехали, но уже
значительно позже, в 1949 году. Отчасти верхом, отчасти в коляске мы
проехали по северу Персии глубокой зимой, под конвоем разбойников,
потому что это было самое верное дело. В Персии в то время можно было
ездить под охраной или разбойников, или персидских солдат. И самое
неверное дело был конвой персидских солдат, потому что они непременно
вас ограбят, но на них жаловаться невозможно: «Мы и не думали их
грабить! Мы же их защищали! Кто-то на них напал, но мы не знаем —
наверное, переодетые!» Если показывались разбойники, конвой сразу
исчезал: зачем же солдаты будут драться, рисковать жизнью, чтобы их еще
самих ограбили?! А с разбойниками было гораздо вернее: они либо охраняли
вас, либо просто грабили.

Ну вот, под конвоем разбойников мы и проехали весь север Персии,
перевалили через Курдистан, сели на баржу, проехали мимо земного рая:
еще вплоть до второй мировой войны там показывали земной рай и дерево
добра и зла — там, где Тигр и Евфрат соединяются. Это замечательная
картина: Евфрат широкий, синий, а Тигр быстрый, и воды его красные, и он
врезается в Евфрат, и несколько сот метров еще видно в синих водах
Евфрата струю красных вод Тигра. И вот там довольно большая поляна в
лесу, и посреди поляны огражденное решеточкой маленькое иссохшее
деревце: вы же понимаете, что оно, конечно, высохло с тех пор. Оно все
увешено маленькими тряпочками: на Востоке в то время (не знаю, как
теперь), когда вы проходили мимо какого-нибудь святого места, то
отрывали лоскут одежды и привешивали к дереву или к кусту или, если
нельзя было это сделать, клали камень, и получались такие груды. И там
это деревце стояло, оно чуть не потерпело крушение, потому что во время
второй мировой войны американские солдаты его вырыли, погрузили на джип
и собирались уже везти в Америку: дерево добра и зла — это же куда
интереснее, чем перевезти какой-нибудь готический собор, все-таки
гораздо старее. И местное население их окружило и не дало джипу
двигаться, пока командование не было предупреждено и их не заставили
врыть обратно дерево добра и зла. Так что оно еще, вероятно, там и
стоит.

В этот период я в первый и в последний раз курил. На пути было
удивительно голодно и еще более, может быть, скучно, и я все ныл, чтобы
мне что-нибудь дали съесть, чтобы скоротать время. А есть было нечего, и
моя мать пробовала отвлечь мое внимание папиросой. В течение недели я
пробовал курить, пососал одну папиросу, пососал другую, пососал третью,
но понял, что папироса — это чистый обман, что это не пища и не
развлечение, и на этом кончилась моя карьера курильщика. Потом тоже не
курил, но совсем не из добродетельных соображений. Мне говорили:
закуришь, как все, — а я не хотел быть как все. После говорили, что
закуришь, когда попадешь в анатомический театр, потому что иначе никто
не выдерживает, и я решил — умру, но не закурю. Говорили, что, когда
попаду в армию, закурю, но так и не закурил.

Так мы доехали до Басры, и так как в то время в океане были мины, то
самый короткий путь на запад был от Басры в Индию, и мы поехали на
восток, к Индии. Там прожили с месяц, и единственное, что я помню, это
красный цвет бомбейских зданий, высокие башни, куда парсы  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "90" \t "tmp"  90  складывают
своих усопших, чтобы их хищные птицы съели, и целые стаи орлов и других
хищных птиц кружили вокруг этих башен; это единственное воспоминание,
которое у меня осталось, кроме еле выносимой жары.

А затем нас отправили в Англию, и тут я был полон надежд, которые, к
сожалению, не оправдались. Нас посадили на корабль, предупредив, что он
настолько обветшал, что, если будет буря, он непременно потерпит
крушение. А я начитался «Робинзона Крузо» и всяких интересных вещей и,
конечно, мечтал о буре. Кроме того, капитан был полон воображения, если
не разума, и решил, что всем членам семьи зараз погибать не надо, и
поэтому маму приписал к одной спасательной лодке, бабушку — к другой,
меня — к третьей, чтобы хоть один из нас выжил, если будем погибать.
Мама очень несочувственно отнеслась к мысли о кораблекрушении, и я никак
не мог понять, как она может быть такой неромантичной.

Двадцать три дня мы плыли из Бомбея до Гибралтара, а в Гибралтаре так и
стали: корабль решил никогда больше не двигаться никуда. И нас высадили,
причем большую часть багажа мы получили, но один большой деревянный ящик
уплыл, то есть был перевезен в Англию, и мы получили его очень много лет
спустя, англичане нас где-то отыскали и заставили уплатить фунт
стерлингов за хранение. Это было громадное событие, потому что это был
один из тех ящиков, куда в последнюю минуту вы сбрасываете все то, что в
последнюю минуту вы не можете оставить. Сначала мы разумно упаковали то,
что нужно было, потом — что можно было, оставив то, что никак уже нельзя
было взять, а в последнюю минуту — сердце не камень, и в этот ящик
попали самые, конечно, драгоценные вещи, то есть такие, которые меня как
мальчика интересовали в тысячу раз больше, чем теплое белье или полезные
башмаки.

И вот мы пропутешествовали через Испанию, и единственное мое
воспоминание об Испании — это Кордова и мечеть. Я ее не помню глазами,
но помню впечатление какой-то дух захватывающей красоты и тишины. Затем
север Испании: дикий, сухой, каменистый и который так хорошо объясняет
испанский характер.

Затем попали в Париж, и там я сделал два открытия. Одно: впервые в жизни
я обнаружил электричество — что оно вообще существует. Мы куда-то
въехали, было темно, и я остановился и сказал: надо лампу зажечь. Мама
сказала: «Нет, можно зажечь электричество». Я вообще не понимал, что
это, и вдруг услышал: чик — и стало светло. Это было большим событием —
знаете, в позднейших поколениях этого не понять, потому что с этим
рождаются, — но тогда это было такое непонятное явление, что может вдруг
появиться свет, вдруг погаснуть, что не надо заправлять керосиновую
лампу, что она не коптит, что не надо чистить стекла — целый мир вещей
исчез.

А второе открытие — что есть люди, которых на улице давить нельзя.
Потому что в Персии было так: по улице мчится всадник или коляска, и
всякий пешеход спасает свою жизнь, кидаясь к стене; если ты недостаточно
быстро кинулся, тебя кнутом огреют, а если не кинешься — тебя опрокинут:
сам виноват, чего лезешь под ноги лошади! И вот мы ехали, по-моему, в
первый день с вокзала на такси по Елисейским полям, то есть по громадной
улице, — тогда почти не было автомобилей, все было очень открыто, не
было никаких магазинов вдоль улицы, это было очень красиво, — и вдруг я
вижу: посреди улицы стоит человек и никуда не кидается, просто стоит как
вкопанный, и коляски, автомобили вот так проходят. Я схватил маму за
руку, говорю: «Мама! Его надо спасти!» Мы ведь тоже были на машине,
могли остановиться и сказать: скорей, скорей влезай, спасем! И мама мне
сказала: «Нет, это городовой». — «Ну так что же, что он городовой?!»
Мама говорит: «Городового нельзя давить». Я подумал: это же чудо! Если
стать городовым, то можно на всю жизнь спастись от бед и несчастий! Со
временем я несколько переменил свои взгляды, но в тот момент я
действительно переживал это как дипломатический иммунитет: стоишь — и
тебя не могут раздавить! Вот это было второе большое событие в моей
европейской жизни.

Это все, что я тогда в Париже обнаружил. Потом мы поехали в Австрию —
все в поисках какой-нибудь работы для матери, в Австрии еще была жива
бабушкина старшая сестра, которая была замужем за австрийцем. Потом
поехали в северную Югославию, в область Загреба и Марибора. Там мы жили
какое-то время на ферме, мне было тогда лет семь, и я что-то
подрабатывал, делая никому, вероятно, не нужные работы. Затем снова
вернулись в Австрию, потому что в Югославии нечего было делать, и
полтора года сидели в Вене.

И там мне пришлось пережить первые встречи с культурой: меня начали
учить писать и читать, и я этому поддавался очень неохотно. Я никак не
мог понять, зачем это мне нужно, когда можно спокойно сидеть и слушать,
как бабушка читает вслух — так гладко, хорошо, — зачем же еще что-то
другое? Один из родственников пытался меня вразумить: «Видишь, я хорошо
учился, теперь имею хорошую работу, хороший заработок, могу поддерживать
семью». Я его только спросил: «Ты не мог бы делать это за двоих?»

Так или иначе, в Вене я попал в школу, и учился года полтора, и
отличился в школе очень позорным образом — вообще школа мне не давалась
в смысле чести и славы. Меня водили как-то в зоологический сад, и, к
несчастью, на следующий день нам задали классную работу на тему «Кем вы
хотите стать». И, конечно, маленькие австрияки написали всякие
добродетельные вещи: один хотел быть инженером, другой — доктором,
третий еще чем-то; а я был так вдохновлен тем, что видел накануне, что
написал — даже с чyдной, с моей точки зрения, иллюстрацией — классную
работу на тему «Я хотел бы быть обезьяной». На следующий день я пришел в
школу с надеждой, что оценят мои творческие дарования. И учитель вошел в
класс и говорит: «Вот, я получил одну из ряда вон выдающуюся работу.
Встань!» Я встал — и тут мне был разнос, что «действительно видно:
русский варвар, дикарь, не мог ничего найти лучшего, чем возвращение в
лоно природы» и тому подобное.

Это основные события из школьной жизни там. Два года назад я впервые
снова попал в Вену и наговаривал ленты для радио; и тот, кто делал
запись, меня спросил, был ли я когда-нибудь в Вене. «Да». — «А что вы
тогда делали?» — «Я был в школе». — «Где?» — «В такой-то». Оказалось,
что мы одноклассники, после пятидесяти лет встретились; ну, конечно,
друг друга не узнали, и дальше знакомство не пошло.

С детства меня заставляли говорить по-русски и по-французски; по-русски
я говорил с отцом, по-французски — с бабушкой, на том и на другом языке
с матерью. И единственное, что было запрещено, это мешать языки, это
преследовалось очень строго, и я к этому просто не привык. Ну,
по-персидски говорил свободно. Это я, конечно, забыл в течение
трех-четырех лет, когда мы уехали из Персии, но интересно, что, когда я
потом жил в школе-интернате и во сне разговаривал, видел сны и говорил,
я говорил по-персидски, тогда как наяву уже ни звука не мог произнести и
не мог понять ни одного слова. Любопытно, как это где-то в подсознании
осталось, в то время как из сознания изгладилось совершенно. Потом
немецкий: меня в раннем детстве научили произносить немецкий по-немецки,
это очень помогло и теперь помогает. В хорошие дни у меня по-немецки, в
общем, меньше акцента, чем по-французски. Когда год не говоришь на
каком-то языке, потом ты уже ничего не можешь. Но самый замечательный
комплимент я не так давно получил о моем немецком от кёльнского
кардинала, который был слеп; когда я с ним познакомился, мы с ним
поговорили и он мне сказал: «Можно вам задать нескромный вопрос?» Я
говорю: «Да». — «Каким образом вы, немец, стали православным?» Я задрал
нос, потому что слепой человек большей частью чуток на звук. Но это был
хороший день просто потому, что в более усталые дни я не всегда так
хорошо говорю, но могу, когда случится. Испанский — читаю, итальянский —
это вообще не проблема, голландский — легкий, потому что страшно похож
на немецкий язык XII—XIII веков. Когда голова совсем дуреет, читаю для
отдыха немецкие стихи этой эпохи.

С меня в детстве ничего не требовали неразумного, то есть у меня никогда
не было чувства, что требуют, потому что родители большие и сильные и
поэтому могут сломить ребенка. Но, с другой стороны, если что-то
говорилось — никогда не отступали. И — я этого не помню, мама мне потом
рассказывала — она мне как-то раз что-то велела, я воспротивился; мне
было сказано, что так оно и будет, и я два часа катался по полу, грыз
ковер и визжал от негодования, отчаяния и злости, а мама села тут же в
комнате в кресло, взяла книжку и читала, ждала, чтобы я кончил. Няня
несколько раз приходила: «Барыня, ребенок надорвется!» А мама говорила:
«Няня, уйдите!» Когда я кончил, вывопился, она сказала: «Ну, кончил?
Теперь сделай то, что тебе сказано было». Это был абсолютный принцип.

Принцип воспитания был такой, что убеждения у меня должны сложиться в
свое время свои, но я должен вырасти совершенно правдивым и честным
человеком, и поэтому мне никогда не давали повода лгать или скрываться,
потому что меня не преследовали. Скажем, меня могли наказать, но в этом
всегда был смысл, мне не приходилось иметь потаенную жизнь, как иногда
случается, когда с детьми обращаются не в меру строго или несправедливо:
они начинают просто лгать и устраивают свою жизнь иначе.

У нас была общая жизнь; ответственности требовали от меня — скажем, с
раннего детства я убирал свою комнату: стелил постель, чистил за собой.
Единственное, чему меня так и не научили, это чистить башмаки, и я уже
потом, во время войны, нашел духовное основание этого не делать, когда
прочел у Cure d’Ars  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"91" \t "tmp"  91  фразу, что вакса для башмаков — то же самое, что
косметика для женщины, и я страшно обрадовался, что у меня есть теперь
оправдание. Знаете, у всякого ребенка есть какие-то вещи, которые он
находит ужасно скучными. Я всегда находил ужасно скучным пыль вытирать и
башмаки чистить. Теперь-то я научился делать и то, и другое. Ну, и потом
все домашние работы мы делали вместе, причем именно вместе: не то что
«пойди и сделай, а я почитаю», а «давай мыть посуду», «давай делать то
или другое», и меня научили как будто. Это уже после Персии. Там,
насколько помню, жизнь была совсем свободная: большой сад при посольском
имении, осел — ничего, в общем, не требовалось. Кроме порядка: никогда
бы мне не разрешили пойти гулять, если не прибрал книги или игрушки или
оставил комнату в беспорядке, — это было немыслимо.

И теперь я так живу; скажем, облачения и алтарь я после каждой службы
убираю, даже если между службами Выноса Плащаницы и Погребения остаются
какие-нибудь полтора часа, все складываю. Именно на том основании, что в
момент, когда что-то кончено, оно должно быть так закончено, как будто,
с одной стороны, ничего и не случалось, а с другой стороны — все можно
начать снова: это так помогает жить! Например, меня научили с вечера все
приготовлять на завтра. Мой отец говорил: «Мне жить хорошо, потому что у
меня есть слуга Борис, который вечером все сложит, башмаки вычистит, все
приготовит, а утром Борис Эдуардович встанет — ему делать нечего».

Баловали ли меня? Ласково относились, но не баловали — в том смысле, что
это не шло за счет порядка, дисциплины или воспитания. Кроме того, меня
научили с самого детства ценить маленькие, мелкие вещи, а уж когда
началась эмиграция, тогда сугубо ценить, скажем, один какой-то предмет;
одна вещица — это было чудо, это была радость, и это можно было ценить
годами. Скажем, какой-нибудь оловянный солдатик или книга — с ними жили
месяцами, иногда годами, и за это я очень благодарен, потому что я умею
радоваться на самую мелкую вещь в момент, когда она приходит, и не
обесценивать ее никогда. Подарки делали, но не топили в подарках, даже
тогда, когда была возможность, так что глаза не разбегались, чтобы можно
было радоваться на одну вещь. На Рождество однажды я получил в подарок —
до сих пор его помню — маленький русский трехцветный флаг из шелка, и я
с этим флагом настолько носился, до сих пор как-то чувствую его под
рукой, когда я его гладил, этот самый шелк, его трехцветный состав. Мне
тогда объяснили, что это значит, что это наш русский флаг: русские
снега, русские моря, русская кровь — и это так и осталось у меня:
белоснежность снегов, голубизна вод и русская кровь.

Во Франции, когда мы попали туда с родителями, довольно-таки туго было
жить. Моя мать работала, она знала языки, а жили очень розно, в
частности — все в разных концах города. Меня отдали живущим в очень, я
бы сказал, трудную школу; это была школа за окраиной Парижа, в районе,
куда ночью, начиная с сумерек, и полиция не ходила, потому что там
резали. И, конечно, мальчишки, которые были в школе, были оттуда, и мне
это далось вначале чрезвычайно трудно, я просто не умел тогда драться и
не умел быть битым. Били меня беспощадно — вообще считалось нормальным,
что новичка в течение первого года избивали, пока не научится
защищаться. Поэтому тебя могли избить до того, что в больницу увезут, на
глазах преподавателя. Помню, я раз из толпы рванулся, бросился к
преподавателю, вопия о защите, — он просто ногой меня оттолкнул: «Не
жалуйся!» А ночью, например, запрещалось ходить в уборную, потому что
это мешало спать надзирателю. И надо было бесшумно сползти с кровати,
проползти под остальными кроватями до двери, умудриться бесшумно
отворить дверь — и так далее; за это бил уже сам надзиратель.

Ну, били, били и, в общем, не убили. Научили сначала терпеть побои,
потом научили немного драться и защищаться — и когда я бился, то бился
насмерть, но никогда в жизни я не испытывал так много страха и так много
боли, и физической, и душевной, как тогда. Потому что я был хитрая
скотинка, я дал себе зарок ни словом не обмолвиться об этом дома: все
равно некуда было деться, зачем прибавлять маме еще одну заботу? И
поэтому я впервые рассказал ей об этом, когда мне было лет сорок пять,
когда это уже было дело отзвеневшее. Но этот год было действительно
тяжело, мне было восемь-девять лет, и я не умел жить.

Через сорок пять лет я однажды ехал в метро по этой линии; я читал, в
какой-то момент поднял глаза и увидел название одной из последних
станций перед школой — и упал в обморок. Так что, вероятно, это где-то
очень глубоко засело: потому что я не истерического типа и у меня есть
какая-то выдержка в жизни, — и это меня так ударило где-то в самую
глубину. Это показывает, до чего какое-нибудь переживание может глубоко
войти в плоть и кровь.

Но чему я научился тогда, кроме того, чтобы физически выносить довольно
многое, это тем вещам, от которых мне пришлось потом очень долго
отучаться: во-первых, что всякий человек, любого пола, любого возраста и
размера, вам от рождения враг и опасность, во-вторых, что можно выжить,
только если стать внутри совершенно бесчувственным и каменным,
в-третьих, что можно жить, только если уметь жить, как зверь в джунглях.
Агрессивная сторона во мне не очень развилась, но вот эта убийственная
другая сторона, чувство, что надо стать совершенно мертвым и окаменелым,
чтобы выжить, — ее мне пришлось годами потом изживать, действительно
годами.

В полдень в субботу из школы отпускали, и в четыре часа в воскресенье
надо было возвращаться, потому что позже идти через этот квартал было
опасно. А в свободный день были другие трудности, потому что мама жила в
маленькой комнатушке, где ей разрешалось меня видеть днем, но ночевать у
нее я не имел права. Это была гостиница, и часов в шесть вечера мама
меня торжественно выводила за руку, так чтобы хозяин видел, потом она
возвращалась и разговаривала с хозяином, а я в это время на четвереньках
проползал между хозяйской конторкой и мамиными ногами, заворачивал за
угол коридора и пробирался обратно в комнату. Утром я таким же образом
выползал, а потом мама меня торжественно приводила, и это было
официальным возвращением после ночи, проведенной «где-то в другом
месте». Нравственно это было очень неприятно — чувствовать, что ты не
только лишний, но просто положительно нежеланный, что у тебя места нет,
нигде его нет. Не так удивительно поэтому, что мне случалось в свободные
дни бродить по улицам в надежде, что меня переедет автомобиль и что все
это будет кончено.

Были все же очень светлые вещи: скажем, этот день, который проводился
дома, был очень светлый, было много любви, много дружбы, бабушка много
читала. Во время каникул — они были длинными — мы уезжали куда-нибудь в
деревню, и я нанимался на фермы делать какие-то работы. Помню большое
разочарование: работал целую неделю, заработал пятьдесят сантимов,
держал их в кулаке и с восторгом шел, как мальчишка, размахивая руками,
и вдруг эти пятьдесят сантимов вылетели у меня из кулака. Я их искал в
поле, в траве — нигде не нашел, и мой первый заработок так и погиб.

Игрушки? Могу вспомнить — помимо осла, который был на особом положении,
потому что это был зверь независимый, — этот русский флаг, помню двух
солдатиков, помню маленький конструктор; помню, в Париже продавали тогда
маленькие заводные sidecars, мотоцикл с коляской, — такой был. Помню
первую книгу, которую я купил сам, — «Айвенго» Вальтера Скотта, «выбрал»
я ее потому, что это была единственная книга в лавке: малюсенькая лавка
и единственная детская книга. Бабушка решила, что мы можем себе
позволить купить книжку, и я отправился; продавщица мне сказала: о,
ничего нет, есть какая-то книжка, перевод с английского, называется
«Иваноэ» (это французское произношение «Айвенго»), — и посоветовала не
покупать. И когда я вернулся домой бабушке рассказать, она говорит:
немедленно беги покупай, это очень хорошая книга. До этого мы еще в Вене
с бабушкой прочитали, вероятно, всего Диккенса. Позже я разочаровался в
Диккенсе: он такой сентиментальный, я тогда не замечал этого, но это
такой шарж, такая сентиментальность, что очень многое просто пропадает.
Вальтер Скотт — неровный писатель, то есть он замечательный писатель в
том, что хорошо, и скучный, когда ему не удается, а эта книга мне тогда
сразу понравилась. Ну, «Айвенго» такая книга, которая не может мальчику
не понравиться.

Боялся ли я чего-то в детстве? Диких зверей просто не было случая
особенно бояться. Бывали кабаны у нас в Персии, они были в степи,
заходили в сад, бывали другие дикие звери, но они по ночам рыскали, а
меня все равно ночью из дома не пускали, поэтому ничего особенно
страшного не было. А темной комнаты я боялся, но я не скрывал таких
вещей. С одной стороны, надо мной никогда не смеялись ни за какие
страхи, ни за какие предрассудки, детские свойства, а отец в те периоды,
когда мы были вместе, во мне развивал мужественные свойства просто
рассказами о мужественных поступках, о том, какие были люди, и поэтому я
сам тянулся к этому. Не к какому-то особенному героизму, а к тому, что
есть такое понятие — мужество, которое очень высоко и прекрасно, поэтому
мальчиком я себя воспитывал очень много в дисциплине. Когда я начал уже
больше сознавать, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, я в себе
воспитывал физическую выдержку. Отец, например, считал позором, если ты
возьмешь горячую кастрюлю и ее выпустишь из рук: держи! А если обожжешь
пальцы — потом посмотрим. Это также относилось к утомлению, к боли, к
холоду и так далее. Я себя очень воспитывал в этом отношении, потому что
мне казалось, что это — да! Это мужественное свойство. Когда мне было
лет пятнадцать-шестнадцать, я годами спал при открытом окне без одеяла,
и когда было холодно, я вставал, делал гимнастику, ложился обратно — ну,
все это впрок как будто пошло.

В той школе я провел три года. Почему? Она была самая дешевая,
во-первых, затем, единственная по тому времени вокруг Парижа и в самом
Париже, где мне можно было быть живущим. Потом меня перевели в другую —
там был просто рай земной, божьи коровки. После того, что я видел в
первой школе, самые ярые тут были просто как картинки.

Я был слишком ленив для того, чтобы быть шаловливым мальчиком: у меня
было чувство, что шалости просто того не стоят. Меня школа не
интересовала, меня интересовали только русские организации; и кроме
того, я обнаружил очень важную вещь: если ты учишься плохо, ты два года
сидишь в одном классе, и так как я хотел избавиться от школы поскорее,
то я всегда учился так, чтобы не засидеться, это было моим основным
двигателем. А некоторые предметы я любил и ими занимался, то есть
«некоторые», множественное число — почти преувеличение, потому что я
увлекался латынью. Меня всегда интересовали и увлекали языки, латынь мне
страшно нравилась, потому что одновременно с латынью я увлекся
архитектурой, а латынь и архитектура одного свойства: это язык, который
весь строится по определенным правилам, именно как строишь здание — и
грамматика, и синтаксис, и положение слов, и соотношение слов, — и этим
меня латынь пленила. Немецкий я любил, немецкую поэзию, которую я и до
сих пор люблю. Про архитектуру, когда мне было лет десять, я очень много
читал, а потом успокоился, увлекся другим — воинским строем, тем, что
называлось «родиноведение», то есть всем, что относилось к России, —
историей, географией, языком опять-таки, и жизнью ради нее. Я учился во
французской школе, и там идеологической подкладки никакой не было:
просто приходили, учились и уходили, или жили в интернате, но все равно
ничего не было за этим.

Позже были товарищи в организации, то есть люди, мальчики, которых я
любил больше или меньше, но я никогда ни к кому не ходил и никогда
никого не приглашал. Не из принципа, а просто желания не было: я любил
сидеть дома у себя в комнате один. Я повесил у себя на стене цитату из
Вовенарга: «Тот, кто ко мне придет, окажет мне честь; кто не придет,
доставит мне удовольствие», и единственный раз, когда я пригласил
мальчика в гости, он посмотрел на цитату и ушел. Общительным я никогда
не был; я любил читать, любил жить со своими мыслями и любил русские
организации. Я их рассматривал как место, где из нас куют что-то, и мне
было все равно, кто со мной, если он разделяет эти мысли; нравится он
мне или не нравится — мне было совершенно все равно, лишь бы он был
готов головой стоять за эти вещи.

В 1925 году я уже не был живущим в школе, у меня было немножко больше
времени, и я попал в первую свою русскую организацию, скаутскую, вроде
пионеров, которая отличалась от других тем, что кроме обычных летних
лагерных занятий, таких, как палатки, костры, готовка на улице, лесные
походы и так далее, нам прививалась русская культура и русское сознание;
лет с десяти-одиннадцати нас учили воинскому строю, и все это с тем,
чтобы когда-нибудь вернуться в Россию и отдать России все, что мы смогли
собрать на Западе, чтобы мы могли быть действительно и физически, и
умственно готовы к этому. Так нас учили в течение целого ряда лет.
Летние лагеря длились месяц-полтора, строгие, суровые лагеря:
обыкновенно часа три в день воинского строя, гимнастика, спорт, были
занятия по русским предметам, спали на голой земле, ели очень мало,
потому что тогда очень трудно было вообще найти какие-нибудь деньги, но
жили очень счастливо. Возвращались домой худющие, сколько бы ни
купались — в речке, в море, — возвращались грязные до неописуемости,
потому что, конечно, больше плавали, чем отмывались. И вот так из года в
год строилась большая община молодежи. Последний раз, когда я уже был не
мальчиком, а взрослым и заведовал таким летним лагерем, в разных лагерях
на юге Франции нас было более тысячи молодых людей и девушек, девочек и
мальчиков.

В 1927 году (просто потому, что та группа, в которой я участвовал,
разошлась, распалась) я попал в другую организацию, которая называлась
«Витязи» и была создана Русским Студенческим Христианским Движением 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "92" \t "tmp"  92 , где
я пустил корни и где остался. Я, в общем, никогда не уходил оттуда — до
сих пор. Там все было так же, но были две вещи: культурный уровень был
гораздо выше, от нас ожидали гораздо большего в области чтения и в
области знания России, а другая черта была — религиозность, при
организации был священник, и в лагерях была церковь. И в этой
организации я сделал ряд открытий. Во-первых, из области культуры
(похоже, все мои рассказы о культуре мне в стыд и осуждение, но ничего
не поделаешь). Помню, однажды у нас в кружке мне дали первое задание —
думаю, мне было лет четырнадцать — прочесть реферат на тему «Отцы и
дети». Моя культурность тогда не доходила до того, чтобы знать, что
Тургенев написал книгу под таким названием, поэтому я сидел корпел и
думал, что можно сказать на эту тему. Неделю я просидел, продумал и,
конечно, ничего не надумал. Помню, пришел на собрание кружка, забрался в
угол в надежде, что забудут, может быть, пронесет. Меня, конечно,
вызвали, посадили на табуретку и сказали: ну? Я посидел, помялся и
сказал: «Я всю неделю думал над заданной мне темой…» — и замолчал. И в
наступившей тишине прибавил: «Но я ничего не придумал». Этим кончилась
первая лекция, которую я в жизни читал.

А затем, что касается Церкви, то я был очень антицерковно настроен из-за
того, что я видел в жизни моих товарищей католиков или протестантов;
Бога для меня не существовало, а Церковь была чисто отрицательным
явлением. Основной мой опыт в этом отношении был, может быть, такой.
Когда мы оказались в эмиграции в 1923 году, Католическая Церковь
предложила стипендии для русских мальчиков и девочек в школы. Помню,
мама меня повела на «смотрины», со мной поговорил кто-то и с мамой тоже,
и все было устроено, и мы думали, что дело уже в шляпе. И мы уже
собрались уходить, когда тот, кто вел с нами разговор, нас на минутку
задержал и сказал: «Конечно, это предполагает, что мальчик станет
католиком». И я помню, как я встал и сказал маме: «Уйдем, я не хочу,
чтобы ты меня продавала». И после этого я кончил с Церковью, потому что
у меня родилось чувство, что, если это Церковь, тогда, право, совершенно
нечего туда ходить и вообще этим интересоваться, просто ничего для меня
в этом не было. Должен сказать, что я был не единственным; летом, когда
бывали лагеря, в субботу была всенощная, литургия в воскресенье, и мы
систематически не вставали к литургии, но отворачивали борта палатки,
чтобы начальство видело, что мы лежим в постели и никуда не идем. Так
что, видите, фон для религиозности у меня был весьма сомнительный. Кроме
того, были сделаны некоторые попытки моего развития в этом смысле: меня
раз в год, в Великую пятницу, водили в церковь, и я сделал с первого
раза замечательное открытие, которое мне пригодилось навсегда (то есть
на тот период): я обнаружил, что, если войду в церковь шага на три,
глубоко потяну носом и вдохну ладана, я мгновенно падаю в обморок. И
поэтому дальше третьего шага я никогда в церковь не заходил. Падал в
обморок — и меня уводили домой, и на этом кончалась моя ежегодная
религиозная пытка.

И вот в этой организации я обнаружил одну сначала очень меня озадачившую
вещь. В 1927 году в детском лагере был священник  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "93" \t "tmp"  93 , который нам
казался древностью — ему было, наверное, лет тридцать, но у него была
большая борода, длинные волосы, резкие черты лица и одно свойство,
которое никто из нас себе не мог объяснить: это то, что у него хватало
любви на всех. Он не любил нас в ответ на предложенную ему любовь,
ласку, он не любил нас в награду за то, что мы были «хорошие» или
послушные, или там что-нибудь в этом роде. У него просто была через край
сердца изливающаяся любовь. Каждый мог получить ее всю, не то чтобы
какую-то долю или капельку, и никогда она не отнималась. Единственное,
что случалось: эта любовь к какому-нибудь мальчику или девочке была для
него радостью или большим горем. Но это были как бы две стороны той же
самой любви, никогда она не уменьшалась, никогда не колебалась. И
действительно, если прочесть у апостола Павла о любви, о том, что любовь
всему верит, на все надеется, никогда не перестает (1 Кор 13), это все
можно было в нем обнаружить, и этого я тогда не мог понять. Я знал, что
моя мать меня любит, что отец любит, что бабушка любит, это был весь
круг моей жизни из области ласковых отношений. Но почему человек,
который для меня чужой, может меня любить и мог любить других, которые
ему тоже были чужими, было мне совершенно невдомек. Только потом, уже
много лет спустя, я понял, откуда это шло. Но тогда это был
вопросительный знак, который встал в моем сознании, неразрешимый вопрос.

Я тогда остался в этой организации, жизнь шла нормально, я развивался в
русском порядке очень сознательно и очень пламенно и убежденно; дома мы
говорили всегда по-русски, стихия наша была русская, все свободное время
я проводил в нашей организации. Французов мы не специально любили (моя
мать говорила: как хороша была бы Франция, если бы не было французов),
называли их туземцами — без злобы, а просто так, просто мы шли мимо; они
были обстановкой жизни, так же как деревья, или кошки, или что другое. С
французами или с французскими семьями мы сталкивались на работе или в
школе и не иначе, и это не заходило никуда дальше. Какая-то доля
западной культуры прививалась, но чувством мы не примыкали.

Еще из воспоминаний об отношениях с французами, это когда мы уже жили на
Сен-Луи-ан-л’Иль; мама получила работу литературного секретаря у
издателя, и ее хозяин сказал ей однажды, когда она не смогла прийти на
работу: «Знайте, мадам, что одна только смерть, ваша смерть, может быть
оправданием, что вы не пришли на работу».

Когда мне было лет четырнадцать, у нас впервые оказалось помещение (в
Буа-Коломб), где мы могли жить все втроем: бабушка, мама и я; отец жил
на отлете — я вам скажу об этом через минуту, — а до того мы жили, как я
рассказывал, кто где и кто как. И в первый раз в жизни с тех пор, как
кончилось ранее детство, когда мы ехали из Персии, я вдруг пережил
какую-то возможность счастья; до сих пор, когда я вижу сны блаженного
счастья, они происходят в этой квартире. В течение двух-трех месяцев это
было просто безоблачное блаженство. И вдруг случилась совершенно для
меня неожиданная вещь: я испугался счастья. Вдруг мне представилось, что
счастье страшнее того очень тяжелого, что было раньше, потому что, когда
жизнь была сплошной борьбой, самозащитой или попыткой уцелеть, в жизни
была цель: надо было уцелеть вот сейчас, надо было обеспечить
возможность уцелеть немножко позже, надо было знать, где переночуешь,
надо было знать, как достать что-нибудь, что можно съесть, — вот в таком
порядке. А когда вдруг оказалось, что всей этой ежеминутной борьбы нет,
получилось, что жизнь совершенно опустела, потому что можно ли строить
всю жизнь на том, что бабушка, мама и я друг друга любим — но бесцельно?
Что нет никакой глубины в этом, что нет никакой вечности, никакого
будущего, что вся жизнь в плену двух измерений: времени и
пространства, — а глубины в ней нет; может быть, какая-то толщина есть,
она может какие-то сантиметры собой представлять, но ничего другого, дно
сразу. И представилось, что если жизнь так бессмысленна, как мне вдруг
показалось — бессмысленное счастье, — то я не согласен жить. И я себе
дал зарок, что, если в течение года не найду смысла жизни, я покончу
жизнь самоубийством, потому что я не согласен жить для бессмысленного,
бесцельного счастья.

Мой отец жил в стороне от нас, он занял своеобразную позицию: когда мы
оказались в эмиграции, он решил, что его сословие, его социальная группа
несет тяжелую ответственность за все, что случилось в России, и что он
не имеет права пользоваться преимуществами, которые дало ему его
воспитание, образование, его сословие. И поэтому он не стал искать
никакой работы, где мог бы использовать знание восточных языков, свое
университетское образование, западные языки, и стал чернорабочим. И в
течение довольно короткого времени он подорвал свои силы, затем работал
в конторе и умер пятидесяти трех лет  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "94" \t "tmp"  94 . Но он мне
несколько вещей привил. Он человек был очень мужественный, твердый,
бесстрашный перед жизнью; помню, как-то я вернулся с летнего отдыха, и
он меня встретил и сказал: «Я о тебе беспокоился этим летом». Я
полушутливо ему ответил: «Ты что, боялся, как бы я не сломал ногу или не
разбился?» Он ответил: «Нет. Это было бы все равно. Я боялся, как бы ты
не потерял честь». И потом прибавил: «Ты запомни: жив ты или мертв — это
должно быть совершенно безразлично тебе, как это должно быть безразлично
и другим; единственное, что имеет значение, это ради чего ты живешь и
для чего ты готов умереть». И о смерти он мне раз сказал вещь, которая
мне осталась и потом отразилась очень сильно, когда он сам умер; он
как-то сказал: «Смерть надо ждать так, как юноша ждет прихода своей
невесты». И он жил один, в крайнем убожестве, молился, молчал, читал
аскетическую литературу и жил действительно совершенно один, беспощадно
один, я должен сказать. У него была малюсенькая комнатушка наверху
высокого дома, и на двери у него была записка: «Не трудитесь стучать: я
дома, но не открою». Помню, как-то я к нему пришел, стучал: папа, это я!
Нет, не открыл. Потому что он встречался с людьми только в воскресные
дни, а всю неделю шел с работы домой, запирался, постился, молился,
читал.

Когда я решил кончать самоубийством, за мной было: эти какие-нибудь две
фразы моего отца, что-то, что я улавливал в нем, странное переживание
этого священника (непонятная по своему качеству и типу любовь) — и все,
и ничего другого. И случилось так, что Великим постом какого-то года,
кажется, тридцатого, нас, мальчиков, стали водить наши руководители на
волейбольное поле. Раз мы собрались, и оказалось, что пригласили
священника провести духовную беседу с нами, дикарями. Ну, конечно, все
от этого отлынивали как могли, кто успел сбежать, сбежал, у кого хватило
мужества воспротивиться вконец, воспротивился, но меня руководитель
уломал. Он меня не уговаривал, что надо пойти, потому что это будет
полезно для моей души или что-нибудь такое, потому что, сошлись он на
душу или на Бога, я не поверил бы ему. Но он сказал: «Послушай, мы
пригласили отца Сергия Булгакова, ты можешь себе представить, что он
разнесет по городу о нас, если никто не придет на беседу?» Я подумал:
да, лояльность к моей группе требует этого. А еще он прибавил
замечательную фразу: «Я же тебя не прошу слушать! Ты сиди и думай свою
думу, только будь там». Я подумал, что, пожалуй, и можно, и отправился.
И все было действительно хорошо, только, к сожалению, отец Сергий
Булгаков говорил слишком громко и мне мешал думать свои думы, и я начал
прислушиваться, и то, что он говорил, привело меня в такое состояние
ярости, что я уже не мог оторваться от его слов. Помню, он говорил о
Христе, о Евангелии, о христианстве. Он был замечательный богослов, и он
был замечательный человек для взрослых, но у него не было никакого опыта
с детьми, и он говорил, как говорят с маленькими зверятами, доводя до
нашего сознания все сладкое, что можно найти в Евангелии, от чего как
раз мы шарахнулись бы, и я шарахнулся: кротость, смирение, тихость — все
«рабские» свойства, в которых нас упрекают начиная с Ницше и дальше. Он
меня привел в такое состояние, что я решил не возвращаться на
волейбольное поле, несмотря на то что это была страсть моей жизни, а
ехать домой, попробовать обнаружить, есть ли у нас дома где-нибудь
Евангелие, проверить и покончить с этим; мне даже на ум не приходило,
что я не покончу с этим, потому что было совершенно очевидно, что он
знает свое дело, и, значит, это так.

Я у мамы попросил Евангелие, которое у нее оказалось, заперся в своем
углу, посмотрел на книжку и обнаружил, что Евангелий четыре, а раз
четыре, то одно из них, конечно, должно быть короче других. И так как я
ничего хорошего не ожидал ни от одного из четырех, я решил прочесть
самое короткое. И тут я попался, я много раз после этого обнаруживал, до
чего Бог хитер бывает, когда Он располагает Свои сети, чтобы поймать
рыбу, потому что, прочти я другое Евангелие, у меня были бы трудности.
За каждым Евангелием есть какая-то культурная база, Марк же писал именно
для таких молодых дикарей, как я, — для римского молодняка. Этого я не
знал — но Бог знал. И Марк знал, может быть, когда написал короче
других.

Я сел читать, и тут вы, может быть, поверите мне на слово, потому что
этого не докажешь, со мной случилось то, что бывает иногда на улице,
знаете, когда идешь — и вдруг повернешься, потому что чувствуешь, что
кто-то на тебя смотрит сзади. Я сидел, читал и между началом первой и
началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно,
потому что язык был непривычный, вдруг почувствовал, что по ту сторону
стола, тут, стоит Христос. И это было настолько разительное чувство, что
мне пришлось остановиться, перестать читать и посмотреть. Я долго
смотрел, я ничего не видел, не слышал, чувствами ничего не ощущал. Но
даже когда я смотрел прямо перед собой на то место, где никого не было,
у меня было то же самое яркое сознание, что тут стоит Христос,
несомненно. Помню, что я тогда откинулся и подумал: если Христос живой
стоит тут — значит это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и
лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес
и, значит, все, что о Нем говорят, — правда. Это того же рода логика,
как у ранних христиан, которые обнаруживали Христа и приобретали веру не
через рассказ о том, что было от начала, а через встречу с Христом
живым, из чего следовало, что распятый Христос был тем, что говорится о
Нем, и что весь предшествующий рассказ тоже имеет смысл.

Ну, дальше я читал, но это уже было нечто совсем другое. Первые мои
открытия в этой области я сейчас очень ярко помню; я, вероятно, выразил
бы это иначе, когда был мальчиком лет пятнадцати, но первое было: если
это правда, значит, все Евангелие — правда, значит, в жизни есть смысл,
значит, можно жить ни для чего иного, как для того, чтобы поделиться с
другими тем чудом, которое я обнаружил. Есть, наверное, тысячи людей,
которые об этом не знают, и надо им скорее сказать. Второе: если это
правда, то все, что я думал о людях, была неправда; Бог сотворил всех,
Он возлюбил всех до смерти включительно, и поэтому даже если они думают,
что они мне враги, то я знаю, что они мне не враги. Помню, на следующее
утро я вышел и шел как в преображенном мире, на всякого человека,
который мне попадался, я смотрел и думал: тебя Бог создал по любви! Он
тебя любит! Ты мне брат, ты мне сестра, ты меня можешь уничтожить,
потому что ты этого не понимаешь, но я это знаю, и этого довольно. Это
было первое, самое разительное открытие.

Дальше, когда продолжал читать, меня поразило уважение и бережное
отношение Бога к человеку; если люди иногда готовы друг друга затоптать
в грязь, то Бог этого никогда не делает. В рассказе, например, о блудном
сыне: блудный сын признаёт, что он согрешил перед небом, перед отцом,
что он недостоин быть его сыном, он даже готов сказать: прими меня хоть
наемником (Лк 15:18—19). Но если вы заметили, в Евангелии отец не дает
ему сказать этой последней фразы, он ему дает договорить до «я недостоин
называться твоим сыном» и тут его перебивает, возвращая обратно в семью:
принесите обувь, принесите кольцо, принесите одежду… Потому что
недостойным сыном ты можешь быть, достойным слугой или рабом — никак,
сыновство не снимается.

А последнее, что меня тогда поразило, что я выразил бы тогда совершенно
иначе, вероятно, это то, что Бог — и такова природа любви — так нас
умеет любить, что готов с нами разделить все без остатка: не только
тварность через Воплощение, не только ограничение всей жизни через
последствия греха, не только физические страдания и смерть, но и самое
ужасное, что есть, — условие смертности, условие ада: боголишенность,
потерю Бога, от которой человек умирает. Этот крик Христов на кресте:
Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил? (Мк 15:34) — эта
приобщенность не только богооставленности, а боголишенности, которая
убивает человека, эта готовность Бога разделить нашу обезбоженность, как
бы с нами пойти во ад, потому что сошествие Христово во ад — это именно
сошествие в древний ветхозаветный шеол, то есть то место, где Бога нет.
Меня так поразило, что, значит, нет границы Божией готовности разделить
человеческую судьбу, чтобы взыскать человека.

И это совпало, когда очень быстро после этого я уже вошел в Церковь, с
опытом целого поколения людей, которые до революции знали Бога великих
соборов, торжественных богослужений, которые потеряли все — и Родину, и
родных, и, часто, уважение к себе, какое-то положение в жизни, дававшее
им право жить, которые были ранены очень глубоко и поэтому так
уязвимы, — они вдруг обнаружили, что по любви к человеку Бог захотел
стать именно таким: беззащитным, до конца уязвимым, бессильным,
безвластным, презренным для тех людей, которые верят только в победу
силы. И тогда мне приоткрылась одна сторона жизни, которая для меня
очень много значит. Это то, что нашего Бога, христианского Бога, можно
не только любить, но можно уважать, не только поклоняться Ему, потому
что Он — Бог, а поклоняться Ему по чувству глубокого уважения, другого
слова я не найду.

На этом кончился, в общем, целый период. Я старался осуществить свою
вновь обретенную веру различным образом: я был так охвачен восторгом и
благодарностью за то, что со мной случилось, что проходу никому не
давал; я был школьником, ехал на поезде в школу и просто в поезде к
людям обращался, ко взрослым: вы читали Евангелие? вы знаете, что там
есть? Я уж не говорю о товарищах в школе, которые претерпели от меня
многое.

Второе — я начал молиться: меня никто не учил, и я занялся
экспериментами, я просто становился на колени и молился, как умел. Потом
мне попался учебный часослов, я начал учиться читать по-славянски и
вычитывал службу — это занимало около восьми часов в день, я бы сказал,
но я недолго это делал, потому что жизнь не дала. К тому времени я уже
поступил в университет, и было невозможно учиться полным ходом в
университете — и это. Но тогда я службы заучивал наизусть, а так как я
ходил в университет и в больницу на практику пешком, то успевал
вычитывать утреню по дороге туда, вычитывать часы на обратном пути,
причем я не стремился вычитывать, просто это было для меня высшим
наслаждением, и я это читал. Потом отец Михаил Бельский дал мне ключ от
нашей церковки на улице Монтань-Сент-Женевьев, так что я мог заходить
туда в любое время, но это было сложно. И по вечерам я молился долго —
ну, просто потому, что я очень медлительный, у меня техника молитвы была
очень медлительная. Я вычитывал вечернее правило, можно сказать, три
раза: прочитывал каждую фразу, молчал, прочитывал второй раз с земным
поклоном, молчал и вычитывал для окончательного восприятия — и так все
правило. Все это вместе взятое занимало около двух часов с половиной,
что было не всегда легко и удобно, но очень питательно и насладительно,
потому что тогда доходит, когда ты всем телом должен отозваться:
Господи, помилуй! — скажешь с ясным сознанием, потом скажешь с земным
поклоном, потом встанешь и скажешь уже, чтобы запечатлеть, и так одну
вещь за другой. Из этого у меня выросло чувство, что это — жизнь: пока я
молюсь — я живу, вне этого есть какой-то изъян, чего-то не хватает. И
жития святых читал по Четьям-Минеям просто страницу за страницей, пока
не прочитал все. В первые годы я очень был увлечен житиями и
высказываниями отцов пустыни, которые для меня и сейчас гораздо больше
значат, чем многие богословские отцы  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "95" \t "tmp"  95 .

Когда я кончал среднюю школу, то думал — что делать? Собрался
пустынником стать — оказалось, что пустынь-то очень мало осталось и что
с таким паспортом  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "96"
\t "tmp"  96 , как у меня, ни в какую пустыню не пустят, и кроме того, у
меня были мать и бабушка, которых надо было как-то содержать, и из
пустыни это неудобно. Потом хотел священником стать, позже решил идти в
монастырь на Валаам, а кончилось тем, что все это более или менее
сопряглось в одну мысль, не знаю, как она родилась, она, вероятно,
складывалась из разных идей: что я могу принять тайный постриг, стать
врачом, уехать в какой-нибудь край Франции, где есть русские, слишком
бедные и малочисленные для того, чтобы иметь храм и священника, стать
для них священником и сделать это возможным тем, что, с одной стороны, я
буду врачом, то есть буду себя содержать, а может быть, и бедным
помогать, и с другой стороны, тем, что, будучи врачом, можно всю жизнь
быть христианином, это легко в таком контексте: забота, милосердие… Это
началось с того, что я пошел на естественный факультет Сорбонны, потом
на медицинский — был очень трудный период, когда надо было выбирать или
книгу, или еду, и в этот год я дошел, в общем, до изрядного истощения: я
мог пройти какие-нибудь пятьдесят шагов по улице (мне было тогда лет
девятнадцать), затем садился на край тротуара, отсиживался, потом шел до
следующего угла. Но, в общем, выжил.

Одновременно я нашел духовника  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "97" \t "tmp"  97 , и
действительно «нашел», я его искал не больше, чем я искал Христа. Я
пошел в единственную нашу на всю Европу патриаршую церковь  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "98" \t "tmp"  98  — тогда, в
1931 году, нас было пятьдесят человек всего, — пришел к концу службы
(долго искал церковь, она была в подвальном помещении), мне встретился
монах, священник, и меня поразило в нем что-то. Знаете, есть присловье
на Афоне, что нельзя бросить все на свете, если не увидишь на лице хоть
одного человека сияние вечной жизни. И вот он поднимался из церкви, и я
видел сияние вечной жизни. И я к нему подошел и сказал: не знаю, кто вы,
но вы согласны быть моим духовником? Я с ним связался до самой его
смерти, и он действительно был очень большим человеком: это единственный
человек, которого я встретил в жизни, в ком была такая мера свободы — не
произвола, а именно той евангельской свободы, царственной свободы
Евангелия. И он стал меня как-то обучать чему-то. Решив идти в
монашество, я стал готовиться к этому и делал все ошибки, какие только
можно сделать в этом смысле: постился до полусмерти, молился до того,
что сводил всех с ума дома, и так далее. Обыкновенно так и бывает, что
все в доме делаются святыми, как только кто-нибудь захочет карабкаться
на небо, потому что все должны терпеть, смиряться, все выносить от
«подвижника». Помню, как-то я молился у себя в комнате в самом
возвышенном духовном настроении, и бабушка отворила дверь и сказала:
«Морковку чистить!» Я вскочил на ноги, сказал: «Бабушка, ты разве не
видишь, что я молился?» Она ответила: «Я думала, что молиться — это
значит быть в общении с Богом и учиться любить. Вот морковка и нож».

Медицинский факультет я окончил к войне, в 1939 году. На Усекновение
главы Иоанна Крестителя  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "99" \t "tmp"  99  я просил своего духовного отца принять мои
монашеские обеты: постригать меня было некогда, потому что оставалось
пять дней до ухода в армию. Я произнес монашеские обеты и отправился в
армию, и там пять лет я учился чему-то; по-моему, отличная была школа.
Чему учился? — послушанию, например. Я поставил вопрос отцу Афанасию:
«Вот я сейчас иду в армию — как я буду осуществлять свое монашество и, в
частности, послушание?» Он мне ответил: «Очень просто. Считай, что
каждый, кто дает тебе приказ, говорит именем Божиим, и твори его не
только внешне, но всем твоим нутром. Считай, что каждый больной, который
потребует помощи, позовет, — твой хозяин, служи ему, как купленный раб».

А затем — прямо святоотеческая жизнь была. Капрал приходит, говорит:
нужны добровольцы копать траншею, ты доброволец. Вот первое: твоя воля
полностью отсекается и целиком поглощается мудрой и святой волей
капрала. Затем он дает тебе лопату, ведет в госпитальный двор, говорит:
с севера на юг копать ров. А ты знаешь, что офицер говорил копать с
востока на запад. Но тебе какое дело? Твое дело копать, и чувствуешь
такую свободу, копаешь с наслаждением: во-первых, чувствуешь себя
добродетельным, а потом — день холодный и ясный, и гораздо приятнее рыть
окоп под открытым небом, чем мыть посуду на кухне. Копал три часа, и ров
получился отличный. Приходит капрал, говорит: дурень, осел, копать надо
было с востока на запад. Я мог бы ему сказать, что он сам сначала
ошибся, но какое мне дело до того, что он ошибался? Он велел мне
засыпать ров, а засыпав, я стал бы, вероятно, копать заново, но к тому
времени он нашел другого «добровольца», который получил свою долю.

Меня очень поразило тогда то чувство внутренней свободы, которое дает
абсурдное послушание, потому что, если бы моя деятельность определялась
точкой приложения и если бы это было делом осмысленного послушания, я бы
сначала бился, чтобы доказать капралу, что надо копать в другом
направлении, и кончилось бы все карцером. Тут же просто потому, что я
был совершенно освобожден от чувства ответственности, вся жизнь была
именно в том, что можно было совершенно свободно отзываться на все и
иметь внутреннюю свободу для всего, а остальное была воля Божия,
проявленная через чью-то ошибку.

Другие открытия, к тому же периоду относящиеся. Как-то вечером в казарме
я сидел и читал, рядом со мной был огрызок карандаша, с одной стороны
подточенный, с другого конца подъеденный, и, действительно, соблазняться
было нечем; и вдруг краем глаза я увидел этот карандаш, и мне что-то
сказало: ты никогда больше за всю жизнь не сможешь сказать, что это твой
карандаш, ты отрекся от всего, чем ты имеешь право обладать. И (вам это,
может быть, покажется совершенным бредом, но всякий соблазн, всякое
такое притяжение есть своего рода бред) я два или три часа боролся,
чтобы сказать: да, этот карандаш не мой — и слава Богу! В течение
нескольких часов я сидел перед этим огрызком карандаша с таким чувством,
что я не знаю, что бы дал, чтобы иметь право сказать: это мой карандаш.
Причем практически это был мой карандаш, я им пользовался, я его грыз. И
он не был мой, так что тогда я почувствовал, что не иметь — это одно, а
быть свободным от предмета — совершенно другое дело.

Еще одно наблюдение тех лет: что хвалят необязательно за дело и ругают
тоже необязательно по существу. В начале войны я был в военном
госпитале, и меня исключили из офицерского собрания. За что? За то, что
мне досталась больничная палата, в которой печка не действовала, и
санитары отказались ее чистить; я сбросил форму, вычистил печку и принес
уголь. Мне за это товарищи устроили скандал, что я «унижаю офицерское
достоинство». Это пример ничем не величественный, нелепый, и, конечно, я
был прав, потому что гораздо важнее, чтобы печка грела больничную
палату, чем все эти погонные вопросы. А в других случаях хвалили, может
быть, а я знал, что хвалят совершенно напрасно. Помню — коль уж до
исповеди дошло, — когда я еще был маленьким мальчуганом, меня пригласили
в один дом, и нас несколько человек играли в мячик в столовой, и этим
мячиком мы разбили какую-то вазу. После чего мы притихли, и нас, я
помню, мамаша моего товарища хвалила за то, что мы были такие тихие, и
что мы так прекрасно себя вели, и что я был таким примерным гостем. Я
потом драл домой с таким чувством — как бы успеть сойти с лестницы
раньше, чем она вазу обнаружит. Так что вот вам второй пример: хвалили,
и тихий я был, предельно тихий, только, к сожалению, до этого успел вазу
разбить.

На войне же была все-таки какая-то доля опасности, и поэтому сознание,
что ты действительно в руках Божиих, доходит иногда до очень большой
меры. Попутно делаешь всякого рода открытия: о том, что ты не такой
замечательный, что есть вещи гораздо важнее тебя; о том, что есть разные
пласты в событиях. Есть, скажем, пласт, на котором ты живешь, и тебе
страшно или какие-то еще чувства одолевают тебя, а есть помимо этого еще
какие-то два пласта: выше, над тобой — воля Божия, Его видение истории,
и ниже — как течет жизнь, не замечая событий, связанных с твоим
существованием. Помню, как-то я лежал на животе под обстрелом, в траве,
и сначала жался крепко к земле, потому что как-то неуютно было, а потом
надоело жаться, и я стал смотреть: трава была зеленая, небо голубое, и
два муравья ползли и тащили соломинку, и так было ясно, что вот я лежу и
боюсь обстрела, а жизнь течет, трава зеленеет, муравьи ползают, судьба
целого мира длится, продолжается, как будто человек тут ни при чем; и на
самом деле он ни при чем, кроме того, что портит все.

Ну, и потом очень простые вещи, которые вдруг делаются очень важными.
Знаете, когда дело доходит до жизни и смерти, некоторые вопросы
совершенно снимаются и под знаком жизни и смерти проявляется новая
иерархия ценностей: ничтожные вещи приобретают какую-то значительность,
потому что они человечны, а некоторые большие вещи делаются
безразличными, потому что они не человечны. Скажем, я занимался
хирургией, и, я помню, мне ясно было, что сделать сложную операцию —
вопрос технический, а заняться больным — вопрос человеческий, и что этот
момент самый важный и самый значительный, потому что сделать хорошую
техническую работу может всякий хороший техник, но вот человеческий
момент зависит от человека, а не от техники. Госпиталь был на 850 мест,
так что было довольно много тяжелораненых, мы очень близко к фронту
стояли, и я тогда, как правило, проводил последние ночи с умирающими, в
каком бы отделении они ни были. Другие хирурги узнали, что у меня такая
странная мысль, и поэтому меня всегда предупреждали. В этот момент
технически вы совершенно не нужны: ну, сидишь с человеком — молодой,
двадцати с небольшим лет, он знает, что умирает, и не с кем поговорить.
Причем ни о жизни, ни о смерти, ни о чем таком, а о его ферме, о его
жатве, о корове — о всяких таких вещах. И этот момент делается таким
значительным, потому что такая разруха, что это важно. И вот сидишь,
потом человек заснет, а ты сидишь, и изредка он просто щупает: ты тут
или не тут? Если ты тут, можно дальше спать, а можно и умереть спокойно.

Или мелкие вещи; помню одного солдата, немца, — попал в плен, был ранен
в руку, и старший хирург говорит: «Убери его палец» (он гноился). И,
помню, немец сказал тогда: «Я часовщик». Понимаете, часовщик, который
потеряет указательный палец, это уже конченый часовщик. Я тогда взял его
в оборот, три недели работал над его пальцем, а мой начальник смеялся
надо мной, говорил: «Что за дурь, ты в десять минут мог покончить со
всем этим делом, а ты возишься три недели — для чего? Ведь война идет —
а ты возишься с пальцем!» А я отвечал: «Да, война идет, и потому я
вожусь с его пальцем, потому что это настолько значительно, война, самая
война, что его палец играет колоссальную роль, потому что война
кончится, и он вернется в свой город с пальцем или без пальца».

И вот этот контекст больших событий и очень мелких вещей и их
соотношение сыграли для меня большую роль — может быть, это покажется
странно или смешно, но вот что я нашел тогда в жизни, и свой масштаб в
ней нашел тоже, потому что выдающимся хирургом я никогда не был и
больших операций не делал, а вот это была жизнь и именно глубокая жизнь
взаимных отношений.

Потом кончилась война и началась оккупация, я был во французском
Сопротивлении три года, потом снова в армии, а потом занимался
медицинской практикой до 1948 года. В Сопротивлении я ничего не делал
интересного; это самая, можно сказать, позорная вещь в моей жизни, что я
ни во время войны, ни во время Сопротивления ничего никогда не сделал
специально интересного или специально героического. Когда меня
демобилизовали, я решил вернуться в Париж и вернулся отчасти законно, а
отчасти незаконно. Законно в том отношении, что я вернулся с бумагами, а
незаконно потому, что я их сам написал. Было очень забавно. Мама и
бабушка эвакуировались в окрестности Лиможа, и когда меня
демобилизовали, я демобилизовался в лагерь РСХД в По — надо было куда-то
ехать. Я попал туда и стал разыскивать маму и бабушку, я знал, что они
где-то тут, до меня дошло письмо, которое они мне писали месяца за три
до этого, оно путешествовало по всем армейским инстанциям. И я их
обнаружил в маленькой деревне; мама была больна, бабушка была немолода,
и я решил, что мы вернемся в Париж и посмотрим, что там можно делать.
Первой моей мыслью было перебраться во France Libre  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "100" \t "tmp"  100 , но это
оказалось невозможным, потому что к тому времени Пиренеи были
блокированы. Может быть, кто-нибудь более предприимчивый и пробрался бы,
но я не пробрался.

Мы доехали до какой-то деревни недалеко от демаркационной линии
оккупированной зоны, и я пошел в мэрию. Тогда на мне была полная военная
форма, кроме куртки, которую я купил, чтобы спрятать под ней как можно
больше военного обмундирования, и я отправился к мэру объяснить, что мне
нужен пропуск. Он мне говорит: «Вы знаете, это невозможно, боюсь, меня
расстреляют за это». Никому не разрешалось переходить демаркационную
линию без немецкого пропуска. Я уговаривал его, уговаривал, наконец он
мне сказал: «Знаете, что мы сделаем: я здесь, на столе, положу бумаги,
которые надо заполнить; вот здесь лежит печать мэрии, вы возьмите,
поставьте печать — и украдите бумаги. Если вас арестуют, я на вас же
скажу, что вы их у меня украли». А это все, что мне было нужно, мне
бумаги были нужны, а если словили бы, его и спрашивать не стали бы, все
равно посадили бы. Я заполнил эти бумаги, и мы проехали линию, это тоже
было очень забавно. Мы ехали в разных вагонах — мама, бабушка и я — не
из конспирации, а просто мест не было, и в моем купе были четыре
французские старушки, которые дрожали со страху, потому что были
уверены, что немцы их на кусочки разорвут, и совершенно пьяный
французский солдат, который все кричал, что вот, появись немец, он его —
бум-бум-бум! — сразу убьет. И старушки себе представляли: войдет
немецкий контроль, солдат закричит, и нас всех за это расстреляют. Ну, я
с некоторой опаской ехал, потому что, кроме этой куртки, на мне все было
военное, а военным не разрешалось въезжать — вернее, разрешалось, но их
сразу отбирали в лагеря военнопленных. Я решил, что надо как-то так
встать, чтобы контроль не видел меня ниже плеча, поэтому я своим
спутникам предложил, ввиду того что я говорю по-немецки, чтобы они мне
дали свои паспорта, и я буду разговаривать с контролем. И когда вошел
немецкий офицер, я вскочил, встал к нему вплотную, почти прижался к нему
так, чтобы он ничего не мог видеть, кроме моей куртки, дал ему бумаги,
все объяснил, он меня еще за это поблагодарил, спросил, почему я говорю
по-немецки, — ну, культурный человек, учился в школе, из всех языков
выбрал немецкий (что было правдой, а выбрал-то я его потому, что уже его
знал и потому надеялся, что работать надо будет меньше, но это дело
другое). И так мы проехали.

А потом приехали в Париж и поселились, и у нас был знакомый старый
французский врач, еще довоенного изделия, который уже был членом
французского медицинского Сопротивления, и он меня завербовал.
Заключалось это в том, что ты числился в Сопротивлении, и если
кого-нибудь из Сопротивления ранили, или нужны были лекарства, или надо
было кого-то посетить, то посылали к одному из этих врачей, а не просто
к кому попало. Были ячейки, приготовленные на момент освобождения
Парижа, куда каждый врач был заранее приписан, чтобы, когда будет
восстание, каждый знал, куда ему идти. Но я в свою ячейку так и не
попал, потому что за полтора-два года до восстания меня завербовало
французское «пассивное Сопротивление» и я занимался мелкой хирургией в
подвальном помещении госпиталя Отель-Дьё, и поэтому, когда началось
восстание, я пошел туда — там было гораздо больше работы, там я был
нужнее. Кроме того, очень было важно, чтобы там были люди, которые могли
законно требовать новых припасов лекарств и новых инструментов, чтобы их
переправлять: к нам приходили из этих ячеек, а мы им передавали казенные
инструменты, иначе им невозможно было бы получить их в таком количестве.
Одно время французская полиция поручила мне заведовать машиной «скорой
помощи» во время бомбежек, и это давало возможность перевозить куда надо
нужных Сопротивлению людей.

А еще я работал в больнице Брокa, и немцы решили, что отделение, где я
работал, будет служить отделением экспертизы, и к нам посылали людей,
которых они хотели отправлять на принудительные работы в Германию. А
немцы страшно боялись заразных болезней, поэтому мы выработали целую
систему, чтобы, когда делались рентгеновские снимки, на них
отпечатывались бы какие-нибудь туберкулезные признаки. Это было очень
просто: мы их просто рисовали. Все, кто там работал, работали вместе,
иначе было невозможно, — сестра милосердия, другая сестра милосердия,
один врач, я, мы ставили «больного», осматривали его на рентгене,
рисовали на стекле то, что нужно было, потом ставили пленку и снимали, и
получалось, что у него есть все что нужно. Но это, конечно, длилось не
так долго, нельзя было без конца это делать, нужно было уходить. Мы ведь
никого не пропускали: если не туберкулез, то что-нибудь другое, но мы
никого не пропустили за год с лишним. Ну, объясняли, что, знаете, такое
время: недоедание, молодежь некрепкая… Потом немцы все же начали
недоумевать, и тогда я принялся за другое: в Русской гимназии  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "101" \t "tmp"  101 
преподавать — от одних калек к другим!

Еще одно интересное открытие периода войны, оккупации. Одна из вещей, с
которыми нам в жизни, и тем более в молитве, приходится бороться, это
вопрос времени. Мы не умеем — а надо научиться — жить в мгновении, в
котором ты находишься: ведь прошлого больше нет, будущего еще нет, и
единственный момент, в котором ты можешь жить, это теперь, а ты не
живешь, потому что застрял позади себя или уже забегаешь вперед себя. И
дознался я до чего-то в этом отношении милостью Божией и немецкой
полиции. Во время оккупации я раз спустился в метро, и меня сцапали,
говорят: покажи бумаги! Я показал. Фамилия моя пишется через два «о»:
Bloom. Полицейский смотрит, говорит: «Арестовываю! Вы — англичанин и
шпион!» Я говорю: «Помилуйте, на чем вы основываетесь?» — «Через два „o“
фамилия пишется». Я говорю: «В том-то и дело — если бы я был
англичанин-шпион, я как угодно назывался бы, только не английской
фамилией». — «А в таком случае, что вы такое?» — «Я русский». (Это было
время, когда советская армия постепенно занимала Германию.) Он говорит:
«Не может быть, неправда, у русских глаза такие и скулы такие».
— «Простите, вы русских путаете с китайцами». «А, — говорит, — может
быть. А все-таки, что вы о войне думаете?» А поскольку я был офицером во
французском Сопротивлении, ясно было, что все равно не выпустят, и я
решил хоть в свое удовольствие быть арестованным. Говорю: «Чудная война
идет — мы же вас бьем!» — «Как, вы, значит, против немцев?» — «Да».
— «Знаете, я тоже (это был французский полицейский на службе у немцев),
убегайте поскорее». Этим и закончилось, но за эти минуты случилось
что-то очень интересное: вдруг все время, и прошлое, и будущее,
собралось в одно это мгновение, в котором я живу, потому что подлинное
прошлое, которое на самом деле было, больше не имело права существовать,
меня за это прошлое стали бы расстреливать, а того прошлого, о котором я
собирался им рассказывать во всех деталях, никогда не существовало.
Будущего, оказывается, тоже нет, потому что будущее мы себе
представляем, только поскольку можем думать о том, что через минуту
будет. И, осмыслив все это после, я обнаружил, что можно все время жить
только в настоящем. И молиться так — страшно легко. Сказать «Господи,
помилуй» нетрудно, а сказать «Господи, помилуй» с оглядкой на то, что
это только начало длиннющей молитвы или целой всенощной, пожалуй,
гораздо труднее.

Ну, и тем временем было десять лет тайного монашества, и это было
блаженное время, потому что, как Феофан Затворник говорит: Бог да душа —
вот и весь монах. И действительно был Бог и была душа, или душонка, —
что бы там ни было, но, во всяком случае, я был совершенно защищен от
мнения людей. Как только вы надеваете какую-нибудь форму, будь то
военная форма или ряса, люди ожидают от вас определенного поведения, и
вы уже как-то приспосабливаетесь. И тут я был в военной форме, значит,
от меня ожидали того, что военная форма предполагает, или во врачебном
халате, и ожидали от меня того, что ждут от врача, и весь строй
внутренней жизни оставался свободным, подчинялся лишь руководству моего
духовника.

Вот тут я уловил разницу между свободой и безответственностью в свободе.
Потому что его действительной заботой было: ты должен строить свою душу,
остальное все второстепенно. Я, например, одно время страшно увлекся
мыслью сделать медицинскую карьеру и решил сдавать экзамен, чтобы
получить специальную степень. Я отцу Афанасию про это сказал. Он на меня
посмотрел и ответил: «Знаешь, это же чистое тщеславие». Я говорю: «Ну,
если хотите, я тогда не буду». — «Нет, — говорит, — ты пойди на
экзамен — и провались, чтобы все видели, что ты ни на что не годен». Вот
такой совет: в чисто профессиональном смысле это нелепость, никуда не
годится такое суждение. А я ему за это очень благодарен. Я действительно
сидел на экзамене, получил ужасающую отметку, потому что написал Бог
весть что даже и о том, что знал, провалился, был внизу списка, который
был в метр длиной; все говорили: ну знаешь, никогда не думали, что ты
такая остолопина, — и чему-то научился, хотя это и провалило все мое
будущее в профессиональном плане. Но тому, чему он меня тогда научил, он
бы меня не научил речами о смирении, потому что сдать блестяще экзамены,
а потом смиренно говорить: да нет, Господь помог, — это слишком легко.

А еще до этого, когда я работал с молодежью и как будто у меня это
получалось, отец Афанасий позвал меня, сказал: «Ты слишком преуспеваешь,
слишком доволен собой, ты становишься звездой — брось все». Я ему
говорю: «Хорошо. Что я должен сделать, надо ли объяснять причину? Глупо
будет сказать: я хочу стать святым, поэтому больше не буду работать с
молодежью». Он мне ответил: «Да нет, собери других руководителей, скажи
им: я слишком занят медициной, это меня увлекает больше, чем работа с
молодежью, и я ухожу. Если они будут возмущаться, пожми плечами и скажи:
знаете, я пробиваюсь в жизни по-своему, вы стройте свою жизнь по-вашему.
Только чтобы никто не догадался, что у тебя самые благие побуждения».

То же было и с постригом. Я говорил уже, что дал монашеский обет, но
отец Афанасий все меня в мантию не постригал  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "102" \t "tmp"  102 ; я его все
просил меня постричь, он говорит: «Нет! Ты не готов себя отдать до
конца». Я говорю: «Готов!» — «Нет, вот когда ты придешь ко мне и
скажешь: я пришел, делай со мной что хочешь, и я готов вот сейчас не
вернуться домой, и никогда не дать своим родным знать, что со мной
случилось, и не заботиться об их судьбе, что с ними стало, — вот тогда
мы с тобой поговорим. До тех пор пока ты тревожишься о своей матери или
о бабушке, тебе не пришло время пострига — ты Богу не доверился, на
послушание не положился». И с этим я бился очень долго, должен сказать.
У меня не хватало ни веры, ни духа — ничего. Очень много времени
потребовалось, чтобы научиться, что призыв Божий абсолютен, что Бог на
сделки не идет, что каждый раз, как я обращаюсь к Богу с вопросом, Он
отвечает: Я тебя зову — твое дело отозваться безоговорочно. И так я
боролся то против воли Божией, то против своей злой воли, пока не понял
очень ясно, что пора сделать выбор: или я должен сказать «да», или
перестать считать себя членом Церкви, перестать ходить в церковь,
перестать причащаться, потому что никакого смысла нет причаститься, а
потом сказать Богу «нет», и никакого смысла нет быть членом Тела
Христова — и таким членом, который отказывается выполнить Его волю. И —
это, должно быть, покажется вам ужасным — бился я так около полугода, и
в один прекрасный день дошел до того, что биться уже больше не мог.
Помню, я вышел утром из дому, не зная, что это будет за день; я тогда
преподавал в гимназии и во время какого-то урока вдруг понял, что выбор
надо сделать сегодня, сейчас. И после последнего урока я пришел к отцу
Афанасию и сказал: «Вот я пришел». — «Монахом становиться?» — «Да». И
тут он стал задавать мне самые невозвышенные вопросы: «Ну хорошо,
садись. Сандальи у тебя есть?» — «Нет». — «Пояс есть?» — «Нет». — «Это
есть?» — «Нет». — «Ну хорошо, это мы добудем, я тебя постригу через
неделю». Потом помолчали, я говорю: «А теперь мне что делать?» Я ждал,
что он мне скажет: вот будешь спать здесь на полу, а остальное тебя не
касается… «Ну а теперь иди домой». Я говорю: «В каком смысле, как так?»
— «Да, ты отказался от дома, от родных, а теперь возвращайся туда по
послушанию». Это был очень трудный момент, я должен сказать, но отец
Афанасий ни на какой компромисс бы не пошел.

Умер отец Афанасий через три месяца после моего пострига; я долго
недоумевал, что мне делать, потому что после такого опыта нахождения
духовника просто обойти всех возможных священников или представить себе
духовником Стефана, Ивана, Михаила или Петра было слишком нелепо. Помню,
как я сидел у себя и поставил себе вопрос: что делать? — и вдруг с
совершенной ясностью у меня в душе прозвучало: «Зачем ты ищешь
духовника? Я жив». И на этом я кончил свои поиски.

И когда он уже умер, я стал священником, в 1948 году, по слову человека 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "103" \t "tmp"  103 ,
которому очень верил. Он был французом, православным священником, до
этого я видел его один раз, когда мне было лет семнадцать, в день, когда
я окончил среднюю школу и сдал экзамен на аттестат зрелости. А тут я его
встретил в Англии на православно-англиканском съезде, и он прямо ко мне
пришел и сказал: «Вы нам здесь нужны, бросайте медицину, делайтесь
священником и переходите в Англию». Я ему тогда сказал: «Вы подумайте и
скажите, это всерьез или нет. Потому что, если всерьез — я по вашему
слову поступлю». И он мне сказал, что это всерьез, и я так и поступил и
теперь ему всегда напоминаю, что он ответствен за все то недоброе, что я
делаю, и поэтому его дело — молиться. И он еще усугубил это дело тем,
что после первой моей лекции на английском языке ко мне подошел и
сказал: «Отец Антоний, я за всю жизнь ничего такого скучного не слыхал».
Я ему говорю: «Что же делать, я английского не знаю, мне пришлось лекцию
написать и читать, как мог». — «Так вот я вам запрещаю отныне писать или
по запискам говорить». Я возразил: «Это же будет комично!» И он ответил:
«Именно! Во всяком случае, это не будет скучно, мы сможем смеяться на
ваш счет». И вот с тех пор я произношу лекции, говорю и проповедую без
записок — опять-таки на его душу.

Об истинном достоинстве человека  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "104" \t "tmp"  104 

Два представления вышли на первый план, быть может, с большей ясностью
после войны, чем до нее: представление о величии человека, о его
значимости как для других людей, так и для Бога, и представление о
человеческой солидарности. По этим двум пунктам я хотел бы сказать
несколько слов. Говоря об этом, мы должны будем определить степень нашей
решимости ценить людей, а также то, насколько далеко мы готовы идти в
нашей солидарности, то есть насколько велика наша решимость, но также
каковы ее пределы.

В течение веков мы в Церкви пытались максимально возвеличить Бога за
счет умаления человека. Это можно увидеть даже в произведениях
искусства, когда Господь Иисус Христос изображается большим, а Его
творения — очень маленькими у Его ног. В этом было стремление показать,
насколько велик Бог, но оно привело к ложному, ошибочному, почти
кощунственному представлению, что человек — мал, или к отрицанию Того
Бога, Который относится к людям так, будто они не имеют никакой
ценности. Обе эти реакции неверны. Первая исходит от людей, которые
считают себя детьми Божиими, Божиим избранным народом, который есть
Церковь. Они ухитрились умалить себя в меру собственного представления о
людях, и их общины стали настолько же малы и ограниченны, как и те, кто
их составляет. Вторую реакцию мы находим вне Церкви — среди агностиков,
рационалистов и атеистов. Мы ответственны за оба эти подхода и должны
будем дать за это отчет как в истории, так и на последнем Суде. И все же
это не соответствует тому, как Бог видит человека.

Когда мы стараемся понять, какое значение Сам Бог придает человеку, мы
видим, что мы куплены дорогой ценой, что цена человека в глазах Божиих —
вся жизнь и вся смерть, трагическая смерть Его Единородного Сына на
кресте. Вот как Бог мыслит человека — как Своего друга, созданного Им
для того, чтобы он разделил с Ним вечность. Опять же, когда мы
обращаемся к Евангелию, к притче о блудном сыне (Лк 15:11—32), мы видим,
как этот человек, который пал и утратил величие своего сыновства, своего
призвания, возвращается к своему отцу. По дороге он готовит свою
исповедь. Он готов признать, что согрешил против неба и против своего
отца. Он готов признать, что недостоин более называться сыном. И,
однако, когда он встречает отца, тот позволяет ему сказать только
половину: исповедать свое недостоинство и свой грех — что он согрешил
против неба и отца, но просить себе место в Царствии ниже сыновства —
«прими меня в число наемников твоих» — этого он позволить не может. Он
останавливает сына в тот момент, когда юноша признается в своем
недостоинстве, потому что не может позволить своему сыну предлагать иные
условия для восстановления своего звания — недостойные тех первичных,
изначальных и вечных взаимоотношений, к которым он призван. Он может
быть недостойным сыном, он может быть кающимся сыном, он может вернуться
в отчий дом, но только как сын. Каким бы недостойным сыном он ни был, он
никогда не сможет стать достойным наемником.

Вот так Бог смотрит на человека — в перспективе его сыновства, которое
даровано нам в воплощении Господа Иисуса Христа, которое заложено в акте
творения и соответствует нашему призванию стать причастниками
Божественной природы (2 Пет 1:4), быть усыновленными в Единородном Сыне
и в единственном Сыне, стать, по слову Иринея Лионского, единородным
сыном во всецелом Христе.

Это наше призвание. Это то, чем мы должны быть. На меньшее Господь не
согласен. Так вот, это видение человека несовместимо с тем умаленным
представлением, которое так часто у нас складывается из-за ложного
учения и рабского подхода к Господу. И поэтому внешний мир не может
воспринять нашей проповеди: эта проповедь стала ложной, потому что никто
из тех, кто сознает дух человеческий в себе самом, никогда не
согласится, чтобы его рассматривали ниже, чем он сам знает о себе.
Человек — это место встречи между верующим и неверующим, между человеком
веры и безбожником, это возможность встречи и общего мышления. Вы
наверно помните место в Деяниях апостолов, где говорится, как апостол
Павел нашел в Афинах алтарь, посвященный неведомому Богу (Деян 17:23).
Не является ли человек этим «неведомым Богом»? В наше время это кажется
верным как никогда. Те, кто отрекся от Бога и отверг Христа, сделали
человека своим богом, мерой всех вещей. И конечно, они правы в том, что
касается ложных образов, которые время от времени им предлагают. Они
сделали человека своим богом и вознесли его на алтарь, однако тот
человек, которого они сделали своим богом, — это идол. Это двумерный
человек, пленник двух измерений: времени и пространства. Этот человек,
ставший богом, лишен глубины. Это человек, каким мы его видим в обычной,
практической, эмпирической жизни, пока не обнаружим, что у человека есть
глубина. Он заключен в этих двух измерениях, он обладает объемом, он
занимает место, он имеет форму, он осязаем и видим, но он —
бессодержателен. В каком-то смысле можно сказать, что он принадлежит к
геометрическому миру, где можно говорить об объемах, но эти объемы —
пусты, нельзя ничего сказать о том, что же внутри этих объемов. И
человек, рассматриваемый только с точки зрения пространства и времени, в
двумерной системе координат, оказывается только оболочкой, внешней
формой. Он являет присутствие, и мы как-то соотнесены с его
присутствием. Его присутствие может быть приятным или неприятным. Нет
глубины, в которую можно проникать, нет глубины, которую можно узнавать
или ощущать, потому что глубина человека не относится ни к пространству,
ни ко времени: ее там невозможно обнаружить.

Когда в Писании говорится, что сердце человеческое глубоко (Пс 63:7),
речь идет о той глубине, которая не умещается в геометрию, которая есть
третье измерение — вечности и безмерности, это есть собственное
измерение Бога. И поэтому когда человека возносят на алтарь, чтобы ему
поклоняться только как историческому существу, живущему в пространстве и
во времени, оказывается, что в нем поклоняться нечему. Он может быть
большим, он может перерасти самого себя. Он может стать одним из тех
великолепных идолов, о которых мы знаем из истории ранних цивилизаций,
но он никогда не обретет величия, потому что величие не определяется
размером. Только в том случае, если человек имеет это третье измерение,
невидимое, неосязаемое — измерение глубины и содержания, бесконечности и
вечности, — только тогда человек больше, чем видимое, и тогда даже в
унижении своем он становится великим. Даже будучи побежденным, он может
быть больше, чем тот, кто его по видимости победил.

Откровение Бога во Христе, или абсолютное измерение вечности и
безмерности во Христе, связано с откровением о поражении и унижении. Для
тех в языческом мире и в еврейской традиции, кто представлял Бога
облеченным во все мыслимое человеком величие, кто видел в Боге все свои
устремления в совокупности, все, что их восхищало в творении, — для этих
людей откровение Бога во Христе было оскорбительным и кощунственным, оно
было невыносимо, потому что великий, пренебесный и победоносный Бог,
Которого они представляли и Которого с такой красотой и силой описывали,
например, друзья Иова (Иов 4—5, 11, 25), этот Бог является им
пораженным, беззащитным, уязвимым, побежденным и поэтому достойным
презрения. И вместе с тем в Нем мы обнаруживаем предельное величие,
потому что во всем этом — в Его видимом поражении — видим победу любви:
любви, которая, дойдя до предела — до последней возможности или даже
сверх всякой возможности, если мы имеем в виду себя самих, — остается
непобежденной и побеждающей. Никто не отнимает у Меня жизни — говорит
Христос — Я отдаю ее свободно (Ин 10:18). Нет большей любви, как если
кто положит душу свою за друзей своих (Ин 15:13). Видимое поражение,
совершенная победа любви, испытанная до последнего предела.

Этого человека — Иисуса Христа — мы тоже возносим на алтарь. Он также
является для нас мерой всех вещей. Но Он — совсем не тот жалкий идол,
которому безбожный мир призывает нас поклоняться и приносить в жертву
самих себя и других. Поэтому мы, христиане, можем пойти на открытую
встречу с неверующими, с теми, кто находится в поиске, и с теми, кто еще
ничего не ищет, и место нашей встречи — образ человека. Но мы должны
быть готовы утверждать, что человек — больше того, каким его
представляет воображение неверующего. Наше представление о человеке
гораздо более величественное, чем представление тех, кто стремится
сделать человека максимально большим в двумерном мире, из которого Бог
исключен. И вместе с тем именно в этой точке — в видении человека — мы
можем встретиться со всеми теми, кто настаивает, что человек имеет право
быть великим и быть предметом поклонения, потому что мы поклоняемся
Тому, Кто — Человек: мы склоняемся перед Ним, Он — наш Бог.

И теперь я подхожу ко второму пункту этого размышления. Насколько далеко
мы можем идти в переживании окончательной, всецелой, безусловной
солидарности с теми, кто отрицает существование самой возможности этого
измерения величия и глубины? В свое время апостол Павел, говоря об
иудеях, был готов на отлучение от лица Божия, если бы через это мог быть
спасен весь народ Божий (Рим 9:3). Не можем ли мы пойти еще дальше и
вместе со Христом, а не против Него, вместе с Богом, а не против Него
сказать: «Пусть наша жизнь будет выкупом за жизнь мира»? И когда я
говорю «жизнь мира», я не имею в виду временное существование, но
всеобщую судьбу человечества. Можем ли мы достичь такой готовности,
чтобы взять на себя предельный риск солидарности: или вместе быть
спасенными, или вместе все потерять? У христианина не может быть иного
подхода к вещам, кроме Христова: Бога, открывшегося во Христе внутри
человеческой истории, внутри становления, трагедии и славы человеческой
судьбы. И поэтому давайте посмотрим, что это за солидарность, которую
Бог во Христе проявляет по отношению к людям.

Эта солидарность проявилась уже в момент творения, когда Бог призвал все
вещи к бытию и когда человек был призван не к преходящему эфемерному
существованию, не в качестве эксперимента, но был призван быть и быть
навсегда в качестве соучастника в вечности Живого Бога. Это был момент,
когда Бог и человек оказались связанными — если можно употребить здесь
это слово — одним и тем же риском, потому что именно в творении Бог
берет на Себя не только последствия сотворения человека, но и
последствия того, что сделает человек с временем и вечностью. На
протяжении всей Библии мы видим, что Бог никогда не отказывался ни от
ответственности, ни от солидарности с человеком; мы видим, как Он
действует в различных ситуациях, человеком созданных, как Он применяется
к ним, чтобы совершать наше спасение, которое является конечным
исполнением человеческого предназначения. Однако существенным событием,
существенным актом солидарности является воплощение Слова Божия. Бог
становится человеком. Бог вступает в историю. Можно сказать, Он
принимает на Себя временную судьбу, Он становится частью, моментом
становления. Но насколько далеко заходит Он в этой солидарности? Обычно
в проповедях мы подчеркиваем или слышим от других, что Он соучаствует во
всем человеческом, за исключением греха. И если спросить, что же это за
«человеческое», в котором Он участвует, нам скажут, что это ограничения
времени и пространства, что это условия человеческой жизни: усталость,
голод, жажда, тоска, одиночество, ненависть, преследования и, наконец,
смерть на кресте. Но мне кажется, что, сказав все это, мы упускаем нечто
существенное, лежащее в основе, что представляется более важным, чем
каждое из упомянутых состояний. Да, Христос в конечном счете воспринял
не только человеческую жизнь, но и человеческую смерть. Но что это
значит? О какой солидарности это свидетельствует?

Если мы обратимся к Писанию, мы увидим, что смерть и грех, то есть
смерть и отделенность от Бога, смерть и потеря Бога — то, что можно
этимологически назвать атеизмом, — неразрывно связаны. Смерть коренится
в потере Бога, в отлученности от Него. Святой Максим Исповедник в одном
из своих писаний выражается об этом очень сильно: по поводу Воплощения
он говорит, что в самый момент зачатия Христос, даже в Своем
человечестве, был бессмертен, так как невозможно помыслить, что
человеческая плоть, соединенная с Божеством, подвержена смерти.

Далее, когда мы говорим о распятии, мы сознаем, что смерть Христа на
кресте была немыслимым разрыванием бессмертной души и бессмертного тела:
это не было угасанием жизни, это было драматическим, невозможным
событием, которое по воле Божией совершилось с Тем, Кто был равно
совершенным Богом и совершенным человеком. И тогда слова Христа на
кресте приобретают значение более глубокое и ужасающее, чем мы можем
себе представить. Когда Господь произносит: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты
Меня оставил? (Мк 15:34) — это момент, в который метафизически,
невыразимым образом, недоступным для объяснения — потому что мы ничего
не можем объяснить в тайне Христа, — пригвожденный ко кресту Иисус
теряет сознание Своего единства с Богом. Он может умереть, потому что —
свободный от греха — в этот момент Он полностью соучаствует в судьбе
человека, и Он тоже остается без Бога, и, оставшись без Бога, Он
умирает. Вот мера Божией солидарности с нами: не только в пролитии
крови, не только в смерти на кресте, но и в самом условии этой смерти на
кресте, смерти вообще — в потере Бога. И поэтому не существует ни одного
атеиста в мире: как идеологического, так и, если можно так сказать,
«желудочного», используя слова апостола Павла о том, что некоторые из
чрева своего творят себе бога (Флп 3:19), — ни один атеист никогда не
переживал такую потерю Бога, не впадал в такой атеизм, как Христос,
Который испытал эту потерю и умер от нее, — Он, бессмертный и в Своем
человечестве, и в Своем Божестве. Это бесконечно превосходит любую форму
солидарности. Это являет полную меру Христовой и Божией любви к людям в
том, что Бог готов совершить, это показывает, насколько далеко Он готов
идти ради единения с нами. И опять же, когда мы думаем о людях — о тех,
кто не в Церкви, кто вне ее, кто обратился против Церкви из-за нас,
потому что имя Божие из-за нас хулится среди язычников (Рим 2:24), —
тогда мы можем понять, как далеко мы должны идти и как велик должен быть
риск нашей солидарности.

Мы должны быть солидарны прежде всего со Христом, а в Нем — со всеми
людьми до последней черты, до полной меры жизни и смерти. И только
тогда, если мы это принимаем, мы все — каждый из нас и сообщество всех
верных, народ Божий — можем вырастать в то, что было во Христе и что
было в апостолах, то есть в группу людей, которые обладают более
величественным видением, чем мир, большим масштабом, чем мир, так чтобы
Церковь от начала могла содержать в себе все это: могла быть причастной
ко всем условиям существования человека и поэтому могла вести
человечество к спасению. Однако мы не таковы. Мы измельчали, потому что
сделали из Бога идола, а себя превратили в рабов. Мы должны восстановить
сознание того величия, которое Бог явил во Христе, того величия
человека, которое Христос открыл нам. И тогда мир сможет начать верить,
и мы сможем стать соработниками Бога в деле всеобщего спасения.

Вера Божия в человека  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"105" \t "tmp"  105 

Наше сегодняшнее говение проходит под знаком преддверия Рождества
Христова, и мне хотелось бы подумать с вами вместе над тем, что
представляет собой Рождество для нас, людей, и поговорить не о
богословии самого Рождества, а о том, как оно отражается в нашей жизни.

Мне кажется, что Рождество Христово нам говорит, во-первых, о вере
Божией в человека, во-вторых, о нашей ответственности по отношению к
этой вере и к тому, что она означает для Бога и для нас, и наконец, о
той надежде, которую Рождество Христово, воплощение Сына Божия, должно
вызывать в нас: надежду не пустую, не безответственную, а
вдумчиво-серьезную, которая требует от нас ответа всей жизнью, всем
нашим существованием.

Тема о вере Бога в человека не так часто является темой разговора,
размышления, а вместе с тем это такая потрясающая тема! Бог вызвал нас
всех, все человечество, из небытия. Каждого из нас Он из того же небытия
вызывает к существованию, без Его воли не рождается никто, и поэтому с
первого момента нашего существования между Богом и нами очень глубокая
связь. Он нас позвал — мы встали перед Ним, Он произнес слово, которое
оказалось силой, приведшей нас к бытию. И, может быть, стоит задуматься
над тем, что в книге Откровения нам сказано, как в конце времен, после
Второго пришествия Господня, каждый из нас получит имя, которое знают
только Бог и тот, кто это имя получает (Откр 2:17). Не означает ли это
имя, неизвестное больше никому, что каждый из нас для Бога —
единственный, неповторимый и что отношение с Богом каждого из нас
абсолютно неповторимо, ни с чем не сравнимо, что человечество является
как бы все нарастающей, громадной и дивной мозаикой, где каждый из нас
представляет собой один камушек, — но камушек, на котором держится вся
мозаика? Вынь один из них — начинает расшатываться все здание, все
мироздание. И каждого из нас Бог творит, вызывает к бытию по невыразимой
и, по-человечески говоря, непонятной любви к нам. Непонятной, потому что
Он знает, каковы мы, мы и сами знаем, как мы неотзывчивы на любовь — и
на человеческую, и еще больше на Божественную. И Бог каждого из нас
вызывает к бытию для того, чтобы мы вступили в таинство взаимной с Ним
любви. Он является для всего мироздания Женихом, и каждая человеческая
душа является как бы невестой. И Он свободно вызывает к бытию каждого из
нас, как бы веря в то, что мы не обманем Его ожиданий.

Можно бы себе поставить вопрос о том, каков плод этой веры. Первая чета
изменила своему призванию, изменила Богу, изменила мирозданию, предав
всю тварь во власть сатаны. Как после этого можно верить в потомков
Адама и Евы? Как можно верить в это человечество, которое дало не только
Авеля, но и Каина и которое на протяжении всей истории искажало и
продолжает искажать — жадностью, ненавистью, страхом, всеми возможными
грехами — тот мир, который Господь вызвал к бытию? Как возможно, что Бог
нас создал, поверив, что Его творческий акт будет не напрасен, что в
конечном итоге мы, может быть, и оправдаем его? Я говорю «может быть»,
потому что это зависит от нас, а не только от Бога. Бог вызывает нас к
бытию, Бог нам дает свободу, без которой нет любви, Бог открывается нам,
по мере того как мы оказываемся способными Его воспринять, открывается
нам со всей Своей глубиной. А открыться — это значит стать уязвимым,
открыться доверчиво другому существу — значит отдаться в его власть. И,
действительно, когда Бог нам предлагает Свою любовь, а мы — может быть,
не словами, но всей жизнью — от этой любви отрекаемся, разве мы не
готовим распятие Господа, не соучаствуем в нем?

В предисловии к рассказу о своем житии протопоп Аввакум так представляет
сотворение мира (я цитирую не дословно, но точно передаю мысль). И
сказал Отец: Сыне, сотворим человека! И Сын ответил: сотворим его, Отче.
И Отец сказал: но он падет, и Тебе придется стать человеком и умереть
ради его спасения. И Сын ответил: да будет так, Отче! И Бог сотворил
человека  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "106" \t
"tmp"  106 . В Своем предведении, в Своей предвечной мудрости Бог знал
все, что будет, но и перед этим не остановилась Его любовь, но и этим не
была сокрушена Его вера в нас, потому что Он никого и ничего не создавал
для погибели. Об этом нам следовало бы думать иногда более глубоко, чем
мы думаем. Призывая нас к бытию, Бог изъявил Свою веру в человека. И
каждый из нас может задуматься над тем, что это значит для него лично,
по отношению к самому себе и что это значит по отношению к тому, как
люди друг на друга смотрят, каковы наши взаимные отношения.

И тут начинается тема ответственности. Ответственность мы всегда
представляем себе как момент, когда мы будем стоять перед судом — либо
своей совести, либо гражданским судом, либо Божиим. Но ответственность
начинается в тот момент, когда мы на какое-то предложение — отвечаем.
Бог нам говорит: Я поверил в тебя, и поэтому Я вызвал тебя из небытия, Я
Свою веру вложил в тебя, и поэтому ты создан. Как мы на это отвечаем?
Ответы бывают очень разные. В разные моменты жизни того же самого
человека ответ неодинаков. Бывают трагические моменты, когда человек
скажет: а разве я Тебя просил, Господи, меня создавать для той страшной,
жестокой, мрачной жизни, которая выпала мне на долю? Бывают моменты
уныния, когда человек говорит: Господи, зачем Ты меня создавал?! Мне
обещали радость, но стоит ли радость, которая мне дана или давалась,
того, чтобы год за годом, десятилетие за десятилетием жить, нести
тяжесть жизни, которая меня подавляет? Если бы только можно было
забыться, заснуть, уйти в небытие! Бывают моменты, когда мы из глубокой
радости отвечаем Богу: спасибо за жизнь! Но значит ли это, что мы
отозвались на веру Божию и на зов Его любви?

Мы читали в прошлое воскресенье притчу Христову о званных и избранных
(Лк 14:16—24). Все они благодарили внутренне Бога, судьбу за свое
существование. Один купил клочок земли, теперь он «богат», теперь земля
ему принадлежит, он хозяин, он может по ней ходить и радоваться, он с
ней может сделать что только захочет, она в его власти. И кроме того,
она ему родная. Он же вызван Богом в бытие и создан из праха земного, —
она ему мать, она родная ему. Как не радоваться на этот союз, в котором
он является хозяином? Когда-то он из нее рождался, теперь он ею владеет,
над ней властвует. «Спасибо, Господи, что Ты мне дал власть над этой
землей!» Другой купил пять пар волов, теперь он может работать,
обрабатывать эту землю. В эту землю будет врезаться его плуг, в эту
землю он будет кидать семя по своему выбору, не Божиему, он заставит эту
землю приносить плод, которого он хочет. Он будет бросать в нее
удобрение, то есть в каком-то смысле осквернять ее. Он будет чувствовать
в себе торжество силы, он может за это поблагодарить Бога: «Да, Ты мне
дал власть. Эти пять пар волов — мои, я с ними могу делать, что захочу,
они мне подвластны». А другой женился, его душа полна радости, ему
никакой другой радости не нужно. И когда Бог его, в свою очередь, зовет
на Свой брачный пир, он отвечает: «Твой брачный пир мне не нужен, у меня
свой!»

Вот ответы, которые так часто мы даем Богу, вот где начинается
ответность или ответственность наша. Бог в меня поверил, Бог мне, как
Жених, предложил Свою любовь, а я Ему отвечаю: Твои дары — да, принимаю,
а Ты — повремени. Когда истощится все земное, тогда я, может, успею
обернуться к небесному и прийти к Тебе. Как может Бог верить в такого
человека? Как может Бог по вере нас создать, верой нас одарить и жизнь
Свою дать для того, чтобы этот неверный человек опомнился? Тут тоже на
что-то отвечать надо, не в порядке ответственности перед законом, а в
порядке внутреннего ответа. Бог стал человеком. Посмотри в эти ясли: там
лежит беспомощный Ребенок, Младенец, Который зависит всецело от того,
что над Ним совершат, что Ему сделают. Бог во всем Своем могуществе, во
всей Своей славе предлежит перед нами в образе бессильного, хрупкого, от
нас до конца зависящего Ребенка — уязвимого, Который над Собой не имеет
власти.

А что над Ним будет сделано — мы знаем. Божией Матерью Он принят, Она
стала святилищем храма. Святое святых  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "107" \t "tmp"  107  и Она теперь
стали одно и то же. Она является местом пребывания Всесвятого Бога,
пришедшего плотью — плотью, которая вся пронизана Божеством. Иосиф в
смущении, в колебании боролся с самим собой до момента, когда ангел ему
открыл тайну Воплощения (Мф 1:20—21). Мудрецы шли, шли за звездой
(Мф 2:1—10), которая их вела, как говорит церковная песнь  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "108" \t "tmp"  108 , к Солнцу
правды, к Божественному сиянию. И в Нем они каким-то непостижимым для
нас образом узнали человека, обреченного на смерть, Бога, пришедшего
плотью, и Царя, Который лежит беззащитный в яслях, отвергнутый всеми в
той деревне, где Пречистая Дева и Иосиф искали себе пристанище. Пастухи
с чистым сердцем пришли по свидетельству ангелов и поклонились Ему, но
уже в ту ночь началось Его отвержение. Как ответило человечество, как
ответил каждый человек на Его воплощение? Пречистая Дева стучалась в
каждую дверь, ища пристанища, где родить Своего Сына, и каждая дверь
захлопывалась перед Ее лицом: мы здесь своей семьей собраны, чужие нам
не нужны! Нам здесь тепло, нам здесь хорошо, мы друг с другом близки,
уходите, чужаки! И в это же время Ирод, боясь, что родился в эту ночь
ему соперник в царстве земном, готовил смерть Того, о Котором он знал,
что Он — Царь Израилев (Мф 2:16—18). Воины готовились: четырнадцать
тысяч детей было избито в вифлеемской области в поисках Единственного,
Кого хотели убить и Кого Бог уберег от человеческой неверности, злобы.
Первыми мучениками были чистые младенцы, ничем сами не провинившиеся,
убитые за Христа. Вот два ответа, которые земля сразу, с первого же
мгновения, дала любви Божией. Как же может Бог верить в нас?

И Он верит. Он не перестал творить, Он не перестал вызывать к бытию
новых и новых людей. Но за тот ответ, который мы Богу даем, разве не
будем мы ответственны и по-иному, в обычном смысле этого слова? Когда мы
станем перед Ним уже не оторвавшись, а оторванные смертью от всего того,
что нас порабощает земле, — как мы станем перед Ним и какой ответ дадим?
Когда мы увидим Христа воскресшего, сидящего одесную Бога и Отца, но
носящего на Своей плоти язвы креста, гвоздиные язвы, раны от венца,
следы ношения креста? Когда мы увидим Его и поймем, что, если бы никого
другого не было на земле, может быть, я сам (сама) был бы причиной Его
смерти, как, несомненно, каждый из нас, потерявший единство с Богом,
даже не ищущий Его всеми силами, всем сердцем, всем умом, всей волей,
всей жизнью — как каждый из нас ответствен за Его воплощение? Без нашего
греха не нужно было бы Ему воплотиться для крестной смерти. Когда кто-то
бывает убит, желая спасти нас, разве мы можем это забыть? Нет! Но когда
Бог делается человеком, когда Он бывает распинаем, умирает, когда душой
Своей человеческой Он сходит в ад, в то место, где нет Бога, в место
последнего отчуждения — мы проходим мимо Него.

Вы наверно помните рассказ о том, как на пути в Иерусалим Христос начал
говорить Своим ученикам о грядущем Своем распятии: вот, мы восходим в
Иерусалим, и Сын Человеческий будет предан в руки человек грешных, и
оплюют Его, и убьют Его, но в третий день Он воскреснет. Из всего этого
ученики услышали Его слова о том, что Он воскреснет, и двое из них стали
просить, чтобы, когда Он вернется во славе Своей, когда Он придет судить
всех, им было дано сесть одесную и ошуюю, то есть по правую и левую руку
от Него. Ничего они не услышали о том, какой ценой Он купит это
искупление человечества и мира, они только слышали о том, что может
выпасть на их долю ценой Его креста: Тебе крест, нам слава
(Мк 10:32—40).

Но разве только они так говорят, разве мы не говорим так же? И тогда —
что же делать с верой Божией? Вера Божия нам не может быть понятна.
Глядя на самих себя, глядя на историю мира, мы не можем понять, как
может Бог верить в человека.

Но, с другой стороны, эта вера Божия нас обязывает. Если Он в нас верит,
если Он такой ценой готов верить в нас, то мы должны вырасти в меру Его
веры в нас. Мы должны стать достойными этой веры. Здесь уже не
отрицательная, а положительная наша ответственность.

Если Бог так в нас мог поверить, то мы должны верить в себя, но не в
свои человеческие силы, не в свои способности. Мы не должны быть
ослепленными теми кажущимися нам драгоценными качествами, которые у нас
есть, качествами ума, воли, творчества, мы должны быть внимательны к
тому сокровенному сердца человеку (1 Пет 3:4), который является тайной
нашей. Святой Ефрем Сирин говорит, что, когда Бог творит человека, Он
вкладывает в глубины его все Царство Божие, и задача жизни в том, чтобы
копать глубже, пока не найдешь это сокровище. Мы обязаны верить в себя,
потому что Бог в нас верит. Мы обязаны искать в себе то, что Божие, — не
только то, что Ему принадлежит, все Ему принадлежит по праву, — но
искать в себе все то, что нас делает родными Ему, сродняет с Ним,
уподобляет нас Ему, делает нас на Него похожими.

А для этого мы должны научиться вчитываться в Священное Писание, в слово
евангельское, искать, что в этом Писании вызывает в нас трепет, восторг,
радость, на что мы отзываемся, говоря: Боже, как это прекрасно! Как это
истинно! Как это светло! Потому что, когда мы так можем отозваться на то
или другое евангельское сказание, это значит, что Бог и мы — в гармонии,
что мы душевно одно, что тут мы коснулись нашего подобия с Ним, и Он нам
подобен. Мы коснулись Его человечества и узнали в Нем себя, но — в
чистоте, во славе, в красоте, в истине. И когда мы это находим, мы не
смеем больше поступать иначе как в послушании этому откровению. И только
тогда мы можем понять слова Спасителя о том, что мы должны любить
ближнего как самого себя, именно как самого себя (Мк 12:31). Мы должны
любить самого себя, но не того эмпирического человека, которым мы
являемся: самолюбивого, глупого, тщеславного, а любить того человека,
который заложен в глубины наши как возможность и как призвание. Мы
должны искать в себе этого человека, мы должны найти в себе этого
человека, его беречь, как Божия Матерь берегла Спасителя, когда Он лежал
в яслях, как Она Его хранила, когда Он был Младенцем, как Она Его
защищала, когда Он был Ребенком. Вот как мы должны отнестись к тому, что
мы представляем. Этого человека мы должны любить, и любить жертвенно,
потому что мы знаем из Евангелия, что ни у кого нет большей любви, как у
того, кто жизнь свою готов отдать за любимого (Ин 15:13). «Жизнь отдать»
значит быть готовым пожертвовать всем для того, чтобы тот жил, кого мы
любим. Не совпадает ли это с тем, что мы исповедуем при крещении, когда
мы вслушиваемся в слова апостола Павла к Римлянам о том, что мы умираем
со Христом для того, чтобы воскреснуть с Ним (Рим 6:3—11), что в нас
должно умереть, то есть превратиться в прах, все, что мешает нам стать
образом Божиим во славе, во всей красоте, к которой мы призваны. Поэтому
вера в человека нас обязывает, она не дает нам права жить небрежно под
тем предлогом, что Бог в нас верит, так же как не имеем мы права жить
безответственно по отношению к человеку, который нам доверяет, нас
любит, который в нас верит. Но если Бог может верить в нас, то мы имеем
не только право — мы обязаны верить в себя и верить друг во друга,
потому что то, что относится к одному человеку, к каждому из нас,
относится одновременно и ко всем нам в целости и в отдельности. На этом
должно строиться человеческое общество, которое называется Церковью,
являющееся зачатком человечества в целом, каким оно должно стать.

К уже сказанному я хочу прибавить третье, о чем я упоминал: это вопрос о
надежде. Глядя на себя, какой я есть — и это может сказать каждый из
нас, — на что можно надеяться? Мы постоянно делаем попытки к
исправлению, мы постоянно стараемся быть успешными в том или другом и
постоянно возвращаемся к прошлому. Если мы задумаемся над собственными
нашими исповедями: сколько раз мы приходим, исповедуем одни и те же
грехи, уходим с чувством облегчения, что мы хоть высказали себя,
выразили свой стыд или свое горе, уходим с намерением что-то совершить и
через самое короткое время возвращаемся на исповедь с теми же грехами.
Почему это так происходит? Когда мы читаем жития святых, мы не видим,
чтобы они ходили на исповедь раз за разом. Мы видим, что человек,
который прожил каким-то образом недостойно собственного человечества, не
говоря уже о Боге, вдруг видит себя, какой он есть, видит себя с ужасом,
потому что осознает, что, какой он есть, он не имеет права себя даже
человеком называть, а когда он станет перед Богом — что сможет он
сказать в свое оправдание? Признаться в том, что он даже не был
человеком, мало. Тот, кто прозрел с такой силой, может перемениться.
Увидев себя с такой яркостью, понимаешь, что ты в смертной опасности,
что в тебе не жизнь, а смерть качествует, действует, физически ты еще не
труп, но по сути уже мертвец. В житиях святых мы встречаемся с тем, как
человек, который вдруг себя так увидел — под чьим-нибудь влиянием, или
посмотрев на другого, или по каким-либо обстоятельствам, — понял, что
таким быть нельзя, невозможно оставаться таким.

Если мы эти мысли перенесем на то, что я говорил раньше, то вдруг вместо
отчаяния может загореться надежда — надежда, которая основана не на том,
что мы воображаем, будто мы можем сделать усилие, перемениться и все
будет хорошо, мы знаем на опыте, сколько раз мы хотели, мечтали — и
ничего не осуществили. Надежда может загореться совершенно неблекнущая,
надежда, которой ничто не может уничтожить: потому что Бог нас знает,
какими мы являемся, какие мы есть, и вместе с этим Он не только нас
любит — Он в нас верит. Любить можно даже без надежды. Сколько матерей
любят своих детей развратных, наркоманов, убийц: в этом говорит их
материнское сердце, но эта любовь человека не всегда облагораживает или
меняет. Для того чтобы человека переменить, надо ему доказать каким-то
образом, что в него продолжают верить. И вот то, что я говорил раньше, к
этому относится: Бог в нас верит, и мы имеем данные быть убежденными в
этом, верить в Божию веру в нас.

Я уже говорил, что Бог не мог бы нас сотворить, не веря в нас, Он не мог
бы нам дать все то, что Он нам дал — и тело, и ум, и сердце, и волю, и
обстоятельства нашей жизни, и прошлое, и будущее, — без веры в нас. Но
сверх того мы знаем: Он нас сотворил, зная, что с нами случится,
сотворил Он нас, зная к тому же, что с Ним случится в результате этого
«безумного» творческого акта и «безумного» дара свободы человеку. Я
говорю «безумного» — это не кощунство. Апостол Павел говорит о безумии
креста (1 Кор 1:23), о его тайне сверх всякого разумения: это поступок,
который никак не укладывается в разумные расчеты, какие мы ведем. И
потому что в нас верит Бог и какие-то люди вокруг нас вместе с Богом в
нас верят, мы можем надеяться. Мы можем начать жить их верой в нас, и мы
можем надеяться, что в конечном итоге вера Божия и вера людей, которые
нас любят, оправдается. Как, в какой мере — мы этого сказать не можем.
Потому что мы понимаем, что дело не в том, чтобы нам простились наши
грехи, дело в том, чтобы мы стали другими людьми, новой тварью, о
которой говорит Новый Завет. И потому что в нас верит Бог, потому что
какие-то люди, наученные Богом, кому Бог дал зрячие глаза, в нас верят,
мы можем надеяться и верить в себя.

Надежда — это не легковерие, надежда не заключается в том, что против
всякой очевидности мы думаем, что «образуется», «сойдет». Надежда —
другого качества. Я говорил о том, как можно, как необходимо нам
вглядываться в себя самих в свете Евангелия, читая Евангелие без
предвзятости, но с совершенной честностью, вернее, с той долей
добросовестности и честности, которая нам доступна. Я говорил уже
несколько раз об этом, и все-таки повторю. Вы помните рассказ, притчу
Христову о сеятеле, который сеял свои семена (Мк 4:2—20). И одни семена
упали на дорогу, другие упали в придорожные сорные травы, третьи упали
на каменную почву, последние упали на добрую почву. Никто из нас не
является неизменно той или другой почвой. То мы, как камень,
непроницаемы, ни один плуг не прорежет этого камня, этой окаменелости.
Иногда мы в себе ничего не видим, кроме сорной травы, и другие могут не
видеть. Иногда мы, как дорога, которая отчасти может принять семя, но
без глубины, оно затоптано будет. А иногда мы бываем такой богатой
почвой: слово живое падает нам в душу — и вдруг загорается что-то в нас,
мы делаемся живыми, из изваяния мы делаемся плотью и кровью. И поэтому
нам надо не только в те минуты, когда мы чувствуем в себе самих
чуткость, восприимчивость, но в любые минуты жизни вглядываться в
евангельское зеркало, вчитываться в Евангелие, вслушиваться в слова
Христа, вглядываться в Его действия, слушать слова других, следить за их
реакциями и за тем, как поступает Христос. Порой мы ничего не будем
чувствовать, порой мы загоримся на мгновение, а потом этот огонь
потухнет. А порой то, что мы видели или слышали, западет в нашу душу
так, что никакими силами этого будет не вырвать.

Подумайте о том, что было, когда Христос проповедовал на Святой земле.
Толпы Его окружали. Один человек подходил и ставил вопрос — вопрос,
который в нем созрел, который был для него насущный, который требовал
ответа, вопрос, без ответа на который он жить не мог. И Христос
обращался к этому единственному человеку и отвечал на его вопрос, потому
что это был вопрос жизни или смерти. В толпе были такие люди, которые
как бы в потемках узнавали этот вопрос, потому что он в них уже где-то
зарождался, но еще не созрел, был словно зародыш в утробе. Они
прислушивались и узнавали как бы издали звучность вопроса, узнавали
важность ответа и хранили и вопрос, и ответ в своей памяти сердечной,
ожидая момента, когда вдруг и вопрос, и ответ расцветут и вопрос уже
будет иметь окончательное значение. А бывали такие (вероятно,
большинство), которые пожимали плечами и отходили: зачем нам слушать? И
мы такими постоянно бываем. Мы бываем и первым, и вторым, и третьим
человеком, и поэтому опять-таки для нас так важно вслушиваться,
вглядываться в Евангелие. В одни моменты Евангелие будет силой жизни.
Куда нам от Тебя уйти, Господи? У Тебя слова жизни вечной (Ин 6:68). Не
речь, в которой Христос описывал вечность, а такие слова, от которых все
вечное вдруг приходит к жизни, все вечное делается жизнью данного
мгновения. Это путь, это простая возможность, которая нам дана.
Евангелие в наших руках, читать его — в нашей власти, вслушиваться мы
все можем — было бы желание.

Правда, не всегда желания достаточно. Надо найти для этого защищенное
время, читать и слушать с чувством надежды — надежды на то, что если в
нас верит Бог и что в нас даже какие-то люди могут верить, то, значит,
есть и для нас путь. Христос не только нас зовет к жизни, Он нам сказал
Сам о Себе: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин 14:6). Значит, мы можем на
все надеяться, на все — но не пассивно. Надо искать в себе самих этот
образ Божий, надо расчищать путь Богу. Помните слова Иоанна Крестителя:
сделайте прямыми стези его (Мк 1:3) — это от нас зависит. Когда мы хотим
читать Евангелие, мы должны закрыть все свои чувства, чтобы ничто в нас
не проникало, чтобы ничто не рассеивало нашего внимания. Мы должны
открыться только Евангелию. И это возможно. Когда мы читаем книгу,
которая нас увлекает, мы перестаем воспринимать окружающее; когда нас
занимает какая-то мысль, мы делаемся тем, что люди называют
«рассеянными»: мы не слышим их, не замечаем их. Вот так нам надо
научиться и Евангелие читать. Но мы это можем делать, только потому что
в нас есть надежда; и надежда, как апостол Павел говорит, нас не
посрамляет и не посрамит никогда (Рим 5:5), потому что она основана на
совершенно незыблемом камне: на вере Божией в нас. Но и люди играют свою
роль, потому что мы не всегда можем воспринять то, что я говорил о
Божией вере в нас, с живостью: но мы можем постоянно воспринимать веру
людей в нас, напоминание людьми о том, что мы имеем право в себя верить,
потому что в нас верит Бог и потому что они в нас верят.

Ко мне приходит много людей, и большей частью проблема человека не в
том, что он не верит в Бога, а в том, что он не верит в себя. Он не
видит никакой ценности в себе, он не видит смысла в себе. И если только
удается ему передать то, что я, полуслепой, невосприимчивый, тупой,
недуховный, могу, несмотря на все это, видеть в нем образ Божий, что я
могу веровать в него, то это может играть решающую роль. И эту роль мы
можем играть по отношению друг ко другу, каждый для каждого. Иногда это
принимает очень простую форму, когда человеку говоришь: «Ты себя не
видишь, а вот что я вижу в тебе. Я вижу ум, я вижу сердце, я вижу
столько других свойств». А когда человек возражает: «Но я их не вижу!» —
мы можем ответить, как святой Тихон Задонский писал одному священнику:
когда тебя люди хвалят, не отрекайся, потому что к тем добродетелям,
которых у тебя еще нет, они прибавят и смирение, которого совсем в тебе
нет, но старайся стать таким, каким они тебя видят, ведь они так
говорят, потому что они в тебе прозрели то, что потаенно в тебе есть.
Конечно, речь идет не о лицемерах, а о тех, кто — да, несовершенен, но в
ком есть зачаточно совершенство и богоподобная красота.

И надо тоже помнить, что это совместимо со всеми формами жизни. Люди
часто читают писания святых отцов, особенно аскетов, пустынников, и
стараются внутренне воспринять то, что они говорят, и потом видят, что
не могут внешне жить так, чтобы внутреннее соответствовало внешним
обстоятельствам. Как жить полнотой духовной жизни при ограниченности
возможностей эту жизнь осуществить, сделать конкретной, реальной? Я
думаю, что тут мы делаем большую ошибку. Мы стараемся перенести из одной
обстановки в другую правила жизни, стараемся перенести форму, не поняв
содержания. Если читать отцов, то мы можем видеть, как они жили, что они
думали, каковы были их чувства. И мы можем научиться тем чувствам,
которые жили в них, которые пронизывали их ум, определяли их жизнь, и
поставить перед собой вопрос: да, в очень малой, может быть, но в
какой-то мере и я Бога люблю, Бога знаю, хочу Богу следовать. Что я могу
сделать под этим руководством? Как я могу перевести на язык
современности и на язык моей частной жизни, обстоятельств, в которых я
живу, те абсолютные правила, которые мне представлены словом или
примером?

И тут надо научиться здоровому, реалистичному смирению. Я помню, как я
впервые пришел на исповедь к отцу Афанасию, исповедался как можно более
честно, и так как он был монах строгой, подвижнической жизни, я ожидал,
что он мне скажет: «Вот что от тебя требует Евангелие, вот абсолютные
правила, иди и исполняй!» Я был глубоко разочарован, когда он мне
сказал: «Вот что надо было бы сделать, а теперь постой и подумай: из
этого что ты можешь сделать? На что у тебя хватит мужества, времени,
возможностей, доброй воли? Определи то, что ты действительно с легкостью
можешь осуществить, и когда ты научишься осуществлять легкое, тогда
будем говорить о более трудном». Мы потому часто не умудряемся сделать
должное, что вместо того, чтобы начать с победы над малым, хотим взяться
за великое. А Евангелие нам ясно говорит: кто был верен в малом, тот
будет и над большим поставлен (Мф 25:21).

Таким образом, в основе всего нам надо воспринять Божию веру в нас, нам
надо показывать, проявлять веру друг во друга, надо из этого научиться
верить в себя и надеяться на все. Но верить в себя разумно, верить в
себя с радостью, верить в себя творчески. Эта вера, которая начинается с
момента, когда мы говорим: этому и поверить невозможно, но по твоему
слову я это воспринимаю, глядя на себя, я убежден, что в меня верить
нельзя, но раз ты в меня веришь, я с благодарностью твою веру
воспринимаю… Из этого рождается надежда, которая, как я уже сказал, не
бывает посрамляема. А из этого когда-нибудь может родиться любовь к
Богу, любовь к ближнему, который в нас поверил, и может разгореться
здоровая, настоящая любовь к самому себе: способность возлюбить в себе
богоданную красоту, возлюбить в себе тот образ Божий, который так
прекрасен — и который нами самими и другими людьми и обстоятельствами
бывает так изуродован.

Но тут надо вспомнить — опять-таки, я это говорил столько раз! — что
своими силами этого сделать нельзя. Нельзя своими силами стать живым
образом Христа, нельзя вместить в себе Святого Духа и стать купиной
неопалимой (Исх 3:2), нельзя своими силами стать дочерью или сыном
Божиим через нашу приобщенность ко Христу силой Святого Духа. Об этом
так ярко говорит апостол Павел. Когда перед лицом тех задач, которые
перед ним лежали — обращение всего мира ко Христу, — он, видя, что
своими силами ничего не может сделать, просил у Бога сил, Христос ему
ответил: сила Моя совершается в немощи (2 Кор 12:9). В какой немощи?
Конечно, не в косности, конечно, не в трусости, конечно, не в лени, не в
забывчивости, не в слабости во всех ее видах, а в другой немощи. Картин
этой немощи можно столько придумать! Немощь ребенка, который так
доверяет матери, отцу, что не защищается перед их лаской, отдается их
объятиям, готов быть направляем ими. И ребенок растет и в какой-то
момент забывает о дивном чувстве полного доверия и отдачи себя и
начинает действовать самостоятельно. Вы наверно видели, как ребенка учат
писать. Ему дают в руки карандаш, требуют от него, чтобы он держал этот
карандаш каким-то странным образом, тремя пальцами, тогда как ему
естественнее было бы держать его, как кинжал. И он отдается этому, и
затем мать начинает водить его рукой. И ребенок, не зная, что от него
ожидается, не мешает, и прямые линии выходят прямыми, и круги и все
линии так совершенны. И вдруг ребенок думает, что понял, и начинает
помогать, и все превращается в путаницу… Нам надо научиться вот этой
немощи, которая не предваряет действия Божии, которая дает руке Божией
вести нашу руку.

Есть и другой образ. Парус — самая хрупкая часть корабля, а вместе с
тем, поверни этот парус так, чтобы в него дышал ветер, — и этот хрупкий
парус может понести корабль через море. Так и мы, если только делаемся
гибкими. И поэтому апостол Павел так ликовал о той немощи, которая в нем
действовала, о том, что действительно он немощен. Он знал, что он ничего
не может, но стань он прозрачным, стань он гибким — все возможно, и он
воскликнул: как дивно, что все возможно в укрепляющем нас Господе Иисусе
Христе (Флп 4:13). Поэтому надежда наша еще вот в чем: дай только волю
Богу, позволь Ему действовать, будь Ему сотрудником — и все Его обещания
исполнятся в тебе.

Сейчас мы идем к дню Рождества Христова. Все это содержится в чуде Его
рождения. Лежит перед нами Младенец, Который до конца Себя отдает,
Который является Творцом мира и вместе с этим — хрупким Ребенком,
беззащитным, как любовь. Да, Рождество Христово говорит нам о любви
Божией, по которой Он нас зовет, но и о вере Божией: Он знает, что не
напрасно Он нас сотворил, не напрасно Он жил, учил и умер на кресте. Как
ответственно должны мы отозваться на такую любовь и на такую веру! Я
хотел бы сказать: больше даже на веру, чем на любовь, потому что мы не
знаем, что такое любовь, а вера бросается в глаза, до ужаса она
поражает. И поэтому мы можем надеяться не только на Бога — мы можем
надеяться на все, лишь бы дать Ему свободу и простор действовать в нас и
через нас.

Но как мы важны, как мы значительны друг для друга! Ведь мы можем
пережить эту тайну веры только через другого человека. Надо очень
созреть духовно, чтобы воспринимать веру Божию непосредственно, но так
просто с ликующим изумлением увидеть, что в нас верит наш ближний, что
он не ждет, чтобы мы стали совершенны, что он не ждет, чтобы образ Божий
сиял из нас, что он верит в потаенное, в невидимое с большей силой, чем
верит своим глазам.

Самопознание  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "109" \t
"tmp"  109 

Прежде всего я хотел бы дать определение тому «я», которое надлежит
познать, — без этого у нас не будет общего языка и мы не будем знать, о
чем, собственно, говорим, а затем, определив это «я» двумя различными
способами, я, во-первых, попытаюсь показать, как важно нам знать свое
«я» для устроения и созидания своей внутренней жизни, и, во-вторых,
постараюсь указать путь к такому самопознанию. Не знаю, удастся ли мне
сделать какой-либо вывод, но, во всяком случае, я дам вам известное
количество материала, который вы сможете использовать.

В плане духовной жизни «я» представляется нам в двух аспектах, обозначу
их двумя разными терминами, которые постараюсь затем раскрыть. С одной
стороны, это «я» как особь, индивидуум, а с другой — «я» как личность,
персона. Это терминологическое различение обосновано практически и
богословски.

Индивидуум, как указывает само слово, есть предел дробления, то, что
больше нельзя разделить и за пределами чего нарушается сама целостность
человеческого существа. Если мы будем рассматривать человеческое бытие в
его целом — весь человеческий род или отдельный народ, семью или вообще
какие бы то ни было группы, то наступит момент, когда перед нами
окажется индивидуум, то есть некая единица. Если мы станем делить
дальше, уже самого индивидуума, то перед нами окажутся мертвое тело и
душа, но это уже не будет человек, человеческое присутствие. Очень важно
понять, что индивидуум, являясь пределом дробления, является также и
пределом распадения — как между особями своего же рода, так и между ним
и Богом. Вне же этого распадения с Богом и друг с другом речь пойдет уже
не об индивидууме, а о личности, к определению которой я вернусь ниже.

Когда мы хотим определить, описать индивидуума, мы можем сделать это
лишь в категориях, общих для всех людей, но людей, которых мы группируем
по тем или иным признакам. С точки зрения внешности мы говорим о росте,
цвете волос, характерных особенностях человека: он большого или
небольшого роста, блондин или брюнет, у него глаза того или иного цвета,
он толстый или худой. Можно продолжать развивать этот анализ и говорить
о звуке его голоса, характеристиках ума и сердца и других особенностях
сравнительно с окружающими его людьми. В конечном же счете наше описание
сводится к описанию черт, общих всем людям, и при этом люди группируются
подобно тому, как составляют букет, отличающийся от другого букета, но
состоящий из тех же или подобных цветов.

И, наконец, для того чтобы узнать, отличить одного индивидуума от
другого, мы используем метод контраста: иногда это противоположение,
иногда — аналогия, но всегда присутствует элемент дифференциации, так
что одного индивидуума можно отличить от другого только в категориях
противоположения или контраста. Как индивидуум, как особь я есмь,
постольку поскольку я глубоко отличен от окружающих меня индивидуумов. В
этом и состоит мое «индивидуальное бывание», и с той минуты, как я
говорю о контрасте, противоположении, различии общих для всех свойств, я
говорю о расстоянии, которое устанавливаю между собой и другим, и это
очень важно: это один из аспектов греховного состояния, это то
противоположение, которое порождает распад и не только препятствует
участию в одной гармонии, но и устанавливает ряд самоутверждений, потому
что с точки зрения как психологической, так и духовной для индивидуума
характерно именно самоутверждение. Всем это знакомо: когда мы являемся
частью какой-либо среды и не хотим быть раздавлены, уничтожены, мы
должны утверждать себя против давления, насилия окружающей нас массы. И
это самоутверждение создает еще более напряженную ситуацию обособленного
бывания, то есть распада, состоящего из отвержения другого, отрицания
другого, отказа от другого, что коррелятивно или соответствует отказу
быть поглощенным, сокрушенным, уничтоженным другим — каков бы этот
«другой» ни был: индивидуум или коллектив.

Личность, персона — нечто совершенно иное: этот термин не соответствует
нашему эмпирическому познанию человека; он имеет обоснование в Священном
Писании или, вернее, в приложении Священного Писания к нашему понятию о
Боге или о человеке. Для личности характерно, что она не отличается от
другой личности по контрасту, противоположению, самоутверждению:
личность неповторима. Исчерпывающий образ, я думаю, нам дан в
Откровении, где говорится, что в наступившем Царствии Божием каждому
будет дан белый камень и на камне написанное новое имя, которого никто
не знает, кроме принявшего (Откр 2:17) и Бога.

Это имя — о нем говорит вся еврейская традиция  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "110" \t "tmp"  110  — совершенно
отлично от того, что мы называем именем собственным, фамилией или
прозвищем: все это случайные имена, которые мы даем самим себе или же
другим, тем, которые также принадлежат системе контрастов,
противоположений, отличий, но то имя — не случайное имя, оно
соответствует самому существу личности, это — личность, выраженная
именем. Согласно утверждению, которое мы находим как в самой Библии, так
и в окружающей Библию традиции, имя и личность тождественны, если имя
это произносит Бог. И если мы хотим представить себе все значение имени
для личности, которая его носит, может быть, допустимо сказать, что это
то имя, то державное, творческое слово, которое произнес Бог, вызывая
каждого из нас из небытия, слово неповторимое и личное, и вместе с тем
имя это определяет неповторимое, личное, ни с чем не сравнимое
отношение, которое связывает каждого из нас с Богом. Мы бесподобны, то
есть мы вне сравнения, потому что никто не подобен никому — в смысле
одних и тех же категорий. Существует неповторимое явление, каковым
является каждый из нас по отношению к Богу; в этом смысле личность
невыразима, потому что она не определяется путем противоположений. Она
настолько неповторима, настолько бесподобна, что существует сама по
себе, но способна выражать себя вовне известными действиями,
проявлениями, тем, что в Послании апостола Павла названо сияниями
(Евр 1:3). И когда мы хотим познать свою глубинную сущность или свое
эмпирическое «я», нам приходится рассуждать по-разному, потому что наше
эмпирическое «я», то существо, каковым мы являемся в социальной жизни
или которое мы противополагаем другим — здесь мы отличимы, ибо
сравнительно-различны, — это существо мы улавливаем иными методами, чем
личность. Мы не знаем, что такое личность в первозданном состоянии,
именно в силу катастрофы, которая называется грехопадением и вследствие
которой, вместо того чтобы быть гармонией, состоящей из неповторимых, но
не самоутверждающихся и не противополагающихся друг другу существ,
созвучием, ключом которого является Бог, мы познаём личность только
сквозь разделяющую и трагическую призму индивидуумов.

Богословие открывает нам образ совершенной личности и совершенной
природы в одном только Боге, однако наше человеческое призвание именно в
том, чтобы Крестом Господним, аскезой, восхождением, которое постепенно
превращает нас в живые и совершенные члены Тела Христова и в живые,
оживотворенные Святым Духом храмы, стяжать реальность личности и
природы, преодолев и победив противоположение и разделенность
обособленности.

И вот сравним теперь, что и как мы можем познать о «я» как индивидууме с
одной стороны, и о «я» как личности — с другой. Основной момент — и я
уже это подчеркивал — это именно противоположение, лежащее в корне
различия индивидуумов. И это противоположение мы не только наследуем,
родившись уже с начатками обособленности, разделения с Богом и людьми,
мы упрочиваем его в течение всей нашей жизни, потому что считаем, что,
противополагаясь друг другу, мы себе присваиваем, или укрепляем, или
просто утверждаем свою индивидуальность. И чем больше мы это делаем, тем
зауряднее становится наша индивидуальность и менее устойчивой наша
сущность и наше существование. Чем многосложнее мы друг другу
противополагаемся, тем больше накапливаем свойств, общих для всех, все
менее личных, все менее оригинальных, несмотря на иллюзию, будто именно
этим противоположением мы достигаем оригинальности и исключительности.
Все вы прекрасно знаете, что можно легко прослыть эксцентриком и что нет
ничего монотоннее, чем эксцентричность: пути прослыть эксцентриком очень
ограниченны. То же можно сказать и обо всех последствиях греха, то есть
о действии бесов и нашем внутреннем разрушении, потому что грех
однообразен, и, быстро истощив все возможности, мы без конца повторяем
одно и то же.

На это противоположение следует обратить особое внимание, и если мы
хотим себя познать, то должны прежде всего видеть одно из его
последствий, а именно: по отношению к обществу — будь то общество
светское или мистическое общество, каковым является Церковь, — мы
определяем себя в категориях отрицания другого. Самоутверждение всегда
равносильно отвержению, отрицанию другого. И как только мы примем
другого, мы уже не можем утверждать себя по-прежнему резко и
безапелляционно, не можем другого отбрасывать и не принимать его
реального, конкретного и полного присутствия. Для нас это равносильно
самоисключению. И слова Сартра: «Ад — это другие»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "111" \t "tmp"  111  — мы можем
понять именно в таком смысле: это те «другие», которые неизбежно нас
окружают, от которых некуда деться, которые безжалостно нам навязаны,
когда мы сами хотели бы навязать им себя так, чтобы они были периферией,
а «я» — абсолютным центром, обладающим той уверенностью и тем покоем,
которыми обладает центральная точка в сравнении с периферией.

Итак, самоутверждение равносильно отрицанию другого. Но самоутверждение
индивидуума есть и отказ от самой способности любить, потому что
любить — это прежде всего признавать в другом само его бытие,
признавать, так сказать, актуальность другого, признавать, что другой
радикально, полностью, до конца от меня отличен, признавать его как факт
и воспринимать его не как нечто опасное, а как реальность положительную,
как участника в общей гармонии вселенной и относиться к нему
соответственно, то есть с уважением, чувством почтительности, я бы даже
сказал, почитания — в смысле того уважения, которое пробуждает в нас
желание и волю к совершенному и полному служению. Любить кого-то — это
прежде всего признать за ним право на существование, дать ему «право
гражданства» и занять по отношению к нему периферийное место, затем с
этой периферии устремляться к нему, все более забывая себя самого.

И вот до чего же нам это кажется нереальным, особенно в той форме, в
какой я об этом говорю! Но все мы знаем, например, что мы все время
окружены людьми, существования которых мы почти не замечаем, они для
нас — обстановка, причем весьма громоздкая, потому что она все время
оказывается на нашем пути и мы или наталкиваемся на нее, или нам
приходится ее обходить. Мы часто называем человеческими отношениями то,
что в большинстве случаев следовало бы называть столкновениями. Если мы
не успели разминуться, мы неизбежно сталкиваемся, но и в том, и в другом
случае мы друг друга не замечаем. Единственное, что мы замечаем, это
некий объем, какую-то помеху, нечто мешающее мне следовать по моей
траектории; и если она не простой переход с одного места на другое, а
путь моей жизни, эта траектория есть то, что я хочу делать, а «другой» —
опасность, препятствующая мне быть тем, чем я хочу быть.

Но при доброжелательных, дружеских отношениях — я уж не говорю о любви —
мы видим нечто совершенно иное. Начинается все с того, что кто-то, кто
был около нас всего лишь объемом, неопределенным присутствием, обретает
лицо, единственный в своем роде лик. Если в этом лике открывается для
нас возможность каких-то отношений, то мы более уже не являемся центром,
вокруг которого вращаются планеты-спутники. Теперь мы почти на положении
равных; я говорю «почти», ибо пройдет еще много времени, пока будет
преодолено чувство, что центр — это все же «я». Если взять такие простые
категории как «я люблю тебя», то «я» обычно пишется крупным шрифтом,
«люблю» — грамматический союз, а «тебя» — вообще нечто относительное. Я
думаю, весь процесс, который должен нас связать с кем-то, состоит в
следующем: мы постепенно обнаруживаем, что «я» и «тебя» уравновешиваются
по мере того, как «люблю» перестает быть союзом, перемычкой, соединяющей
два местоимения, и обретает весомость, какое-то качество, изменяющее
самые отношения. Наступает момент, когда отношения настолько
уравновешиваются, что тот, кто любит, ощущает себя со всей
интенсивностью, но с той же интенсивностью он ощущает и другого, придает
ему значение, ценность, а затем, если наше чувство становится более
глубоким, если возрастает в нас сознание «другого», то наступает момент,
когда мы вдруг понимаем, что теперь мы стали точкой на периферии, а он —
центром в нашем не статичном, а динамичном отношении человека, который
обращен, устремлен к другому.

Вспомните начало Евангелия от Иоанна, где в русском переводе говорится
Слово было у Бога (Ин 1:1). Греческий термин, так же как и славянское
Слово бе к Богу, — не статичен, это термин динамичный: «к», «для»,
«обращенный к», «в направлении к», «устремленный к»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "112" \t "tmp"  112 . Это
отношение — не взаимоотношение людей, которые друг на друга смотрят, это
отношение между Одним, абсолютно центральным, и Другим, существующим
только для Первого, только в направлении к Нему, только по отношению к
Нему. Тут мы можем говорить о любви, но теперь в этом «я люблю тебя» «я»
так сузилось, что существует лишь объективно, а субъективно человек уже
забыл себя. Теперь имеет значение слово «люблю», в которое включено и
«я», ибо центром стало «ты» — «другой».

Когда мы пытаемся определить меру своего индивидуального «я», первое, о
чем мы можем себя спросить, это следующее: в каком смысле я могу
сказать, что люблю тех, кого люблю? Я не говорю о тех, которых не
люблю, — их легион, не говорю и о тех, кого люблю лишь потому, что они
далеко и для меня не обременительны: легко любить тех, кто за тридевять
земель, и очень трудно любить соседа, который хочет слушать радио, когда
я хочу спать. И вот первый вопрос, который мы должны себе задать: я
говорю, что люблю свою жену, дочь, брата, того или другого человека, что
это значит? Люблю ли я его так же, как клубнику со сливками? Иначе
говоря, питаюсь им, пожираю его изо дня в день, изо дня в день его
парализую, высасываю его, как вампир? Тогда действительно его
присутствие для меня драгоценно, я не могу без него обойтись, он
необходим для самой моей жизни. Это ли мы хотим сказать? Так вот, если
мы честны, то очень часто нам придется согласиться: да, именно это. И
нет ничего удивительного, что те, кто становятся жертвами нашей любви,
молят Бога о том, чтобы их любили поменьше. Это очень важно, ведь если
нам станет ясно, что с теми, с кем у нас наилучшие отношения, мы
обращаемся как хищники, — что же сказать об остальных? В таком случае
мы, конечно, можем понять, что нашим врагам везет больше, чем нашим
друзьям: их-то мы, по крайней мере, оставляем в покое!

Вот первый момент: постараться определить, оценить качество
доброжелательности, дружбы, любви, связывающих нас с теми, к кому мы
сердечно привязаны. А потом задайте себе вопрос об узах отвержения, о
противоположной связанности, существующей между нами и остальными. И
тогда вы увидите, как постоянно мы стремимся к самоутверждению, до какой
степени даже самые наши близкие, самые искренние, самые дружеские, самые
братские отношения, связующие двух людей, суть отношения отталкивания:
держись на шаг от меня, я боюсь смешаться с тобой, боюсь исчезнуть,
боюсь оказаться в плену твоей любви, я хочу остаться самим собой.

И тут мы можем также измерить элемент противоположения в самих себе.
Приступая к такому самоисследованию в этом направлении или в плане
другой какой-либо стороны нашей обособленной жизни, мы склонны к
поистине дьявольскому рассуждению. Оно состоит, в сущности, в следующем:
все, что во мне привлекательно, что во мне нравится мне, и есть мое «я».
Все же, что во мне кажется мне уродливым, отталкивающим, или то, что
другие находят во мне отталкивающим и уродливым, что создает напряжение
с окружающими, я воспринимаю как пятна, как нечто привнесенное или
наложенное на меня извне. Например, люди часто говорят: «Я ведь от всего
сердца стремлюсь к иному, но жизненные обстоятельства сделали меня
таким». Нет, жизненные обстоятельства только раскрыли, что ты таков,
такова. В переписке Макария, одного из оптинских старцев, есть два или
три письма к петербургскому купцу, который пишет: «От меня ушла
прислуга, и мне предлагают взамен деревенскую девушку. Что вы мне
посоветуете, брать мне ее или не брать?» Старец отвечает: «Конечно,
брать». Через некоторое время купец снова пишет: «Батюшка, позвольте мне
ее прогнать, это настоящий бес. С тех пор, как она здесь, я все время
прихожу в ярость и потерял всякое самообладание». И старец отвечает: «И
не вздумай гнать, это ангела небесного послал тебе Бог, чтобы ты видел,
сколько в тебе злобы, которую прежняя прислужница никогда не могла
поднять на поверхность».

И вот мне кажется, что если мы вглядимся в себя со всей серьезностью, то
уже не сможем сказать: все, что добродетельно, прекрасно, гармонично —
это я, все остальное — пятна, случайности, не имеющие со мной ничего
общего, они просто прилипли к моей коже. В действительности же они не к
коже прилипли, а коренятся в самой глубине нашего существа. Только это
нам не нравится, и мы обвиняем кого можем: обстоятельства нашей жизни и
прочее. Сколько раз я слышал на исповеди: «Вот все мои грехи», — затем
кающийся на минуту останавливается перевести дух (грехи обычно
излагаются довольно быстро) и произносит длинную речь, доказывая, что,
будь обстоятельства данной ему Богом жизни иными, у него вообще не было
бы никаких грехов. И вот порой, если мне говорят: я виноват, но что вы
хотите — у меня теща, у меня зять, у меня то, у меня се, у меня
ревматизм и артрит, мы пережили русскую революцию и так далее, — не раз
случалось, что, когда человек, закончив свой рассказ, ждал уже
разрешительной молитвы, я ему говорил: «Сожалею, но исповедь — это
средство примирения с Богом, а примирение — дело обоюдное. Итак, прежде
чем я дам вам разрешительную молитву от имени Бога, можете ли вы
сказать, что прощаете Ему весь вред, все зло, которое Он вам причинил,
все обстоятельства, в которых Он принудил вас не быть святым или
святой?» Обычно людям это не нравится, но это правда, и это так важно,
так существенно: мы должны принимать самих себя целиком, как мы есть. Мы
не поступаем так, если считаем, что мы — это то, что прекрасно, а в
остальном виноват Бог (чаще всего Бог, а не дьявол, потому что, в
сущности, Бог должен был бы воспрепятствовать дьяволу делать зло,
которое тот делает, — уж по крайней мере по отношению ко мне!).

Что же нам делать? Можно ли найти какое-то вдохновение, поддержку в
делании, вытекающем из того, что мы увидели? Да, конечно, можно, и это
«да, конечно» для меня обосновывается двумя моментами. Во-первых, нечто
чрезвычайно воодушевляющее сказал Иоанн Кронштадтский; он говорит, что
Бог никогда не дает нам увидеть в себе зло, если Он не уверен, что наша
вера, наша надежда достаточно крепки, чтобы устоять перед таким
видением. Пока Он видит, что нам недостает веры, недостает надежды, Он
оставляет нас в относительном неведении, во внутренних наших потемках мы
различаем только опасности, которые Он предоставляет нам находить
ощупью. Когда же Он видит, что наша вера стала крепкой и живой, наша
надежда достаточно сильной, чтобы выдержать мерзость того, что мы
увидим, и не пошатнуться, тогда Он дает нам увидеть то, что видит Сам, —
но только в меру нашей надежды и нашей веры. Итак, вот двойное
откровение, из которого мы можем извлечь известную пользу; первое — это
голый факт: я считал себя таким терпеливым, а эта деревенская девушка
раскрывает во мне все мое нетерпение, грубость и необузданность. Но, с
другой стороны, если Бог позволил мне увидеть, значит, Он знает, что я
теперь в силах справиться с проблемой, знает, что я в состоянии победить
искушение и внутренне измениться.

Второй момент обосновывается для меня словами преподобного Серафима
Саровского, который говорит, что существенно важно видеть себя цельно,
то есть не только то, что во мне есть прекрасного, отвечающего нашему
призванию к вечной жизни, но также и все остальное. Ибо то, что уже
созвучно Христу, Богу, что уже принадлежит Царству, в каком-то смысле не
представляет для нас интереса: важно все остальное — пустыню или дебри —
превратить в райский сад. И здесь, исходя от образа, данного преподобным
Серафимом, я хотел бы подчеркнуть, что мы должны рассматривать себя
самих как материал, который Бог вложил в наши руки и из которого мы
можем создать произведение искусства, нечто такое, что войдет составной
частью в Царство гармонии, красоты, истины и жизни. В этом смысле у нас
должна быть та же собранность, та же ясность взгляда, какой обладает
художник. Произведение искусства, которое хочет создать художник,
определяется двумя факторами: с одной стороны, его замыслом, тем, что он
хочет создать, и с другой стороны, материалом, который у него в руках.
Невозможно создать одинаковые произведения искусства из разного
материала: если вы хотите сделать крест из слоновой кости, вы не
возьмете кусок гранита, если вы хотите соорудить кельтский крест, вы не
станете высекать его из греческого мрамора, — просто потому, что то, что
вы хотите выразить, может быть выражено лишь в пределах возможностей
данного материала. Итак, если только вы не безнадежно и не
обезнадеживающе упрямы (обезнадеживающе как для Бога, так и для себя и
для других) и в ваших руках только один какой-нибудь материал, то вопрос
будет не в том, «как сделать мрамор из слоновой кости или гранит из
кривого сучка», вы просто посмотрите на этот материал и скажете: «Какое
произведение искусства может родиться из того, что я держу в руках?»
(Что не препятствует вам впоследствии осуществить другой замысел и из
того материала, который вам хочется иметь.)

Так же точно мы должны были бы действовать и в нашей внутренней жизни.
Мы должны научиться вглядываться разумным взором, проницательным взором,
с возможно большим реализмом, с живейшим интересом в тот материал,
который у нас в руках, потому что строить мы можем только из этого
материала. Если вы — Петр, то вы не Антоний, и что бы вы ни делали,
Антонием вы не станете. Существует присловье: «На Страшном суде никто
тебя не спросит, был ли ты святым Петром, тебя спросят — был ли ты
Петей». Никто не требует от вас быть тем, чем вы не являетесь, но можно
с вас спросить, можно с вас требовать, чтобы вы были тем, что вы есть. И
это очень существенно: если вы не примете всего материала в целом, вы
ничего не создадите. Не воображайте, что, занимаясь утверждением своего
ума, своего восприятия, вы сможете создать целого, гармоничного
человека. В какой-то момент вы обнаружите, что не смогли этого сделать,
но тогда перед вами уже будет урод, какая-то полустатуя и огромное
количество неиспользованного материала — и все!

И тут нужны мужество и вера. Прежде всего вера в том смысле, как я уже
сказал выше, Бог дает нам видеть только то, что мы можем вынести, и
мужество: нам ведь вовсе не доставляет удовольствия видеть всю нашу
безобразность. Святой Венсан де Поль произнес однажды перед зеркалом
слова, которые услышал его отец, входя в комнату: «Боже, я слишком
уродлив для людей, но, быть может, Ты примешь меня таким?» Может быть,
для людей я и слишком безобразен, но Богу я желанен, потому что иначе Он
не вызвал бы меня к бытию, не совершил бы этого творческого,
рискованного акта, вызывая к бытию именно меня — причем не на короткое
время, а для вечности.

С другой стороны, если мы хотим иметь отношения с людьми, нас
окружающими, мы должны быть реальной, а не подставной личностью. Мы
можем иметь друг с другом творческие вдумчивые отношения, лишь постольку
поскольку я — реален и мой собеседник, что стоит напротив меня, тоже
реален. Эта реальность должна охватывать всего человека, он не должен
довольствоваться частичной реальностью, реальностью до какого-то
предела.

Я этим вот что хочу сказать: когда нас, детьми, вызывает к себе директор
школы на головомойку, потому что мы что-то натворили, то мы видим в
директоре только его директорское качество, человека нет, а есть только
директор, как был бы полицейский, чиновник, прокурор, врач. Нам не
приходит даже в голову, что в нем есть что-то другое. Есть у Евтушенко
очень сильное стихотворение, где он описывает преподавателя, каким видит
его ученик. Ученик за ним наблюдает и думает: что с ним сегодня такое?
Он какой-то странный! Он преподает математику и только что сделал две
ошибки в делении. А теперь он сломал мел, остановился и все стер, хотя и
велел нам переписывать с доски. И так далее. В конце стихотворения мы
видим, как преподаватель, забыв надеть пальто и шляпу, идет через двор,
и последняя фраза: «Ушла жена профессора из дома»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "113" \t "tmp"  113 . Вот
ситуация: был только преподаватель, не было человека. Таково наше
положение по отношению к другим, положение, в которое мы ставим других
по отношению к себе. Пока мы этого не изменим, мы не будем реальностью,
не будут реальностью и другие. Невозможно встретиться с призрачным
существом или с тем, что еще меньше индивидуума, который все же обладает
какой-то реальностью, даже если это реальность болезненная, замкнутая,
лишенная всякой широты.

Это верно и в отношении к Богу, и в отношении к людям. Если в человеке
мы видим только преподавателя, то и приходя к Богу, мы часто становимся
на молитву не перед Живым Богом, а перед идолом, который собрали из
сведений и понятий о Боге. Каждый образ и понятие чему-то соответствует
в Боге и в этом смысле подлинны, но в целом этот сводный образ
становится преградой в то мгновение, когда мы говорим себе: «Вот Бог».

Отношение к личности совершенно иное. Я только что говорил, что проблема
здесь другая: дело не в том, чтобы видеть себя как личность, — мы ведь
этого не можем. Личность, персона — это то, чем мы призваны стать,
преодолев индивидуума, которого эмпирически мы можем в самих себе
наблюдать. Личность может быть раскрыта только в Том, Кто ее знает, то
есть в одном Боге. В нас есть личность, которая есть образ Живого Бога.
Извне эта личность представляется под видом индивидуума. И вот аналогия,
которую я хотел бы провести: мы — это картина мастера, которая из
столетия в столетие подновлялась, пока не стала совершенно неузнаваемой.
Мы стали карикатурой образа Божия. Если вы покажете картину знатоку, он
внимательно ее рассмотрит и скажет: в этом портрете бровь, часть лица
несомненно принадлежат руке мастера, все остальное — нет. Тогда, изучая
эту бровь — технику, краски, совершенное движение кисти, ее родившей, —
попробуйте снимать слой за слоем все записи. Сняв один слой, мы скажем:
«Это глубже предыдущего, но все еще не рука мастера, это запись, она
фальшива в сравнении с этим штрихом брови, с той цветовой гаммой,
которая уже без сомнения принадлежит мастеру». И так постепенно нам
удается расчистить картину, вернуться к первообразу, освобожденному от
накопившихся искажений.

Именно это мы и должны сделать над самими собой. Но как? Апостол Павел
советует найти себя во Христе и найти Христа в себе (напр., Гал 4:13;
Флп 2:5). В такой форме это может показаться едва ли не вызовом: как
найти Христа там, где, по всей очевидности, Его нет, поскольку Он
совершенно скрыт слоями обезображивающих записей? Я могу дать вам
простой совет, который вы сможете испробовать и который, мне кажется,
может дать результаты. Когда вы читаете Священное Писание, особенно
Евангелие, если вы честны и не становитесь с самого начала в
благочестивую позу, не говорите: все, что я здесь найду, — правда, ибо
это говорит Бог, и я должен рукоплескать, поддакивать всему, потому что
таким образом окажусь на правильной стороне в предвидении Суда Божия, —
если вы просто честны по отношению к самому себе, вы увидите, что в
Евангелии есть три рода вещей.

Одни нас ничем особенно не трогают, и в этом случае мы без труда готовы
сказать: «Раз так говорит Бог, значит, так оно и есть»; и это нас ничуть
не волнует, потому что мы не видим никакого применения данных слов к
нашей жизни, и тем самым они не представляют никакой опасности для
нашего эгоистического комфорта и для нашего отказа следовать Евангелию.

Есть другие места, и если мы вполне честны, мы скажем: «Нет, на это я не
пойду!» У меня есть честная прихожанка. Как-то я проводил беседу о
заповедях блаженства (Мф 5:3—12), после которой она подошла ко мне и
сказала: «Владыка, если вы это называете блаженством, пусть оно вам и
будет. Голодным быть, холодным быть, покинутым быть, гонимым быть —
нет!» Так вот, если у вас есть хоть четвертая часть ее честности, вы
отвергнете три четверти Евангелия — и я еще не пессимист! Возьмем
пример: Христос открывает нам Бога уязвимого, беззащитного, побежденного
и потому презренного. Иметь такого Бога уже достаточно неприятно, но
когда Он еще говорит нам: Я дал вам пример, следуйте ему (Ин 13:15), —
тогда действительно можно сказать «нет». Ну так и скажите.

Но мы не целиком черные, и если мы честны в обе стороны, то есть если мы
не защищаемся от притягательности Евангелия, потому что она может быть
опасной для нас, то мы увидим, что есть одно-два места в Евангелии, от
которых озаряется ум, освещается, загорается сердце, воля собирается в
желании следовать слову, потому что оно так прекрасно, так истинно, так
совершенно и так полно совпадает с тем, что в вас есть самого глубокого,
самое тело ваше устремляется по этому пути. Отметьте эти места; как бы
редки они ни были, это те места, где вы уже совпадаете со Христом, где в
покрытом записями портрете вы открыли руку мастера, островок тонов
первообраза. И помните тогда одно: в этой фразе или в этом евангельском
образе одновременно явлены и Христос, и вы; и как только вы сделаете это
открытие, вам уже нет надобности бороться со своей природой, чтобы как
можно более приблизиться к евангельскому духу: достаточно следовать
своей природе, но природе подлинной, не ложному, привнесенному образу, а
тем чертам, что написаны рукой мастера.

Дело не в том, чтобы поступать наперекор всему, что вам хочется сделать
(христиане часто называют это «быть добродетельным»: чем больше я хочу
это сделать, тем добродетельнее этого не делать), а в том, чтобы
сказать: вот один, два пункта, в которых я нашел, что есть во мне самого
подлинного. Я хочу быть самим собой самым истинным образом… Сделайте
так, и когда вы это сделаете внимательно, с радостью быть и все больше
становиться самим собой, то увидите, как появляется другой просвет,
место сходное, родственное нескольким поразившим вас словам. Постепенно
портрет расчищается, появляется одна черточка, другое красочное пятно… —
и постепенно вас захватывает все Евангелие, но не так, как оккупационные
войска, которые завоевывают вас насилием, а освобождающим вас действием,
в результате которого вы все больше становитесь самим собой. И вы
открываете, что быть самим собой значит быть по образу Того, Кто пожелал
быть по нашему образу, чтобы мы были спасены и изменились.

Итак, вот два различных, но коррелятивных пути самопознания. Познания
«я» — индивидуума, которое себя утверждает, себя противополагает,
которое отвергает и отрицает другого, то «я», которое не хочет видеть
всего себя таким, как оно есть, потому что стыдится и боится своего
безобразия, то «я», которое никогда не хочет быть реальным, потому что
быть реальным значит стать перед судом Бога и людей, то «я», которое не
хочет слышать, что говорят о нем люди, тем более — что говорит о нем
Бог, слово Божие. И с другой стороны — личность, находящая свое
удовлетворение, свою полноту и свою радость только в раскрытии своего
первообраза, совершенного образа того, что она есть, образа, который
освобождается, расцветает, открывается — то есть все больше
обнаруживается — и тем самым все больше уничтожает индивидуума, пока от
него уже не останется ничего противополагающегося, ничего
самоутверждающегося, а личность-ипостась, которая есть отношение,
личность, которая всегда была только состоянием любви того, кто любит, и
того, кто любим, оказывается высвобожденной из плена индивидуума и вновь
входит в ту гармонию, которая есть Божественная Любовь, всех содержащая
и раскрывающаяся в каждом из нас, как в светах вторых, излучающих вокруг
свет Божий.

Внутренняя устойчивость  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "114" \t "tmp"  114 

Внутренний мир и устойчивость — не чисто христианские явления, так же
как и не явления исключительно религиозного порядка. Внутренний мир,
устойчивость, состояние равновесия, изнутри которого можно мыслить и
действовать, составляет предмет всеобщего искания, интереса и цели,
устремления.

Те, кто нашел Бога, ищут и находят этот внутренний мир и устойчивость в
молитве и в Боге; ищут часто, если они верующие, через молитву. Те, кто
нашел Бога, ищут этой устойчивости в молитве — молитве, которая
воспринимается, которую они опытно познали как встречу, как взаимное
присутствие Бога и человека, общение человека и Бога, как, может быть,
способ найти абсолютную точку опоры не только для своей личной жизни, но
и для всей окружающей жизни, для жизни вообще.

Те, кто ищет через молитву, ищут порой поистине изо всех сил. Как в
индийском рассказе о молодой женщине, которую муж бросил в лесу, потому
что не хочет, чтобы она стала жертвой рока и проклятия, тяготеющих на
нем. Проснувшись, она оказывается одна. Она идет по лесу с одним
призывом: «Где ты, возлюбленный мой и господин мой? почему ты
скрываешься от меня? О, объявись, чтобы я нашла тебя!»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "115" \t "tmp"  115  Вот молитва,
так взывают, так с криком ищут те, кто еще не нашел, но кто либо
предвосхищает, либо предвидит это присутствие, которое, может быть, на
миг пересекло их жизнь и без которого они дальше жить не могут.

С другой стороны, это искание происходит также и вне Бога. Мне кажется,
надо признать, что в этом искании внутренней устойчивости вне Бога
некоторые люди — те, кто не верит, те, кто не ищет, те, кто отчаялся и
не может найти, — силятся совершенно исключить Бога, так чтобы можно
было найти новые ориентиры, найти равновесие, установиться в мире без
Бога, ибо им представляется, что причина нарушения равновесия именно в
Боге. Но тогда — и это мы видим постоянно — вместо того, чтобы искать
устойчивости, которая была бы динамичным покоем, покоем напряженным,
полным жизни, покоем творческим, они ищут покоя совершенно статичного,
почти покоя смерти, покоя, где ничто не нарушает раз установившуюся
неподвижность.

С точки зрения учения отцов Церкви, внутренний мир и устойчивость — это
и первичное условие, и в то же время — цель, вершина внутренней жизни.
Все учение исихазма основано на этом искании и этой жизни в покое,
который не есть покой неподвижности, а покой динамичный, покой
напряженный  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "116" \t
"tmp"  116 . Устойчивость понимается Отцами не как статичное состояние,
неподвижное состояние, где ничто не изменяется. Наоборот, оно —
совершенное равновесие, происходящее от такого напряженного биения,
напора жизни, что кажется неподвижностью. Это, следовательно,
динамичный, бодрый, радостный, живой покой всех сил души и тела. Можно
найти образ этого в писаниях святителя Феофана Затворника. В попытке
определить состояние человека в молитве, одновременно и внутреннее, и
физическое, он говорит: тому, кто молится, надо научиться телом и умом,
телом и душой быть как струна скрипки, настроенная на верную ноту: не
перетянутая и не ослабленная. Если она недостаточно натянута, она не
издаст никакого звука. Если, напротив, она слишком натянута, она лопнет
от первого прикосновения.

Это — напряженное равновесие, которое кажется неподвижностью, но
содержит в себе все возможности отозваться музыкально, дать богатый
отзвук на прикосновение благодати. И с точки зрения молитвенной жизни,
жизнь в Боге, это состояние мира и устойчивости, соответствует
определенному внутреннему состоянию. Мне кажется, важно понять, что
составляет это внутрьпребывание. Теперь, когда говорится о
внутрьпребывании, либо думают главным образом о каком-то самоуглублении,
о какого-то рода обращенности на себя, в силу которой, войдя в себя, мы
оказываемся с глазу на глаз с самими собой и всё, либо его понимают как
стремление к углублению, которое приводит нас в самые наши глубины.

Внутрьпребывание, которому нас учит молитвенная жизнь, к которому нас
руководствуют подвижники и духовные наставники, — глубже этого, оно
превосходит психологический уровень. Это не самонаблюдение, не
самоуглубление и не обращенность к себе: это внутрьпребывание настолько
углубленное, что оно достигает точки, где мы уходим корнями в тайну
присутствия Божия. Это то, что отцы Церкви называют сердцем человека, —
конечный пункт этого искания, последняя глубина, на которой человек
обнаружил свой абсолютный центр и в то же время открывает, что именно
здесь он — лицом к лицу с Богом. Святой Иоанн Златоуст в одной из своих
проповедей говорит нам: найди ключ от собственного сердца и увидишь, что
это ключ в Царство Божие. Святой Ефрем Сирин говорит, что, призывая нас
к бытию, Бог вкладывает в сердце каждого, то есть в самую глубину
каждого из нас, все Царство Божие. И духовный поиск состоит в том, чтобы
идти все глубже до момента, когда мы обнаружим в самой сердцевине самих
себя присутствие Царства, которое есть присутствие Самого Бога.

Разница между этим внутрьпребыванием и состоянием, в котором мы
находимся почти постоянно, может быть определена выражением, которое мы
употребляем непрестанно: «Я (а чаще мы говорим: он) вне себя». Это
просто означает, что он в ярости, возмущен, рассержен. Но, говоря более
точно, это означает, что он потерял свое внутрьпребывание, что он весь
выброшен наружу, что он подобен человеку, который покинул дом в погоне
за грабителем, захлопнув дверь, и теперь не в состоянии попасть обратно.
Он стал внешним по отношению к себе самому, может лишь бродить вокруг в
надежде, что дом каким-либо образом откроется. Алексис Каррель в своей
книге L’Homme, cet Inconnu  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "117" \t "tmp"  117  делает
попытку определить, где границы или, вернее, как далеко простирается
наша личность, и утверждает, что только святые живут внутри себя, — по
выражению одного из отцов Церкви V века, «под собственной кожей». Почти
все — все, потому что святые редки и сейчас, возможно, становятся еще
более редким явлением, чем в ранние века, — практически все живут
жизнью, которая как бы щупальцами выбрасывается наружу. Люди тянут свои
щупальца направо и налево к разным предметам, ко всему, что могут
вообразить привлекательного, смотря по тому, куда их толкает вожделение.
Но очень редки те, кто живет внутренне, кто свободен, потому что не
прилип ни к чему, потому что, как вы знаете, и опыт нам постоянно это
доказывает, как только мы думаем, будто чем-то обладаем, мы делаемся
пленниками этого обладания. Как только мы что-то схватим, мы обладаем
тем малым, что держим, и теряем гораздо больше. Если я возьму эти часы и
зажму их в руке, у меня больше нет руки. Достаточно мне взять в другую
руку еще предмет, и я стану совсем безруким. А если я сделаю то же самое
сердцем и умом, я могу оказаться пленником всех своих богатств.

Может быть, в этом заключается один из важных моментов, которые мы
должны принимать во внимание, когда говорим о нищете духовной, которую
предлагает нам первая заповедь блаженства (Мф 5:3). Мы не можем обладать
Царством Божиим, которое есть полнота и свобода, которое есть полнота
самовластия, которое есть освобождение от всего, которое есть предание
себя Богу, которое подлинно есть свобода, — мы не можем принадлежать
Царству, если сердцем и умом, телом и всей волей и устремленностью мы
полностью прилипли ко всему, что нас окружает, и не только к тому, что
видим, но и ко всему, что можем вообразить. И чтобы быть пленником
вещей, не обязательно быть привязанным к чему-то, что больше нас самих.
Мы — пленники того, что считаем своим богатством, и с точки зрения
внутренней жизни это нас связывает, мы делаемся неспособными
освободиться в этом смысле.

Так что здесь — борьба, которая состоит в высвобождении, освобождении,
борьба, которая направлена к тому, чтобы дать нам устойчивость,
внутреннюю независимость и внутренний мир. И я хотел бы подчеркнуть,
что, когда мы говорим о борьбе, мы должны ясно отдавать себе отчет, что
мир, покой — это не отсутствие борьбы, это отсутствие неуверенности и
колебания. Когда мы знаем, что делаем, когда наша деятельность
направлена, когда она не просто вызвана внешними обстоятельствами, а
рождается в самой глубине души как самовыражение нашей сущности, то
какова бы ни была борьба, каково бы ни было ее напряжение, каковы бы ни
были ее опасности — поскольку в ней нет неуверенности, мир сохраняется.

Теперь я хотел бы попытаться рассмотреть некоторые элементы
неустойчивости и некоторые соответствующие им элементы устойчивости,
попытаться указать на то, что важнее всего или, может быть, что чаще
всего встречается, что полезнее всего знать.

В плане интеллектуальном один из элементов рассеяния, обращенности
наружу в отрицательном значении этого слова, — это любопытство. Не
любознательность — в том смысле, в каком это слово употреблялось в XVI и
XVII веках: размышление о том, что нас окружает, живой интерес к миру и
к вещам, идущий вглубь, а то порхающее любопытство, которое прикасается
ко всему, но ни на чем не останавливается, которое все хочет знать, но
довольствуется немногим поверхностным знанием. Это любопытство состоит в
желании пройти по жизни, по отношению к вещам и к людям как мимолетный
турист, который может вернуться домой со словами: «Я все видел — я
только что провел десять дней во Франции (или в Китае)». Тертуллиан
где-то говорит, что открытие Бога — это конец всякого любопытства. И
действительно, если понимать любопытство так, как я его только что
описал, ясно, что открытие Бога — это, без сомнения, конец такого
поверхностного любопытства, этого недостатка глубины и подлинного
интереса, недостатка вовлеченности в окружающую нас реальность. Но и —
начало чего-то другого. Это не только начало познания Бога в Его
Существе, что лишило бы нас всякого интереса к вещам тварным, к
окружающему миру, к человеческим ситуациям, — это начало нового
отношения к миру, а также нового видения. Это требование глубины и
внимания, это отказ быстро проходить мимо людей и предметов, это
солидарность, ответственное отношение одновременно и к Богу, и к тому,
что нас окружает. То есть отношение, которое можно было бы определить
как «богословское», если под богословием понимать знание о Боге и обо
всем Им сотворенном. И слово «богословие», взятое в этом смысле,
немедленно подводит нас к глубинному и до конца ответственному
положению. В вопросах богословия не может быть и речи о «туризме».

Следовательно, нам надо освободиться от этого поверхностного и пустого
интереса к тому, что нас окружает. Мы начинаем это обращение внутрь,
которое позволит нам установиться в самих себе и найти устойчивость,
освобождая одно за другим щупальца, которые питаются вожделением,
любопытством в отношении всего, что нас как будто связывает с внешним
миром без обязательств и без ответственности. И тут подвиг, тут борьба,
и порой свободу приходится завоевывать с боем. Но без этого мы навсегда
останемся пленниками. Если мы воображаем, будто мы свободно
передвигаемся, тогда как на самом деле нас держит десятками и десятками
незаметных нитей все то, что нас окружает, мы заблуждаемся, и нет ничего
хуже заблуждения.

Итак, первый шаг к той внутренней свободе, которая приведет нас к
устойчивости и миру, — это усилие высвобождения. Вы понимаете, что это
не дается легко, это целая борьба, долгая, постепенная, которая должна
начинаться с вещей простых и окончиться вещами сложными, трудными.
Святой Иоанн Златоуст очень ясно учит нас этому, когда говорит: если
хочешь в конце концов ничем не обладать, быть свободным от всего, начни
с того, чтобы принести в дар Богу то, что тебе не нужно. С одной
стороны, чувство потери не будет выше твоих сил, с другой стороны, ты
даже не сможешь похвалиться и погибнуть через гордость, поскольку
отдал-то ты нечто тебе ненужное. Когда освободишься от чего-то
совершенно бесполезного, ты обнаружишь, что теперь что-то следующее
вышло на уровень бесполезного. Отдай Богу и это. И мало-помалу, принося
в дар Богу одну за другой вещи, ставшие ненужными, ты окажешься
совершенно свободным от всего, потому что в конечном итоге, кроме Бога и
Его Царства, все ненужно. И мне кажется, что, если мы посмотрим, даже не
особенно углубляясь, на нашу внешнюю и внутреннюю жизнь, мы все можем
найти множество ненужных нам вещей. Я помню женщину, которая в возрасте
девяноста семи лет читала без очков и занималась своими доходными домами
в Бельгии и которая после смерти оставила все в совершенном порядке. В
частности, в уголке ее комнаты нашли аккуратно завязанную картонную
коробку с надписью: «Ни к чему не пригодные обрезки бечевки». Так вот,
если бы эта женщина начала с того, чтобы принести в дар Богу никуда не
пригодные остатки бечевки, я не думаю, что она многого лишилась бы, эта
жертва не превышала человеческие силы, а сама не была бы пленницей этой
совершенно пустой и бессодержательной бесполезности. Мы улыбаемся при
мысли об этой женщине. Но у нас всех, у каждого из нас — нет ли где-то в
углу картонной коробки с подобным содержимым? Я ставлю вопрос, но от
ответа воздержусь, скажу только: я уверен, что у меня не одна такая
коробка. Таким образом, первый шаг — вот так, постепенно, освободиться
от всего, что нами обладает, или хотя бы от части того, что нами
обладает, устанавливаясь во все большей и большей свободе и
независимости.

С точки зрения интеллекта, опять-таки, неуверенность является элементом
неустойчивости — неуверенность во всех планах, но в частности и особенно
в важнейших вопросах жизни: Бог, цель жизни, первопричина всего,
нравственные основания наших поступков и так далее. Пока есть эта
неуверенность — и она охватывает нас различно, под видом сомнения,
которое поражает все области нашей мыслительной деятельности, — мы не
можем обрести внутреннего мира, мы все время будем в состоянии
внутренней разделенности, а не в состоянии единства, собранности. Мы не
будем цельны, мы будем разбиты.

Еврейское слово, означающее «истина», созвучно слову «столб». Истина —
это что-то абсолютно устойчивое, что-то прочное, установившееся. Это
что-то, чего не может поколебать ничто, что-то, что может служить точкой
опоры для постройки. Сомнение — это состояние внутренней разделенности,
при котором у нас нет ни устойчивости, ни точки опоры. А между ними
стоит вера, понимаемая не как глупое легковерие, а как прозрение,
позволяющее нам, на основе уже увиденного, на основе того, что мы уже
знаем о жизни божественной и о глубинах бытия, быть уверенным в
невидимом. Это определение из Послания к Евреям (Евр 11:1). Обычно,
приводя это определение веры, мы делаем упор на невидимом, тогда как
надо бы ставить ударение на уверенность. Очень важно помнить, что вера —
не просто акт доверия. Один английский богослов приводит детские слова
(мне кажется, ложно; он, должно быть, сам их придумал): «Что такое
вера?» — «Это способность утверждать истинность того, что заведомо
ложно». К сожалению, на деле вера очень часто сводится к этому. И тогда,
поскольку у нас нет ни опыта, ни решимости заключить пари Паскаля 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "118" \t "tmp"  118 ,
мы совершаем «акт доверия», то есть интеллектуально отступаем и говорим:
ладно, это, может быть, и верно, я это принимаю, потому что так удобнее.
Такая вера не освободит нас от интеллектуальной неуверенности, не даст
нам внутренней устойчивости. Вера, о которой говорится в Священном
Писании, основана на опыте, которого достаточно, чтобы по аналогии
сказать: зная это, я могу верить остальному. Но это вовсе не легковерие,
позволяющее нам принять что угодно.

Если мы оставим теперь область интеллекта и обратимся к области сердца,
области чувства, мы окажемся перед тем же затруднением. Пока в нашем
сердце нет точки равновесия, нет главной привязанности, пока нет центра,
вокруг которого все может упорядочиться, мы не сможем найти никакого
внутреннего единства, никакой устойчивости и никакого мира.

В каком-то плане это можно иллюстрировать примером из области отношений
мужчины и женщины. Так, пока молодой человек не полюбил единственную, он
окружен молодыми людьми и девушками. В тот момент, когда он обнаружил
ту, которую любит, есть она и есть люди вокруг. Это очень характерная
ситуация, которая выражает внутреннюю собранность, возникающую в тот
миг, когда мы приобретаем центр тяжести: все остальное не исчезает, но
устанавливается иерархически в совершенно новом положении.

В той же сердечной области чувств есть фактор устойчивости и мира,
называемый словом, которое покрывает, может быть, больше, чем следует,
это — верность. Верность в дружбе, супружеская верность, верность
обязательствам, монашеским обетам — положение, при котором раз
обдуманный, добровольный, осознанный и ответственный шаг больше не
ставится под вопрос, он — основа и исходная точка, а не одна из многих
точек, которые в дальнейшем могут быть смещены.

В первой молитве православной службы венчания мы молимся, чтобы Бог дал
жениху и невесте прочную, крепкую, непоколебимую веру. Если поместить
эту молитву в контекст других отрывков этой службы, ясно видно, что эта
вера относится не только к Богу, есть еще другой предмет веры.
Разумеется, она относится к Богу: мы просим, чтобы супруги установились
в вере, которая позволит их союзу быть по образу союза Христа и Церкви.
Но мы также просим и следующего: чтобы у них была та взаимная вера,
которая позволит им быть уверенными в невидимом. В следующей молитве
упоминаются Исаак и Ревекка. Эти два имени нам предлагаются потому, что
Исаак и Ревекка по отношению друг ко другу были женихом и невестой,
избранными Богом, данными один другому Богом и открытыми один другому
Богом (Быт 24). И во всяком чуде взаимной любви есть этот момент
откровения. Выбор жениха невестой и невесты женихом не совершается на
логических основаниях: это не подведение итогов, а обнаружение личности.
Это обнаружение может быть мгновенным или постепенным, но всегда оно нас
ставит перед видением другого человека таким, каким его еще никто не
видел: это видение другого в славе, видение того, что в другом
принадлежит вечности, подлинности. Тут начинается отношение взаимной
любви. Но это видение не остается постоянным, это видение гаснет. И
тогда вступает вера, уверенность, что то, что было увидено, схвачено,
«учуяно» — истинно, хотя и стало невидимым. И верность, родившаяся из
веры (верность и вера — слова одного корня), верность, основанная на
вере, является элементом устойчивости.

Эта верность необходима в любом ответственном решении, в любом
положении, какое мы создаем, потому что в какой-то момент мы увидели
больше, чем способны видеть постоянно. Видение гаснет, уверенность
остается. И эта уверенность лежит в основе всей жизни, целой жизни.
Из-за того, что мы не способны совершить акт доверия, из-за того, что не
умеем быть верными этому первичному видению и занятой позиции, мы не
способны хранить внутреннюю устойчивость и наш внутренний мир постоянно
будет под угрозой, будет постоянно ставиться под вопрос при каждой
возникающей проблеме.

Если хотите точнее понять драматическую связь, существующую между
очевидностью и глубокой реальностью, подумайте о встрече Христа после
Его Воскресения с апостолом Петром на берегу Тивериадского озера
(Ин 21:15—17). Христос встречает Петра, трижды от Него отрекшегося. Он
его спрашивает: Симоне Ионин, любишь ли ты Меня больше сих? И Петр со
свойственным ему порывом, который побуждает его действовать с силой и
порой необдуманно, — Петр сразу отвечает Христу из самой глубины своего
сердца, со всей правдивостью всего своего существа: Люблю! И он не
замечает вопроса. Ведь Христос не просто его спрашивает, любит ли Петр
Его, Он спрашивает Петра: любишь ли Меня больше сих? Если бы Петр
задумался, то вспомнил бы слова Христа, сказанные ранее, некоторое время
тому назад, что тот, кому больше прощается, больше любит (Лк 7:41—47).
Он мог бы поставить себе вопрос — он этого вопроса себе не поставил, он
сначала ответил. И Христос его спрашивает о том же еще раз, и с тем же
порывом уверенности Петр отвечает Ему. И когда Христос ему ставит вопрос
в третий раз, Петр отдает себе отчет, что это не простой вопрос, что в
нем что-то, что требует разрешения, что вся очевидность против него. Кто
поверит, что он любит Христа — он, отрекшийся, — больше тех, кто не
отрекался? И тогда он дает Господу этот ответ, ответ совершенный:
Господи, Ты все знаешь! Ты знаешь, что я Тебя люблю! Ты знаешь, что
более глубоко, более подлинно, чем видимость, есть подлинность всего
моего внутреннего существа.

Так вот, это мы и должны помнить, когда хотим установиться в верности и
не потерять способность быть верным: только вера, то есть уверенность в
том, что стало невидимым или еще не стало видимым (Евр 11:1), может дать
нам эту прочность, устойчивость.

Если мы обратимся к области деятельности, если хотите — воли, как я уже
сказал, почти вся наша жизнь направлена вовне: вожделением, страхом,
ненавистью. И с другой стороны, в очень большой мере нас определяет все
внешнее — и это очень тревожное положение. Если вы подумаете об одном
прошедшем дне (я уж не беру дольше): сколько раз за день была акция
вместо реакции? Сколько раз за день вы действовали изнутри, свободно,
без того чтобы вас побуждали к действию, без того, чтобы само действие,
его форма, его содержание не определялись внешним побуждением, внешней
причиной? Вы увидите, что это бывает очень редко. Мы почти постоянно
живем, реагируя, и почти никогда не действуем сами. Действия нет, есть
противодействие. Это указывает нам на то, что наша жизнь — не
самостоятельный свет, что мы живем отраженной жизнью, мы живем, словно
лужа воды, отражающая солнечный свет. Свет попадает на нее — она полна
блеска, но достаточно лучу переместиться, чтобы осталась всего лишь
темная лужа. Это важно отметить. Если мы не хотим терять состояние
внутреннего мира и устойчивости, мы должны научиться действовать изнутри
наружу, чтобы нас не определяли постоянно внешние события, будь то
большие или малые. До тех пор, пока мы будем лишь отражением того, что
нас окружает, до тех пор, пока мы будем лишь реакцией на то, что
действует на нас извне, мы не можем надеяться хоть в какой-то мере
обладать устойчивостью. Мы будем в состоянии постоянной и безнадежной
зависимости.

Что касается вожделения, я уже цитировал Карреля, и, думаю, нет нужды к
этому возвращаться. Мы устремлены, выброшены вовне, нас определяет то,
что вне нас. И наше тело, и наше воображение, и все силы нашей души
привязаны к тому, что вне нас, и все внешнее гораздо чаще побуждает нас
к действию и вызывает реакцию, чем реагирует на нас. Страх… Страх тоже
связывает нас с тем, что нас окружает. Страх означает просто, что мы
чувствуем опасность, как бы наша цельность не была умалена, не признана.
Это также состояние рабства, плена. Так же и ненависть. Следовательно,
надо что-то делать, надо добиться освобождения.

В области этой реакции, этой направленности на внешнее, того влияния,
которое внешние вещи должны иметь на наш внутренний мир, в центре всего
стоит нищета, предлагаемая нам первой заповедью блаженства. Только эта
нищета должна быть понята. Нищета состоит не в том, чтобы не иметь. Тот
факт, что у вас чего-то нет, не делает вас ни бедными, ни богатыми.
Потому что мы бедны, как говорит святой Иоанн Златоуст, лишь когда
желаем того, чего не имеем. Тот факт, что мы желаем обладать чем-то,
чего не имеем, делает нас нищими, сколь богаты мы ни были бы на самом
деле. С другой стороны, как часто мы гордимся нашим рубищем, как часто,
за неимением лучшего, мы гордимся тем, чего лишились или чего никогда не
имели, — мы богаты собственной нищетой.

И наоборот, не иметь — тоже может быть богатством в положительном
смысле, действительно положительном. Мартин Бубер передает рассказ о
раввине, который жил в Польше в XVIII веке, жил в крайней нужде, в
холоде, голоде, бедности и оставленности и который каждое утро радостно
воспевал славу и милость Божию. И однажды кто-то, слыша его, сказал:
«Как ты можешь так притворяться! Бог тебя лишил всего, а ты Его
благодаришь за все, что Он тебе будто бы дал!» И раввин ему ответил: «Ты
ошибаешься, Бог меня ничего не лишил! Бог посмотрел на меня и сказал:
что нужно этому человеку, чтобы он действительно стал всем, чем он может
стать? Ему нужен холод, и голод, и оставленность, и нищета. И это все Он
мне дал в изобилии, и за это я Его благодарю»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "119" \t "tmp"  119 .

Вот два совершенно разных отношения. Человек, материально бедный во всех
отношениях, сумел сделать свою нищету духовным богатством, а столько
других, которые гораздо лучше обеспечены, чем он, бедны, потому что их
щупальца простираются во все стороны и не в состоянии удержать все, чем
можно обладать.

В евангельской заповеди блаженства нищета духовная — не просто
физическая нищета. Бедность на самом деле не делает нас нищими духом. В
этой нищете духовной есть два элемента: один — по которому мы
оказываемся лишенными всего, другой — делающий эту обнаженность
благословением. Лишенные — мы и так всего лишены. Мы были сотворены,
существуем лишь по воле Божией. Мы не обладаем своим существованием.
Наша жизнь — Божий дар, который сохраняется лишь Его постоянной,
беспрерывной волей, непрестанно поддерживающей нас. Все, что у нас есть
в жизни: наше тело, воздух, которым мы дышим, свет, который мы видим,
чувства, связывающие нас с окружающим миром, сердце, соединяющее нас с
тем, что нас окружает, — да все: друзья, родные, предметы и люди — мы не
можем ни вызвать их к бытию, ни удержать их, когда они от нас
ускользают. Если подумать об этом серьезно, мы абсолютно нищи, потому
что не только у нас ничего нет, мы и сами — ничто вне дара Божия и дара,
который нам делают другие, — дара своей милости, своей любви. Но если бы
нищета духовная состояла только в этом, она не привела бы нас к
блаженству, она привела бы нас, вероятно, в состояние отчаяния, потому
что мы чувствовали бы себя лишенными существования и бытия. Чудесным
образом это положение приобретает качество блаженства благодаря тому,
что все, чего у нас нет — на самом деле есть у нас, все, чем мы не
обладаем — у нас ведь есть. Мы живем, мы существуем, мы движемся, у нас
есть тело, у нас есть сердце и разум, у нас есть окружение, у нас есть
человеческие отношения, и все это просто означает, что мы любимы. И это
нас и приводит к блаженству. Не подлинная и абсолютная нищета сама по
себе, а тот факт, что она уравновешена, если можно так сказать, она
заменена, смещена, она заполнена действием Божественной любви, в
результате чего оказывается, что отсутствие обладания — самая большая
драгоценность в мире, потому что не обладать и в то же время иметь все,
что у нас есть, означает, что мы любимы и что мы обладаем Любовью. В
этом чудо, которое делает для нас возможным войти в Царство Божие. Так
вот эта-то нищета нас освобождает со всех точек зрения, она делает нас
свободными.

Я собирался сказать еще многое, но и так говорил слишком долго. Я хотел
рассмотреть некоторые другие моменты, которые слишком пространны, чтобы
вместить их в оставшиеся несколько минут. Я хотел говорить о
неустойчивости, происходящей от состояний совести, я хотел говорить о
поисках невозможного, когда голод по Богу, плохо понятый, воспринятый,
истолкованный, простирается на тварное и создает невозможные положения,
положения отчаяния и внутренней неустойчивости. И особенно я хотел
говорить о вопросе времени, о том, как справляться с временем. Потому
что время, больше чем что-либо другое, ставит нас в положение
неустойчивости. Оно движется, оно бежит, мы постоянно воображаем, будто
надо бежать за ним вдогонку, — тогда как оно мчится нам навстречу. И
можно научиться многому о том, как справляться с временем и жить во
времени, вместо того чтобы или гнаться за ним, или наблюдать, как оно от
нас ускользает. Есть также положения, свойственные нашей эпохе,
исторические положения, положения, в которые мы оказываемся
поставленными либо собственным выбором, либо местом, которое занимаем в
обществе.

Ответы на вопросы

Как, потеряв внутренний мир, вновь обрести его?

Думаю, это отчасти зависит от причины, по которой мы потеряли мир. Но я
думаю, первое, что надо сделать, когда теряешь мир, это не прибавлять
смятения, сетуя и сокрушаясь над этой потерей. Потому что все наши
сетования, все наши жесты отчаяния не в состоянии будут вернуть нам мир.
Единственное, что мы можем сделать — и это непросто, — это сказать: я
был в одном состоянии, теперь я в другом состоянии, в этом состоянии я
нахожусь и изнутри этого состояния я действую. В тот миг, когда мы можем
это сказать, мы уже обрели равновесие, которое нам позволяет действовать
изнутри, а не извне. Это, думаю, верно даже в отношении не только
«технических» ошибок, но и в отношении греха. Святой Иоанн Лествичник
нам говорит: пока мы не согрешили, дьявол уверяет нас, что Бог милостив,
как только мы согрешили, он говорит: Бог неумолим. Так вот, именно тут
мы и можем поймать дьявола, потому что мы знаем, что он лжец по природе.
И мы можем сказать: я согрешил, самое время мне каяться, я могу сделать
нечто активное, динамичное, истинное, Бог может спасти меня, грешника,
какой я есть, Он не в состоянии спасти святого, которым я и не был, — и
так установиться в положении еще более реальном, чем прежнее.

Я думаю, одна из вещей, к которой дьявол всегда будет стремиться, это
привести нас в состояние беспокойства, внутреннего смятения. Потому что,
с его точки зрения, смятение, которое отделяет нас от Бога — поскольку
оно обращает нас на самих себя, — столь же полезно, как любой грех,
важно, чтобы мы не были с Богом. Если смятения достаточно, чтобы занять
все наше внимание, всю нашу внутреннюю жизнь, враг достиг своей цели.

Легко ли в сегодняшнем мире видеть Бога как источник гармонии?

Я думаю, что следует делать различие между миром в библейском смысле
слова, то есть тем, что вне Церкви, что явно не принадлежит области
церковной, и Церковью. Хотя провести такое четкое разграничение не
просто, потому что через наш грех мир присутствует в Церкви, и Церковь
присутствует в мире, и не только через нас, но главным образом через
действие Святого Духа. Но разница все-таки есть.

У Церкви есть иное, чем с точки зрения мира, видение — видение Божие.
Если в пределах этого церковного видения у нас нет собственного, личного
видения — хотя бы верой, уверенностью нашей, коренящейся в Боге, то мы
не способны видеть больше, чем видит мир. Если мы видим только
очевидное, то каждая Евхаристия, которую мы совершаем, была бы чуть ли
не кощунством, богохульством, оскорблением всему страданию мира, всей
трагедии мира, потому что самое слово «евхаристия» с его двойственным
значением в греческом языке — самый чудесный дар и, одновременно,
благодарение — было бы невозможно в значении акта благодарения перед
лицом того, что мы видим. Мне кажется, Церковь может сказать: благодарим
Тебя, Господи, за все, что Ты творишь! — только если она совершенно
реально, верой и внутренним опытом, уже видит свершение, завершение
всего, если уже теперь мы можем сказать вместе с мучениками, которые
восстанут из мертвых в день Суда, как это видно в книге Откровения: Ты
был прав, Господи, во всех путях Твоих (Откр 15:3). Если мы не видим уже
теперь завершения всего в Боге, если мы видим только ряд событий,
страдание, ужас, зло настоящего времени, мы не можем принести акт
благодарения, совершить Евхаристию.

Мне кажется, очень важно нам понять, что мы можем сказать Богу: «Слава
за все, слава всему», только если у нас есть такое эсхатологическое
отношение, то есть если уже теперь мы видим в победе Христовой зачаток
будущей конечной победы — видим это не как общее умозаключение в свете
веры, но как внутреннюю уверенность. Можно — и это столь очевидно из
опыта мучеников, например первомученика диакона Стефана (Деян 7:55—60),
опыта всех верующих — претерпевать мучения и смерть и одновременно
видеть воскресение и победу. В таком случае мы можем сказать, что у
Церкви есть видение Бога, созданного Им мира и гармонии внутри, в самой
сердцевине человеческой трагедии. Без такого видения Церковь могла бы
благодарить Бога за все Его пути либо по невообразимой наивности, либо
по бесчувствию, которое недопустимо ни в Церкви, ни в человеческих
отношениях.

Помню, вскоре после моего рукоположения я служил в небольшом храме в
Лондоне, и утром, еще до утренней службы, старый священник  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "120" \t "tmp"  120 , которого я
очень уважал, поспешно схватил «Таймс» и погрузился в газету. Я
посмотрел с грустью и сказал: «Как вы можете читать газету за миг до
того, как мы начнем богослужение?» И он ответил мне: «А как же я могу
молиться о мире, если не знаю, что в нем происходит?» Вот как даже
отдельное событие, взятое вне контекста, в котором оно могло бы иметь
глубинный смысл, может быть охвачено и включено не в контекст ряда
событий, а в видение Божие.

Мне кажется, это одна из вещей, которой мы должны научиться сами и потом
учить других: способность высвободиться из ситуаций, которые как бы
между уровнем естественной реальности и уровнем реальности
сверхъестественной, которые просто там, где человек создает дисгармонию,
и стать способным видеть, слышать и воспринимать остальное, с
благодарностью осознать, что ты способен дышать, двигать рукой, вставать
и идти и еще тысячи вещей делать. Мне кажется, тут должно быть целое
воспитание, а мы этого не делаем, потому что современное воспитание
старается с самого раннего возраста человека привлечь его внимание на
этот общий уровень, который — лишь производное человеческой
деятельности, и заставить забыть два крайних, божественных измерения:
мудрое видение всего в Боге и бесконечную простоту мира богатого, но
простого, который не зависит целиком от нас.

Если вопрос предполагал: легко ли это сделать сегодня? — ответ будет:
нет, нелегко, потому что мы научились — и учим людей — закрывать глаза
на многие реальности, а потом удивляемся, что люди их не видят.

Что такое духовная жизнь  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "121" \t "tmp"  121 

То, что я хочу сказать, некоторые из вас, несомненно, от меня и от
других слышали. Дело в том, что мы все стремимся к духовной жизни и —
ищем ее не в том и не там, где надо. Мы часто думаем, что духовная жизнь
заключается в различных переживаниях, которые у нас по временам бывают и
которые связаны с молитвой, богослужением, с красотой пения, с красотой
икон, со всем строем нашей православной христианской жизни. И стремясь к
переживаниям, стараясь достичь какой-то возвышенности мысли, живости
чувств, мы проходим мимо того, что является настоящим, подлинным
содержанием духовной жизни, ибо духовная жизнь не заключается в
возвышенных мыслях и сильных переживаниях: таковые могут родиться и из
других источников. Духовная жизнь вся зависит от воздействия на нас
Святого Духа Божия и от того, как Божественная сила, благодать, Христос,
Святой Дух нас постепенно изменяют, постепенно делают сообразными
Христу, то есть похожими на Него, помогают нам стать и образом Божиим, и
подобием Божиим.

В одном из своих писем святитель Феофан Затворник, говоря о том, с каким
настроением надо приступать к молитве, указывает три основных условия:
молиться надо со всем вниманием, на которое мы способны, со всем
усилием, всей устойчивостью, всей крепостью нашего ума; молиться надо со
всем благоговением, которое доступно нашей, порой очень небольшой,
чуткости, сознавая, что мы стали перед Богом, что мы предстоим Ему и что
наша молитва, наше поклонение должно быть трепетно и любовно,
благоговейно и смиренно; и, наконец, — третье условие, которое именно
побуждает меня упомянуть об этих советах святителя Феофана: мы должны
молиться не с тем, чтобы нам было дано то, к чему мы стремимся, о чем
мечтаем, а с тем, чтобы в нас совершена была воля Божия
беспрепятственно, какова бы она ни была. В молитве нет места исканию тех
или других чувств или мыслей, потому что искать мы можем только то, о
чем мы уже имеем представление, тогда как мы должны быть открытыми ко
всему, что совершит в нас Господь, ко всему, что Он нам даст, — и
нередко в нас исполняется слово, когда-то при море Тивериадском
сказанное Спасителем Христом апостолу Петру: придет время, когда иной
тебя препояшет и поведет, куда ты не хочешь (Ин 21:18).

Поэтому духовная жизнь вся сосредоточена не в человеке, а в Боге, в Нем
имеет свой источник, Им определяется, к Нему направлена. И если мы хотим
говорить о духовной жизни, первым делом нам следует остановиться на том,
что мы знаем от Спасителя Христа о Святом Духе, Кто Он такой в нашей
жизни, на том, чего мы можем ожидать. Дух Святой и в молитве «Царю
Небесный»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "122" \t
"tmp"  122 , которую мы читаем перед началом каждого дела, и в
Евангелии, в словах Спасителя (напр., Ин 14:16), называется Утешителем,
но это славянское слово богаче, чем теперешнее русское его значение, и
корни его уходят в греческий язык  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "123" \t "tmp"  123 , в еще
большее богатство. Дух Святой — это действительно Тот, Кто приносит
утешение, но это также Тот, Кто приносит крепость, это Тот, Кто приносит
радость: русское «утешение» и славянское «утеха», как радость, — одного
корня, сродни друг другу.

Задумаемся над значением этих трех слов. Для того чтобы быть утешенным,
надо нуждаться в утешении, надо быть в нужде душевной или в горе, или в
тоске, или в сиротстве, в обездоленности, во вдовстве. Какое утешение
приносит Святой Дух, которого не может принести никто другой? Утешение в
том, о чем мы меньше всего горюем, в том, о чем горевали и горюют
святые. Апостол Павел говорит: жизнь для меня — Христос, и смерть —
приобретение, потому что, пока я живу в теле, я разлучен от Христа
(Флп 1:21; 2 Кор 5:6). Вот это первое утешение, в котором мы нуждались
бы, если бы любовь к Богу в нас горела так же, как она горела в сердце
апостола Павла, так же, как она горит в сердцах святых. Мы обездолены,
мы осиротели: осиротели смертью Христовой и в каком-то смысле остаемся
сиротами и при Его Воскресении и Вознесении. Да, Он среди нас — но
невидимо, Он таинствами действует в нас — но порой еле ощутимо, мы этого
не чувствуем, мы ослеплены, оглушены видимым, окружающим нас шумным
миром. Один из псалмов говорит о бесе полуденном (Пс 90:6) — такой он
страшный. Мы все наверно переживали яркость, рельефность, силу того, что
нас окружает в летний день, в полуденный зной, когда воздух дрожит,
когда мы охвачены теплом, когда все делается таким интенсивным, таким
красочным, таким рельефным, когда все вокруг нас обращает на себя наше
внимание, когда воздух полон звуков и даже тишина его звенит, — вот это
одно из проявлений этого «беса полуденного», соблазна видимым, слышимым,
ощутимым. Мы ослеплены к невидимому тем, что видим, мы глохнем к тихому
гласу и совести, и Христа, и Святого Духа, потому что оглушены звуками
вокруг нас, мы не ощущаем своего одиночества и сиротства, потому что
вокруг нас люди, вещи, воздух, свет, тепло, мы не нуждаемся в утешении.
И поэтому самое, может быть, основное, что Святой Дух нам может дать,
этого-то мы не просим, не ожидаем, не понимаем даже своей нужды в этом.
Мы утешены. А вместе с тем Христос в Своей нагорной проповеди говорит:
блаженны плачущие, блаженны алчущие и жаждущие, блаженны нищие
(Мф 5:3—12). Мы нищи, с нами нет Жениха, Который снимает всякое горе,
утирает всякую слезу, наполняет нас радостью, мы не жаждем прихода
Господня. Кто из нас может по совести сказать, что его голод по Богу,
его желание быть любой ценой со Христом таково, что он может, как
тайнозритель в конце книги Откровения, молиться Богу и говорить: Господи
Иисусе, гряди скоро! (Откр 22:17, 20). Сколько людей сказали бы эти
слова, понимая, что это значит конец времени, конец всему, что мы ценим,
любим, чему мы служим в этом временном и преходящем мире? Хотим ли мы
действительно, чтобы прошел образ мира сего и осталась только вечность,
когда мы будем лицом к лицу со Христом, познаем Бога, подобно тому как
мы Им познаны (1 Кор 13:12), когда все и во всех и во всем будет Сам Бог
(1 Кор 15:28)? Если не хотим, то, значит, в нашей духовной жизни не
хватает основного: желания встречи со Христом, желания общения с Ним,
желания быть с Ним неразлучно, желания, чтобы ничего не осталось, кроме
того, что Христово и Христос.

И это сказывается так явно на каждом шагу нашей духовной жизни. Мы
слышим или читаем евангельские слова, собственные слова Христа
Спасителя — и они до нас не доходят. Минутами мы восхищаемся ими,
минутами умиляемся, а минутами говорим: ах, да, это я уже слышал, это я
уже читал, да, это длинный отрывок, который мне уже так известен… Да,
известен — памятен, — но до души не дошел! Разве мы живем тем, что
слышим в Евангелии? Разве слово Христово доходит до нас так, что оно
меняет внутренний наш строй, внешнюю нашу жизнь, раскрывает наш ум так,
что у нас уже не свой ум, а ум Христов, как говорит апостол Павел?
(1 Кор 2:16). Разве душа наша раскрывается так, что в ней дышит, веет
Святой Дух? Нет! Даже в этом мы так далеки от Духа, а что же говорить о
том, что апостол Павел описывает как неизреченные глаголы, которые
Святой Дух произносит в глубинах нашей души? (Рим 8:26). Разве мы их
слышим? Разве горюем о том, что мы одиноки? Да, горюем и ищем себе и
утешения, и поддержки, и помощи, и отвлечения от своего одиночества в
общении с людьми, другими людьми. Остаться вдвоем с Богом, со Христом
нам просто невыносимо! Когда мы должны провести несколько часов только с
Ним — в молчании ли, в молитве ли, в церковном ли богослужении или
просто в болезни, в одиночестве, — разве эти часы нам не кажутся
непомерно долгими и порой просто невыносимыми? Быть со Христом нам в
тягость. Какой это ужас! Какое же утешение нам нужно от Святого Духа,
когда самое содержание нашей жизни отрицает это утешение, самую нужду в
этом утешении?

И это первое: Дух Святой как Утешитель нам чужд. Порой, когда мы не
ожидаем, когда мы не чаем, когда мы как бы не защищаемся от Его
приближения, когда нам не страшно, что Он придет и все отнимет и оставит
нам только Бога, — тогда вдруг мы чувствуем Его прикосновение, и нам
делается легко, тихо, спокойно. Тогда мы знаем, что такое приближение
Господне, приближение Духа, прикосновение Его. Но мы этим наслаждаемся,
мы не делаем заключений и поэтому не приносим никаких плодов, мы
наслаждаемся этим, как всеми дарами земли, «пьем из чаши бытия», как
один из русских поэтов говорит  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "124" \t "tmp"  124 , но не
ощущаем, что это — непостижимое чудо, незаслуженный дар, что это нечто,
после чего можно было бы всю жизнь посвятить Богу в благодарности, что
Он подошел, коснулся моей души и она запела всеми своими струнами, как
Эолова арфа, когда касается ее пролетный ветерок. И плодов мы не
приносим, потому что благодарности в нас не остается: как только пройдет
это воздействие Духа, мы начинаем горевать, что Его больше нет, жалуемся
Богу, что отошло от нас это чудное состояние, как будто мы на него имеем
право, как будто оно нам принадлежит по праву, вместо того чтобы
понимать, что это — чудо из чудес, после которого нельзя жить, как мы
раньше жили. Увидев — нельзя снова ослепнуть, услышав — нельзя снова
оглохнуть, ожив, придя в новую жизнь — нельзя возвращаться в старую.
Утешитель Дух Святой — это Тот, Кто может землю превратить в небо, Тот,
Кто может внести покой среди бури, тишину среди шума земного, Тот, Кто
давал возможность мученикам страдать всем телом и вместе с тем
радоваться духом (как — мы и постичь не можем, потому что страдание было
реальное, ужасное, острое, а вместе с этим были реальны и покой, и
молитва, и радость о Господе).

Но Дух Святой есть также Тот, Кто дает нам крепость; крепость, силу — но
силу не земную и не для земных вещей, хотя эта сила движет всем тварным
и всем земным. Святым, мученикам дана была крепость, которую никакая
сила воли, никакое напряжение человеческих сил, никакие переживания не
могут дать. Иным святым давалась мудрость, иным — прозрение в пути Божии
и умение их воплотить в жизнь, давались с такой крепостью и таким
смирением, потому что крепость Божия и смирение человеческое нераздельно
связаны. Смирение нам представляется почти всегда как самоуничижение,
как состояние, в котором мы находимся, когда о себе говорим дурное,
зная, однако, что это не так. На самом деле смирение — состояние
человека, когда он до конца про себя забыл и отдал себя в руку Божию.
Западные слова, переводимые как «смирение», происходят от латинского
корня humus, означающего плодотворную землю  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "125" \t "tmp"  125 . Смиренный
человек подобен плодотворной почве. О почве никто не вспоминает: по ней
ходят, и она безмолвствует, на землю бросают все — и семя, которое
принесет плод, и все ненужное — и она не оскверняется, а приносит плод.
И она лежит перед лицом неба и под ногами людей, безмолвная, отданная,
открытая и плодотворная. Сила Божия совершается именно в таком смирении,
о таком смирении, я думаю, говорит и апостол Павел, когда, взмолившись,
чтобы Господь его освободил от того, что лишало его крепости и силы,
услышал голос Христов: Довольно тебе Моей благодати; сила Моя
совершается в немощи (2 Кор 12:9). И, вдруг поняв это, апостол
восклицает: да, и отныне я буду радоваться только в немощи моей, чтобы
во всем была только сила Господня!

Но это не немощь бессилия, это не немощь лени, расслабленности — это
другая немощь; ее, может быть, можно уловить на нескольких образах.
Когда ребенка начинают учить писать, мать вкладывает в его руку
карандаш, берет его руку в свою и карандашом водит по странице, и
ребенок с удивлением видит, как красиво, гармонично ложатся линии —
прямые, округлые, — до момента, когда вдруг он поймет, что это делается
его рукой. Когда он думает, что понял, он начинает, как ему кажется,
помогать и дергает материнскую руку с карандашом невпопад, не туда, и
все делается путаным узором. Так бывает и с нами: пока мы просто
отдаемся на волю Божию, пока мы прислушиваемся и не только делаем то,
что понимаем, но даем Богу действовать в нас, тогда все хорошо. Это —
немощь плодотворная, творческая. В других областях это называется
вдохновением, в духовной жизни, во внутреннем возрастании это —
одухотворенность.

Другой пример. Как хрупка, тонка перчатка хирурга — ее можно прорвать
ногтем, и потому, что она такая тонкая, потому, что она такая хрупкая,
рука в ней все может чувствовать и действовать свободно и творчески,
замени ее тяжелой перчаткой — ничего нельзя сделать… И еще пример: парус
на лодке — самое хрупкое, что в ней есть, но направленный верно, этот
парус может быть охвачен ветром и нести лодку к цели. Если мы подумаем,
что на древних языках ветер и дух — одно и то же слово, то легко поймем,
что стоит внутри себя иметь такую хрупкость, такую гибкость, которая
может быть захвачена дыханием Духа, и Он нас повлечет к цели, а цель
всегда — Спаситель Христос, всегда — жизнь преизбыточествующая, жизнь
ликующая, о которой говорит Иоанн Златоуст в своем пасхальном послании 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "126" \t "tmp"  126 .
Крепость, несокрушимая крепость этого Божия Духа, ветра, дыхания…

И опять встает перед нами вопрос: что мы об этом знаем? Не повторяем ли
мы без конца, постоянно, что у нас нет сил: нет сил жить, нет сил
исполнять заповеди Христовы, нет сил любить, нет сил молиться, нет сил
стоять перед лицом противоречивых течений — нет сил ни для чего; мы
носимы ветром, как соломинка; нас уносит, как поток уносит стружки.
Разве мы не говорим это все время, на каждой исповеди: «Не хватило сил»,
«Нет сил», «Откуда взять силы?», «Я так слаб»? Тело, душа, ум, сердце,
воля — все в состоянии расслабленности.

Но ведь есть Святой Дух, Который дышит, где хочет, Который может Собой
заполнить любой парус и понести любую ладью, через любое море, есть
Кормчий Христос у руля, сила Божия с нами. Апостол Павел был, как мы,
хрупкий человек — и что только он не сумел пережить, против чего он не
сумел устоять! И обнаружив, что никакой силой человеческой он не может
совершить свое служение Богу, потому что то, что он должен был
совершить, было Божие, а не человеческое, он повторяет: да, сила Божия в
немощи совершается, но все мне возможно в укрепляющем меня Господе
Иисусе Христе (2 Кор 12:9; Флп 4:13). Все возможно каждому — в разной
мере, но никто не покладай рук! Конечно, если мы сначала определим
духовную жизнь как цепь возвышенных мыслей, дивных переживаний, тогда мы
оказываемся с самого начала у разбитого корыта. Но если думать о
духовной жизни как об осуществлении Самим Богом в нас того, что Он
предусмотрел, того, для чего Он нас призвал жить, тогда мы можем
спокойно дать простор Богу — и сила Божия совершится в нас.

И последнее: Дух Святой — радость, радость свободы, радость того, что
силой Божией мы вырастаем в меру подлинного человечества, делаемся
подлинно людьми по образу Христа, людьми с чистым сердцем, которое может
узреть Бога (Мф 5:8), людьми с неколеблющейся волей, устремленной к Богу
и вдохновленной любовью, людьми с очищенной плотью, с просвещенным и
светлым умом, людьми, которые на нашей земле являются присутствием
Самого Христа: словом, действием, чистотою, любовью, верой в человека, а
не только в Бога, надеждой, которая побеждает всякое колебание, и
любовью, которая держит всех. Святой Серафим Саровский говорил, что,
если бы только кто-либо познал Бога, он был бы готов десятки тысяч лет
мучиться, чтобы еще один раз пережить Его приближение. Но мы этого не
ищем. Когда нам дается такое прикосновение благодати, когда приближается
Христос, когда мы касаемся края Его одежды, когда вдруг Дух Святой
дохнет в нашей душе и она запоет, заплачет — мы стараемся удержать то,
что нам дано, как будто это нам принадлежит, как будто это уже стало
нашей собственностью, как будто мы имеем на это какие-то права, — и
теряем это. Теряем, потому что удержать это нельзя, как нельзя удержать
любовь, как нельзя удержать ласку, как нельзя удержать заходящее солнце,
как нельзя удержать ничего, иначе как сохранив это в своей душе, словно
новый вклад изумленности, благоговения, радости.

Я говорил о трех наименованиях Святого Духа, которые содержатся в
одном-единственном слове «Утешитель». Но Спаситель также говорит о
Святом Духе, что Он есть Дух Истины, и все, что Он скажет нам, Он
возьмет из того, что Спаситель Христос Сам говорил, и раскроет это перед
нами (Ин 16:13—15). Поэтому одна из черт подлинной духовности — это
соответствие и учения, и веры, и жизни с учением Спасителя Христа. Это
очень важно, потому что Господь есть явление истины, есть Сама Истина,
пришедшая в мир. И подлинная духовная жизнь не может быть основана ни на
чем ином, как на Его откровении Себя Самого и тайн Божиих и воли Божией
в Нем. И, наконец, если мы говорим о каких-то критериях духовности, о
том, что может показать нам — и другим, — что в нас есть жизнь Божия,
жизнь Святого Духа, мы можем обратиться к нескольким местам Священного
Писания, в частности, кроме заповедей блаженства, о которых я уже
говорил, к одному очень важному отрывку из Послания к Колоссянам, в
третьей главе. Здесь апостол Павел говорит о дарах, характеризующих тех,
кто живет Духом Святым:

Итак, облекитесь как избранные Божии, святые и возлюбленные, в
милосердие, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение, снисходя
друг другу и прощая взаимно, если кто на кого имеет жалобу: как Христос
простил вас, так и вы. Более же всего облекитесь в любовь, которая есть
совокупность совершенства. И да владычествует в сердцах ваших мир Божий,
к которому вы и призваны в одном теле, и будьте дружелюбны. Слово
Христово да вселяется в вас обильно, со всякой премудростью; научайте и
вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во
благодати воспевая в сердцах ваших Господу. И всё, что вы делаете,
словом или делом, всё делайте во имя Господа Иисуса Христа, благодаря
через Него Бога и Отца (Кол 3:12—17).

Я сказал раньше, что одно из характерных свойств подлинной, здоровой
духовной жизни — это трезвость. Мы знаем из обычного русского языка, что
значит трезвость по сравнению с опьянением, с нетрезвостью. Опьянеть
можно различно, не только вином: все, что нас настолько увлекает, что мы
уже не можем вспомнить ни Бога, ни себя, ни основные ценности жизни,
есть такое опьянение. И это относится не только к вещам, стоящим вне
области Божией: можно быть так же увлеченным церковными ценностями, а не
только мирскими. В некотором смысле быть увлеченным церковными
ценностями более опасно, потому что такое увлечение сводит эти ценности
на уровень идолов, кумиров, ложных божков, которым мы поклоняемся.

Это не имеет никакого отношения к тому, что вначале я назвал
вдохновением: вдохновением ученого, художника, кому Богом открыто видеть
за внешней формой того, что его окружает, какую-то глубокую сущность,
которую он извлекает, выделяет, выражает звуками, линиями, красками и
делает доступной окружающим людям — невидящим. В свое время Георгий
Федотов написал замечательную статью о Духе Святом в творчестве: это не
опьянение  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "127" \t
"tmp"  127 . Но когда под влиянием красоты, или любви, или знания мы
забываем именно этот смысл, который раскрывается ими, и делаем предметом
наслаждения то, что должно быть предметом созерцания, — тогда мы теряем
трезвость. В церковной жизни это бывает так часто и так разрушительно,
когда люди в церковь приходят ради пения, ради тех эмоций, которые
вызываются стройностью или таинственностью богослужения, когда уже не
Бог в центре всего, а переживание, которое является плодом Его
присутствия.

И одна, опять-таки основная, черта православного благочестия,
православной духовности — это трезвость, которая переносит все ценности,
смысл всего от себя на Бога. Это выражается порой почти страшно. Когда я
совершаю похороны, я всегда долго-долго выжидаю, прежде чем сказать
первые слова богослужения, молясь о тех, которые их услышат, о тех,
которые потеряли родного или близкого человека, потому что есть слова,
которые можно нести на своих плечах только всей верой, и больше чем
своей верой: силой Божией, — или, вернее, такие слова, которые могут нас
нести, но которые мы понести не можем. Как перед лицом гроба можно
начать молиться словами Благословен Бог наш? Сколько нужно веры,
доверия, почитания Бога, принятия Его путей, смирения — или хотя бы воли
ко всему этому, — чтобы благословить Бога в момент, когда все самое
дорогое у нас отнимается… Вот это момент предельной, может быть,
трезвости православного богослужения. Благослови Господа — потому что
центр в Нем, не в тебе, даже не в том любимом человеке, которой лежит
теперь мертвый перед тобой. Этот человек нас собрал не своей смертью, а
своей жизнью, и привел пред лицо Божие созерцать пути Божии, тайны
Божии, поклониться в ужасе и благоговении перед Богом, Который остается
и в эти страшные моменты Богом любви.

Но мы стоим перед этой проблемой, перед задачей трезвости, и каждый раз,
когда становимся на молитву. Первые слова обычной вечерней или утренней
молитвы: Во имя Отца и Сына и Святого Духа. В чье имя становимся мы на
молитву? Во имя Божие, ради Бога — не ради себя. Даже не потому, что я в
отчаянной нужде, а потому, что Бог есть Тот, перед Которым я поклоняюсь,
Тот, Который является центром, смыслом и целью жизни. И эти первые слова
должны определить весь ход нашей молитвы. Я уже упоминал слова епископа
Феофана о том, что нам надо становиться на молитву со всем вниманием,
всем благоговением, на которые мы способны, и с волей, чтобы в нас
совершилось все, что захочет Господь, — и только это. В Его имя:
разумеется, это не значит, что мы тут ни при чем. Воля Божия — спасение
наше, воля Божия — чтобы и мы приобщились к Его вечной жизни и вечной
славе. Но на пути мы должны думать о Нем.

Мне вспоминается юноша, который в какой-то момент жизни, вдруг пережив
величие Божие и непостижимую Его близость, поклонился до земли и сказал:
«Господи! Если для Твоей победы и славы нужна моя погибель — да будет
так». Разумеется, это в своем роде безумные слова, потому что слава
Божия — в спасении человека, слава Божия, по слову Иринея Лионского, —
это человек, достигший всей полноты своей. Но с нашей стороны должна
быть именно готовность любой ценой послужить Богу. И начинается это в
молитве, когда мы просим о том, чтобы мы были изменены самым глубинным,
самым решительным образом, дабы прославился, воссиял Бог, по слову
Евангелия — чтобы, видя добрые дела наши, прославили бы люди Отца
нашего, Который на небесах (Мф 5:16). И здесь требуется огромная
строгая, подвижническая настроенность. Этим объясняется, что отцы
Церкви, подвижники нам говорят: каково бы ни было твое расположение,
настроение, состояние телесное или душевное — не обращай на них никакого
внимания, стой перед Богом и молись, твори волю Божию, каковы бы ни были
последствия. Когда мы молимся, чтобы Господь Дух Святой нас наполнил, мы
должны молиться о торжестве Божием, зная, что Его торжество — и в нашем
спасении, но думая о Нем, как мы думаем о любимом человеке, стремясь,
чтобы наша жизнь была Его славой, Его победой.

Если бы мы были так настроены, то всегда могли бы молиться, мы не
ставили бы вопрос о том, что мы устали, унылы, что настроения нет, что
нас что-то отвлекает, потому что считали бы именно эти препятствия
причиной, почему нам надо молиться еще более упорно, еще более
настойчиво, ибо это состояние души, тела нашего, тот участок вселенной,
мое «я» телесно-душевное и духовное, которое Бог вручил мне, чтобы я его
освятил и сделал уделом Божиим, — в плену, и теперь-то и надо его
освобождать от этого духовного плена, призывая на помощь и святых, и
Божию Матерь, и ангела хранителя, и Силы небесные, и Самого Спасителя
Христа, и Духа Святого. В этом смысле молитва — это борьба за то, чтобы
на землю, вот на тот маленький участок, который я собой представляю,
сошел огонь Святого Духа и зажег все вечным пламенем, превратил сухое,
пустынное деревце в неопалимую купину. Поэтому искать себе пощады,
утешения, извинения в том, что те или другие душевные состояния мне
мешают молиться, — нельзя, именно из-за них и молишься.

И здесь начинается весь трезвый, строгий путь подвига: просто
преданности Богу, уважения к Нему, любви к Нему, готовности Ему служить.

Апостол Павел называет христиан воинами (2 Тим 2:3), воин не укрывается
за своим начальником, за своим царем, он идет вперед отдавать свою
жизнь, истощать, может быть, до конца свои силы в служении. И так должны
и мы в трезвости, строгости совершать свой духовный путь. Что мы этого
не делаем, думаю, всем нам очевидно, что мы молимся радостно, когда
Господь прольет в сердца наши молитву, и, как говорится в Литургии, мы
возносим эту молитву Твоя от Твоих, — это ясно, но что делаем мы для
Бога, когда мы всецело — или частично — охвачены немощью, нежеланием Ему
служить, отвержением Его воли? Тогда-то и надо молиться.

Эта тема трезвости красной нитью проходит через всю святоотеческую
литературу, через все жития святых, но мы это слово очень мало слышим,
над ним мало задумываемся. Во имя Божие: не нам, Господи, не нам, но
имени Твоему славу дай, — говорит пророк Давид в одном из своих псалмов
(Пс 113:9), Утешитель, Податель крепости, Податель радости, Дух,
приобщающий нас к Истине, Которая есть Христос, — личной Истине, и
раскрывающий перед нами смысл и глубины Христова учения о том, как эта
личная Истина может собой охватывать жизнь и преображать ее. А на краю
жизни — смерть, и смерть преображается этой вечной жизнью.

Я упомянул слова апостола Павла: жизнь для меня — Христос, и смерть —
приобретение (Флп 1:21). В другом месте он говорит: для меня умереть не
заключается в том, чтобы совлечься, сбросить временную жизнь, а облечься
в вечную (2 Кор 5:4).

И вот эта вечная жизнь и есть духовная жизнь: жизнь, которая должна
начаться теперь — не в будущем, не когда-то. Я помню проповедь студента
Московской духовной академии, который первыми своими словами поставил
эту тему во всей ее силе и поражающей глубине. Первые его слова были:
«Будущей жизни нет, есть только вечная жизнь». Если думать о вечной
жизни как о чем-то, что когда-то будет, а теперь к нам никакого не имеет
отношения, о чем-то, чего мы можем ожидать на будущее, но чему мы
непричастны сейчас, то мы всю нашу земную жизнь можем прожить вне Бога:
потому что вечная жизнь не заключается в бесконечно длящейся жизни после
смерти, а в приобщенности к Божией вечности, к Божией жизни. И это
должно начаться сейчас. На радикальном языке, который он постоянно
употребляет, Симеон Новый Богослов сказал очень страшную вещь: если кто
на земле не познал Воскресения, тот и в вечности его не познает.
Конечно, Воскресения, в полном смысле слова, во всей реальности, никто
не познает до своей смерти и до славного воскресения всех, но ожить
душой, в какой-то мере приобщиться к неумирающей жизни вечности — всякий
христианин может и на самом деле в какой-то мере уже приобщается этому.

И вот, если мы будем искать духовной жизни, то мы должны стать тоже и
перед лицом смерти; пока мы смерти боимся, пока мы надеемся отстранить,
отодвинуть как можно дальше момент нашего умирания, мы не можем
приобщиться словам апостола Павла, мы не можем сказать вместе с Церковью
и со Святым Духом: Гряди, Господи Иисусе, и гряди скоро! (Откр 22:17,
20). И этим мы можем измерить наше несоответствие званию верующего в
Господа Иисуса Христа. Когда отцы Церкви говорят: «Имей память
смертную» — они не говорят «бойся смерти», они не говорят «живи под
постоянной угрозой смерти» — они говорят: только если ты будешь помнить,
что в любой момент может настать смерть, только тогда жизнь получит всю
свою глубину, всю рельефность, всю красочность, только тогда каждое
мгновение станет решительным и решающим.

Последнее слово, последнее действие может быть как бы итогом всей жизни.
Как бы мы жили глубоко, стройно, трезво, благоговейно, ответственно,
любовно, если бы жили в сознании, что смерть за плечами, но без страха:
ожидая ее открытым, тоскующим по ней сердцем, ожидая ее, как юноша
ожидает свою невесту. Ожидая ее — но пока она не пришла, вырастая в ту
меру, в которой смерть нас должна застать, чтобы перед нами распахнулись
врата вечной жизни, сознавая, что мы в эту жизнь войдем только вратами
смерти и тогда раскроется перед нами вечность, которая есть Сам Господь,
сознавая, что мы встаем перед лицом Спасителя Христа, что тогда, может
быть, мы скажем, как апостол Павел: смерть — приобретение (Флп 1:21). Но
как бы нам не пришлось сказать: о ужас, теперь поздно! Не поздно быть
любимым, не поздно быть прощенным, но поздно жизнью явить Богу свою
любовь, людям проявить любовь, войти уже на земле в строй вечной жизни…

На пути к этой вечной жизни Бог дал нам столько вспомогательных средств.
Он дал нам знание о Себе. Миллионы людей сейчас по всей земле живут
опустошенно и дали бы десятилетия своей жизни, чтобы встретить Бога,
или, вернее, почуять, что Он есть. А мы это знаем, мы этим живем —
многие из нас от рождения, — и как будто напрасно. Можно ли нас отличить
от других людей? Разве мы не похожи на них всем: понятиями, языком,
строем души, поступками? Год-другой назад группа молодежи поставила
вопрос: если бы тебя арестовали по доносу, что ты — христианин, можно ли
было бы из твоей жизни доказать, что ты заслуживаешь смерти? Кто из нас
может сказать: да, из моей жизни можно сказать, что я — христианин?

И вот мы знаем Бога, мы знаем Его слово, Он нас учит, как жить, Он нам
указывает самые простые пути, как и самые возвышенные. Он дал нам
молитву; Он нас учил — и научил — задумываться глубоко над тайнами
Своего слова и Царства Божия. Он нам дал таинство покаяния, Он нам дал
таинство приобщения, Он включил нас в величайшее из всех таинств —
Церковь, которая есть место, где Бог и человек уже стали одно. В частной
жизни Он дает нам познать Себя и победу Свою над разделением — в
таинстве брака, которое является следованием за Христом при отвержении
всего остального… Сколько Он нам предлагает путей, вспомогательных
средств, чтобы мы начали жить жизнью духа!

Мы будем сегодня вместе молиться, приносить Богу покаяние за свою жизнь,
но что значит это покаяние? Покаяние не заключается в одном сожалении о
том, что мы совершили несовместимого с нашим человеческим достоинством и
с той любовью, которую Бог к нам имеет. Покаяние в том, чтобы, осознав
это, постоянно выправлять свою жизнь, постоянно одергиваться, постоянно
вновь находить потерянный или презренный нами путь. Поэтому нам надо
глубоко осознавать, что в нас несовместимо с нашим человеческим
величием, с величием Христа, со святостью Духа, Который нам дан, в нас
действует и живет, с величием нашим, со славой Божией. Каждый должен
задуматься над собой, потому что каждый из нас, при всей общности нашей
греховности, отделен от Бога, оторван от своих собственных глубин,
разобщен с ближним по-иному. Мы все грешим по-своему: у каждого из нас
своя особенная слабость, уязвимость. И поэтому в течение времени,
которое будет предшествовать общей исповеди, задумаемся каждый над самим
собой: что меня отделяет от Бога? что меня отделяет от ближнего? что
меня постоянно вырывает из моих собственных глубин и делает меня
поверхностным, ничтожным, пустым, голодным?

Мы грешим, каждый из нас порознь, и вместе с этим мы грешим и как
христианское общество. Каждый из нас порознь и все в складчину — мы
представляем собой общество, так непохожее на Христа, и Его апостолов, и
святых. Нельзя отговариваться тем, что не каждый может быть святым, что
не каждый может уподобиться Христу. Чего мы способны добиться — мы не
можем знать, но что мы можем сделать, что мы можем побеждать в себе или
в своей среде, мы часто знаем слишком хорошо — и отворачиваемся, потому
что легче покаяться, чем перемениться, легче поплакаться, нежели
изменить свою жизнь.

Ответы на вопросы

Возможна ли полноценная духовная жизнь в повседневности?

Если себе представить, будто воля Божия в том, чтобы мы все время делали
что-то — в кавычках — «церковное» или — тоже в кавычках — «святое», то
есть какие-то дела благочестия, тогда это несовместимо. Если себе
представить, что воля Божия в том, чтобы каждый поступок, каждое слово
было выражением Божией заботы через нас, Божией любви через нас, Божией
правды через нас, тогда, в принципе, это возможно. Другое дело — мера
этого. Насколько ты, я или он может это осуществить, будет зависеть от
того, сколько в нас зрелости, насколько мы сумели вырасти в меру нашего
христианского призвания. Но нет такой вещи — кроме гнилых слов и дурных
поступков, — в которой не могла бы воплотиться вся Божия любовь. Отец
Александр Шмеман в одной из своих книг говорит: все на земле — любовь
Божия; даже пища, которую мы воспринимаем, — это Божия любовь, ставшая
съедобной  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "128" \t
"tmp"  128 . Конечно, он это выражает шуточным образом. Но если это
перенести на нашу жизнь: мы все можем делать с любовью или без нее, с
обращенностью на человека, которому мы что-то делаем, или с
обращенностью на себя. Конечно, мы будем на каждом шагу срываться,
больше или меньше, но нет вещи, которую невозможно делать в таком
настрое: мы так поступаем постоянно по отношению к людям, которых любим.
Единственная беда в том, что большинства людей вокруг нас мы еще не
заметили или заметили только потому, что они нам мешают: по отношению к
ним очень трудно что-то сделать в этом настроении. Но я помню, один
священник раз сказал в проповеди вещь, которая меня поразила: только Дух
Святой может нас научить видеть величие того, что нам кажется слишком
мелким для нас. Это не точные слова, но основная его мысль: Бог
настолько велик, что для Него ничего нет мелкого, а при каком-то
масштабе и самая большая гора — не гора, а камешек на земле. Поэтому нет
вещей великих или мелких: попала тебе соринка в глаз — и ты света больше
не видишь. И вот нам надо научиться быть верными в малом, то есть каждую
мелочь так расценивать и так осуществлять, чтобы она была как можно
более совершенной и прекрасной, а потом, может быть, и другие вещи
прибудут. Большей частью мы живем, как бы экономя себя: я не делаю
мелких вещей, которые мог бы сделать, чтобы сохранить силы на ту великую
вещь, которая еще не пришла.

Как разрешить антиномию между напряженной духовной жизнью и напряженной
художественной или мыслительной жизнью? Искусство связано с жизнью, но
писатель, художник может оказаться в противоречивой ситуации. Конкретный
пример — Блок, который сказал, что невозможно вслушиваться одновременно
в звуки мира и в тот великий шум, который идет от вечности. Творческому
человеку иногда кажется, что шум вечности заглушает звуки мира. Толстой,
Гоголь вообще перестали творить, потому что им казалось это греховным.

Я не могу что-нибудь толковое сказать, потому что в основе своей я не
творческий человек: я умею собрать кусочки с разных сторон, их
скомбинировать, но я ничего никогда не умел нового ни сказать, ни
подумать. Поэтому личного понятия о творчестве у меня нет. Но если взять
пример, который вы даете, мне кажется, что Толстой убил в себе
художника, потому что захотел стать мыслителем. Он был одаренный
художник, совершенно лишенный всякого дара мыслителя, и ради того, чтобы
быть мыслителем, он изуродовал свое художество. Но он ни к какому
потустороннему миру не прислушивался ни в том, ни в другом случае. Когда
он был художником, ему открывалась, через красоту, глубина вещей; когда
он начал «думать», в отрешенности от видения, остался очень заурядный ум
с колоссальным количеством гордости и самомнения — и из большого
художника получилось нечто очень жалкое. (Я сейчас высказываю свои мысли
или чувства; может, оно совсем и не так, но это моя реакция на
Толстого.) Гоголь, думаю, под влиянием других людей и по собственному
ходу внутренней жизни создал противоположение там, где его могло и не
быть, то есть именно то противоположение, о котором писал Блок, Гоголь
довел до крайности: или—или. Он отверг себя как художника ради того,
чтобы сделать, в сущности, то же самое, что Толстой, потому что начал
писать о духовном без вдохновения. И его комментарий на литургию 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "129" \t "tmp"  129  —
слащав, беден и бесконечно хуже «Вечеров на хуторе близ Диканьки».

Что касается слов Блока, я думаю, что это, опять-таки, искусственное
противоположение, потому что звуки земли не обязательно противоречат
шуму небесному. То, что слышится в звуках земли, есть выражение — часто
искаженное, ограниченное — чего-то другого. Помните стихи Соловьева:

Милый друг, иль ты не видишь,

Что все видимое нами —

Только отблеск, только тени

От незримого очами?

Милый друг, иль ты не слышишь,

Что житейский шум трескучий —

Только отклик искаженный

Торжествующих созвучий?  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "130" \t "tmp"  130 

Все, что видится на земле, — Божие творение, все, что есть, вышло из
руки Божией, и если бы мы были зрячи, мы видели бы не только густую,
непрозрачную форму, но и что-то другое. Есть замечательная проповедь на
Рождество митрополита Московского Филарета, где он говорит, что, если бы
только мы умели смотреть, мы видели бы на каждой вещи, на каждом
человеке, на всем — сияние благодати, и если мы этого не видим, то
потому, что сами слепы, — не потому, что этого нет. Но, с другой
стороны, мы живем в мире падшем, изуродованном, где все двусмысленно:
каждая вещь может быть откровением или обманом. Красота может быть
откровением — и может стать кумиром, обманом; любовь может быть
откровением — и может стать кумиром и обманом; даже такие понятия, как
правда, истина, могут быть откровением или, наоборот, заморозить самую
вещь, которую хотят выразить. Поэтому на все нужно смотреть глазами
художника или святого, другого выхода нет.

Несколько лет тому назад приехал в Англию ученый, который занимался
зарождающейся тогда экологией. Он старался найти причину, почему люди
так дико относятся к окружающей нас природе. Он ездил с двумя вопросами,
он ставил перед вами микрофон и говорил: «Пожалуйста, не задумываясь,
ответьте мне сначала на один вопрос, потом сделаем перерыв, чтобы вы
„очухались“, — и второй вопрос». Первый вопрос: «Что такое молчание?» А
второй: «Что такое дерево?» Как я ответил на первый — не важно (ну, могу
сказать: о молчании я по-поповски ответил целой речью, нет ничего более
легкого, чем говорить о молчании). Потом до дерева дошло дело, а я перед
тем только что был в Америке, и меня там поразила сила земли и природы:
как эта земля может с силой выбрасывать жизнь в виде деревьев, травы,
громадных пространств, полных естественной жизни. И когда он мне
поставил вопрос о дереве, я ему сказал, что для меня дерево — выражение
жизненной силы земли. Но потом я заинтересовался и решил других
спрашивать. Спросил одну нашу молоденькую прихожанку (она — не гений, но
и не дура): «Что такое дерево?» У нее просияло лицо, и она мне сказала:
«Дерево — это поэзия!» После этого я спросил культурного молодого
человека с хорошим образованием (и русским, и английским
университетским, богословским): «Что такое дерево?» Он ответил:
«Стройматериалы!» Вот вам две крайности, как на том же понятии можно
строить мир, полный чуткости, красоты, жизни, или — столы и скамейки и
ничего другого, мертвая вещь. Он ничего не видел в дереве, кроме того,
что из него можно сделать; как герой Диккенса, который смотрел на стадо
баранов и говорил: «Ходячие отбивные»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "131" \t "tmp"  131 . Ничего
другого не видел, он видел в живых существах только мясо, которое он
будет жрать, когда они будут мертвы.

Даже не доходя до такой крайности, человек не всегда видит вещи глазами
святого, то есть так, как Бог видит их, или — глазами художника, который
прозревает и добро, и зло. Тут и ответственность, мне кажется,
художника: он может видеть вещь, видеть уродство, грех, зло, может их
выразить — и это будет правдой положительного значения или будет
порнографией; и не всегда знаешь, что будет, потому что все зависит от
данного человека. Есть целый ряд лиц в русской или западной литературе,
жутких личностей, но они показаны так, что тебе это урок: ты уж знай! А
другие показаны так, что думаешь: эх, здорово; жалко, что у меня не
хватает жульничества, бессовестности, чтобы так поступать, — был бы
богат или знатен!

Вот здесь вопрос вдохновения художника: с одной стороны, то, что он
видит, а с другой стороны — вопрос его нравственного качества, потому
что, с точки зрения художника, можно видеть то и другое, так же как, с
точки зрения Бога, можно видеть сияние благодати и — ужас греха. Но
художник не может делать этого различения, потому что это не его роль, —
иначе он делается Толстым: он будет говорить о грехе там, где надо
говорить об ужасе, или о святости там, где надо говорить о красоте. Это
два различных призвания, которые, как все в жизни, под руководством
благодати могут быть благодатными — или нет. Но и духовная жизнь может
обернуться бесовским рылом: мы это видим порой в сектах. Вот
единственное, что я могу сказать.

Как сочетать молитву и научную работу, научную деятельность?

Думаю, тут я могу двумя-тремя вещами ответить. Первое: есть место у
Соловьева, кажется, в «Трех разговорах», где кто-то говорит: «Разве
недостаточно молитвы, зачем прибегать к другим каким-то мерам?» И ответ
ему: «Знаете, благочестивые люди перед обедом молятся, а потом садятся
поесть». Молитва при всяком деле, но именно при всяком деле пригодна,
она не может просто заменить всякое дело. И если у вас есть дело,
которое должно быть сделано, законное дело, то вы его не можете заменить
молитвой или сказать, что необходимость обратить все внимание ума на то,
что вы делаете, отрывает вас от чего-то более основного. Для примера: я
помню молитву одного английского полководца перед битвой; он обратился к
Богу и сказал: «Господи, я буду сегодня очень занят и не смогу о Тебе
подумать, но Ты меня не забудь». И это вполне справедливо: он не мог
броситься в битву, и молиться, и вести свои полки одновременно. Есть
другие моменты, когда даже во имя Божие мы должны отдать все свое
внимание без остатка тому, что мы делаем. Скажем, во время войны я
занимался хирургией. Я не мог себе позволить, занимаясь раненым,
половиной ума о нем думать, а половиной ума молиться, потому что
расплата-то не моя, а его, он умрет от моих молитв… И поэтому мне
кажется, что есть момент, когда Бог ожидает от нас, что мы — не то что
оставим Его, но в Его имя отойдем от Него.

Западный святой Венсан де Поль, который начал дело монахинь — сестер
милосердия, в своем уставе написал: «Вы должны научиться оставлять
Бога — ради Бога», то есть оставлять богослужение, оставлять личную
молитву, когда кто-то в чем-нибудь нуждается. И Иоанн Лествичник
говорит, что, если ты находишься в молитвенном экстазе и услышишь, что
сосед по келье просит чашу студеной воды, оставь свой молитвенный экстаз
и дай ему воду, потому что твой молитвенный экстаз — дело частное, а
дать ему чашу студеной воды — дело божественное. Так что в этом есть
такая добротная святоотеческая линия.

Но еще мне кажется, что мы путаем молитвословие с молитвой. Конечно,
есть ситуации, в которых нельзя молиться устами и одновременно делать то
дело, которое делаешь, отчасти потому, что внимание должно уйти на
другое дело. И даже такая вещь, как сейчас: вот, я говорю и не могу
одновременно произносить эти слова и Иисусову молитву. Так что если речь
идет о молитвословии, то это невозможно, но у Феофана есть место в одном
письме, где он говорит: пусть образуется у тебя на сердце словно
болячка, которая тебе постоянно напоминает о Боге. Если говорить не о
болячках сердца, к которым мы не привыкли, — но кому из нас надо себе
напоминать о том, что у него зуб болит, — весь день будешь чувствовать
его, и весь день будет оттеняться на фоне этой зубной боли, совершенно
незачем себе напоминать: ах да, я забыл, что у меня болит зуб. И вот так
должно бы быть с нашей памятью о Боге; у нас должна бы быть внутренняя
тоска: ой, как мне хочется с Ним побыть! И на фоне этого чувства тоски
по Нем, или радости о встрече, или просто теплого чувства, что я Его
люблю, мы можем делать разные вещи с полным вниманием и вместе с этим с
живым переживанием Его присутствия, но не разделяя как бы ум на две
части. Единственное, чего не надо делать, это что Феофан называет —
скверноделание или пустоделание, — это мешает молитве, то есть грех или
просто суета, но когда мы делаем вещь, которую можем сделать во имя
Божие, то мы можем делать ее с живым чувством и всем умом, и живое
чувство может быть обращено к Богу, а не к предмету.

Вы так хорошо охарактеризовали науку. Но сейчас в науке колоссальную
роль играют тщеславие и конкуренция. Совместимо ли это с христианством?

Опять-таки, мой любимый Феофан: какая-то женщина ему писала, что вот, он
ей дал правило, и она с таким восторгом его исполняла, а теперь весь
восторг спал — что ей делать? И он ей отвечает: как хорошо, что у вас
больше восторга нет, теперь делайте то, что я вам сказал, еще лучше, чем
вы это делали с восторгом. Нельзя бросить дело, потому что оно запятнано
тщеславием или чем-нибудь другим, — надо изживать тщеславие.

Что касается научной работы, то, если вы хотите иметь возможность
заниматься ею на определенном уровне, вы часто должны доказать свою
работоспособность. Но вы можете писать сколько угодно статей, и самые
лучшие, одновременно изживая тщеславие, и вы можете перестать писать
будто бы ради смирения, и быть так исполнены гордости о своем смирении,
что лучше вы писали бы статьи. А иногда приходится прибегнуть в резким
мерам. Я люблю преподавать и одно время мечтал стать лектором, или
профессором, или чем-нибудь в этом роде. Для этого надо было пройти
серию конкурсов, и я записался на первый из этих конкурсов, готовился к
нему, пошел к отцу Афанасию (не по этому случаю, а просто так), и он
меня расспрашивал, я ему объяснил; он так на меня посмотрел и сказал: «А
скажи, сколько тщеславия в тебе, в твоем желании достичь лекторского или
профессорского положения?» — «Довольно-таки много, вероятно». И тогда он
мне применил лечение, сказал: «Вот и хорошо ответил, так ты пойди на
конкурс и провались». Я успешно одним из последних прошел этот конкурс и
провалился раз и навсегда, второй раз я не мог пытаться. Это было концом
моей медицинской карьеры в этом смысле, и я не уверен, что, испытав это,
кому-нибудь присоветую то же самое. Это было очень, в общем, горько, и я
не уверен, что профессионально правильно: я мог бы преподавать путно,
если бы остался врачом. Но во всяком случае, всегда можно бороться с
тщеславием.

Но, с другой стороны, нет такой области, куда тщеславие не может
вкрасться. Серафим Саровский кому-то говорил, что если сам избираешь
какой-нибудь подвиг, то твоего тщеславия хватит на то, чтобы ты его
исполнил, что критерий — не те подвиги, которые ты сам выбираешь, а
терпение, с которым ты выносишь обстоятельства своей жизни и то, чего ты
не выбирал. И все равно, помните рассказ из жизни Макария Египетского:
он умер, и один из его учеников видел, как его душа подымается на небо,
и по дороге бесы расставили таможенные столы, и на каждом — мытарства,
если предпочитаете более благочестивое слово — у каждого стола его
испытывали, и он проходил через все эти испытания и доходил уже до
дверей рая, и бесы решили его поймать хоть на тщеславии, они все
заплескали руками и закричали: «Слава тебе, Макарий, ты нас победил!» И
уже стоя в дверях рая, он повернулся и сказал: «Еще нет!» Так что вот,
до дверей рая тщеславие может нас преследовать, и оно, как отцы говорят,
словно ржавчина, привязывается и к хорошему, и к плохому; можно быть
тщеславным от самой подлинной добродетели, так что это последний враг,
которого мы можем победить. Но это не значит, что, потому что мы его не
победили, мы ничего не можем сделать; когда ты ничего не будешь делать,
ты тоже будешь тщеславиться: смотрите, какой я, ничего не делаю, чтобы
не запятнать свое дело тщеславием.

Современная наука во многих областях углубилась в какие-то
внечеловеческие пространства. Как к этому относиться?

Мне кажется, что если наши изыскания идут, скажем, в области темных сил,
то, конечно, мы рискуем своей душой. Но если изыскания идут в порядке
природы, Богом сотворенной, будь она земная, планеты или что другое, это
все-таки Божия область; и по существу изучать, что делается на других
планетах или звездах, не грешно. Нашу планету может разрушить то, как мы
употребляем те силы, которые наука нам дает. Но это в большом масштабе
тот же вопрос, который, по-моему, еще Иоанн Кассиан ставил, когда
говорил: нож — вещь нейтральная, а употребление — нет. Можно ножом
убить, можно ножом сделать что-нибудь полезное. Я думаю, что нельзя
определять добро или зло вещей просто по предмету: скажем, употребление
того же атома для промышленности или для бомбы — совершенно разные вещи,
но атом есть атом.

Если говорить о светском воспитании как о воспитании в той или другой
определенной идеологии, тогда может быть конфликт; если же речь идет о
воспитании ребенка просто в истории страны, в литературе страны, в языке
и в науке, я не вижу конфликта. Я не говорю, что нет вопросов, скажем, о
сотворении мира, эволюции — это совсем другие темы, — но я не вижу,
почему, когда раскрываются перед нами глубины и богатство мироздания,
это должно препятствовать нашему религиозному изумлению перед Богом.
Скажем, для меня естественный и медицинский факультеты оказались очень
важным этапом моей духовной жизни, потому что, работая научно, я привык
к умственной честности, к признанию, что есть объективные факты, что
есть реальность вне меня, что нельзя просто переиначивать вещи. Поэтому
я бы сказал, что естественные науки или физика, химия — лучшая школа,
чем философия, потому что с философией можно играть, а с данными физики
очень трудно играть, но я и не думаю, чтобы в этом была необходимость.

Я думаю, что чем больше у человека понимания жизни — а понимания жизни
можно достигать очень разно, — тем лучше. Нужна какая-то культурность в
том смысле, что человек должен откуда-то почерпать более широкое
понимание человека и жизни, чем просто из своего семейного круга. Но я
бы сказал, что религиозное изумление перед Богом разрушается гораздо
больше некоторыми формами религиозного воспитания, чем светского
образования.

Но если человек разбирается в тонкостях движения звезд и удаляется от
своей души, то это дисгармония.

Это также относится к богословию, это также относится к церковности.
Помню, я проводил говение в одном англиканском богословском колледже для
студентов, которые ожидали рукоположения, и один из них от имени всей
группы в сорок человек поставил мне вопрос: каким образом можем мы вновь
уловить ту свежесть веры, которая нас привела в богословскую школу и
которая ею была убита за четыре года? Поэтому это может относиться ко
всему, и если сказать, что надо жить только верой и предметами веры, я
думаю, что очень многие люди не смогут этого сделать: нужно иметь очень
большое содержание духовного опыта, чтобы быть в состоянии это
выдержать. Если вы лишите человека законной светской опоры раньше, чем
он сможет жить Богом, то у него получится пустота.

Духовное руководство в Православной Церкви  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "132" \t "tmp"  132 

Тема, о которой меня просили говорить, — «Духовный руководитель, или
наставник, в Православной Церкви». И я сразу же хочу сказать, что
научить можно только тому, что сам познал на опыте, и вести безопасно
можно только по тому пути, которым прошел сам. В этом смысле слова
Христа о том, что Он — Единственный Учитель и Единственный Наставник,
всеконечно истинны: нет никого другого, кто может быть путеводителем,
чтобы привести нас от земли на небо, потому что Он — единственный, Кто
сошел с неба на землю, наш Живой Бог, ставший живым человеком, и Кто
может научить нас тому, как стать сынами и дочерьми Божиими, и помочь
нам войти в Царство Божие.

Поэтому первая задача, первый долг и функция всякого духовного
наставника — быть, насколько он может, глубоко и самоотверженно
укорененным во Христе и в Евангелии. Во Христе — потому что Он есть
Живой Бог, Который пришел открыть нам то, что один только Он знает о
Себе, о Боге и о человеке, которого Он создал по Своему образу; только
Он один может раскрыть нам масштаб человека. И это видение человека, это
учение дается нам не только в молитвенном общении, в молитвенном
размышлении, которое ставит нас лицом к лицу со Христом и вкореняет нас
в Его тайну, но дается нам тоже в слове, Им проповеданном нам в
Священном Писании, которое для нас — Божие слово и Божия правда.

Дальше, вторая функция духовного руководителя, который, как я сказал, не
может никого взять за руку и привести в Царство Божие, куда он сам еще
только на пути и которого еще не достиг в полноте, — это молиться за
каждого, кто доверился ему. А молиться не означает сообщить Богу имя
человека, рассчитывая, что Бог сделает все, что нужно сделать;
молиться — значит принять человека в свое сердце, принять его настолько
глубоко, чтобы отождествиться с ним, с ней, и держать этого человека
перед Богом все время и всегда. В качестве примера мне приходит на
память два образа.

Первый пример не из христианского опыта, но из книги Мартина Бубера
«Хасидские предания»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"133" \t "tmp"  133 . Одного молодого раввина спросили раз, откуда у
него такая сила воздействия на всякого грешника, приходящего к нему? И
он сказал: когда ко мне кто-то приходит, я схожу в глубины его греха,
ступень за ступенью, сплетаю корни своей души с корнями его души и,
зная, что его грех — мой грех, я каюсь перед Богом, и он кается вместе
со мной.

И я думаю, что это абсолютное условие: воспринимать другого человека как
самого себя не только в объективной, так сказать, академической
солидарности с ним, но в смысле радикального единства, которое
существует между людьми.

Этому сопутствует еще одно условие. О духовной жизни, о нашем духовном
возрастании мы постоянно и ошибочно думаем в категориях борьбы со злом в
себе самих, стараясь разглядеть, что в нас есть неладного,
сосредоточиваясь на всем, что мы можем обнаружить в себе темного, и на
борьбе с этой тьмой. И вот пастырь не может никого привести никуда, если
он различает только потемки, грех, зло. Он может помочь, только если,
глядя на человека, он видит в нем извечную красоту образа Божия, если он
смотрит на человека и видит его в славе, видит неискоренимую красоту и
одновременно видит, как глубоко эта красота повреждена грехом,
обстоятельствами, чем бы то ни было, что только может изуродовать этот
образ. Мы — как картина великого мастера или как икона: если бы мы
оказались перед лицом одной из прекраснейших картин в мире или перед
иконой неописуемой красоты, которая пострадала от времени, от
обстоятельств, от небрежности или от ненависти людской, у нас сердце
надрывалось бы о том, как эта красота изуродована, но с каким
благоговением, с какой заботой мы стали бы обходиться с ней ради всего,
что в нее вложил художник, и всего, что еще осталось от его замысла. И
только отождествляясь, сплетаясь как бы корнями с этой неизъяснимой
красотой Божией в каждом человеке, мы можем начать вглядываться в то,
что разрушено или повреждено, и постараться вернуть это к жизни.

Кроме примера из книги Мартина Бубера, мне приходит на память один
русский священник в его отношениях с одним из его духовных детей.
Священник был очень большим человеком, духовный сын его был очень
обыкновенный. Тем не менее, когда они встречались раз-другой в год,
духовный сын бывал поражен, что он как бы унесен вперед духовным отцом,
наподобие того, как маленькая лодка, привязанная к большому кораблю,
движется за ним на буксире. Расстояние между лодочкой и кораблем может
быть и очень большим, но потому что корабль движется к Богу, то и
лодочка тоже движется к Богу. Но, как я уже сказал, при одном условии:
духовный отец, духовный руководитель должен принять духовное чадо в свое
сердце, в свое существо, отождествляясь с ним в молитве, в благоговении,
так, что, когда он стоит с Богом, когда он стоит перед Богом в молитве,
он должен приносить Богу каждого из тех, кто ему доверился.

С другой стороны, существуют повседневные отношения, и здесь, я думаю,
надо делать различие в отношениях к духовному руководителю. С одной
стороны, есть просто приходский священник. Долг приходского священника —
проповедовать Евангелие в его чистоте и полноте, принимать самому его
благую весть и провозглашать ее в неповрежденности. К приходскому
священнику мы иногда — или регулярно — приходим на исповедь. Но может
случиться так, что он — не тот духовный руководитель, который может нас
вести; он может помочь нам на пути, в практических проблемах, в
частностях, при разрешении каких-то конкретных вещей. И есть то великое,
что мы называем духовным отцом.

Духовный отец — это тот, кто рождает нас, кто рождает нас к вещам
вечным, к вещам божественным, кто открывает нам врата, которые иначе
оставались бы закрытыми. И его мы можем найти не всегда и не везде,
иногда приходится ждать очень долгое время, пока Бог пошлет нам такого
человека.

Духовный отец будет ожидать от нас православия. Православие означает две
различные вещи, сливающиеся воедино. Греческое слово «ортодоксия»
означает правильную, истинную веру и одновременно до конца достоверное,
совершенное, правдивое молитвенное поклонение Богу, потому что мы верим,
что Бога нельзя познать иначе, как в поклонении, в благоговейной
молитве, в общении с Ним — в общении, в котором Бог отдает Себя нам и мы
раскрываемся сами, в вере, в послушании Его тайне и Его заповедям. Так
что для нас закон веры и закон молитвы, правило веры и правило
молитвенного поклонения — одно и то же, и никто не может православно
молиться, не веруя православно, просто потому, что иначе каждая наша
молитва будет или ложью, или же будет поверхностным и неправильным
упражнением.

И затем духовный отец поставит нас перед лицом нашей предельной
ответственности по отношению к себе самим и по отношению к Богу и,
соответственно, ко всему остальному, что есть в мире. Роль духовного
отца — не держать нас в инфантильном состоянии и «вести за ручку» с того
дня, как мы его встретили и пока он или мы не умрем, но помочь нам
вырастать в зрелость, такую зрелость, которая означает всегда и
содружество, и руководство Божие, святых, духовного отца, но не означает
«зависимости» в том смысле, в котором этот термин употребляется в наши
дни.

Учиться зрелости — очень существенный момент христианской жизни, потому
что нас так часто учат не зрелости, а ребяческому отношению к кому-то,
кто якобы умнее нас и о ком мы иногда годы спустя обнаруживаем, что он
так же «плавает» в вещах божественных, как и мы сами. Роль наставника —
привести нас и поставить лицом к лицу с нашей собственной душой и
требовать от нас предельной цельности и достоверности, стояния перед
Богом в правде и послушании Ему так совершенно, как мы только умеем.

Послушание можно понимать двояко: или как принуждение и порабощение, или
же как открытость сердца и напряженное, страстное стремление услышать.
Христианское послушание — не принуждение и не подчинение, христианское
послушание, если взять латинский корень этого слова, означает слушание:
слушать всем своим умом, всем своим сердцем, всем своим существом для
того, чтобы услышать Бога, говорящего нам. И также прислушиваться к
своей собственной цельности и честности, ставя пред собой вопрос:
достаточно ли я созрел, чтобы сказать «Аминь» тому, что я услышал, и
стать делателем, а не только слышателем Божиих заповедей?

Разница тут большая. Есть отрывок в подвижнических писаниях V или
VI века, дерзновенный отрывок, где говорится: даже если бы Сам Бог
предстал перед тобой и сказал тебе сделать что-то, то, если твое сердце
не говорит: «Аминь», «Да будет», — не делай этого, потому что Богу не
нужно твое дело, Ему нужно твое сердце. Бог дожидается гармонии и
единства между тобою и Им, а не того, чтобы из страха или по принуждению
ты делал что-то, что остается внешним действием, а не выражением того,
чему ты научился и чем стал.

И в этом смысле роль духовного отца — не только научить нас зрелости, но
и научить нас преодолеть наше собственное внутреннее сопротивление: не
сопротивляться услышать, когда слушаем, не сопротивляться сделать
больше, чем мы воображаем, что можем сделать. Когда мы слышим слово
Божие в Евангелии, мы, может быть, не всегда способны воплотить его в
конкретные формы и действия, но когда наш духовный отец, перед лицом
конкретных обстоятельств нашей жизни, говорит: «Вот что говорит Бог, и
вот как нужно это понимать в твоих обстоятельствах», — тогда мы должны
быть готовы сказать: я сделаю это с верой, я сделаю это с доверием, я
послушаюсь по смирению, потому что мне не ясна картина, я не вижу
происходящего, но я знаю, что верю тому указанию, которое мне дается. И
тогда мы можем научиться, с одной стороны, преодолеть свои страхи, свою
самососредоточенность, свою предвзятость, свое сопротивление, свое
нежелание услышать, и мы тоже можем научиться слышать всем своим умом и
всем сердцем слово конкретное и кровное: конкретное, потому что оно
отвечает на наше конкретное положение, и кровно-родное, потому что оно
нам сказано лично и прямо.

Итоги жизни  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "134" \t
"tmp"  134 

Из года в год мы собираемся дважды — Великим и Рождественским постом —
для того, чтобы провести тихий день, свободный от обычного хода жизни,
перед лицом собственной совести, Божией правды, Жизни (через заглавное
«Ж»), перед лицом Бога. И вопрос, который я ставлю себе каждый раз и на
который отвечаю каждый раз с возрастающим чувством тревоги и боли,
следующий: какой плод всего этого? Изо дня в день мы живем перед лицом
Божиим, изо дня в день мы взрослеем, а затем стареем, мы слышим
Евангелие, проходят перед нами образы тысяч святых, из которых многие —
родные нам русские святые, мы восхищаемся словами Христа, бывает — душа
затрепещет, проснется, и потом мы возвращаемся к той же серой,
обессмысленной жизни. Мы просто продолжаем существовать, научившись
как-то дотерпеть жизнь, пока она у нас не отнимается. И это так
печально, потому что, когда мы думаем о ранних христианах, вспоминаем
святых — да вообще глядим вокруг себя на людей, проснувшихся внутренне и
не дающих себе заснуть, не дающих себе окоченеть, — как они бывают
прекрасны! Доносится до нас евангельское слово так звучно, так сильно,
эти слова говорил Сам Христос — не на русском языке, не на английском,
не на славянском, но те же самые слова, и они насыщены всей силой, всей
благодатью, всей личностью Сына Божия, Который стал Сыном Человеческим.
Они доносятся до нас мощным гудением, как колокол, — и неужели они, как
колокол, должны отзвучать и не принести плода?

Мне вспоминается русское стихотворение, не помню, чье; может быть, я не
полностью его вспомню сейчас:

Поздний колокол, звучащий над равниною большою,

Прогреми над сердцем спящим, над коснеющей душою.

Звоном долгим, похоронным, всепрощающе прощальным

Прозвучи над сердцем сонным, безнадежно-беспечальным!

Может быть, оно проснется и стряхнет с себя забвенье,

И, быть может, содрогнется на мгновенье, на мгновенье…

И вот эти слова Христовы, как колокол, доходят до нас, как звук
колокола, нас будят — но неужели только на одно мгновение? Когда мы
смотрим на свою жизнь — можем ли мы узнать в ней отзвук этого мощного
колокола, который зовет нас к жизни? Или наши души остаются такими же
безнадежно-беспечальными: и без надежды, и даже с потухшей печалью? Что
их может разбудить, что нас может потрясти? Скоро мы будем читать канон
Андрея Критского, там тоже есть слова: «Бессильно Евангелие, напрасны
пророчества»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "135" \t
"tmp"  135 . Неужели это и о нас можно сказать — о нашей жизни в целом,
или, может быть, о недолгом остатке жизни, потому что мы все под Богом
ходим и, как говорит служба отпевания, и здоровые, и младые умирают, а
не только люди, прожившие долгую жизнь и естественно склоняющиеся к
земле?

Что же нам сделать, какие слова найти? Я сейчас не о том говорю, будто я
ищу слова, потому что, конечно, человеческие слова никого не разбудят,
но каким образом могут, могли бы дойти слова Христовы до нас так, чтобы
нас привести к жизни? И вот, когда я задумываюсь над собой и над
многими, кто приходит ко мне на исповедь, на беседу уже много лет
теперь, больше тридцати лет здесь, — меня поражает, что как бы
непроходимой гранью, стеной непробитной внутри нас самих, между нами и
жизнью, между нами и простором, свободой и радостью стоит сам человек,
заграждая себе путь. Потому что большей частью все внимание каждого из
нас обращено на самого себя, на то, что он думает, на то, что он
чувствует, на то, что он делает, на то, что ему другой человек сказал
доброе или злое, на то, чего он ожидает от жизни, на то, что жизнь ему
дала или украла у него, — и все сводится к тому, что в нашей жизни
звучит единственное слово «я». Я сам, я, я — все время: моя жизнь
тяжела, меня обидели, меня обошли, я радуюсь и так далее. Так наверно
было с самого начала времени, и неудивительно после этого, что Христос
первым условием того, чтобы человек куда-то мог двинуться, мог вырваться
из этого плена, ставит отречение от себя: Если кто хочет по Мне идти, да
отвержется себя, да возьмет крест свой и да грядет по Мне (Мф 16:24).

Но что значит это отречение от себя? Большей частью мы думаем, что
отречься от себя — значит устроить себе жизнь, лишенную радостей, жизнь,
где все является жертвой, где ничего не остается, что могло бы сердце
согреть, ум озарить, — и это не так. Потому что то «я», от которого нам
велено отречься, то «я», которое стоит непроходимой преградой между
полнотой жизни и мной, это не все «я». Это какой-то поверхностный,
мелкий человек, заслоняющий собой весь горизонт, не дающий мне самому
быть тем большим человеком, которым каждый из нас мог бы быть и стать.
Отвергнуть себя — значит первым делом понять, что сосредоточить всю
жизнь на том мелком человеке, каким мы являемся в повседневности,
равносильно тому, чтобы свести жизнь к таким размерам, к такой тюремной
узости, в которой можно только задохнуться. И мы на самом деле в этой
тьме задыхаемся. Первое, чему мы должны научиться: когда в любом
состоянии, при любых обстоятельствах встает мысль: «А что я?» — сказать
себе: «Отойди от меня, сатана, отойди от меня, противник, ты думаешь
только о том, что земное, а не о том, что Божие, — отойди! Ты мне
надоел! Неужели я буду еще, и еще, и еще в жизни видеть только себя
самого, склонять слово „я“ во всех падежах, сводить все только к тому,
что для меня — отрада, для меня — страх, для меня — горе, для меня —
скука? Неужели вся жизнь может свестись к этому?» Как она на самом деле
сводится, почему она и не жизнь, почему она — тоска, бесплодность для
самого человека и для всех окружающих, почему нам так скучно с самими
собой и другим так невыразимо скучно с нами? И вот первое, чему мы
должны учиться, это — при всех обстоятельствах себе сказать: отойди в
сторону, дай мне вглядываться в даль, в простор, в глубину! В этой
большой, широкой, глубокой жизни и я найду себе место, но жизнь во мне
не найдет места; человек может влиться в жизнь, но всю жизнь ограничить
собой нельзя.

Я помню, как-то шел с пожилой, горькой русской женщиной и она все
говорила, говорила, говорила только о том, как жизнь ее обошла, как люди
ее обидели, как все бессмысленно, как все зло… Остановилась перед кустом
колючек и говорит: «Вот вся жизнь!» — а за этим кустом весь простор
южного берега Франции: горы, а за горами широкое море, все облитое
солнцем, все сияющее летним светом. И я помню, как я ей сказал: «Вот так
вы на жизнь и смотрите — только на этот колючий куст, и никогда вам не
пришло в голову посмотреть через этот куст или мимо него на всю даль, в
которой вы живете, на всю эту необозримую красоту».

С жизнью ее так и было: она видела только колючий куст. Но кто из нас
этого не делает в той или иной мере? Когда мы молоды, нас увлекает наша
сила, наше участие в жизни, наша реальная или мнимая способность строить
жизнь, и поэтому мы сосредоточены на себе, на крепости своей, на
возможностях своих. Потом проходят годы, и мы уже встретились с тем, что
жизнь не гнется, что жизнь противится нашему усилию, что она ставит свои
требования, что она не сдается, что не сдаются и люди вокруг нас, потому
что они тоже хотят гнуть жизнь и строить ее по-своему, да не по-нашему.
И мы тогда жестеем, но, жестея, мы продолжаем быть сосредоточенными на
самих себе: мы должны устоять, мы должны победить, мы должны проложить
свой путь — и опять не видим ни жизни, ни людей вокруг себя, проходим
мимо каждого и всех, мимо любого события. Потом, может быть, вспомним, а
когда оно перед нами раскрывается, разверзается, мы его даже не видим:
мы только смотрим, что в нем есть такого, что можно использовать или что
в нем для нас опасно, страшно, вредно. А когда стареем, тогда начинаем
или горько вспоминать то, что было, и с горечью думать о том, что могло
бы быть, или уходим в себя и делаемся уже вполне для других бесплодными:
очень, очень мало людей умеют стареть так, чтобы старость была в своем
роде победой жизни, а не постепенным угасанием, которое завершится
последним поражением — смертью.

Когда я думал об этой беседе, я вовсе не думал говорить то, что сейчас
сказал: я думал, что скажу нечто о старости, о том, как мы можем
научиться стареть. И мне вспомнилось стихотворение Баратынского:

Были бури, непогоды,

Да младые были годы!

В день ненастный, час гнетучий

Грудь подымет вздох могучий;

Вольной песнью разольется:

Скорбь-невзгода распоется!

А как век-то, век-то старый

Обручится с лютой карой,

Груз двойной с груди усталой

Уж не сбросит вздох удалый:

Не положишь ты на голос

С черной мыслью белый волос!  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "136" \t "tmp"  136 

Очень часто именно так мы воспринимаем наступающую старость, что и
делает ее бесплодной. Человек говорит, что он «доживает свой век», то
есть — костер горел, а теперь надо ждать, чтобы потухли последние
огоньки. Но разве это — старость, о которой можно думать как о чем-то
осмысленном? Большинство из нас, сидящих здесь, уже вступили в период,
когда стареешь или уже достиг старости, а тем, которые еще не достигли
этого возраста, может быть, и не вредно подумать о том, как можно уже
теперь строить будущее. Есть стихотворение Виктора Гюго о старости. Он
говорит: старик, который выходит из мимотекущих дней и возвращается к
первоисточнику жизни, выходит из времени и вступает в вечность, и хоть
виден огонь в глазах юноши, можно видеть свет в глазах старика 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "137" \t "tmp"  137 .

И вот в этом, мне кажется, задача всякого постепенного, но победоносного
старения. Большей частью мы потому и не достигаем ничего, о чем когда-то
мечтали. Мы стараемся сохранить огонь, крепость тела, живость ума,
непреклонность воли и забываем, что все это может от нас уйти, но одного
от нас никто не может отнять: живое сердце. Может погаснуть тот огонь,
которым мы так легко увлекаемся: уже ум не пламенеет, уже крепость тела
не дает совершить то, что можно задумать, уже воля не владеет нами с
прежней силой, но есть такой свет, который время не может погасить: это
свет сердца — любящего, нежного, ласкового, — сердца, умудренного
жизнью. Но об этом сердце меньше всего мы и заботимся, мы даем своему
сердцу стать холодным, окаменеть, мы даем ему стать темным и
прогоркнуть. И когда ничего в человеке не остается из раннего огня —
только сердце могло бы остаться, — оказывается, что ни для себя, ни для
других человек это сердце не сохранил, не воспитал.

У каждого из нас еще есть сколько-то времени, чтобы научиться не так
жить — уткнувшись в себя самого (как вслед за Феофаном Затворником
говорит Александр Ельчанинов: словно стружка, которая свернулась вокруг
внутренней пустоты). Давайте подумаем о том, как это сделать. Каждый из
нас непременно много раз в жизни испытывал, как бывает тоскливо и скучно
с самим собой. Когда человек оставлен один, когда в течение долгих
часов, дней или месяцев приходится ему быть одному, не видеть никого —
только быть лицом к лицу с собой, какая тоска часто его охватывает!
Почему? Из-за той внутренней пустоты, вокруг которой свернулась стружка.
Стоило бы только эту стружку расправить, разомкнуть этот круг — и со
всех сторон жизнь лилась бы богато, осмысленно. Ведь каждый из нас может
себе представить то, о чем я сейчас говорю: эту тоску пребывания с самим
собой, но вместо того чтобы сказать себе: я — сам себе враг, я — причина
того, что мне так невыносимо с собой, — откроюсь, выгляну в окошко,
посмотрю вдаль, обращу внимание на другие существа, на жизнь, не сводя
их к себе, а с настоящим живым интересом к другому или к другим, —
вместо этого мы стараемся пустоту заполнить опять-таки собой: перебираем
прошлое и в прошлом почти всегда перебираем разочарования или горечь,
даже светлое мы умудряемся сделать тусклым и безрадостным, вспоминая,
как это было и что это все прошло… Неужели у нас не может хватить просто
разума, практического разума приступить к новой жизни? А для этого надо
себе сказать, что весь интерес, который я в себе имел, исчерпан, я себя
исследовал до конца, нет во мне больше ничего, что стоило бы моего
наблюдения, а вокруг столько всего, что стоит моего внимания! Люди есть,
события есть, есть свет Божий, есть книги — глубокие, содержательные,
есть столько всего, что может оживить душу, но при одном условии:
перенести наше внимание на то, что мы делаем, на то, что мы видим, на
то, что мы слышим, на того человека, с которым мы имеем дело, а не на
самих себя, — вырваться из этого заколдованного и убийственного круга.

Вот что я предлагаю вам сейчас: в течение какого-нибудь получаса
посидеть в церкви молча, не разговаривая друг с другом, лицом к лицу с
самим собой, и поставить себе вопрос: справедливо ли то, что сейчас было
сказано? Не стою ли я преградой на своем пути? Не набрасываю ли я свою
тень на все то, что вокруг облито солнцем? Не прожил ли я всю свою
жизнь, весь ее простор и глубину сводя только к себе, думая о том, что
мне отрадно, что мне страшно, что мне полезно, что мне нужно? А если
так — не могу ли я найти в своем кругу, в кругу своих интересов и людей
несколько человек или несколько предметов, на которых я мог бы, в виде
упражнения, с усилием, против всех своих привычек, сосредоточить взор и
внимание так, чтобы их поставить в центр моей жизни? И спросить себя:
кому я могу сделать добро? Кому я могу послужить на пользу опытом своей
жизни — и добрым, и злым опытом жизни? Что я могу сделать при состоянии
моего здоровья, принимая в учет мою старость, принимая в учет те или
другие свойства моей жизни? Что я могу сказать, что я могу сделать? Кем
я могу быть для людей, которые вокруг меня есть, которые все, молодые
или старые, нуждаются в своем ближнем, потому что, как кто-то из отцов
Церкви говорил, от ближнего нашего нам и жизнь, и смерть. Вот, поставьте
перед собой вопрос: для кого я могу быть таким ближним, который приносит
не смерть, а жизнь, который вносит в чужую жизнь не безнадежность, не
тяжесть, не безрадостное настроение, а ласку, и свет, и тепло? Это все
делается, конечно, не даром; всякий человек, который в жизнь другого
захочет внести хоть искру света или каплю добра, непременно должен быть
готов за это поплатиться: не искать отзвука, отклика, не искать
благодарности, не искать ничего, кроме дивного, Богом данного случая,
Богом данной возможности — человеку, которого сотворил Бог, которого Он
любит, сделать что-то доброе, быть на его пути благодатью Божией.

Вот теперь разойдитесь по церкви, сядьте около отопления, чтобы было не
так холодно, и поставьте перед собой вопрос о справедливости того, что я
говорил и о себе, и о каждом из вас. Конкретный вопрос: что, и кому, и
как я могу сделать, чтобы вырваться из этого всепоглощающего и
убивающего интереса к самому себе и внести жизнь, и свет, и смысл, и
помощь, и милосердие в чужую жизнь? Иначе наша жизнь пойдет бесплодно,
иначе действительно мы будем «доживать свой век» ненужными, остатками,
осколками отжившего прошлого.

***

Я хотел бы теперь затронуть две или три темы, которые, может быть, я не
сумею связать, но которые мы рассмотрим порознь. Первая тема о том, что,
когда ослабел ум, одряхлела плоть, воля уже бессильна овладеть всем
существом человека, все, что в человеке остается, в конечном итоге, —
это живое сердце. И это живое сердце надо в себе воспитывать с очень
ранних лет; надо заботиться, чтобы сердце осталось отзывчивым, несмотря
на то что отзывчивость приносит с собой не только радость общения, но и
боль общения, и не только общения, но и боль разобщенности,
оставленности и отверженности. Мы все рады бы иметь сердце чуткое и
радостное, но нам страшно бывает, чтобы сердце наше осталось чутким,
когда платишь за эту чуткость болью, которую иначе можно было бы не
испытывать. И вот тут нужно очень много мужества, очень много
решительности, чтобы сказать: пусть мое сердце, коль это будет нужно,
раздирается болью, но я его не закрою, я его не защищу. Сердце подобно
музыкальному инструменту: струны в нем звучат богато, но надо быть
готовым к тому, что иногда эти струны и стонать будут, и разорвутся с
болезненным криком; и тогда приходится их восстанавливать, и тогда из
самой боли, из самого страдания вырастает новая чуткость, более глубокая
и более самоотверженная, если только мы идем на то, чтобы, как апостол
Павел говорит, с каждым, кто нас окружает, делить всю его радость и все
его горе, нести на себе всю боль земли и разделить с Богом всю радость о
ней (Рим 12:15).

Поэтому первое, на что надо решиться, это — на беззащитность, на то,
чтобы открыть себя радости и горю, ласке и ударам жизни и все претворить
в углубляющуюся, ширящуюся чуткость души, никогда не дать сердцу
сжаться, а если оно сожмется, сказать: нет, распустись, откройся, тебе
дано было сейчас пострадать, но это страдание тебя сделало участником
Божественной скорби, Божественного страдания о мире; откройся, этим ты
делаешься участником святыни!

Но этого недостаточно, хотя это требует очень, очень много решимости,
мужества и отречения от себя самого, отказа сохранить себя в целости,
пусть и ценой окаменения. В одном из своих стихотворений Мережковский
говорит о кораллах, дивных кораллах, которые растут во глубине морской:
каждый из этих кораллов — создание беззащитного, хрупкого существа;
чтобы защититься от смерти, от опасности извне, оно окружает себя
твердой стеной, за которой оно уже недосягаемо для врага, но зато за
этой стеной, в той малой темнице защищенности, которую оно создало, оно
умирает, остается темница, остается богатое, прекрасное здание — но
жизни в нем нет  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "138"
\t "tmp"  138 . Это и с нами случается, когда мы свое сердце делаем
неприступным к горю или к радости других ради того, чтобы себя защитить,
чтобы быть спокойными в своем замке, в своей тюрьме. Об этом надо
постоянно думать, потому что постоянно перед нами человек и он нам
приносит или радость, которую мы можем разделить, или горе, которое мы
можем разделить, и мы должны быть готовы разделить и то, и другое,
перелить из собственной души в другую — кровь, жизнь. Русская пословица
говорит: где есть любовь, там радость вдвойне, а горе — пополам. Вот так
надо жить — но это страшно, это опасно. Мы должны быть готовы преодолеть
страх и встретить опасность, и преодолеть то и другое мы можем, только
отказавшись от самих себя: отойди с моего пути, ты — трус, ты себялюбец,
ты сластолюбец, ты, который думаешь о себе самом, — отойди, не закрывай
мне возможность видеть, слышать и соучаствовать!

Второе, чего надо искать, — это чистоты сердца. Христос говорит: чистые
сердцем узрят Бога (Мф 5:8), и не только в молитве, не только в
божественном созерцании, но чистые сердцем Бога узрят и вокруг себя и,
вглядываясь в каждого человека, который есть образ Божий, сумеют
различить в изуродованности этой иконы, этого образа первоначальную
красоту, которую Бог вписал в этот человеческий образ. Поэтому чистота
сердца не только нам раскрывает глубины Божии, дает нам созерцать Живого
Бога, поклоняться Ему духом и истиной, любить Его, чистота сердца
позволяет нам, как митрополит Московский Филарет в одной из своих
проповедей на Рождество пишет, видеть благодать Божию, разлитую по всей
твари, искрящуюся, сияющую на всем и во всем. Если мы к этому слепы,
если мы в человеке, который перед нами, видим только его изуродованность
и не видим вложенного в него Царства Божия, черты образа Божия, то мы,
значит, слепы и наше сердце темно. Такая слепота говорит не об
изуродованности человека, который перед нами, а о потемнении нашего
сердца, об окружающих его стенах, о том, что оно больше не
хрустально-прозрачно, и вот это сердце нам надо очищать. И опять, первое
дело в этом очищении — отвернуться от себя самих и искать иного, чем
себя. Сосредоточенность на себе и себялюбие нам закрывают сердце,
искание сладости бытия делает это сердце бесчувственным: сытому
голодного не понять. Кто-то из афонских старцев говорил: вкуси малый
кусочек сладости, и твое сердце уже не чутко к твоему ближнему и к Богу.
Для того чтобы очистить сердце, надо строго-строго относиться к тому,
что его оскверняет, от чего оно темнеет, от чего оно делается тусклым,
от всего того, что не есть Божие в нас. Когда я говорю «Божие», я не
говорю «религиозное», я говорю не об обрядовом благочестии, а о
глубинном и основном.

И вот для этого нам надо учиться готовиться к исповеди. Подготовка к
исповеди, может быть, гораздо важнее, чем сама исповедь. Исповедь может
порой выразиться в нескольких словах, но подготовка должна быть
глубочайшей вспашкой души, это должно быть проникновение в самые ее
темные глубины, смелое, мужественное, беспощадное проникновение взора в
эти глубины. В эти глубины можно опуститься только с Богом, это подобно
сошествию Христа во ад, подобно тому как Христос ушел в пустыню после
Своего крещения, ведомый туда Духом, с тем чтобы быть испытанным сатаной
(Мк 1:12—13). Только потому, что свет Христов будет с нами, мы можем
увидеть сокрытое в этих темных тайниках нашей души.

И для начала надо перед собой ставить вопрос со всей ясностью, со всей
реальностью: случись теперь, вот в это мгновение, что пришел конец моей
жизни и жизни всех вокруг меня, момент, когда уже будет поздно что бы то
ни было менять, что бы то ни было оплакивать, что бы то ни было
исправлять, момент, когда я стану — и Бог, ангелы, святые и все люди
смогут меня увидеть, не каким я им стараюсь представиться, а какой я
есть, — о чем я буду жалеть, чего мне будет стыдно, от чего родится во
мне страх и ужас? Что есть такого в моей жизни, во всем моем прошлом, в
моих чувствах и мыслях, в моих отношениях с людьми, в моем отношении к
Богу, к себе самому, к твари Божией, от чего мне станет жутко, потому
что я увижу, что это — гниль, мерзость, тьма, что этому нет места там,
где есть Бог, нет места там, где есть и живет только любовь и чистота, и
святость, и свет?

Каждая исповедь, вернее каждая подготовка к исповеди, должна проходить в
сознании, что я стою перед смертью, как человек, который сидит в камере
смертников и знает, что не сегодня — так завтра, а может, через день, но
всегда в неожиданный момент вдруг загремят засовы, откроется дверь и
вызовут его на смерть… Так надо готовиться к исповеди, не слегка, не
думая: ну, я скажу кое-что, а в другой раз, может, вспомнится что-нибудь
иное… — нет! Так надо исповедоваться, как будто сейчас тебя расстреляют,
сейчас тебя пожнет смерть, больше времени нет и никогда больше его не
будет. Иначе исповедь не в исповедь, иначе это только поверхностное
рассмотрение себя самого, без глубины, без ответственности и без плода.

Затем надо себе ставить вопрос: в чем меня могут упрекнуть другие? Вот я
стал перед Страшным судом, и Господь обратился ко всей вселенной и
сказал: смотрите на него, смотрите на нее — кто имеет что сказать? кого
он обездолил, кого унизил, кого обошел, кого забыл, кого осквернил, кого
ранил? — придите! И тогда мы будем смотреть вокруг себя в ужасе, потому
что не будет тогда места что бы то ни было утаить и каждый должен будет
сказать правду о каждом. На земле мы уже многое можем сделать, когда нас
порочат, злословят, укоряют — а мы отворачиваемся гневно, нетерпеливо,
вместо того чтобы прислушаться и спросить себя: сколько правды в том,
что говорит мне или обо мне этот человек, а если все неправда, что я ему
сделал, каким образом я его ранил, каким образом он обманулся во мне,
какова моя ответственность за то, что в его душе родились из-за меня
злоба, гнев?

И наконец, мы можем приступить к слову Самого Бога. Заповеди Божии ясны,
слова Христа в Евангелии светозарно ясны. Что мы скажем, когда поймем,
что не может себя назвать настоящим человеком тот, кто не является
подобием Христа, то есть тот, для кого эти заповеди — только внешние,
чуждые ему законы, для кого эти заповеди не являются раскрытием
светлейших его глубин? И все это под знаком жизни и смерти, все друг за
друга ответственны, все друг с другом связаны, не уйдет никто ни от
кого — не потому, что кто-то будет в этот страшный день укорять другого,
а потому что вся правда раскроется…

И эта правда может уже теперь перед нами раскрыться так, чтобы не нужно
было перед ее ужасом стоять в День судный: стоит покаяться — и этого уже
больше нет. Но покаяться — не значит только слегка пожалеть о том, что
это было! Покаяться — значит понять всю смертоносную силу греха, всю
отчуждающую власть греха, которая нас отделяет и от Бога, и от ближнего
и вырывает нас из собственных глубин, чтобы сделать поверхностными и
пустыми, — и изменить что-то.

Часто люди жалуются, что — во сне ли, наяву ли — предстают перед ними
воспоминания прошлого — некрасивые, уродливые, терзающие воспоминания, и
люди от них отмахиваются, стараются забыть, заглушить, стараются отвлечь
себя от них. А они возвращаются, стучатся в дверь нашей памяти, сердца,
а иногда вырастают своими последствиями и в жизни нашей: вдруг из
какого-то прошлого, которое мы старались забыть, вырастает человек или
событие. И это наша большая ошибка. Часто люди говорят: как можно
достичь своей цели в течение одной такой короткой жизни, пусть в ней
будет и семьдесят, и восемьдесят, и сто лет, но что это по сравнению с
вечностью, как можно в один раз прожить и изжить все? И Бог нам дает, в
каком-то переносном, может быть, смысле, всю свою жизнь пережить не один
раз, а несколько раз, особенно когда наступает старость, когда у нас нет
власти над своей памятью и воспоминаниями, над тем, как встают и
исчезают образы, люди, события перед нашими глазами, большей частью
ночью, когда мы не можем спать, или наяву, в полудремоте, или когда
вдруг за сердце схватит какое-либо воспоминание. Бог нам дает и два, и
три, и десять раз встретиться со всей нашей жизнью, со всем нашим
прошлым, — а мы стараемся отойти, отстранить от себя это прошлое:
отойди, мне от тебя страшно, отойди, ты меня мучаешь! Надо было бы
наоборот: погрузиться вновь в это прошлое, погрузиться в него всецело и
поставить перед собой вопрос: теперь, когда у меня уже не те чувства и
не те годы, теперь, когда я обогатился новым опытом и потерял столько
ложных иллюзий, — что бы я сделал в тех обстоятельствах, которые сейчас
вспомнились мне? сказал бы я это оскорбительное слово? нанес бы я этот
ущерб? разорвал бы я эти отношения? злорадствовал бы я, как
злорадствовал тогда, с чувством мстительности? сохранил бы я и чужую
душу, и свою душу, чужую жизнь, и чужое тело, и чужую судьбу от того,
что сейчас встает передо мной таким страшным зрелищем и воспоминанием? И
если, погружаясь в это прошлое, в ту или другую цепь событий, мы можем
сказать: нет, Господи, после всего пережитого этого я не мог бы больше
совершить, тот человек, который это сделал, во мне умер, его больше
нет! — Тогда мы можем сказать себе: теперь я свободен от этого. Если
действительно в ответ на то или другое воспоминание мы можем сказать от
всего сердца, до последних глубин: нет, я умер к этому, никакого семени
этого зла нет больше во мне, ни один его росток не остался живым, — это
воспоминание больше не вернется, если только мы перед Богом честно,
глубоко, слезно раскаемся. И Господь нам дает из года в год эти
страшные, порой мучительные, унизительные, стыдящие нас воспоминания,
чтобы мы могли вновь и вновь пережить свое прошлое и изжить все, что
недостойно нашей жизни, нашей чести — человеческой и христианской чести.
Поэтому, когда встают перед нами воспоминания, когда мы содрогаемся от
их уродства, — не станем от них бежать, погрузимся в них, попробуем
пережить, испить всю горечь их и спросить себя: отрекаюсь ли до конца?

Когда нас крестят, нам ставят вопрос, на который, если мы крестимся не
взрослыми, отвечает восприемник: «Отрицаешься ли сатаны, и всех дел его,
и всей гордыни его?» И мы отвечаем: «Отрицаюсь!» Так должны мы поступить
перед каждым из этих воспоминаний: отрицаюсь! И если наше отречение
будет подлинно и истинно, воспоминание это уйдет и останется только как
мертвое воспоминание, как опыт того, что — да, это было, — но не как
рана гноящаяся, не как боль, не как стыд. Святой Варсонофий Великий
говорит, что если кто-либо, пересматривая свою жизнь, может так
покаяться, чтобы сказать: это стало для меня невозможным, — то он может
быть уверен, что это прощено. Но пока это остается для нас возможным,
пока, повторись те же обстоятельства, мы могли бы поступить так же
уродливо, как однажды поступили, мы не можем рассчитывать на полное
примирение с Богом, потому что в нас остается корень непримиренности с
Ним, потому что, как апостол говорит, грех — это вражда против Бога
(Рим 8:7), грех — это отрицание Его путей, грех — это выбор за тьму
против самой жизни, за сатану против Христа. И нам надо ясно, серьезно,
строго понять, что это так и что, действительно, пока не изжито в нас то
или другое, пока мы любим тот или другой грех, пока мы способны
вернуться к воспоминанию с каким-то чувством удовлетворения или
вожделения, это значит, что мы выбрали идолослужение, мы выбрали идолом
себе этот грех вместо Бога, не Он наш Бог, а тот грех, которому мы
подчиняемся, и служим, и поклоняемся. Опять-таки, это не значит, что мы
должны вот сейчас ужаснуться о том, что нет пути к спасению: он есть, но
пробиваться надо этим путем шаг за шагом, решительно, беспощадно. И
когда нам представляется возможность вновь и вновь пережить прошлое, с
тем чтобы изжить еще не изжитое, надо решительно, с болью и мужеством,
вступать в эту борьбу.

А какова же надежда войти в конечном итоге в Царство Божие? Надежда
большая! Вы наверно помните притчу о приглашенных на пир, которые
отказались на него прийти (Лк 14:16—24). Один сказал: я купил поле, мне
надо пойти его смотреть; другой: я купил пять пар волов, надо пойти их
испытать; третий: я женился, мне некогда прийти на твой пир. Не значит
ли это: я нашел клочок земли, на котором я могу осесть навсегда, который
я могу присвоить, о котором я могу сказать: это мой дом — могу
укорениться в нем, как дерево укореняется, уйти в него глубоко корнями и
питаться только этой землей, небо больше мне не нужно. Разве тот,
который говорил о пяти парах волов, не подобен всем нам, говорящим: у
меня же есть дело, у меня есть задание в жизни, у меня есть обязанности,
мне надо столько совершить, во мне творчество, во мне долг — как же я
могу ответить на Божий зов оставить все и побыть с Ним?!

Иногда зов бывает на пир, иногда это не пир. Христос трем Своим ученикам
сказал: один час бодрствуйте со Мной, а Я пойду поодаль, помолюсь
(Мк 14:32—42). Христос тогда стоял перед смертью, а ученики уснули, ушли
в себя, все забыли. А тот, который сказал: я женился, не могу прийти, —
разве не подобен нам, когда в нашу жизнь войдет какая-то большая радость
или, может быть, большое горе, и из-за того, что в нашем сердце свет или
тьма, мы уже не можем — и не хотим — участвовать ни в чьей радости и ни
в чьем горе.

В одной пьесе Дороти Сэйерс ангелы стоят у пустого гроба Господня, и
удивляется один, почему некоторые их видят, а некоторые — нет: Иоанн их
не увидел, увидела их — но не увидела Христа — Мария Магдалина, не
увидел их и Петр  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "139"
\t "tmp"  139 . И другой ангел отвечает: не потому ли, что Иоанну мы не
нужны, своей верой он уже всему верит, ему не нужно наше свидетельство,
Мария Магдалина все еще застряла в себе самой, мечтает о встрече со
Христом, каким Он был до смерти, а Петр весь в себя ушел, в свое
раскаяние о том, что он предал Христа, ни один из них не смотрит и не
видит. Не так ли с нами бывает, когда мы уткнемся в свою радость или
свое горе, в свое ожидание и не видим того, что уже случилось, уже перед
нами? Христос стоит перед лицом Марии Магдалины — она думает, что это
садовник (Ин 20:15), Петр должен войти в гроб, в пещеру, где лежало тело
Иисусово, и все осмотреть, чтобы удостовериться, что Его нет
(Ин 20:3—7), не так ли с нами бывает?

И вот эти люди из притчи, подобные нам, не такие от нас отличные, чтобы
нам чуждаться их, эти люди — нам образ: и мы такие же. Они не войдут в
Царство Божие, оно им не нужно: у них клочок земли, у них свое дело на
земле, у них своя радость и свое горе, — как же им открыться тому, что
Божие?

Но кто же войдет? И вот вторая часть притчи, если соединить два
евангельских отрывка, от Луки и от Матфея (Мф 22:2—14), ясно говорит,
кто войдет. Хозяин дома разгневался на тех, которые отказались прийти, и
послал своих слуг собрать по дорогам, по проселкам, под заборами нищих,
хромых, убогих, оставленных, бродяг: пусть они придут, они-то не
откажутся, они ни к чему не привязаны, потому что у них нет ничего! И
они пришли, и наполнилась палата царская пирующими, и Царь вошел и
увидел, что только один из них не одет в брачную, праздничную одежду.
Как же это возможно? Можем ли мы себе представить, что эти нищие
бродяги, собранные с проселков и из-под заборов, носили с собой
праздничную одежду на случай — невозможного, конечно, — приглашения к
Царю? Конечно, нет! Но когда они пришли, голодные, истомленные,
разодранные, их встретили состраданием, лаской, любовью ангелы Божии:
каждого из них ангелы взяли, поддержали, ввели в царский дворец, сняли с
них отрепья, умыли их тело, причесали их волосы, одели в светлую одежду,
о которой они не мечтали никогда, и повели на царский пир. Один только,
видно, нашелся такой, которого встретили, как других, ангелы Божии,
которого они хотели и омыть, и одеть и который отмахнулся от них,
сказав: я не для того пришел, чтобы меня купали, одевали, я пришел,
потому что здесь есть дают! И прошел мимо.

И с нами это может случиться, если мы будем неосторожны, если вся наша
жизнь сведется только к одному слову: жадность, жадность телесная,
жадность душевная, жадность духовная, жадность, которая так часто
наблюдается, когда мы стареем: лакомство, любовь к еде, уход в еду, в
сон, в отдых, в пустоту, в легкое, пустое чтение, в жадность
любопытства, жадность обо всем знать и обо всем говорить, пустословие,
жадность слуха, жадность духовная, жалоба о том, почему Бог не дает.
Почему не дает Он мне молитву, почему Он мне не дает радость? Почему,
почему? И все — давай, давай! Если мы так станем перед лицом Божиим в
День судный — что мы скажем ангелам? Отойдите! Не нужна мне красота, не
нужна мне чистота, не нужно мне омыться, обновиться, стать таким, чтобы
Бог на меня мог с радостью глядеть! Пусть Он мне сначала даст, чем мне
насытиться, — потом увидим! Но если только мы придем к Нему и скажем:
Господи, Господи! Ты нам повелел прийти, Ты послал ангелов Своих нас
призвать, Ты послал пророков, Ты нам дал Евангелие, Ты нас Сам звал и
звал, и мы на этот зов откликнулись, — но смотри, в каком виде мы
пришли! Растратили всю первозданную нашу красоту, все растратили,
лохмотья покрывают грязное, оскверненное тело, душа изныла, ничего от
нас не осталось — как же нам войти, Боже, в Твое Царство? Как
переступить этот порог чистоты? Даже как мытарь я не могу сказать:
помилуй! (Лк 18:13), потому что поздно, измениться я больше не могу. И
тогда и нас ангелы Божии возьмут и скажут: не бойся, войди в покой
Господа твоего, мы тебя очистим, мы тебя омоем, мы тебя оденем — только
вступи трепетно, благоговейно в Царство Бога и Отца твоего! И мы войдем
тогда, если только сумеем миновать жадность и забыть о себе, сумеем
подумать не: ох, значит, и мне можно войти! — Но: как войти мне в
область святую, в область Божию? Если бы только нам подумать о Самом
Боге и себя исключить, потому что мы недостойны, подумать о Нем, о
Божией Матери, о святых, об ангелах, которым там место, — и остановиться
у порога! Тогда и с нами случится то, о чем Тихон Задонский говорит: к
Царству Божию редко кто идет от победы к победе, большей частью движемся
мы туда от поражения к поражению, но тот доходит, который после каждого
поражения встанет, покается и, не оплакивая себя, пойдет вперед, дальше,
все ближе и ближе к цели, к которой призывает нас Господь.

Святость  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "140" \t
"tmp"  140 

Чтобы понять святость, очень важно уяснить, что у нее есть два полюса:
Бог и мир. Ее источник, ее основа, ее содержание — в Боге, но ее точка
приложения, место, где она воплощается и развивается, где она находит
свое выражение в понятии спасения во Христе, — мир, тот двойственный
мир, который, с одной стороны, был создан Богом и так любим Им, что Отец
отдал Сына Своего Единородного ради его спасения, а с другой стороны —
подпал под рабство зла.

Один Бог свят. Сказать, что Бог свят, не означает определить Его, будто
святость — одно из Его свойств, потому что это свойство мы познать не
можем. Говоря, что Бог свят, мы не определяем Его, потому что сама
святость нам неведома: она становится ощутима нами, постольку поскольку
мы познаем Бога. Для Израиля — для Ветхого Завета — святость мыслилась
как само существо Бога. С этим понятием связывался благоговейный страх,
связывалось и чувство безнадежной разделенности: Бог абсолютно
трансцендентен, Он за пределом чего бы то ни было. Даже когда Бог
открывается, Он пребывает непознаваем, даже когда Он приближается, Он
остается бесконечно далеким, даже когда Он обращается к нам, Он все
равно за пределом всякого общения. Приближение к Богу опасно: Он — огонь
поядающий (Исх 24:17); невозможно увидеть лицо Божие и остаться живым
(Исх 33:20). Все эти образы показывают нам отношение народа, у которого
было сознание святости Божией и который знал Бога Живого  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "141" \t "tmp"  141 .

Но невозможный, немыслимый соблазн Нового Завета в том, что Неприступный
стал доступным, что трансцендентный Бог облекся плотью и обитал среди
нас. Святость, превосходящая всякое человеческое разумение и бывшая
преградой, открылась совершенно по-иному: сама святость Божия может
стать бесконечно близкой, не переставая притом быть столь же
таинственной, она становится доступной, и вместе с тем мы не способны
объять ее, она охватывает нас, но не уничтожает нас. В этом плане
становятся понятными слова апостола Петра в его соборном Послании, что
мы призваны стать причастниками Божеского естества (2 Пет 1:4). Во
Христе мы видим нечто, что мог открыть Сам Бог, но чего человек не мог и
помыслить: полноту Божества в человеческой плоти. Вот где сердцевина
святости. Она доступна нам благодаря тому, что совершилось Воплощение.
Тайна Божества от этого не становится меньше: легче постичь или
вообразить совершенно трансцендентного Бога, чем Бога, явленного в
Воплощении. И когда мы воображением представляем рождественские ясли или
видим их макет и можем взять Богомладенца в свои руки, мы стоим перед
тайной еще большей, чем тайна неприступного Бога. Как можем мы постичь,
что перед нами — вся глубина Бесконечности и Вечности, сокрытая в
хрупком человеческом теле и вместе с тем явленная через это тело,
ставшее прозрачной оболочкой присутствия Божия?

Всякая святость есть святость Божия в нас: это святость через
сопричастность, даже в некотором роде больше, чем причастность, потому
что, приобщаясь тому, что мы способны воспринять от Бога, мы становимся
откровением чего-то, что превосходит нас самих. Будучи сами ограниченным
светом, мы являем Свет. Но нам следует также помнить, что в этом нашем
целожизненном порыве к святости нашу духовность следует определять очень
объективными и точными выражениями. Когда мы читаем книги о духовной
жизни или погружаемся в ее изучение, мы видим, что духовная жизнь, прямо
или косвенно, определяется как отношение, состояние души, внутреннее
состояние, внутренняя жизнь определенного рода и так далее. На самом
деле, если вы хотите найти вернейшее ее определение и стремитесь
обнаружить глубинную сердцевину духовности, вы обнаружите, что
духовность не есть знакомые нам состояния души, духовность — присутствие
и действие Святого Духа в нас, через нас и посредством нас и в мире. В
основе своей она не зависит от того, каким образом мы выражаем ее.

И в святости, и в духовности есть абсолютная объективность, которая
выражена в них. Духовность — область Святого Духа; не говорит ли нам
апостол Павел, что именно Дух Святой учит нас говорить: «Авва, Отче!»
(Гал 4:6)? Не хочет ли он этим сказать, что действием Духа Святого,
Самого Бога складывается в нас познание Бога? И, следовательно, нет иной
святости, кроме святости Божией; во Христе и в Святом Духе мы можем
участвовать в святости только в качестве Тела Христова.

В таком случае встает чрезвычайно важный вопрос. Имея в виду, что наш
поиск святости, хотим мы того или нет, происходит в рамках тварного мира
и в человеческой среде, в трагическом, сложном мире, в котором мы
живем, — если святость Церкви должна выражать в каждом ее члене и в ее
полноте присутствие Самого Христа и вдохновение Святого Духа, — то где
граница этой любви? Другими словами, чем ограниченно наше чувство
солидарности и ответственности? Есть ли момент, когда нам следует
отстраниться и сказать: «Я оставляю тебя, иди своим путем; если ты
раскаешься, если ты переменишься, мы сойдемся снова, но с таким, какой
ты есть сейчас, я не могу быть заодно»? Или нет пределов не только Божию
снисхождению, но и этой потрясающей, стрaстной Божией солидарности?
Священное Писание не раз представляет нам Божию любовь в терминах эроса,
то есть любви, привязанности полной, стрaстной, которая обнимает все,
ничего не оставляет вне.

На всем протяжении Ветхого и Нового Завета мы видим, как Бог принимает
полную ответственность за Свой творческий акт. Шаг за шагом Он
воздвигает пророков, делает явной Свою волю, открывает глубины Своей
мысли. Кажется, Амос говорит, что пророк — это тот, с кем Бог делится
Своими мыслями (Ам 3:7). И Он остается верен, когда тварь стала
неверной, — вспомните Осию и образы, которые он дает, верного супруга и
неверной жены (напр., Ос 2:2—23). Так что в основании всего лежит
одностороннее действие Божие — действие, за которое Он принимает полную
и окончательную ответственность. Это важно, потому что если мы «в Боге»,
мы должны разделить с Ним все, нести свою долю этой Божией
ответственности. Наше избранничество быть Церковью — не райская
привилегия. В основе своей это избранничество на то, чтобы разделить с
Богом Его сердечный замысел, участвовать в том, что совершил Христос в
Своем воплощении, в Своем деле спасения. Я хочу подчеркнуть, насколько
серьезна эта солидарность, просто обратив вашу мысль на эти — почти
последние — слова Христа: Боже Мой, Боже Мой! зачем Ты Меня оставил?
(Мк 15:34).

Вот где самая сердцевина святости, потому что наша святость — не что
иное, как участие в святости Божией. А это возможно только во Христе,
хотя и в Ветхом Завете уже было понятие тварной святости в тварном мире.
Все, чем овладевает Бог, что становится Его собственностью, например
Ковчег Завета, или человек, или святое место, в какой-то мере участвует
в святости Божией и становится предметом благоговейного трепета. Есть
святость Присутствия: Храм  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "142" \t "tmp"  142 . Есть
святость, вселяющая трепет в соседние народы: Народ Божий, место
Вселения. Но это место Вселения, подобное живому Храму, не разделяло
святость Божию лично, в лице каждого своего члена. Лишь позже, в Церкви
Живого Бога, это место Вселения становится также местом личного
Присутствия в каждом ее члене и посредством каждого ее члена: это
Церковь, Тело Христово, Церковь, начало которой Христос полагает в вечер
Своего Воскресения (ср.: Ин 20:22), жизнью которой Он становится. Каждый
член этой Церкви в день Пятидесятницы становится храмом Живого Бога
(Деян 2); и тайна эта продолжается через века. И Церковь не только
связана со Христом как Его Тело и с Духом, храмом Которого она стала, но
это Церковь, каждый член которой в своей неповторимой единственности
связан с Отцом через Его Единородного Сына. Ваша жизнь сокрыта со
Христом в Боге, говорит апостол Павел (Кол 3:3). Каждый из нас
единственный, незаменимый и знает Бога так, как не знает Его никто
другой. Это взаимоотношение Христа с нами, эта связь между Тем, Кто Один
Свят, и Его тварями, это личное Присутствие вечности и бесконечности,
которое есть Бог, это реальное и живое участие в Божественной святости —
одно из существеннейших свойств Церкви. Я убежден и верю, что Церковь
свята, что она не просто получила благословение и освящение даром
благодати, но свята настолько глубоко и сущностно, что это превосходит
всякую меру. Церковь свята святостью живущего в ней Бога, как сгорающее
полено может светиться пожирающим его огнем. И эта святость —
Присутствие в Церкви. Поэтому Церковь в своем положении по отношению к
Богу может обладать и жить этой святостью только в Нем.

С другой стороны, как Бог стал человеком, как Его святость
присутствовала во плоти среди нас, живая, действенная, спасающая, так
теперь, через тайну Воплощения, Церковь участвует в вечности, в святости
Бога и вместе с тем в спасении мира. Святость Церкви должна найти свое
место в мире действием распятой любви, как деятельное и полное любви
присутствие. Но в первую очередь мы должны явить миру святость,
присутствие Божие. Это — наше призвание, цель нашего бытия. И если мы
этому не соответствуем, то мы вне той тайны, которую будто бы выражаем и
в которой будто бы участвуем.

Так, если мы как Церковь призваны быть человеческим присутствием такого
рода, какое можно описать в терминах социологии или истории, мы тем не
менее должны помнить, что это человеческое присутствие — не присутствие
обыкновенного общества. Это не только место присутствия Божия, это также
место присутствия человека, в таком виде, понимании, видении, какого не
знает мир. И в нашем миссионерском деле, расширяя пределы святости
Церкви и, в частности, человека, если мы упускаем это из виду, если мы
забываем, что предмет святости — Бог и человек в Боге, мы потеряли из
виду самое существенное. Можно создавать общественные организации,
которые окажутся более или менее полезными — хотя, несомненно, рано или
поздно будут заменены более эффективными организациями, потому что
возможности всецелого социума больше, чем возможности того частного
общества, каким мы являемся. Но мы никогда не достигнем предложенной нам
цели — быть откровением святости Бога, Который покоряет мир, охватывает
его Собой, делая нас причастниками Божественной природы (2 Пет 1:4) и
храмами Святого Духа (1 Кор 6:19), так что наша жизнь становится
сокрытой в Боге со Христом Иисусом (Кол 3:3).

Значит, элемент святости в Церкви оказывается связанным с двойственным
видением человека, отличным от видения его в мире. В этом
противопоставлении, этой встрече между нами и внешним миром мы должны
сделать свой вклад в становление человека — и мы не можем принять
видение секулярной «святости», которое ничего не знает о глубинах
человека, о его связи с Богом и которое определяет святость в
нравственных и прагматических или практических категориях.

В Церкви присутствует двойственное видение человека: эмпирический
человек и человек такой, каким он явлен в Иисусе Христе. С этим связано
то, что Церковь одновременно общество в истории и вместе с тем незримо,
но очевидно — тайна. С эмпирической точки зрения мы составляем Церковь
такими, какие мы есть, не только такими, какими мы призваны быть, но в
своей индивидуальной хрупкости и в ущербности и неполноте человеческого
становления. С этой точки зрения Церковь можно определить словами
подвижника IV века Ефрема Сирина: «Церковь — не собрание святых, а толпа
кающихся грешников, которые, при всей своей греховности, повернулись к
Богу и устремлены к Нему». С этой точки зрения справедливо сказать, что
Церковь — предмет исторических и социологических исследований, поскольку
в этом аспекте она принадлежит миру, потому что еще не освободилась
путем святости от власти мира. Мир присутствует в Церкви через каждого
из нас в той мере, в какой каждый из нас не свободен от мира в
аскетическом смысле слова. Так что этот полюс святости, который связан с
миром, имеет два аспекта: видение мира, каким его возжелал Бог, каким Он
возлюбил его, и в то же время подвижническое отношение, которое требует
от нас освободиться от мира и освободить мир от захватившего его сатаны.

Этот второй элемент, эта борьба, к которой мы призваны, есть часть,
составная часть святости. Отцы пустыни, древние подвижники не бежали от
мира в том смысле, как современный человек порой пытается уйти от
жесткой хватки мира и найти спасительное прибежище. Они устремлялись в
битву, чтобы в ней победить врага. По благодати Божией, в силе Духа они
вступали в сражение. Одна из причин, почему святость кажется столь
нереальной и недостижимой сегодня и почему святость Отцов и подвижников
духа древности часто кажется столь далекой, в том, что мы утратили это
понятие борьбы. Среди сегодняшних христиан редко найдешь понимание
Церкви как авангарда Царства Божия, как собрания людей, которые отдали в
руки Божии даже свою слабость, зная наверно, что сама сила Божия может
проявиться в их слабости, редко встретишь понятие Церкви как Тела
Христова, жизнь которого не отнимается от него — которое само отдает
свою жизнь. Чаще приходится видеть, что как только община или отдельный
человек сталкивается с опасностью, они оборачиваются к Господу и
взывают: «Господи, помоги, защити, спаси, избавь!» Не эту ли картину уже
давным-давно нарисовал польский писатель Генрих Сенкевич в романе «Quo
Vadis?», где в момент гонения Петр оставляет Рим и у городских ворот
встречает Христа. «Куда Ты идешь, Господи?» — спрашивает Петр. И Господь
отвечает: «Иду обратно в Рим, чтобы пострадать и умереть там, потому что
ты его оставил»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "143"
\t "tmp"  143 . Не этого ли мы постоянно ожидаем от Бога? Как только
жизнь становится опасной, не зовем ли мы в тоске и отчаянии: «Избавь
меня, Господи!» Когда об избавлении говорил псалмопевец, его положение
было совершенно иное, он принадлежал Ветхому Завету. Мы принадлежим
Новому Завету, мы — Тело Христово, храм Его Святого Духа. Бог послал нас
в мир через Своего Сына, как Он послал в мир Самого Сына Своего.

Так что в этом отношении существует кризис святости, который начался не
в наши дни — он современен многим христианским поколениям. Но мы должны
смело взглянуть ему в лицо, потому что святость — наше абсолютное
призвание, потому что созерцательная святость — не бегство и потому что
активизму нашего времени, стремящемуся совершенно дистанцироваться от
всякого созерцания и обрести самоценность, недостает содержания всецелой
святости, какое должно быть присуще христианской святости, потому что
содержание святости — Сам Бог.

Следует определить положение Церкви и отдельного христианина по
отношению к миру. Как мне кажется, есть только два пути для этого. С
одной стороны, можно постараться увидеть, чем была святость в истории, с
другой — постараться понять, через личность Христа и через Божественную
любовь, что значит мир для Бога и какова Божия солидарность по отношению
к миру, который Он сотворил.

Мне думается, если мы внимательно рассмотрим жития святых, то ясно
увидим, что на протяжении веков святость была выражением любви. В очень
краткой и сжатой истории нашей собственной Церкви (русские стали
христианами неполных тысячу лет назад) можно увидеть что-то чрезвычайно
важное: формы святости менялись от столетия к столетию (хотя, раз
возникнув, не исчезали), и эти изменения выражают на протяжении лет те
пути, которыми Бог в сердцах верующих выражал Свою любовь к миру.

Вглядываясь в историю Русской Церкви, которую я просто лучше знаю, я
вижу в основе ее акт веры: человек или группа людей поверили и принесли
Бога окружающим людям. Киевский князь Владимир поверил. И потому, что
его вера была страстной, всецелой, Христос вошел в историю его княжества
и общественные и человеческие структуры были сокрушены и преображены. Он
не ставил себе общественных целей, не искал «дел благочестия»: он просто
не мог жить иначе, чем так, как он научился от Бога Самого. Только
потому, что этот человек поверил в евангельскую весть, внешние отношения
и внутренние структуры его княжества переменились. Интересно отметить
такую перемену в период, когда уж, конечно, не было и речи о социальном
обеспечении или об ответственности государства за своих граждан! Мы
видим, во-первых, что этот человек, который был воинственным и жестоким,
властным и могущественным вождем своего племени, перестал воевать,
открыл тюрьмы и провозгласил прощение Христово. Мы видим, что этот
человек, чья личная жизнь далеко не была примером святости, вдруг
переменился столь внезапно и решительно, что его народ оказался перед
выбором: следовать прежнему образцу или новому. Мы видим, что в Киеве,
тогда просто небольшом торговом центре, нищие, немощные и старики стали
предметом заботы. Все бедняки, которые еще были способны ходить сами,
получали ежедневное пропитание на княжеском дворе. Для тех, кто по
старости, по слабости не мог двигаться, князь посылал по городу и
близлежащим деревушкам подводы с хлебом и другой пищей. В этом мы видим
картину социальных перемен, по соотношению равных величайшим переменам
нашего времени. Это подразумевает перемену умонастроения более
разительную, чем тем улучшения, которых мы добиваемся день ото дня в
рамках уже приобретенного и переданного нам образа мыслей.

Вот первый образ: живая, действенная любовь, служение Христово. Затем,
чуть позже, мы встречаем свидетельство мучеников, но мучеников особого
рода. Нет сомнения в том, что Русская Церковь, как и любая другая, знала
мучеников за веру: людей, которые отправлялись возвещать Евангелие
племенам, еще пребывавшим в язычестве, и погибали за свою проповедь. Но
есть двое, в ком выразился тип святости, который можно было бы назвать
общественным. Борис и Глеб, двое князей (был, собственно, и третий —
Игорь), предпочли отказаться от власти и княжества и даже от самой
жизни, только бы не поднять меч. Они дали убить себя, лишь бы не
защищаться и не вызвать кровопролитие. Вот еще пример святости в эпоху
жестокости, когда насилие проявлялось в новых формах и в новой ситуации.
И снова мы видим, как Евангелие вызывает к жизни ситуацию любви, и в
этой ситуации одна только любовь и определяет святость.

После этого наступает мрачная эпоха: Россия переживает монгольское
нашествие и на триста лет оказывается под игом. В этот период мы видим
два типа святости: епископов и князей, но те и другие выражают одно. Их
святость рождается из того, что те и другие, будучи защитниками,
ходатаями и заступниками за врученный их руководству народ, испытывают
жесткое давление и отдают свою жизнь, свою кровь за народ. В это время
все типы святости, существовавшие прежде — монашеская святость и
другие, — становятся очень редки. За этим следует прямо-таки эпидемия
общественной святости: людей, которые отдают свою жизнь за ближнего,
подлинно принимая ответственность за него по образу царей и священников,
который мы находим в Ветхом Завете. Они осуществляют то, что в «лучшие»
времена часто забывают те, кто стоит во главе Церкви или государства:
что они стоят на пороге двух миров, мира человеческого и мира Божиего —
мира единой, лучезарной Божественной воли, направленной на спасение и
полноту всего и всех, и мира, где множественность несогласованных,
самовластных воль человеческих противится воле Божией, — и что их роль в
том, чтобы соединить то и другое в одно и на это положить свою жизнь.
Снова и снова мы видим, что всем движет любовь. Это не было новое
измышление в рамках святости, не поиск современной святости: то был
просто отклик присущей Церкви святости, отклик любви, которую Бог вручил
Своей Церкви и которая нашла новую форму самовыражения. Тогда не время
было уходить в леса или избирать другие, пусть и законные, формы
святости: настало время отдавать свою жизнь.

Монгольское иго прекращается: мы вступаем в период национального
становления, время, когда прежнее страдание перерастает в упование. Все
то время, пока это страдание сокрушало народ и подавляло самую
способность ощущать его, оно было сносимо. Теперь встают проблемы —
внутренние, еще нечетко сформулированные проблемы: Бог и страдание, ужас
мира, который может быть таким страшным, а затем зарождение надежды и
поиск пути для нее. В это время мы видим исполинов духа: один за другим
они оставляют все и уходят в глушь лесов северной и центральной России —
уходят искать Бога. Эти люди оставляют все, потому что поняли, что среди
тревог, смятения, чисто земных устремлений они не найдут ответов на эти
проблемы. Они оставляют все, чтобы быть с Богом. Цели, которые они
теперь ставят, совершенно не общественные. Им требуется обрести вновь
собственную душу и с ней — душу народа, душу своих современников. Они не
спасаются бегством: они ведут жизнь настолько жестокую, настолько
трудническую, что нелепо было бы считать ее уходом от трудностей.
Условия жизни в лесной чаще Северной Руси в то время, голод, холод,
физическая опасность от диких зверей — все это должно бы легко доказать
нам, что они ищут не легкой и удобной жизни. Они ищут одного Бога и
находят Бога в глубине собственной души, посвященной Ему. Они ищут
только Его одного, но вместе с тем их любовь становится все глубже, и
они с любовью принимают всех, кто начинает один за другим приходить к
ним с теми же душевными терзаниями в поисках той же спасительной
пристани. Вокруг них вырастают монастыри, что тоже является актом любви.
Возникает общество человеческой солидарности и труда. Я вам дам два
совершенно противоположных примера.

В XV веке один из великих русских святых, преподобный Нил Сорский,
поселился с немногими спутниками в безлюдной болотистой местности
северного Заволжья. Они жили в ужасающей бедности, и в своем «Уставе»
Нил Сорский указал, что монах должен быть так беден, чтобы он не мог
предложить даже материальной милостыни, кроме куска хлеба. Но он должен
любить путника, или бродягу, или беглого разбойника, или еретика,
отколовшегося от Церкви, — он должен так любить их, чтобы быть готовым
поделиться с ним всем своим духовным опытом, всем содержанием своей
души. Вот человек, который стремился знать только Христа — Христа
распятого (1 Кор 2:2), который отказался от всего вещественного и не мог
ничего дать, потому что ничем не обладал, кроме завладевшего им Одного
Бога. Потому что Богом не владеют: Бог овладевает человеком, исполняет
его Своим дыханием и Своим присутствием.

Второй человек, его современник, жил вблизи Москвы и был столь же
выдающейся личностью. Он основал монастырь, где около тысячи монахов
трудились под невероятно суровым уставом. Монастырь никогда не
отапливался, монахам не разрешалось носить ничего, кроме власяницы и
накинутой поверх нее мантии. Ежедневное богослужение длилось десять
часов, а работа в полях или в монастыре занимала часов семь-восемь.
Порой они роптали и с возмущением жаловались: «Мы голодаем, хотя житницы
наши полны, — а ты не даешь нам есть, мы жаждем, и у нас есть вода, а
пить ты не разрешаешь». Их святой и суровый настоятель отвечал: «Вы
работаете не для удовлетворения своих нужд, не для обеспечения себе
легкой жизни, вам и не следует жить в тепле, в покое. Посмотрите на
окрестных крестьян, они голодны, мы должны работать для них, они терпят
холод, для них мы должны заготовлять дрова, среди них много сирот, для
них вы устраиваете приют, они невежественны, для них вы держите школу,
старики у них бесприютны, для них вы должны содержать богадельню». И эта
несчастная тысяча монахов, некоторые из которых изо всех сил стремились
к святости, роптали и роптали. И тем не менее под крепкой рукой своего
игумена они вели жизнь, которая вся была — любовь. Бывало, что они
восставали, когда плоть не выдерживала, но среди них была их совесть —
преподобный Иосиф, который не позволял им пасть так низко, как они были
готовы пасть. Выражаясь более современным языком, он был, можно сказать,
коллективный суперэго. Он стоит среди них со своими абсолютными
требованиями.

Вокруг него возникали подобные же монастыри. Голод, холод, невежество,
пренебрежение стариками, невнимание к детям — все это становилось
предметом деятельной заботы. И если прочесть труды и житие преподобного
Иосифа, то видишь несомненно, что там не было ничего, кроме любви,
потому что ни о чем другом он не заботился. Его не волновали
последствия, не важно было, что люди думают о его безумных порядках. Он
лишь говорил, что эти люди голодны и нуждаются в помощи и мы, познавшие
Христа, знающие, Кто Он, должны принести этим людям Христа. И если на
это придется положить жизнь, что же, вы и жизнь положите! Если вы
почитаете его сочинения, вы найдете лишь редкие слова об ожидающем
монахов упокоении и гораздо больше мест, где монахов предостерегают,
что, если они не будут трудиться изо всех сил, их ждет адское пламя!

После этой эпохи мы попадаем в период, когда государство начинает
приобретать качество, которое сейчас мы назвали бы секулярностью.
Московское княжество начинает возрастать могуществом и размерами. Оно
поглощает соседние земли весьма недостойными способами и вырабатывает
этику нового вида, государственный закон. В этот момент христианская
совесть проявляется очень любопытным образом. В этот период, который был
временем обновления, когда люди просто смогли перевести дыхание — но и
стали все больше привязываться к земным благам, поскольку те начали
появляться и каждый был рад, что можно наконец устроить мир, где можно
жить, — появился ряд мужчин и женщин, которых называли «юродивыми во
Христе», иначе говоря, «безумными ради Христа». При ближайшем
рассмотрении безумие это можно истолковать двумя способами в зависимости
от обстоятельств. Было безумие, которое как бы брали на себя люди ясного
разума, горящего сердца и железной воли. Но в некоторых случаях было
также безумие тех, чей разум пошатнулся, но кто в первую очередь носил
Бога в сердцевине своей внутренней жизни. Эти люди отвергли все
общественные ценности и богатство и утверждали возможность жить без
многого, что в материальном плане человек ценит, отвергли самые основные
человеческие взаимоотношения и иерархические связи. Эти люди в суровую
зиму русского севера ходили по улице босые, в одной рубахе и утверждали
делом, что, если имеешь веру, можно жить словом Божиим, если веришь,
можно оставить все, а если увлечешься погоней за всего лишь преходящими
ценностями, ты пропал, погиб, ты принадлежишь миру сатаны!

Было ли это преувеличением или подлинным видением истины? Мне кажется,
это вопрос глубины. Я не хочу сказать, что нам всем следует уйти и
поступать так же и что все человеческие ценности, которые выработал
христианский мир за столетия, ничего не значат. Но я думаю, что, если у
нас есть призвание, если мы чутки к вечности, чутки к Присутствию — и
если сознаем, что Живой Бог присутствует и действует в нашей среде, —
нам следовало бы нести Благовестие. И оно состояло бы в следующем: «Да,
все это имеет свою ценность, но она преходяща, временна, и нам не
следует привязываться сердцем ко всему этому. Надо трудиться телом и
руками, но не вкладывать в дело все свое сердце, потому что сердце наше
должно принадлежать только Богу».

Затем в русской истории начинается более сложный период: общественная,
политическая и религиозная жизнь сплетаются таким образом, что результат
бывает то очень богатый, то весьма убогий, смотря по обстоятельствам.
Тут мы находим все типы святости, которые существуют на Западе или в
целом в христианском мире, вплоть до момента, когда Православная Церковь
становится объектом гонений в коммунистических странах. В этот момент
Церковь и мир оказываются связанными по-новому. Если подумать о
мучениках первых веков, то мы видим, что их отличают некоторые черты.
Это были люди, мужчины, женщины, дети, которые открыли для себя Бога и
Христа как высшую ценность, нашли в Нем весь смысл жизни. Для них Он был
все во всем (1 Кор 15:28). И когда Его имя порочилось, когда Его
Личность ставилась под вопрос, они, из личной лояльности Ему, могли
только умереть за Него. С другой стороны, через это взаимоотношение
между Христом и теми, кто поверил в Него, в них происходила глубокая
перемена: они умирали ради того, чтобы жить вечно. Вспомните шестую
главу Послания к Римлянам. Они умирали смертью Христовой и оживали вновь
Его Воскресением, они обладали вечной жизнью, и эта вечная жизнь
исполняла силой и направляла их временную жизнь (Рим 6:3—11). Для них
умереть означало не погибнуть, исчезнуть, а — освободиться от краткой,
преходящей жизни в уверенности, что они достигнут полноты всей вечной
жизни в Боге. Жизнь была Христос, смерть — приобретение (Флп 1:21),
потому что жизнь во плоти означала разделение от Бога.

Однако мы видим, что только, так сказать, косвенным образом мученики
вызывали обращения. Восхищение ими, благоговение перед их подвигом,
откровение Бога через них приводило к обращению, но они сами стремились
лишь к тому, чтобы быть свидетелями Христа, засвидетельствовать победу
Божию.

Со времени русской революции, среди непрекращающихся гонений, то
жестоких и явных, то тайных и скрытых, развилось новое мировосприятие.
Тут можно начать с мысли, выраженной не в славянском мире, а на Западе.
Жан Даниелу говорит, что страдание — это точка пересечения добра и зла.
Это действительно так, потому что зло никогда не бывает абсолютным,
метафизическим, развоплощенным злом: оно всегда находит выражение в
человеческой личности, через людей и в ущерб человеческой личности. Зло
всегда врезается, глубоко ранит человеческую плоть или человеческую
душу. Там, где налицо страдание, ненависть, жадность или трусость,
всегда присутствует личное человеческое отношение. Но победа решающа:
зло, так сказать, оказывается во власти добра, потому что в тот момент,
когда мы претерпеваем страдание, у нас появляется право действительно
божественное — право прощать. И тогда, вслед за Христом, сказавшим:
прости им, Отче! они не знают, что делают (Лк 23:34) — мы можем, в свою
очередь, повторить эти слова. Как сказал один из наших епископов перед
смертью во время сталинских гонений, «придет день, когда мученик сможет
стать перед престолом Божиим в защиту своих мучителей и сказать:
Господи, в Твое имя и по Твоему примеру я их простил, Тебе больше нечего
взыскать с них».

Эта новая ситуация, новое отношение к миру, родившееся в недрах Церкви,
тоже один из аспектов любви, и он часто превосходит нашу меру, потому
что мы не хотим поступать так даже на нашем малом уровне. Часто ли мы
способны простить до конца сваливающиеся на нас мелкие неприятности,
причиняемые нам мелкие огорчения? Но эти люди являют нам новую высоту
любви Божией в человеческих сердцах, новую победу Божию. Бог снова
являет Себя, и личное мученичество перерастает вместе с тем в понятие
спасения другого человека.

Я надеюсь, что эти примеры помогут вам понять, что святость никогда не
является индивидуальным актом, — здесь слово «индивидуальный» означает
последний предел дробления, точку, после которой больше невозможно
деление, святость — всегда ситуация и действие, которое охватывает не
только всю полноту Церкви (поскольку мы живые члены тела, от которого не
можем оторваться и которое не может быть отделено от нас), но и нас как
частицы окружающего нас тварного мира. Святость есть любовь Божия,
действующая конкретно, действенно, свободно-сознательно, проявляющаяся с
силой и целенаправленно в ситуациях, которые всегда новы и всегда
современны вечной любви Божией и человеческому присутствию, присутствию
мужчин, женщин и детей, которые охвачены этой любовью и поскольку они
живут в определенной временнoй точке, выражают ее так, как только им
доступно решить, открыть для себя и явить делом.

Поскольку наша святость может состояться лишь в том тварном мире, в
котором мы живем — я не говорю об обществе, потому что отшельники и
затворники также являются частью Церкви и играют свою роль в тварном
мире, — то лишь в ту меру, в какую мы способны видеть и слышать, можем
мы поступать соответственно, вернее, соответствовать воле Божией, так
что наше бытие становится творческим и спасительным действием, действием
святости, которое послужит нашему освящению, но также и освящению всего
мира. Здесь свое особое место занимает понятие мудрости. Эта мудрость
отличается от человеческой «умудренности». Мы видим ее в пророках, и в
патриархах, и в новозаветных святых: это их внутренняя способность
хранить глубокий покой, быть абсолютно устойчивыми, глубоко и терпеливо
вглядываться в мир, в котором они живут, с тем чтобы различить в нем
следы Божии, пути Божии, чтобы идти вслед Ему, потому что Он один — путь
(Ин 14:6). И только на этом пути можем мы найти и поделиться истиной и
жизнью.

Эта необходимость вглядываться и видеть выражена, как мне кажется, очень
красиво в рассказе, где Натаниел Готорн пересказывает легенду Нового
Света  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "144" \t "tmp" 
144 . Высоко в горах на берегу потока стояла деревушка, небольшая группа
хижин, а еще выше, в скале напротив деревни, с незапамятных времен было
высечено лицо — это было изображение бога, которого чтили в этой
деревне. Это лицо было неземной красоты, с выражением невозмутимого
покоя и совершенной гармонии. И из поколения в поколение в деревне
передавали предание, что наступит день, когда бог сойдет со скалы и
поселится в их среде. Они поклоняются этому лику, вдохновляются им — но
снова и снова погружаются в житейские заботы своей бедной общины. Но
однажды в деревне рождается ребенок, который с самого раннего детства
был глубоко поражен красотой, покоем и величием каменного бога. Его
постоянно видели сидящим у потока без всякого занятия, он только
вглядывался в этот лик.

Идут годы, ребенок стал подростком, затем юношей. И однажды, встретив
его на пути, жители деревни останавливаются и восклицают: «Наш бог среди
нас!» Углубляясь взором в этот лик, он внутренне стал соответствовать
всему выражению и духовному содержанию его черт, глядя на него, он
пропитался этим образом, он открылся и дал покою, величию, миру и любви,
которые излучало каменное изображение, влиться внутрь него. И теперь его
лицо стало ликом бога, которого он глубоко чтил и в которого просто
вглядывался.

Мне кажется, в этом можно найти что-то очень существенное в порядке
святости и в порядке того места, какое человеческая святость может
занять в сложном, плюралистическом обществе, подобном тому, в котором мы
живем. Если бы мы умели всей глубиной своего существа вглядываться в лик
Христов, тот незримый лик, который можно увидеть, если только обернуться
к собственным глубинам, и который тогда всплывет из этих глубин на
поверхность, тогда окружающие нас люди встретили бы и ощутили
воздействие покоя, глубинности, мира, силы — одновременно мощной и
нежной — и поняли бы, что есть святость в Церкви. И этой святости не
надо было бы делать отчаянных усилий проявлять себя ради того, чтобы
другие поверили, что Церковь свята. Все бы уверовали — но это так трудно
сделать, глядя на нас!

***

Канонизация святых — привилегия всей Церкви в целом. Конечно, начинается
с сознания в каком-то кругу людей, что тот или другой подвижник является
молитвенником, печальником, ходатаем нашим, и мы в нем видим святость.
Это сознание постепенно растет, укрепляется, сведения о нем
увеличиваются, и в какой-то момент местная церковная власть, а затем и
всецерковная власть признает святость и ее провозглашает. Некоторые
подвижники сразу — или почти сразу — воспринимались как святые и
канонизовались. Вопрос мощей решается очень различно в разных Церквах.

Появление новых святых, конечно, возможно. Но я бы сказал, что
определение святости через чудеса и тому подобные явления —
недостаточно. Святой — это человек, который открылся Богу и через
которого Бог как бы действует и сияет. И я думаю, что многие святые
никаких чудес не творили, но сами были чудом. Скажем, канонизация
Патриарха Тихона  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "145"
\t "tmp"  145  в этом отношении характерна. Он чудес не творил, но сам
был чудом. Это человек, который, оказавшись перед лицом совершенно
небывалых событий, неслыханных ситуаций, сумел вглядеться в них глазами
веры, с углубленностью, и прочесть в них смысл, и направить Церковь по
пути истинно церковно-христианскому, евангельскому.

Я думаю, в том только дело в святости, чтобы человек был свидетелем о
вечных ценностях, о вечной жизни, о Боге. Кто-то так и не будет
канонизован Церковью по каким-нибудь техническим или историческим
причинам. Ведь сейчас надо бы канонизовать тысячи людей, не только
новомучеников, но и таких, которые ничем себя драматически не проявили,
но стояли в такой чистоте души, в такой чистоте веры, нравственности…
Всех невозможно канонизовать. Но я бы сказал (может быть, кто-то это
воспримет и «не так»), что не в канонизации дело. Миллионы людей Бог
принял в Свои объятия с любовью, с благоговением, за то, чем они были на
земле, они и неканонизованные могут нам служить примером на земле, тогда
как канонизованные святые, которые принадлежат к эпохе, нам чуждой,
перестали быть для нас маяками в жизни.

Наш долг — погружаться в опыт и мысль Церкви в прошлом и быть открытыми
на современность, потому что Бог современен всякой человеческой
исторической эпохе. И для того, чтобы строить Царство Небесное, не надо
оглядываться на прошлое, — надо вместе с Богом всматриваться в настоящее
и вместе с Богом строить из того, что есть, настоящее, которое вырастет
в будущее.

О призвании человека  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"146" \t "tmp"  146 

Мы все больше осознаем необходимость беречь природу и предотвратить
разрушение животного и растительного мира, которое приобрело сейчас
очень страшные масштабы. В связи с этим употребляется слово «кризис».
Кризис — слово греческое, которое значит, в конечном итоге, суд.
Критический момент — тот, когда ставится под вопрос все прежнее. Понятие
кризиса как суда очень важно: это может быть суд Божий над нами, это
может быть суд природы над нами — момент, когда природа с негодованием,
с возмущением отказывается с нами сотрудничать. Это может тоже быть
момент, когда мы должны себя самих судить и во многом осудить. Вопрос о
том, что мы за последние полстолетия сделали с нашей землей, ставится
нашей совестью; суть его не в том, что нам выгодно, чтобы земля была
плодородна и все происходило бы на ней как можно лучше, а в том, какова
наша нравственная ответственность перед миром, Богом сотворенным по
любви и с любовью, миром, который Он призвал к общению с Собой.
Разумеется, каждая тварь общается с Богом по-иному, однако нет такой
твари, которая с Богом не может иметь какого-то общения, иначе понятие о
чуде было бы невозможно. Когда Христос приказывает волнам улечься, ветру
успокоиться (Мк 4:35—41), это говорит не о том, что у Него есть некая
магическая власть над природой, а о том, что живое слово Бога каким-то
образом воспринимается всякой Его тварью.

Кроме понятия о суде, которое содержится в слове кризис, есть в нем еще
другое понятие, которое я услыхал недавно. То же самое слово, которое мы
произносим как «кризис», суд над собой, на китайском языке значит
«открывшаяся возможность», и это очень важно. Понятие суда говорит о
прошедшем, но когда ты себя оценил, когда ты оценил положение, в котором
находишься, когда ты произнес суд над собой, следующий шаг — идти
вперед, а не только оглядываться назад. Действительно, в момент суда
человек заглядывает глубоко в свою совесть, всматривается в то, что он
совершил — и лично, и коллективно как человечество, и дальше думает,
куда идти. И в тот момент, когда мы начинаем думать о будущем, мы
говорим о возможном. Мы не дошли еще до такого момента, когда нет ни
возврата, ни пути вперед. Когда никакого пути не будет ни в прошлое, ни
вперед — наступит конец мира, мы до этого еще не дошли. Но все мы
ответственны за что-то в этой природе, в которой живем, мы все отравляем
землю, отравляем воздух, все мы принимаем какое-то участие в разрушении
того, что Бог создал. И поэтому хорошо бы нам задуматься над тем, какова
связь между Богом, сотворенным Им миром и человеком. На этом я и хочу
остановить ваше внимание.

Первое, что явно из Священного Писания: все существующее сотворил Бог.
Это значит, что Он Своим державным словом вызвал к бытию то, чего раньше
не было. Причем вызвал к бытию для того, чтобы всему дать блаженство,
все привести к состоянию святости и совершенства. Если можно так
выразиться, в момент, когда Бог творил человека и другие твари, Он их
творил из любви, творил их, чтобы с ними поделиться тем богатством,
которое Ему Самому принадлежит; больше того: не только богатством,
которое Ему принадлежит, но даже как бы и Самим Собой. Мы знаем из
Послания апостола Петра, что наше человеческое призвание (как оно
отражается на остальной твари — мы подумаем дальше) — не только знать
Бога, не только поклоняться Ему, не только служить Ему, не только
трепетать перед Ним, не только любить Его, но в конечном итоге стать
причастниками Божественной природы (2 Пет 1:4), то есть именно
приобщиться Богу так, что Божественная природа нам прививается, мы
становимся подобными Христу в этом отношении. Святой Ириней Лионский в
одном из своих писаний употребил замечательное и, может быть, даже
страшное, во всяком случае величественное, выражение. Он говорит, что в
конце времен, когда вся тварь дойдет до полноты своего существования,
когда человек дойдет до своей полноты, все человечество в единении с
Единородным Сыном Божиим, силой Святого Духа, станет единородным сыном
Божиим. Вот наше призвание в конечном итоге. Но это не значит, что
человек призван к этому, а остальная тварь — нет. И я хочу обратить ваше
внимание на несколько моментов библейского рассказа о сотворении.

Мы читаем рассказ о том, как Бог произносит слово — и начинается то,
чего никогда не было раньше, зачинается, появляется в бытие то, чего не
было. И первым появляется свет. Есть (правда, не библейское, но
восточное) сказание о том, что свет рождается от слова. И это
замечательная картина: Бог произносит творческое слово — и вдруг
возникает свет, который является уже началом существования реальности.
Дальше мы видим, как другие твари образуются велением Божиим, как бы шаг
за шагом совершенствуясь, и доходим до момента, когда создается человек.
Казалось бы, человек является (и это действительно так и по Священному
Писанию, и даже по самому простому, земному, опыту) вершиной творения.
Но рассказ о создании человека очень интересен. Нам не говорится, что
Бог, создав самых высоких, развитых животных, дальше делает следующий
шаг, чтобы еще более совершенное живое существо создать. Нам говорится,
что, когда все твари созданы, Бог берет глину земную и творит человека
из этой глины. Я не хочу сказать, что это описание того, что
совершилось, но этим указано, что человек создан из основной как бы
материи всего мироздания. Разумеется, из этой же материи созданы другие
существа, но подчеркнуто здесь, что человек не в отрыве от других
существ, что он как бы в корне существования всех тварей, что он создан
из того элементарного, основного, из чего все остальные твари вышли. И
это как бы нас делает родными не только — как неверующий бы сказал —
«самым высоким формам животного мира», это нас делает родными и самым
низким тварям земным. Мы созданы из того же материала. И это очень
важно, потому что, будучи родными всему тварному, мы находимся в прямом
соотношении с ним. И когда святой Максим Исповедник, говоря о призвании
человека, пишет, что человек создан из элементов материального мира и из
элементов духовного мира, что он принадлежит и духовному миру, и
вещественному, он подчеркивает, что благодаря этому, содержа в себе и
вещественное, и духовное, человек может одухотворить все созданные твари
и привести их к Богу. Это — основное призвание человека.

Это очень важный момент, потому что дальше приходит другой момент —
момент воплощения Слова Божия. Бог становится человеком, Господом нашим
Иисусом Христом. Он рождается от Девы, Он получает полноту Своего
человеческого естества от Богородицы; полноту Своего Божества Он от века
имеет от Бога и Отца. Слово стало плотью, как говорит евангелист Иоанн
(Ин 1:14), вся полнота Божества обитала в Нем телесно (Кол 2:9). Он
полностью Бог, Он полностью человек, Он совершенный человек потому
именно, что Его человечество соединено с Божеством нераздельно и
неразлучно. Но вместе с этим обе природы остаются собой: Божество не
делается веществом, и вещество не делается Божеством. Есть такой образ.
Если взять меч — холодный, серый, как бы без блеска — и положить его в
жаровню, через некоторое время мы его вынимаем — и меч весь горит огнем,
весь сияет. И настолько огонь, жар пронизал, соединился с железом, что
теперь можно резать огнем и жечь железом. Обе природы соединились,
пронизали одна другую, оставаясь, однако, самими собой. Железо не стало
огнем, огонь не стал железом, и вместе с тем они неразлучны и
нераздельны.

Когда мы говорим о воплощении Сына Божия, мы говорим, что Он стал
совершенным человеком. Совершенным и в том смысле, который я только что
указывал: Он совершенен, потому что Он дошел до полноты всего того, чем
может быть человек, стал единым с Богом. Но вместе с тем Он совершенен и
тем, что Он в полном смысле человек, мы явно видим, что Он стал потомком
Адама, что та телесность, которая Ему принадлежит, это наша телесность.
И эта телесность, взятая от земли, Его сродняет, так же как и нас, со
всем вещественным миром. Он соединен Своей телесностью со всем, что
вещественно. В этом отношении можно сказать (об этом опять-таки Максим
Исповедник пишет), что Христово воплощение — космическое явление, то
есть это явление, которое сродняет Его со всем Космосом, со всем, что
создано, потому что в тот момент, когда начинает быть энергия или
вещество, оно узнает во Христе себя самое в славе соединения с
Божеством. И когда мы думаем о твари, о той земле, на которой мы живем,
о мире, который нас окружает, о вселенной, малюсенькой частью, частицей
которой мы являемся, мы должны себе представить и понять, что
телесностью своей мы сродни всему тому, что материально во вселенной. И
Христос, будучи человеком в полном, совершенном смысле этого слова,
сродни Своей телесностью всей твари: самый маленький атом или самая
великая галактика в Нем узнает себя самое во славе. Это очень важно нам
помнить, и мне кажется, что, кроме православия, ни одно вероисповедание
на Западе не восприняло космичность воплощения и славу, открывшуюся для
всей вселенной через воплощение Христово. Слишком часто мы говорим и
думаем о Воплощении как о чем-то, что случилось только для человека, для
человечества. Мы говорим, что Бог стал человеком, для того чтобы спасти
нас от греха, чтобы победить смерть, чтобы упразднить разделение между
Богом и человеком. Конечно, это так, но за пределом этого есть все
остальное, о чем я сейчас старался как-то упомянуть и на что старался,
хоть неумело, указать.

Если так себе представлять вещи, то мы можем по-иному, с гораздо большей
реалистичностью, глубиной, с ужасом и благоговением воспринимать
таинства Церкви. Потому что в таинствах Церкви совершается нечто
изумительное. Над частицей хлеба, над малым количеством вина, над водами
крещения, над маслом, которое приносится в дар Богу и освящается,
совершается нечто, что уже теперь приобщает это вещество к чуду
воплощения Христова. Воды крещения освящены телесностью Христа и
благодатью Всесвятого Духа, сходящего в них и совершающего это чудо.
Хлеб, вино приобщаются и телесности, и Божеству Христовым через
сошествие Святого Духа. Это уже вечность, вошедшая во время, это
вечность, то есть будущее, уже находящееся сейчас явно перед нами, среди
нас.

То же самое можно говорить обо всем, что освящается. Есть замечательные
молитвы, которые мы никогда не слышим, потому что у нас нет к тому
случая. Например, есть изумительная молитва освящения колокола 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "147" \t "tmp"  147 . В
ней мы просим Бога освятить этот колокол так, чтобы, когда он будет
звучать, он доносил до человеческих душ нечто, что их пробудит, просим,
чтобы благодаря этому звуку затрепетала в них вечная жизнь. Мы просим
этому колоколу дать не только музыкальный звук (это при умении можно
создать из чего угодно), но просим: пусть благословение Божие ляжет на
этот колокол так, чтобы его звук (простой, как все звуки; он не будет
звучать иначе, чем другой колокол, созданный без молитвы, без цели
обновлять, оживлять души) так прозвучал, чтобы дошел до человеческой
души и чтобы эта душа проснулась. Так что, видите, речь идет не только о
том, чтобы освящать вещество: воды, масло, хлеб, вино и так далее, но
чтобы все могло быть принесено Богу в дар от нас, принято Богом и чтобы
Бог влил, включил в это вещество Божественную преображающую силу. Мне
кажется, что это очень центрально в нашем понимании и Христа, и
космического, то есть вселенского, всеохватывающего значения воплощения
Христова.

Это относится и к слову; ведь не только колокол звучит и обновляет души,
но слово человеческое звучит и обновляет — или убивает, души. Если слово
мертвое, оно убивает, если оно живое, оно может дойти до человеческих
глубин и там разбудить возможность вечной жизни. Вы наверно помните то
место в Евангелии от Иоанна, когда сказанное Христом смущает окружающих
Его людей, и люди от Него отходят. Спаситель обращается к Своим ученикам
и говорит: не хотите ли и вы уйти от Меня? И Петр отвечает за других:
куда нам идти? У Тебя глаголы вечной жизни (Ин 6:68). Здесь речь не идет
о том, что Он так знает вечную жизнь, так ее описывает, что ученики
горят желанием в нее войти. Если мы прочтем Евангелие, мы увидим, что
Христос нигде о вечной жизни специально не говорит, в том смысле, что Он
ее не описывает, не представляет перед нами картины вечности, или ада,
или неба. Нет, сами слова Христовы были таковы, что, когда Он говорил с
людьми, его слова доходили до той глубины человека, где покоится
возможность вечной жизни, и, как искра, упавшая на сухое дерево,
загоралась в человеке вечная жизнь. Мне кажется, что это очень важно
себе представить.

Это относится не только ко Христу, Чье слово, конечно, доходило сильнее
любого другого: но также и к тем великим учителям и проповедникам,
которые своим словом преображали жизнь других людей. И звук веществен, и
свет веществен. Все вещественное и все материальное (и столь великое,
что мы не можем даже себе представить его размеров, и столь малое, что
мы не можем его уловить даже прибором) именно благодаря тому, что
человек создан из земли, то есть принадлежит своей плотью веществу, —
все охвачено Христом, включено во Христа. И поэтому, когда нам
говорится, что призвание человека — уйти в глубины Божии, сродниться с
Ним так, чтобы быть с Богом воедино, и через это преобразить свою
телесность, и в течение этого процесса преображать весь мир вокруг, это
не слова, а реальность, это конкретное наше призвание, то, что нам дано
как задача.

Но почему же мы так малоуспешны? Мне кажется, что стоит заглянуть в
Священное Писание и поставить перед собой вопрос: что же случилось? (Я,
конечно, буду говорить отрывочно, потому что развивать тему я сейчас не
могу просто по времени.) Когда человек был создан, ему была открыта
возможность наслаждаться всеми плодами рая, но он не зависел для своего
существования от этих плодов. Как Христос сказал дьяволу, когда был
искушаем им в пустыне, не хлебом единым будет жить человек, а всяким
словом Божиим (Лк 4:4). Человек жил, конечно, не словами Божиими, а
своей приобщенностью к Богу через творческое Слово Божие. В момент его
отпадения от Бога вот что случилось. Во-первых, между человеком и
человеком получилось разделение. Когда Ева была сотворена из Адама, они
друг на друга посмотрели и Адам сказал: это плоть от плоти моей, кость
от кости моей (Быт 2:23). То есть он увидел в ней себя самого, но уже не
замкнутого в себе, а перед собой как бы, он увидел в ней не отражение, а
свою собственную реальность, и Ева так же. И они были едины. Грех не
только их разделил, но и разбил цельность отношений человека со всем
окружающим миром. И теперь, когда человек оторвался от Бога, потерял
способность жить только Божиим словом, Бог ему дает возможность и
задачу: возможность существовать тем, что он будет получать некоторую
долю своей жизни от плодов земли, и задачу возделывать эту землю. Без
этого он умрет, он больше не может жить одним Богом. Человек как бы
вкоренен и в Бога, Которого он не потерял до конца, и в землю, в которую
погрузился корнями, чего ему делать не следовало, потому что его
призвание было — эту землю вести к Богу, быть как бы вождем. Мы читаем в
Библии, что человеку было сказано обладать землей (Быт 1:28), и
постоянно толкуем это слово в смысле: иметь над ней власть, властвовать
над ней. Обладать не обязательно это означает. Вы наверно помните,
опять-таки из Евангелия, место, где Христос говорит: властители земли
властвуют над своими подчиненными; не так да будет с вами, первый из вас
да будет всем слуга (Мк 10:42—44). Это и было призванием человека: быть
слугой не в каком-то унизительном смысле — быть тем, который служит всей
твари в ее восхождении к Богу и ее постепенном укоренении в Боге и в
вечной жизни.

А потом приходит другой момент. Если вы прочтете внимательно рассказ о
поколениях от падения Адама до потопа (Быт 4—6), вы можете заметить, что
число лет жизни упоминаемых лиц все уменьшается. В другом месте
Священного Писания (Иак 1:15) говорится, что после падения постепенно
водворялась смерть, что смерть стала постепенно владеть человеком,
вернее человечеством, все больше и больше, потому что человечество все
дальше и дальше отходило от единства с Богом и все глубже погружалось в
тварность, которая сама по себе жизни вечной и даже продолжительной
жизни земной дать не может. Два исключения, однако, в этом ряду. Одно —
Мафусаил, который жил больше всех своих предков и потомков; о нем
сказано, что он был другом Божиим и жил девятьсот шестьдесят девять лет
(Быт 5:27). Другое — Енох, который, потому что он был другом Божиим,
умер, по библейскому рассказу, молодым: всего трехсот с чем-то лет
(Быт 5:23—24). Для нас это, конечно, не молодость, но по сравнению с
другими он был молод. Но долгожизненность одного и ранняя смерть другого
были обусловлены тем, что оба были больше, чем кто-либо, соединены с
Богом. Богу было нужно, чтобы один жил, и Богу нужно было, чтобы другой
к Нему пришел.

А потом приходит потоп, и в тексте есть еще место, о котором можно
задуматься. Люди все дальше и дальше отходили от Бога, до момента, когда
Бог, взглянув на них, сказал: эти люди стали плотью (Быт 6:3).
Духовности в них не осталось, и пришел потоп, смерть пришла на них. И
после потопа Господь говорит впервые: теперь вам предоставляются в пищу
все живые существа. Они вам будут служить пищей, а вы будете их ужасом
(Быт 9:2—3). Это очень страшно. Страшно себе представить, что человек,
который был призван всякое существо вести по пути к преображению, к
полноте жизни, дошел до того, что больше не может взлетать к Богу и
вынужден свою пищу добывать убийством тех, кого должен был вести к
совершенству. Здесь как бы замыкается круг трагедии. Мы находимся в этом
кругу, мы все еще не способны жить только вечной жизнью и словом Божиим,
хотя святые в значительной мере возвращались к первоначальному замыслу
Божию о человеке. Святые нам указывают, что надо молитвой, духовным
подвигом постепенно высвобождать себя от нужды питаться плотью животных,
переходить только на растительную пищу и, уходя в Бога все больше и
больше, нуждаться в ней все меньше и меньше. Были святые, которые жили
только тем, что раз в неделю приобщались Святых Тайн.

Вот в каком мире мы живем, вот к чему мы призваны, вот какая была
данность. Вот наше православное представление о том, каков мир и как Бог
с этим миром связан: не только как Творец, Который просто творит и
остается чужим Своей твари. Даже художник не остается чужим тому, что он
творит, всякий может узнать руку художника или его печать на его
творчестве. Здесь же речь идет о другом. Бог не просто творит и пускает
жить тварь, Он с ней остается связанным и зовет ее к Себе, чтобы она
выросла в полную меру данных возможностей: из невинности — к святости,
из чистоты — в преображенность. Вот представление, которое есть у нас в
Православной Церкви о тварном мире, о соотношении Бога с человеком и со
всей тварью без исключения и о роли человека. Тогда становится понятен,
с точки зрения Православной Церкви, вопрос о нашей роли в том, что мы
сейчас делаем с землей. Вопрос стоит не «то, что мы делаем с землей, нас
погубит», а «то, что мы делаем с землей, является нарушением нашего
человеческого призвания». Мы сами себя губим и закрываем путь другим
тварям к преображенной жизни.

Ответы на вопросы

Можно ли из сказанного вами заключить, что просто ответственного
отношения недостаточно, что конечное разрешение ситуации — святость?

Мне кажется, сейчас мир настолько стал един, что недостаточно говорить о
том, что надо в одном месте делать то или другое и этим решится вопрос
существования или выживания народностей, которые на этой территории
живут. Сейчас то, что происходит в одной стране, действует или
положительно, или отрицательно на другую. То, что мы сейчас здесь, в
Англии, производим разрушающие газы, которые ветер уносит и в Норвегию,
и в Швецию, и в Германию, это вклад — отрицательный — в судьбу этих
стран. Поэтому мы можем себе задавать вопрос не: что мы будет делать
там? a: что мы можем сделать здесь? Делая что-то здесь, я влияю решающим
образом на то, что происходит там. На языке вертится вопрос: что делать?
Есть вещи, которые мы можем делать. Если какое-то число людей, не
отдельные люди, а масса, возьмется за дело, это уже какое-то движение, и
если какая-то масса людей за что-то берется, то большей частью это
распространяется и выражается в правах, законах, привычках. Но все это
движется очень медленно, и успеем ли мы проснуться, пока нас не
настигнет смерть, это дело другое. Хотя сознание постепенно
пробуждается. Причем сознание у людей пробуждается больше не от того,
что им рассказывают, а от того, что они воочию видят. Сейчас мы дошли до
такой степени, когда очень многое видно. Не где-то за морем что-то
случилось — везде можно видеть: здесь и на побережьях по всей Европе.
Это одно.

Второе, говоря о святости: это, конечно, наш идеал, то, к чему мы должны
стремиться. Но святость начинается не с момента, когда мы передвигаем
горы, а с момента, когда мы свою жизнь отдаем в руки Божии с твердым
намерением быть как бы проводниками Его мудрости и Его воли. И в этом
отношении не обязательно быть «патентованным» святым, а надо быть
человеком, который устремлен в определенное направление. Бывают люди —
сами не святые, но которые могут словом вдохновить других. Если вы
подумаете: все святые, которые чтутся у нас на Руси или где бы то ни
было, были воспитаны приходскими священниками, которые сами никогда
святыми не стали. Но они читали вслух Евангелие, проповедовали от
чистоты сердца — может быть, аляповато, может быть, несовершенно, но
правдиво — слово Божие. А другие люди, которые были способны загореться
так, как те сами гореть не умели, загорались. Преподобный Серафим
Саровский был воспитан обыкновенным местным священником, и то же можно
сказать о всех святых, за редкими исключениями.

С другой стороны, если мы говорим Божие слово, то есть если мы
действительно говорим людям: «Вот что говорит Господь — не мне лично, а
в Евангелии, такова правда Божия», и сами не находимся на этом уровне,
то от этого Божие слово не теряет ни своей чистоты, ни своей действенной
силы. Конечно, если говорит святой, слово его доходит до души человека
иначе, чем когда говорит кто-нибудь из нас. Есть замечательное место у
Иоанна Лествичника, где он говорит, что слово Божие — как заостренная,
закаленная стрела, и она может пробить любой щит. Но для того чтобы это
случилось, нужен лук, нужна тетива, нужна рука и нужен глаз. И вот мы
собой представляем эти различные приборы, которые делают возможным слову
Божию пробить щит.

И, однако, мы не можем ждать момента, когда сами станем воплощением
этого слова, для того чтобы им поделиться с другими, кому оно нужно. Так
же как нельзя сказать человеку: «Я тебя накормлю, когда сам разбогатею».
Поэтому мы должны помнить, что несем священную влагу в глиняных сосудах.
Сосуды мы глиняные, и мы должны это понимать, и знать, и признавать это
открыто, но одновременно говоря: да, но то, что я тебе говорю, — Божие
слово.

Христос нам говорит, что мы призваны быть не от мира сего, но в мире
(Ин 17:14—16). Мы призваны, хороши ли мы или плохи, говорить правду
Божию и быть совестью этого мира, причем не совестью Церкви, а совестью
всех. Мы должны быть светом, хотя бы малой свечой, хотя бы искоркой
света и вместе с теми, кто не верит во Христа, в Бога, кто борется
против Него, делать все, что мы можем по совести делать вместе, ради
того чтобы строить град человеческий, который просто был бы достоин
человека. А потом в этот град вносить с собой измерение, которое
достойно Бога. И поэтому, где бы мы ни были, наше дело не то что
«проповедовать», а каждый раз, когда кому-то нужно, сказать Божию
правду, каждый раз, когда какая-нибудь ситуация конфликта, напряжения,
разногласия, не брать сторону, которая нам, как церковникам или
верующим, выгодна, а сказать: в этом правда Божия, вы оба правы — или
оба не правы. Я думаю, что если бы мы так поступали, то часто от этого
страдали бы, — это дело другое.

Но не все нам гонители. Есть тоже ищущие, есть друзья, есть потерянные
овцы, и они имеют право на живое слово, и они не могут ждать, пока у нас
вырастет сияние вокруг головы, — тогда будет поздно. Вот что мне кажется
нашим делом — где бы мы ни были, мы это можем делать. Мы можем
заниматься здесь тем, что называется acid rain  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "148" \t "tmp"  148 ,
осквернением природы, воздуха, которым оскверняется все в Западной
Европе, и мы можем быть живым словом Божиим и признавать — это очень
важно, — что сами не живем в уровень этой правды, но что правда от этого
не меняется.

Я думаю, что у нас в православии колоссальное количество понимания,
знания, богословского, аскетического и мистического опыта, но это не
значит, что мы его применяем. Мы восторгаемся — и часто на этом
останавливаемся. Мы замечательно выражаем свое знание в богослужении и в
проповеди, а до дела — дойдет или не дойдет? Мы часто отговариваемся
тем, что молимся за мир. Но что миру от того, что мы молимся, когда люди
голодные, холодные? У нас очень легко возникает чувство, что мы вступаем
в божественную область. Такое колоссальное в нас богатство, что даже
одной крупицей можно насладиться и насытиться. Но православные страны
как таковые (я не говорю об индивидуумах) не дошли до того, что
богословие должно быть применено к жизни. До меня апостол Иаков говорил:
ты мне покажи свою веру без дел твоих, а я тебе покажу мою веру из дел
моих (Иак 2:18). У нас очень много говорения о том, какова наша вера,
как прекрасна, как богата, а человек рядом может от этого ничего не
получать. Есть люди, которые обладают гораздо меньшим и делают гораздо
больше. Вот суд над нами. Мы, может быть, не виноваты в том, что это не
продуманно, уже очень давно надо было начать, но жизнь так складывалась,
что не думали. Но теперь-то нам надо думать, а не довольствоваться
сознанием, что наша вера так совершенна, что нам учиться у других
нечему. Нам очень многому надо научиться. У них гораздо меньшее
богатство, скажем, богословское и другое, поэтому они идут по пути
делания чего-то.

Христиане если и проявляют какое-то понимание любви к ближнему, то редко
обсуждают, надо ли любить кошек и собак и сохранять деревья. Они как
будто не думают о том, что неплохо бы любить и все живое…

Я думаю, мы потеряли сознание, что весь мир — как бы живой организм по
отношению к Богу. То есть мы не можем говорить с деревом или с камнем,
но Бог говорит с деревом и камнем, потому что Он сказал всему, что
сотворено: явись из небытия в бытие, — и все создание услышало Его
голос. К сожалению, это не обсуждается, и мало думают об этом. Вообще
отношение большинства людей к зверям: это или игрушка, или скот, которым
можно пользоваться. Лошадью пользуются одним образом, другие животные
идут в пищу. Нам надо вернуться не к «экологическому» представлению, а к
представлению о том, что мир являет собой одно целое, созданное Богом
для нас, одно целое, о котором можно говорить даже с безбожником, но
которое является частью нашей судьбы, общей судьбы и человека, и
вещественного мира.

Мне кажется, что мы слишком часто ослеплены большими проблемами и не
смотрим на малые. Я помню, когда я был еще подростком, моя мать мне
говорила: все, что человек тратит сверх своей нужды, он украл у другого
человека. И когда я был врачом, у нас было правило: мы жили на то, что
государство определяло как прожиточный минимум, а весь остальной мой
заработок уходил на других людей. Это одна установка. Поэтому мы могли
бы начать возрождать мир, пересмотрев свое отношение: все, что у меня
есть излишнего, я у кого-то украл, вот и все. Я помню из житий, кто-то
из святых, когда ел свою беднющую монашескую пищу, говорил: «Господи, я,
как скот, живу веществом, когда должен был бы жить животворящим словом
Божиим, и все, что я ем, я у кого-то отнимаю».

Христианство придает материи абсолютное и окончательное значение. Для
материалиста материя — строительный материал. Для христианина материя —
нечто, что должно войти в Царство Божие, просиять Божественным
приобщением, когда Бог будет все во всем (1 Кор 15:28). Эти две темы
очень сродни, потому что одна требует определенной формы жизни, а
другая — определенного радикального отношения ко всему. Святой Исаак
Сирин говорит, что только тот может молиться чистой молитвой, кто
примирился с Богом, с собой, с ближним и со всеми предметами, которых он
касается, то есть кто каждый предмет рассматривает как потенциальную
святыню. Если хотите, можно так сказать: потенциально тело каждого из
нас — мощи, потому что каждый из нас призван к святости. Я не говорю,
разумеется, что надо накапливать старые спички, но ни к какому предмету
нельзя отнестись, будто он не существен. Я помню человека: когда,
задумавшись, он небрежно бросал тряпку, которой вытирал стол, то
спохватывался, брал ее обратно и клал на место со словом «Прости!» Это
может казаться нелепостью, но это говорит о целостном отношении ко
всякой материальной реальности. Вот эти две вещи мы могли бы в себе
воплощать, потому что каждый из нас чего-то касается, какими-то
предметами пользуется. Как я ими пользуюсь? И среди прочего мы
пользуемся другим человеком. Потому что если мы не видим в другом
человеке святыню, он делается предметом и мы тогда им пользуемся, будто
он предмет, эксплуатируем его в той, другой или десятой форме.

Это уже расширяет тему на людей вокруг, но делает ее очень конкретной.
Потому что если я отношусь к моему ближнему как будто он только предмет,
который является или помехой в моей жизни, или помощью, или предметом
моего притяжения, соблазна, желания, мы уже из него делаем вещь и лишаем
его достоинства не только как человека, но как вещи, потому что и к вещи
нельзя так относиться.

Об употреблении животных в пищу я сейчас не могу спорить. Могу только
сказать, что аскетическая, монашеская традиция — мяса не употреблять. Но
есть одно очень интересное, замечательное место в житиях святых. Епископ
(кажется, Александрийский) решил испытать нескольких монахов, которые
подвижнически жили в пустыне, посмотреть, будут ли они есть мясо или не
будут. Он их пригласил к столу, им подали овощи и кусочки телятины, и
они все эту телятину лопали. После чего епископ обратился к старшему из
них и говорит: «Что, отче, может, вам дать еще немножко телятины?» Тот
ответил: «Мы никогда не прикасаемся к мясу». Тогда епископ говорит: «Ну
как же так, вы только что съели мясо». Тот ответил: «Пока мы не знали,
что это мясо (они уже забыли за сорок лет в пустыне разницу между мясом
и овощами), мы это ели; теперь, когда ты нам сказал, что это мясо, мы не
можем коснуться его». Видите, они дошли до такого состояния, что это уже
не могло их отравить, они уже как бы жили другим миром.

Весь вопрос в любви, а не в политике. Христос отказался быть политиком.
Он кормил — от любви.

Есть русская пословица: неурожай — от Бога, а голод — от людей. Сейчас
можно было бы накормить вселенную, но мы сидим на запасах, только бы не
продешевить. Вот что происходит. Если все запасы, которые лежат в Европе
и не продаются, а очень бережно и за большие деньги хранятся в целости,
раздать, люди не умирали бы с голоду. Я согласен: где кончается любовь,
там начинается расчетливость. Любовь заключается не в чувстве, не в
переживании, когда млеет сердце, а в том, чтобы ответственно отнестись
ко всей твари.

У нас в храме есть икона святителя Власия Севастийского с маленькой
частицей его мощей. Он был епископом, проповедником, был за свою веру
взят и пострадал мучеником. В его житии есть одна черта, которая меня
всегда глубоко трогает. Когда его вели на казнь, он вдруг увидел, что
рядом с ним по дороге бежит собачка на трех лапках, потому что одна
лапка ранена. Он забыл, что его ведут на смерть — так его пронзила
жалось к этой собачке, остановился, ее благословил, собачка убежала
здоровой, а он пошел умирать. Понимаете, что это значит? Это не анекдот
из жизни животных, это рассказ о том, как человек может в себе нести
такую сострадательную любовь, что, увидев страдание какой-то твари — не
человека, а собачонки, он забыл о себе, забыл, что его ведут умирать,
мучить, терзать. Вот что значит любовь, когда она доходит до такого
предела, который, конечно, нам не под силу.

Но есть примеры и из нашей жизни, из простой, обыденной жизни самых
простых людей, которые даже не сказали бы о себе, что они живут любовью.
Я помню одну свою ученицу в Русской гимназии в Париже: ничем особенным
не выдавалась, училась хорошо, ничем не была замечательна. Упала бомба
на дом, в котором она жила с родными и с другими людьми. Дом запылал.
Все выбрались, осмотрелись и заметили, что одна старушка не выбралась. И
эта девочка не стала рассуждать о том, что она христианка, что она живет
любовью, она просто вошла в огонь спасать эту старушку — и сгорела с
ней. Тут никакого расчета нет, ни размышления, — иначе нельзя. Она даже
не подумала «нельзя иначе», она просто сделала «нельзя иначе». Если бы и
мы в своей среде начали друг ко другу относиться — ну, не так, как эта
девочка или как Власий Севастийский, потому что кишка тонка, — но хоть
немножечко в этом направлении двинулись. Если каждый раз, когда перед
нами возможность доброго поступка, мы остановили бы свой эгоизм, свою
жадность, свое себялюбие, свою нелюбовь, разные чувства, которые нас
разобщают, и дали бы себе поступить «иначе нельзя».

И еще одно, мне кажется, очень важно: между моментом, когда у нас добрый
порыв, и моментом, когда мы этот порыв приведем в действие, не давать
себе времени подумать. Отец Александр Ельчанинов в своем дневнике
говорит, что никогда не надо между доброй мыслью и поступком дать себе
время подумать: надо ли? сейчас ли? не может ли кто-нибудь другой
сделать? — потому что тогда мы дела не сделаем. Надо, чтобы добрый порыв
стал поступком сразу. Один французский писатель говорит в своей книге,
что надо так научиться жить, чтобы хоть один раз в жизни совершить
поступок, который сам по себе был бы уверенностью в том, что это
правильно, без расчета и размышления «надо — не надо, и сколько».
Скажем: стоит нищий — и думаешь: сколько ему дать?

Чтобы иметь такой подход, нужна какая-то связь со Христом. На это может
уйти вся жизнь, а ведь надо что-то делать сейчас. Может быть, надо
заставлять себя заботиться о мире хотя бы из страха?

Я думаю, что обе вещи имеют свое место. С одной стороны, мы не можем
ждать момента, когда станем святыми, для того чтобы спасать мир. Так и
священник — проповедует то, что гораздо больше его. Но я не могу
дожидаться момента, когда стану воплощением Евангелия, для того чтобы
его проповедовать. Так что приходится делать раньше, чем сам дорастешь
до полной меры. Но я затронул эту тему, потому что самая тема забыта. Мы
забыли в нашей христианской обстановке, что есть это измерение. Мы
постоянно говорим о том, что человеку поручена земля, что ему велено ею
обладать, управлять, но мы это себе представляем в виде господства, а не
служения, мы потеряли самое сознание, как и что должно быть. Поэтому, с
одной стороны, надо спешить делать дело, даже если побуждения
несовершенны. Но, с другой стороны, нам надо осознавать все больше и
больше настоящее основание и им делиться с другими людьми, потому что,
если смотреть только на возможную выгоду или невыгоду наших поступков,
они всегда обращаются в то, что мы снова начинаем творить недоброе. Мы
начинаем охранять природу для собственной пользы, но когда становится
выгодно иначе повернуть дело, мы так и поступаем. Я думаю, что очень
важно иметь богословское обоснование отношений Бога с человеком и со
всей тварью и роли человека как посланника Божия, как служителя Божия по
отношению к твари, потому что это может вдохновить сначала единицы,
потом большее число людей или привнести даже в эгоистический подход
новое измерение, которое рано или поздно начнет преображать эгоизм.
Конечно, сейчас невозможно, чтобы экология была построена на таком
видении, какое было у Максима Исповедника, но мы должны хотя бы знать,
что такое видение есть. В основе его лежит Священное Писание и Ветхого,
и Нового Завета, оно определяет наше призвание. Жизнь драгоценна, и мы
призваны служить жизни, а не обладать ею, властвовать над ней или быть
паразитами земли. Вот почему я думаю, что эта тема важна.

Важно ли творить добро во имя Христа, или добро есть само по себе добро?

Мне кажется, во всем, что мы делаем, говорим или думаем, есть тени и
свет; и если ради того, чтобы не было тени, мы не допустим и света, то
света от этого не прибавится. Конечно, добро должно быть укоренено в
Боге и должно быть свободно от тщеславия, но вместе с этим в добре даже
несколько «подмоченном» есть добро. Добро есть само по себе добро, с той
только оговоркой, что, когда мы творим добро или живем категориями
добра, мы, зная то или не зная, приобщаемся к Абсолютному Добру, которое
есть Бог; и не обязательно знать это, но вопрос не только в поступке, а
в том, откуда он идет, из каких источников. Помню, во время войны я
познакомился с сестрой милосердия, отец которой был убежденным
христианином — в кавычках, то есть он все делал «как надо». У него был
домик в деревне; если приходил бродяга или нищий, он ему открывал, но
так как не хотел, чтобы дом был запачкан или в беспорядке, говорил:
«Стой здесь, на пороге, и не смей входить. Вот тебе тарелка супа — ешь,
вот тебе немножко денег — и убирайся». И у него было чувство, что он
оказал милосердие: накормил, дал денег, позаботился, но тот, кто получал
от него эту милость, уходил глубоко раненный.

С другой стороны, если человек сделает доброе дело без особенного
порыва, а по довольно холодному сознанию справедливости, в этом тоже
есть правда. Он-то от этого беднее, но тот, который все-таки ел суп и
получил грош, уходит с чем-то. Есть рассказ из жития праведного Петра,
который, конечно, не пример нам всем. Он был жуткий скряга, и никто от
него никогда ничего не мог получить. Как-то нищие на церковной паперти
разбирали имена своих благодетелей, и никто не мог упомянуть
какое-нибудь благодеяние со стороны Петра. И нищие бились об заклад,
что, если кто из них что-то от него выудит, остальные отдадут ему
дневную выручку. Один из нищих отправился к дому Петра, а тот выходил с
тачкой, полной хлебов. Нищий стал молить, просить, кричать; Петр сначала
его обругал, потом дошел до предельной ярости и, так как не было камней,
схватил хлеб и пустил в него, и ранил его в голову. Тот подобрал хлеб,
ушел и показал другим нищим: «Получил!» В ту же ночь Петр увидел сон: он
на Страшном суде, и на одну сторону весов кладут все его грехи, и грехи
эти идут вниз, вниз, вниз, и он с ними, а на другой чаше — ничего. И
вдруг ангел хранитель приносит хлеб, покрытый кровью с одной стороны, и
кладет на весы. И черти взвыли, говорят: «Это же сплошной обман, он не
дал этот хлеб, он запустил этим хлебом в него, тут никакого милосердия
не было!» А Господь ответил: «Да, он, правда, это сделал от ярости, но
нищие ели и благодарили Бога». Ясно, вы можете сказать: это легенда, но
дело-то в том, что совесть церковная, сознание церковное это восприняло
так: да, это действие всем было плохо, а все-таки та искра добра,
которая родилась из него, оправдала его. Так что хороший поступок, даже
если у него основание никудышное, может оправдаться тем, что он
совершает над получившим; благодарность, радость тоже играют свою роль.
Я не думаю, что можно было бы судить о поступке как бы в зависимости от
его обоснования — религиозного, идеологического или просто
жалостливости. Бывает, человек говорит: «Не могу: каждый раз, когда меня
что-то просят, даю, злюсь на себя — но даю». А все-таки идет впрок. И
мне кажется, что если мы начнем так разбирать, что нельзя сделать того
или другого, потому что оно не идеально чисто, то мы никогда не сделаем
ничего.

А можно ли творить добро и служить ближним совместно с неверующими,
нехристианами?

Я начну издалека. Кто-то из отцов Церкви или духовных писателей говорил
так: самый злой еретик в момент, когда он своим последователям читает
страницу из Евангелия, — не еретик, он говорит слово Божие. И я бы
сказал, что, когда человек делает добро, он просто делает добро, и в
добре можно соучаствовать, это не значит, что можно соучаствовать в чем
бы то ни было вне этого добра. Мне легче рассуждать как врачу, и я скажу
лично, из опыта, что можно работать с врачом неверующим или чьи
убеждения вы никак не можете принять, но они не затрагивают его
профессию, и поэтому нет основания, например, выбирать плохого хирурга,
потому что он верующий, вместо хорошего, потому что он неверующий, можно
просто молиться о том, чтобы Господь благословил его дело. Мне кажется,
что добро остается добром, что нельзя путать человека с его поступком
таким интегральным образом.

Непременно ли христианство с его заповедью непротивления злу
предполагает пацифистские убеждения?

Владимир Николаевич Лосский как-то сказал: «Бороться за свои права
низко, не бороться за права других — подло». И это можно перенести на
понятие о борьбе со злом. Всякий из нас волен выносить что угодно, когда
это касается его, это не значит, что мы должны так же спокойно
относиться к тому, что делается с другими. Каким способом — это другой
вопрос, но просто непротивление злу никаким образом — не обязательно
христианский поступок. Я как-то проводил говение для студентов в
Оксфорде, и после первой моей беседы, уж не знаю, что я такого сказал,
один из студентов ко мне подошел и говорит: «Я покидаю говение, вы не
христианин». Я сказал: «Ладно, покидай говение, но хоть просвети меня, в
чем я не христианин?» Он говорит: «Вы не пацифист». Я говорю: «Нет, я не
пацифист, я не считаю, что надо просто никогда никак не реагировать. А
ты пацифист?» Он говорит: «Да». — «И ты готов до предела идти в твоем
пацифизме?» — «Да, до предела». — «Вот ответь мне на такой вопрос. Ты
входишь в эту комнату и застаешь: какой-то хулиган собирается насиловать
твою невесту. Что ты сделаешь?» Он говорит: «Я постараюсь его убедить
отказаться от злого намерения». — «Хорошо, предположим, что, пока ты к
нему речь держишь, он продолжает свое дело». — «Я стану на колени и буду
молить Бога, чтобы Он сделал это невозможным». — «Ну а если все-таки все
произойдет, и он встанет и уйдет — что ты сделаешь?» — «Я буду молить
Бога, чтобы из зла получилось бы добро». Я ему сказал: «Знаешь, был бы я
твоей невестой, я бы поискал другого жениха», — потому что да, это
последовательный подход, но это же ужас! Для меня его позиция
неприемлема. Если вы хотите быть пацифистом в интегральном смысле, вы
должны быть готовы на то, чтобы идти вот до этого края, вы должны быть
готовы к тому, что при вас случится какое-нибудь уродство и вы будете
молить Бога о том, чтобы этого не случилось или чтобы из тьмы воссиял
свет. Я не могу, у меня не хватает веры, — нет, я не хочу сказать, что у
меня не хватает веры: я убежден в обратном, я не верю в это.

Но что мне кажется абсолютно необходимым, если мы хотим бороться со злом
каким бы то ни было образом, так или иначе — это изживание зла, скажем,
злобы в нас самих. Начиная с очень простого: если мать шлепнет ребенка,
потому что думает, что этим путем до него дойдет быстрее, чем если она
речь будет держать, но без всякого раздражения и с любовью к ребенку,
это одно; если же она ему даст себя довести до белого каления, и когда
больше не может вынести, шлепнет его со всей постепенно накипевшей
мстительностью, она не права. Шлепка одна и та же, что касается мягкого
места этого ребенка, то, может, и удар не сильнее, но это совершенно
иное положение, совершенно другое дело. В одном случае это месть, в
другом случае — своеобразная форма воспитания; и мне кажется, что если
мы хотим бороться со злом и в нас кипит злоба, то мы только прибавляем
свое зло к общей сумме зла в мире.

Я это в какой-то момент очень пережил, потому что между двумя периодами,
которые я провел во французской армии, я был во французском
Сопротивлении, и когда решался вопрос о моем поступлении в
Сопротивление, мы это обсуждали с мамой и друг другу дали слово, что
будем бороться, но не допустим ненависти в себе. Условие было такое, что
если один из нас будет арестован и его будут пытать при другом, то
другой обязуется никогда не допустить в свою душу ненависть по отношению
к тем, кто это будет делать. Это был предел того, на что мы были
способны, — в мыслях, во всяком случае, и я думаю, что это так бы и
случилось; и в таком случае, я думаю, можно бороться, можно активно
бороться со злом, но я не думаю, что борьба была бы плодотворна при
наличии ненависти. Формы борьбы могут быть очень различны, но сущность
именно в этом: христианин не может ненавидеть. Южноафриканский писатель
ван дер Пост говорит, что, если мы невнимательны, мы уподобляемся тому,
против чего боремся. То есть восстаешь против чего-нибудь, и так легко
перейти на ту почву, на которой зло действует, и вот этого мы не должны
делать, мы не можем перейти на ту почву, это всегда будет почва
бесовская.

А гневаться мы можем?

Знаете, слово «гнев» в Священном Писании с его славянскими корнями и у
Отцов имеет как бы два смысла: или то, что мы понимаем под гневом —
рассердился, закипел, или просто горячность духа. Гневаясь, не
согрешайте, — говорит псалом (Пс 4:5); это не значит: злись и все же не
греши, это значит: реагируй со всей пламенностью, со всем огнем души, но
не греши в этом. И с другой стороны, есть, конечно, гнев такой, какой мы
испытываем, когда рассердимся. Вот этот гнев мы должны изживать, потому
что опять-таки одно из Посланий говорит: гнев человеческий не творит
правды Божией (Иак 1:20). Надо учиться его изживать.

Трудно бывает в трагических ситуациях усмотреть волю Божию. Как находить
свое место в них?

Мне кажется, что есть как бы два последовательных момента. Мы всегда
можем принять тот факт, что Бог нас послал в уродливую обстановку с тем,
чтобы мы в этой обстановке были как бы Его присутствием, Его глазами,
Его состраданием. Теперь: взглянуть на эту обстановку и определить,
сколько в этом человеческого произвола, бесовского воздействия или воли
Божией, требует того, что апостол Павел называл различением духов
(1 Кор 12:10), и на это рецепта не дашь. Но одно можно сказать: что,
если я поставлен в какую бы то ни было обстановку, я в этой обстановке
могу быть на своем месте, а не стараться вырваться из нее. Я сейчас
говорю, конечно, не о предельных ситуациях, когда так больно или так
страшно, что хочешь вырваться. Но я говорю не о нашей слабости, а
принципиально. Господь принимает в учет нашу слабость не тем, что Он нас
освобождает от ужаса обстановки, но Он и не судит нас просто потому, что
мы не герои духа в меру Иова.

Как различить элементы всей обстановки (потому что в каждой из них есть
человеческое, бесовское и Божие)? Это возможно только по мере духовного
роста, через молитву и под Божиим водительством. Абсолютных признаков,
думаю, нет. Вы упомянули войну; война — ужас. Никто из тех, кто был на
войне, не может думать о ней в романтическом смысле, в котором
описывают, например, наполеоновские войны. Но, с другой стороны, —
каково наше место в ней? Я не умею цитировать точно место или главу, но
есть правило или мнение Василия Великого, где он говорит, что если
случается война между двумя странами, это значит, что христиане, которые
живут в них, не исполнили своего долга как христиане: если б они сумели
обратить людей и создать мир, войны бы не было. И поэтому, говорит он,
если случится война, христианин не может от нее отказываться, потому что
он был недостойным христианином во время мира.

Примирение всей твари  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"149" \t "tmp"  149 

Когда мы говорим о примирении, мы подразумеваем новое взаимоотношение,
действительно новые отношения между двумя сторонами, между которыми
возник конфликт, или между двумя людьми, из которых один глубоко — или
даже слегка — ранен, а другой — обидчик. Это подразумевает, что
обидевший признает свою ответственность, это также подразумевает, что
обиженная сторона проявит великодушие, готовность принять от другого
смиренное признание его вины, и открытый разговор, который позволит не
восстановить прежние отношения, а создать новые: Се, творю все новое
(Откр 21:5).

Когда мы думаем о примирении, мы всегда думаем о примирении с нашим
ближним или о примирении между общественными классами, политическими
партиями, народами, но примирение между людьми значит нечто большее.
Если посмотреть в Библию, мы видим, что впервые возникает трещина в
момент, когда первый человек, первая чета отворачивается от Бога и
оказывается в разделении от Него (Быт 3). Французский писатель,
протестантский пастор по имени Ролан де Пюри говорит в одной из своих
книг, что грех наших прародителей состоял в том, что они отвернулись от
Бога, стали искать полноты знания где-то на стороне. И в тот миг, когда
они повернулись к Богу спиной, Бога у них не стало, и им оставалось
только умереть, потому что только в Боге — источник жизни.

Второй момент в крушении Творения: Каин убивает Авеля. И в Библии с
такой трагической ясностью сказано, что Бог говорит Каину: земля вопиет,
взывает о крови Авеля, пролитой на ней (Быт 4:10). Для земли трагедия —
напитаться этой кровью; дело не в том, что земля осквернена этой
кровью, — дело в том, что земля пришла в ужас от того, что такое могло
произойти.

После потопа Господь говорит Ною и тем, кто спасся вместе с ним: теперь
все звери отданы вам, они будут вам в пищу, а вы будете им в страх
(Быт 9:2—7). И этим все видимое творение как бы вовлекается в
человеческий грех, вернее, несет на себе последствия этого греха.

Не в этой ли ситуации мы живем? Земля, глубоко раненная первым
убийством, вопиет, все еще взывает о пролитой на ней крови, и так же все
живое страшится человека, который сделался главным хищником, самым
опасным, самым ужасным хищником, потому что в древнем мире хищников было
меньшинство, а человечество так умножилось и теперь остается угрозой
всему творению не только своей способностью убивать, но и своей
численностью.

Так что не удивительно, что апостол Павел пишет в одном из своих
посланий, что вся тварь воздыхает в ожидании явления чад Божиих
(Рим 8:19—23). Все творение с воздыханием ожидает момента, когда
человек, человечество придет в себя, когда человечество перестанет быть
стаей хищников, обернется к Богу лицом, найдет свое место в Божественном
промысле и исполнит свое предназначение.

Если мы поставим себе вопрос о том, какова роль человека, то в Библии
есть место, которое могло бы просветить нас и которое мы все время, уже
столетиями читаем неверно. Когда Бог говорит — и я лишь цитирую слова,
ничего больше, — что человеку передано обладание всей тварью, всей
землей (Быт 1:28), что это означает? Столетие за столетием мы понимаем
«обладать» как право владеть, властвовать, доминировать. Но так ли это?
«Доминировать» происходит от латинского dominus, что значит — господин,
глава семьи, дома, но разве этот глава обязательно тиран? Значит ли это,
что он властвует и все подавляет? Конечно, нет. Это означает, что он
мудрый хозяин, мудрый глава семьи, что он — тот, кому вручено творение,
доверено, так чтобы оно могло возрастать в полную меру своего призвания.
Вот роль господина, Господа: быть господином не значит быть тираном, это
значит быть вождем.

И если так, тогда ясно, что мы, люди, не выполнили ничего из того, что
должны были. Мы изменили Богу, отвернувшись от Него, стали искать своего
предназначения, своего места в творении вне Его. Мы оказались неверны
Ему тем, что пролили кровь, что смертельно ненавидели друг друга, что
относились друг ко другу так, как хищные звери относятся к другим
породам. С тех пор как пролилась первая кровь, вся история человечества
состоит из кровопролития, земля все еще взывает не только о крови Авеля,
пролитой Каином, но о крови всех Авелей, вернее, всех Каинов мира,
пролитой другими Каинами. Опять-таки, мы все еще в той ситуации, когда
вся тварь страшится нас, потому что мы хищники, вооруженные уже не
когтями и клыками, но всей способностью уничтожать подряд и тысячами
тех, кого Бог сотворил с такой любовью.

Так что мы призваны опомниться, и вот почему сегодня я выбрал такую тему
доклада: дело не в том, чтобы ладить между собой, но чтобы мы были в
ладу со своим призванием, каждый из нас и все вместе, чтобы обладали не
как повелители, а как вожди. Святой Максим Исповедник ведь говорит, что
человек был создан как бы обладающим двумя природами, принадлежащим к
двум мирам: к материальному миру, но, по призванию и по духу, который
Бог вдохнул в него, — к миру духовному, и его призвание — вырасти в
такую полноту, чтобы он мог вести все другие твари к тому, чтобы они
переросли свою материальность и стали гражданами и участниками мира
духовного. Слова апостола Павла о том, что придет день, когда Бог будет
все во всем (1 Кор 15:28), следует, мне кажется, понимать очень
конкретно, очень точно: Бог будет не в некоторых только, но преисполнит
Собой все.

Когда мы думаем о том, каким образом Бог сотворил все сущее, что мы
видим? Бог вызвал из небытия, действием жертвенной любви то, чего прежде
не существовало: Он вызвал из небытия целый мир, чтобы поделиться с ним
не только тем, чем Сам обладает, но и тем, что Он Сам есть. Мы призваны
стать причастниками Божественной природы (2 Пет 1:4), и кроме нас, через
нас, все, чего мы касаемся, должно войти в эту тайну полной, глубокой
приобщенности Богу, каждая тварь по-своему, соответственно собственной
природе, согласно собственному внутреннему закону, но до конца, в
совершенстве, до предела своего славного исполнения.

В ветхозаветном тексте шестоднева употребляются три различных слова,
когда речь идет о творении  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "150" \t "tmp"  150 . Только в
первом случае, когда говорится о сотворении мира, Бог произносит слово —
и то, чего не было, возникает. В других местах слово указывает на то,
что нечто творится из уже имеющегося материала, получает форму, состав.
И еще другое слово употребляется, когда говорится о творении живых
существ, когда появляется не материальный мир, а новое измерение
материальности — жизнь. И еще иначе говорится о сотворении человека по
образу и по подобию Божию.

Так что в первом случае, когда Бог произносит слово, в Библии говорится
о призыве стать, быть. А быть значит: быть в соотношении с Богом, потому
что нет, не может быть бытия, существования, жизни, исполнения иначе как
в глубоком общении с Богом. Невозможно быть вне Того, Кто есть: Я есмь
Сущий (Исх 3:14).

Есть восточное присловье о том, что свет создается словом. И мы знаем,
что мир и все в нем было сотворено словом Божиим. Да будет… (Быт 1:3) —
и появился свет. Свет не как солнечное сияние, не как источник
освещения, свет как возникновение из небытия в бытие. Есть место в одном
романе Чарльза Уильямса (те, кто знают меня хорошо, вероятно, улыбнутся,
услышав, что я снова цитирую его), где он описывает картину. Он говорит:
в этой картине было что-то удивительное. В ней был свет, но свет не
исходил из одной какой-то точки, не было источника этого света. Свет как
бы заливал все, изливался отовсюду и становился цветом, а цвет
превращался в ствол дерева.

Воспользуемся этим образом. Конечно, это не богословское утверждение, но
этот образ представляется мне очень богатым содержанием, смыслом. Бог
произнес слово, и все то, чего не было, что было, так сказать, мраком
небытия, вошло в бытие, которое есть свет (вспомните первую главу
Евангелия от Иоанна). И этот свет, по мере того как произносилось одно
слово за другим, становился цветом, приобретал материальность,
становился тварным миром и развивался в то — я чуть не сказал: что мы
знаем, — нет, не в то, что мы знаем, а в то, чего мы больше не знаем, в
торжествующее единство мира, который в полном общении невинности с Богом
и призван перерасти эту невинность в полное приобщение святости.

В этой картине мира, как я о ней говорю, отведено особое место
сотворению человека. Человек был создан в шестой день (Быт 1:26—31). И
говоря о творении человека, Библия употребляет снова то слово, которым
говорилось о творении чего-то совершенно небывалого — не о придании
новой формы, не об «изготовлении из», а о создании чего-то, чего прежде
не было. И человека не было прежде не только в том смысле, что его не
было как физического присутствия, что он как таковой не существовал. Что
же случается? Мы не видим, что Бог творит человека, как бы переделывая
созданную прежде тварь. Бог не берет самую привлекательную обезьяну, с
тем чтобы она потеряла шкуру и приобрела все человеческие свойства. Нам
говорится, что Бог взял немного глины, земли и создал человека. И это
мне кажется чрезвычайно важным, потому что, если бы человек был
последним пределом развития, прогресса, он был бы чужд всему, что
предшествовало, был бы неизмеримо далек от всего, что было прежде него.
Чувствуем ли мы, что очень близки ко всему разнообразию животного или
растительного мира? Вряд ли; если мы испытываем какую-то близость, то
скорее всего к человекообразным, которые смотрят на нас глазами, полными
мудрости, и, вероятно, думают: «Ты — новый пришелец; я знал этот мир
задолго до тебя и понимаю то, чего ты никогда не в состоянии будешь
понять».

Ну, это к слову, хотя я говорю это вполне серьезно, пусть мои слова и
вызывают улыбку. Но то, что человек был создан из земли, сродняет его со
всем, что было сотворено из исходной материи, которую Бог призвал быть:
мы сродни каждому атому материи, мы сродни всем элементам мира, который
постепенно, шаг за шагом, эволюционирует, развивается. Каждый атом может
узнать себя в нашем составе, потому что мы подобны ему, но в новой
ситуации. А ситуация нова тем, что мы созданы по образу Божию и Бог нам
заповедал быть вождями, быть связующим звеном, которое объединит все
сотворенное с духовным миром, и за пределы мира духов, ангельского мира,
с Самим Богом, так, что настанет день, когда Бог будет все во всем
(1 Кор 15:28), вся тварь станет ризой Господней и Бог будет самой сутью
и реальностью этого все развивающегося творения — творения, которое
возрастает в Боге от славы в славу, возрастает Божественной силой, и
присутствием, и любовью.

Но что имеет, как мне кажется, существенное значение для наших отношений
с тварным миром, это то, что Сам Бог стал человеком, Сам Бог принял на
Себя плоть; полнота Божества обитала во плоти, и Божество ничуть не
умалилось, осталось Собой. Я — Сущий, говорит Христос в Евангелии
(Ин 8:58), повторяя слово, которое Бог произнес о Себе (Исх 3:14).

А это значит, что в своем человечестве Он сродни каждому атому, каждой
галактике, всей материальности этого мира, но так, таким образом, как
нам недоступно или как мы лишь отчасти видим в святых; полнота Божества
обитала во плоти, и все материальное может узнать себя в теле Христовом
в полноте, в совершенстве. Христос в Своем человечестве является
откровением всего сотворенного не только для нас, в нашем ослеплении, но
и для всего тварного мира, который способен воспринять, почуять: вот то,
чем все призвано стать, место вселения полноты Божества. И оно стало
причастником Божественной природы (2 Пет 1:4). Это чрезвычайно важно,
потому что человек был создан из праха земного, Христос причастен этому
праху и через него всей материальности мира. Все тварное может узнать
себя в Нем, но в полноте, в предельной славе, и может ликовать о том,
что есть один Человек, один — подлинный, совершенный Человек, который
может вести все к полноте, к совершенству.

И Он, да, действительно это делает, и делает это многоразлично. Если
говорить о человечестве, Он учит пути жизни, не — как жить, как создать
общество, которое уютно, в котором всем можно ужиться, а учит пути,
ведущему в жизнь вечную, в полноту жизни, которая есть не что иное, как
жизнь Божия, изливающаяся с силой и действующая в нас. И с другой
стороны, если думать о тварном мире, Он уже теперь принес нам новую
свободу и приобщил нас таинству Своего воплощения. Свободу — потому что
апостол Павел в Священном Писании и отцы Церкви постоянно говорят, что
тварный мир не согрешил против Бога: он подпал под грех, то есть под
страдание, дисгармонию, искажение грехом человека. Да, мы говорим о
жестокости хищников, но они стали такими из-за нас, потому что мы
отвернулись от Бога, Который — ключ гармонии человечества и тварного
мира, и тем самым лишились сами ключа гармонии, с которым могли бы
подходить к тварному миру, мы не способны вести его, обладать им в
хорошем смысле этого слова, быть наставниками, людьми, которые вели бы
его к совершенству и исполнению.

Именно это мы находим в таинствах. Мы находим это частично, в
становлении, в возрастании — в святых; в таинствах же мы видим это
совершенно поразительным образом. Недавно во время литургии мне пришла
мысль (вы можете сказать, что этого не должно бы быть, что я должен весь
погрузиться в действие, в священнослужение, но иногда приходят не совсем
плохие мысли). И вот, помню, я совершал каждение и вдруг почувствовал,
что грешник — я, а ладан, дым от ладана чистый, совершенный, нетронутый
грехом, и когда я совершаю каждение перед лицом Божиим, дым его способен
восходить к Богу, к престолу Божию, а я сам не могу; я только могу
простирать руки, открывать ум и сердце, взывать к Богу, чтобы Он сошел
ко мне, но сам не могу восходить к Нему, как может подниматься дым от
ладана. То же самое — когда я зажигаю свечу: пламя чисто; если есть
примесь в воске, она сгорает и становится пламенем, так же как мы можем
думать о кусте, неопалимой купине, которая горела и не сгорала
(Исх 3:2). Если подумать об этом кусте — да, можно представить, что
божественный огонь коснулся куста и испепелил все, что в нем неспособно
было гореть божественным пламенем, а куст продолжал гореть, не сгорая. И
то же относится ко всему материальному в этом мире, когда оно
соприкасается с Богом в тайне посвящения и освящения при совершении
таинств. Так что ладан, пламя, хлеб, вино, вода — все это потенциально
способно соединиться с Богом, воспринять Божество, потому что они без
греха; мы покорили все это последствиям собственного греха. И даже в нас
самих, по слову одного из отцов, когда мы говорим о грехах плоти, мы
должны сознавать, что речь идет не о грехах, совершаемых плотью, а о
грехах, которые падший человеческий дух навязывает плоти. Наша
материальность чиста, мы своим падшим состоянием вносим в нее нечистоту
страстей, жадности, похоти и тому подобного.

Если это так, то что же случается с веществом, которое мы посвящаем
Богу? На мгновение подойдем с другой стороны к этому вопросу. Начнем с
Евхаристии. Очень важно то, что Бог не уничтожает ничего Им
сотворенного. Чтобы достичь своей полноты, вещество не должно быть
уничтожено или переделано в нечто другое. Иначе говоря, очень конкретно,
Христос — подлинный человек и вместе подлинный Бог. Человечество Христа
не состояло из чего-то большего, чем обычное человечество, чтобы быть в
состоянии вместить Божество и быть пронизанным Им. Воплощение можно
сравнить с тем, что случается с мечом, если его погрузить в пламя: серое
железо, холодное вначале, когда его вынимаешь из огня, пылает жаром,
светится, горит. Жар остается жаром, железо остается железом, и, однако,
они соединены настолько, что теперь можно резать огнем и жечь железом. И
у святого Ефрема Сирина есть место, где он пишет о том, что Бог, с одной
стороны, говорит человеческими словами, но вместе со словами изливает
Божественную силу.

Если думать в таком плане, то мы видим, что хлеб, вино в каком-то смысле
остаются тем, чем были, но они уже не тот хлеб и не то вино, которое мы
приготовили: они исполнены Божественными энергиями, они приобщились
силой Божией, излившимися в них Божественными энергиями, о которых
говорит святой Григорий Палама, стали причастны тому, чем поистине
является Христос: это Сам Христос — но это хлеб, это Сам Христос — и это
вино. Они разделены — и являют подлинный образ Его смерти; вместе они
являют истинный образ Его Воскресения. Здесь, может быть, стоит
заметить, что священник причащается отдельно освященных Хлеба и Вина; не
напоминание ли это ему, что он должен быть участником в распятии и
смерти Христовой, если он хочет передать другим Воскресение. А верующие
принимают Кровь Христову и Тело Христово вместе, так что они получают
жизнь воскресшего Христа в полноте, в преображающей победе,
преисполняющей их.

Но это довольно просто, когда мы говорим о хлебе и о вине; что же — воды
крещения, миро? В каждом случае нетварная Божественная энергия реально,
сущностно вливается в тварное вещество, исполняет это вещество и
претворяет его уже теперь в эсхатологическую частицу вечности, так что
мы погружаемся, помазуемся, прикасаемся, принимаем в пищу то, что
принадлежит будущему веку, и оно становится в нас как бы закваской
вечной жизни.

Но если это так — и тут можно еще упомянуть, что мы благословляем и
освящаем колокола и иные предметы, которые хоть сколько-то причастны
тайне или, возможно, становятся участниками этой тайны, таинственной
передачи силы свыше — как священен этот мир должен быть для нас! Как же
он свят потенциально, хотя все еще находится в плену нашего греховного
состояния! Есть молитва благословения колокола, где говорится: Господи,
дай силу этому колоколу, чтобы его звук будил умы, и души, и сердца
людей, вызывал в них обращение, порыв к Тебе. Это же можно отнести к
службе бракосочетания, где Божие благословение передается словами, но
эти слова — не просто благопожелания, в них Божественная сила, которая
доходит, достигает самых глубин наших, как меч обоюдоострый, проходит
между душой, и духом, и костями нашими (Евр 4:12) и, разделяя их, дает
нам, если мы отзываемся, соучаствовать в смерти Христовой, потому что
вне этой смерти не может быть Воскресения, и делает нас участниками
жизни Христовой. Перечитайте начало шестой главы Послания к Римлянам,
которое читается при совершении крещения в Православной Церкви
(Рим 6:3—11): мы должны нести в себе смерть Христову, чтобы нести в себе
вечную жизнь Христову.

И тогда, если посмотреть на окружающий нас мир, разве не ужасно, что
единственная причина, почему все окружающее не достигает той полноты,
какой вещество достигает в таинствах, единственная причина этого в нас,
в том, что мы стоим между всем, что Богом сотворено, и Богом Самим,
тогда как мы должны были быть мостом, наставниками, должны были вести
этот мир, быть в этом мире Первосвященниками, чтобы сделать и его, и
все, что в нем есть, освященным и святым. Какой ужас думать, что мы
обращаемся со всем творением так, будто оно не имеет призвания, будто
оно чистая, вернее, мертвая материальность! Я помню, как спросил однажды
молодого богослова: «Что такое дерево?» И ответ его был: «Дерево?
строительный материал». Разве это не ужас?! Разве не ужасно, что мы не
бережем хлеб, что едим больше, чем требуется, а остатки выбрасываем,
даже не подумав, что могли бы накормить ими хоть птиц, хоть зверей.
Разве то, как мы обращаемся с вверенными нам животными, не ужасно?!
Разве не ужас, что мы относимся ко всему тварному миру наподобие хищных
зверей, вместо того чтобы проявить отношение людей, которым было вверено
ответственное задание — привести все к свободе, став сами свободными
людьми Божиими, и ввести все с собой в Царство Божие?!

Такой ли град человеческий мы создаем? И кроме того, какой мир мы
устраиваем и оставим после себя? Но мы не признаем себя виновными, мы
стараемся все перекроить по-своему. Да, мы сознаем, что, если будем
продолжать вести себя так же, человечество может погибнуть, но проблема
не в этом. Пусть гибнет, если человечество не способно ни на что, кроме
грубого существования, все более жестокого, все более безбожного. И я не
говорю о верующих, не противопоставляю их атеистам, я говорю о нас всех.
Мы не вправе называть себя верующими, если все, во что мы верим, это —
благой Бог, в Чьи обязанности и функции входит заботиться о нас, в то
время как мы не заботимся о мириадах тех, кого Он призвал к бытию актом
любви, чтобы даровать им радость свыше. Мы должны признать свою вину,
признать ее действенно, не ради того, чтобы спасти собственную шкуру, а
ради того, чтобы стать тем, чем мы призваны быть. И если это произойдет,
если мы признаем себя виновными, мы должны измениться. Мы должны
относиться ко всему Богом созданному смиренно, как слуга относится к
своему хозяину. Господь сказал нам, что мы не призваны быть
властителями, а призваны служить (Мф 23:11). В лучшем случае и
совершенно нереалистично мы воображаем, что должны быть слугами друг
другу, но мы и этого не исполняем; на самом деле мы призваны быть
слугами всему творению, служить ему всей жизнью, всем умом, всем
сердцем, всей глубиной нашей, всей степенью нашей приобщенности уму
Христову, как он открывается нам в Священном Писании, и как ум Божий
открывается нам в наших глубинах голосом Духа Святого. Вот чем мы должны
быть.

И вот где примирение. Мы должны просить прощения тем, что исправим зло,
потому что прощение даром не бывает. Прощение начинается там, где есть
признание вины перед обиженной стороной, где мы просим прощения и готовы
исправить сделанное зло, и не только готовы, но действительно,
действенно беремся за дело, чего бы это нам ни стоило, и готовы
расплатиться сполна. Иначе мы никогда, никогда не сможем примириться
между собой, потому что человечество не может объединиться на основе
всего лишь общих интересов. Хищные звери не могут стать обширным
Царством объединившихся групп. А мы именно это пытаемся сделать:
остаться хищниками, остаться по-прежнему кровожадными, остаться
эгоистичными, бояться друг друга, быть жадными, сластолюбивыми,
жестокими по отношению друг ко другу, потому что хищники не ведают, что
такое любовь. Мы призваны примириться, избрав высокое призвание,
достаточно великое для человечества; построение Царства Божия
подразумевает наше примирение, в первую очередь не друг с другом. Да,
друг с другом лично, и малыми группами, и все более многочисленными
группами, но в первую очередь и главное — с миром, в котором мы живем.
Тогда у нас будет общая цель и, объединенные этой целью — сделать мир
таким, каким Бог его возжелал, — мы достигнем подлинного примирения друг
с другом. Недостаточно покаяться, недостаточно искать прощения от Бога;
мы должны искать прощения иначе: будучи истинными, деятельными слугами
Божиими и вестниками Божиими в этом мире.

Мы должны нести в мир веру  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "151" \t "tmp"  151 

Отношения между религией и культурой очень осложнились; культура, в
сущности, отказалась от той основы, на которой она исконно могла и
должна была стоять. Люди, приходящие в православие, уходят из культуры,
предают презрению и забвению свои мирские занятия — научные,
художественные и так далее.

Мне кажется, что отрыв культуры от религии в значительной степени
является результатом того, что религия или, вернее, люди, которые
исповедуют ту или другую религию, часто — христианскую веру, — сузили
свое видение вещей. В сущности, наше отношение ко всему созданному и ко
всему историческому, культурному, научному процессу должно было быть то
же самое, что Божие отношение, то есть вдумчивое, любовное отношение.
Святой Максим Исповедник еще в VI веке говорил о том, что человек создан
из двух стихий: духовной, которая его сродняет с Богом, и физической,
которая его сродняет со всем сотворенным миром, и роль человека — весь
сотворенный мир одухотворить, весь сотворенный мир привести к Богу так,
чтобы, по слову апостола Павла, Бог стал все во всем (1 Кор 15:28).

Исторически, мне кажется, мы в значительной мере забыли этот путь. С
одной стороны, развилась религия, то есть вера, вероучение, аскетический
и мистический путь людей, а с другой — остался мир как бы вне
религиозного мышления. Говорить, что мир во зле лежит (1 Ин 5:19), что
нам не надо быть людьми мирскими, — совсем не значит, что мы не
ответственны за все, что составляет Богом сотворенный мир. И нет такой
области, такой отрасли, которая не могла бы быть свята в наших глазах и
освящена верующим человеком.

Я окончил естественный факультет, был врачом после медицинского, и я
переживал изучение физики, химии, биологии, медицины как часть
богословия, то есть как часть познания того, что Бог сотворил, того, в
чем Он открывается, того, что Он любит, потому что Бог ничего не
сотворил властью, а сотворил любовью. И мне кажется, что Возрождение на
Западе или аскетизм, который отвел людей от всего мирского, от
политического, общественного, общекультурного мышления повсеместно, и в
частности в православном мире, — несчастье. Культура должна была бы быть
вся пронизана нашим религиозным опытом, должна быть осмыслена им. И мне
кажется, что в наше время пора переоценить и наше положение, и положение
обезбоженной культуры, то есть обмирщенного мира.

С нашей стороны (об этом я говорил на Соборе  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "152" \t "tmp"  152 ) мы должны
были бы принести покаяние в том, что мы дали целому миру, миллионам
людей потерять Бога — тем, что оказались не христианами до конца, что
никто, встречая нас, не видит Христа в наших глазах, в нашем образе не
отражается сияние божественной жизни. И в этом и Церковь в целом, и
каждый христианин должен был бы принести перед Богом покаяние.

Говоря о России, например: колоссальное отпадение от веры не объясняется
ли словами Лескова, который говорил, что Русь была крещена, но никогда
не была просвещена?  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"153" \t "tmp"  153  А кто ответит за это просвещение или отсутствие
просвещения, как не христиане? С другой стороны, рассматривая культуру
Запада (я сейчас не буду думать даже о Востоке, но о Западе, включая
Россию) и весь тот мир, который взошел как бы на дрожжах христианской
веры, — нельзя ли нам вглядеться в этот мир и переоценить его, расценить
его по-новому, обращая внимание на то, сколько в нем чисто
евангельского? Весь мир, как бы он ни был обезбожен, вырос из
евангельской проповеди. И то, что многие мирские мыслители, политики
проповедуют или провозглашают, в сущности, коренится в Евангелии.
Например, Евангелие — единственное, что утвердило абсолютную
значительность, абсолютную ценность отдельной личности. Древний мир не
знал этого.

И я думаю, что нам надо совершенно заново пересмотреть наше отношение к
отпадшему миру. Во-первых, осознав нашу ответственность за это
отпадение, а во-вторых, прозревая глазами веры и любви ту вечную
евангельскую правду, то сияние образа Божия, которое остается в
отдельных лицах и, значит, в совокупности этого общества.

Самое легкое для нас, конечно, отойти от мира и создать свое замкнутое
общество. Но это замкнутое общество, по моему убеждению, есть отрицание
нашего призвания. Потому что Христос пришел спасти погибшего. Он пришел
грешных спасти, а не праведных (Мк 2:17). Он пришел принести мир с
людьми, которые были во вражде с Богом. Помню, я разговаривал с
Патриархом Алексием  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"154" \t "tmp"  154  и ставил ему вопрос: как бы он определил Церковь?
Он ответил: Церковь — это Тело Христово, распятое для спасения мира. Я
его знал довольно-таки хорошо, и он, конечно, думал не о том только, что
Церковь — общество людей, которые молятся о спасении мира: они должны
идти в мир. Христос нам сказал, что мы свет миру, — мы должны идти во
тьму, что мы соль, которая предохраняет от гниения (Мф 5:13—14), — мы
должны идти туда, где гниль начинается (все это — поскольку мы обладаем
верой, то есть уверенностью в существовании Бога).

Вот эту веру — не только в Бога, но в человека — мы должны принести в
мир. Мы должны принести в мир уверенность, что Бог не напрасно создавал
людей, что Он в каждого человека верит, что Он надеется на каждого, что
любит до крестной смерти каждого и поэтому нет такого человека, как бы
он ни был далек от Бога в своих собственных глазах, — который не был бы
бесконечно близок Богу.

Если говорить об обращении, то есть о людях, которые уже в зрелом
возрасте встречают Христа, находят веру, — я в какой-то мере принадлежу
к этому роду людей. Конечно, первое, к чему стремишься, — это все забыть
и быть только со Христом, только в молитве, только в чтении Священного
Писания, только в углублении того чуда, которое раскрылось. Но тут мы
должны помнить то, что случилось с апостолами Петром, Иаковом, Иоанном,
которых Христос взял с Собой на гору Преображения (Мк 9:2—9). Они там
видели Христа во славе. Но во славе Он им явился в момент, когда говорил
с Моисеем и Илией о Своем крестном уходе из мира. Полнота Божественного
сияния — это крестная любовь. И когда Петр Ему сказал: «Останемся здесь,
нам здесь хорошо быть», Христос ответил: «Нет, пойдем отсюда». Он увел
Своих учеников в долину, и там они встретили бесноватого ребенка, горе
отца, его полуверу, бессилие учеников исцелить этого ребенка… С горы
Преображения, где ученикам хотелось остаться навсегда, Он именно их
привел в гущу человеческого горя.

Это нам более, конечно, понятно, чем погружение в культуру в ее высотах.
Но мы должны уметь читать: читать произведения искусства, читать
литературу, вчитаться в пути Божии в истории — и в личной истории
человека, и в истории народа. И нет ничего человеческого, что должно
было бы быть чуждо христианину (это слова не мои, а Тертуллиана). У меня
теперь довольно-таки большой опыт людей, находящих Бога, обращающихся к
Богу, и мне всегда вспоминаются слова: если увидишь новоначального,
возносящегося на небо, схвати его за ноги и сбрось наземь, потому что
чем выше он взлетит, тем больнее он ударится, когда упадет. И мне
кажется, что это очень, очень важно помнить. Трезвость, постническое
отношение: то есть без жадности и в молитве, и в чтении, во всем.
Готовность, как кто-то из писателей древности сказал, оставить Бога ради
Бога, то есть оставить молитву, приобщенность ради того, чтобы послужить
ближнему. Иоанн Лествичник говорит: если ты находишься в созерцательной
молитве и услышишь, что твой сосед по келье просит чашу воды, оставь
твою молитву и дай ему воду, потому что молитва — твое частное дело, а
эта чаша воды — дело божественное.

С точки зрения духовной, полезно ли православному приобщаться через
культуру или непосредственно через чтение соответствующей литературы к
сокровищам католической или протестантской духовности, индуизма,
буддизма?

Есть, конечно, очевидная опасность в том, что человек неискушенный,
религиозно малоопытный или умственно неподготовленный может попасть в
плен умов гораздо более развитых, утонченных, чем его собственный ум, и
поэтому быть увлеченным на какие-нибудь пути неправды. Я сейчас думаю
больше о католичестве, чем о протестантизме, потому что, думаю, в
католичестве гораздо больше неправды, а в протестантизме гораздо меньше
правды. В протестантизме не хватает многого, тогда как в католичестве
очень многое извращено. Но вчитываться, вдумываться, сравнивать все с
учением православия может быть очень полезным упражнением в том смысле,
что если это делать, продолжая молиться, продолжая жить церковной
жизнью, продолжая общаться с Богом на всех доступных путях, то есть и
молчанием, и молитвой, и чтением, и таинствами, то мы можем постепенно
все яснее и яснее увидеть красоту, глубину и правду православия.

  — Бог — имеет два корня. Один корень говорит о Нем как о Творце, а
другой корень как бы направляет мысль на то, что это Тот, перед Которым
поклоняются. И немецкое слово Gott или английское God — от
предгерманского корня, означающего «тот, перед которым падаешь на
колени»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "155" \t "tmp"
 155 . Я думаю, что нет ни одного человека на земле, который когда-либо
не пал на колени перед Живым Богом, Чью близость он вдруг ощутил, — и
который не встретил бы Живого Бога. Как он потом этот свой опыт начнет
выражать умственно, какие формы ему придаст, как истолкует его, — вот
тут могут начаться отклонения, ошибки, но коренной опыт, мне кажется,
всегда реален.

Конечно, можно сказать, что человек может стать предметом искушения от
сатаны, но тут критерий есть. Святой Серафим Саровский говорил о том,
что, если внутреннему опыту сопутствует свет ума, теплота сердца,
радость, чувство глубокого смирения и благодарности, можно думать, что
этот опыт от Бога. Дьявол холоден; когда мы под его действием, мы
вступаем в область мрака, холода, гордыни. Если в человеке есть первое,
то можно сказать, что он коснулся края ризы Христовой (Мк 6:56). Я не
говорю, что он приобщился к Богу полностью, но его опыт принадлежит
области Божией. Конечно, каждый раз, как Бог приближается к человеку,
приближается и темная сила, желающая его оторвать. Но это справедливо
сказать и о православии: как только ты начинаешь молиться, начинаются
соблазны, как только ты ищешь интегральную духовную жизнь, тут же
начинаются какие-нибудь трудности — извне, изнутри; это общий закон.

Может быть, я скажу это и в позор себе, но я очень многое понял в
христианстве и в православной вере от чтения и от общения с
нехристианами, просто с секуляризованными людьми, с неверующими, которые
были, если можно так выразиться, «человеками», то есть в которых я
увидел настоящего человека, способного на любовь, на жертвенность, на
сострадание, на милосердие, на все то, о чем говорит притча об овцах и
козлищах (Мф 25:31—46). И вот мне кажется, что везде можно найти очень
много ценного, — не открываясь всему, а вглядываясь во все. Как говорит
апостол Павел: все испытывайте, доброго держитесь (1 Фес 5:21). Если мы
не будем испытывать, то есть не будем всматриваться, вглядываться,
стараться понять то, что вне нас, мы, конечно, сузимся настолько, что
перестанем быть воплощением православия. Потому что православие так же
просторно, как Сам Бог. Если оно не в размер Бога, то это лишь одна из
религий, это не опыт о Боге.

Скажите, почему часто людям отзывчивым и добрым по естественной
наклонности своей души Господь не посылает веры, сознательно выраженной?
Возможно ли добро без веры?

Я не могу на это ответить; если бы я мог, то прославился бы во всем
православном мире за мудреца. Но мне кажется, что можно какие-то вехи
указать. Во-первых, нет ни одного человека, в котором, может быть,
схороненный, но все же живой образ Божий не продолжает жить и
действовать. Нет ни одного человека, который не является иконой и в
котором не действует эта его иконность, его сходство с Живым Богом.

Из этого следует, что очень многое из того, что мы называем
человеческим, на самом деле является гранью божественного. Когда вы
читаете Евангелие, вы встречаете не только Живого Бога, но истинного,
единственно истинного Человека в лице Христа, Человека в полном смысле
этого слова. И поэтому всякий человек — тем, что он человек, — уже
приобщен к этой тайне Христа.

Другое (но это моя выкладка, и поэтому я не уверен в объективности своей
мысли): человечество не состоит из отдельных, разрозненных особей.
Каждый из нас рождается не как новая тварь, а как наследник всех
предыдущих поколений. Это подтверждается тем, что в Евангелии — и у
Матфея, и у Луки — нам дана родословная Христа (Мф 1:1—16; Лк 3:23—38).
Если для Него родословная имеет какое-либо значение, то она имеет
значение и для нас. Он является наследником всех родов человечества от
Адама до Пречистой Девы Богородицы. Во всех этих родах есть святые, есть
те, кого мы назвали бы обычными грешниками — люди несовершенные, и есть
грешники очень отъявленные, скажем, Раав блудница (Нав 2) — явный такой
пример, и она является предком Спасителя Христа.

Можем ли мы себе представить, что их делает частью этого потока, который
в итоге приводит к воплощению Сына Божия? Мне кажется, то, что,
греховные или праведные, они всем своим существом стремились (успешно
или вполне, на наш взгляд, безуспешно) к полноте бытия, как они его
понимали, то есть к Богу. Они жили ради Бога. В еврейском народе,
конечно, это видно еще ярче, чем в язычестве, потому что весь еврейский
народ был направлен единственно к этому. И мне кажется, что каждое
поколение наследует от всех предыдущих — в частности, ребенок от своих
родителей и ближайших предков — свойства ума, сердца, воли, телесные
особенности, и разрешенные, и неразрешенные проблемы. То есть если
родители в себе самих разрешат какую-то проблему, они передают детям
человечество более утонченное, освобожденное от этого «проклятого
вопроса», употребляя слова Достоевского. Если они не сумеют его
разрешить, следующее поколение рано или поздно с ним столкнется. И я
встречал людей, которые мне говорили: «На меня находит то или другое
искушение, во мне встает та или другая проблема, которые мне совершенно
чужды. Откуда это?» И, копаясь в их прошлом, мне удавалось несколько раз
найти у прародителей и у родителей ту же неразрешенную проблему: она
встала перед этим человеком, который ее разрешал именно потому, что
знал, что это унаследованное и что, разрешая эту проблему, он разрешает
ее для своей бабушки, для своего деда, для своего прадеда и для своих
родителей.

Это моя выкладка, поэтому у вас нет никакого основания верить тому, что
я говорю. Но для меня это очень ярко, очень убедительно. И поэтому то,
что человек не приобрел веру, не значит, что он не подготавливает почву
к тому, чтобы вере открылся какой-нибудь из его потомков. И через этого
потомка он сам оправдается у Бога, потому что окажется той почвой, на
которой могла вырасти эта вера. Я уверен, например, что Раав блудница
была оправдана во Христе.

Вот мое единственное объяснение, хотя есть и другая сторона. Вера от
слышания, а слышание от слова Божия (Рим 10:17), но не только от
слухового слышания, а от того, кого вы встречаете. И не мы ли, верующие,
виноваты в том, что окружающие нас люди, встречая нас, не встречают
Христа? Смеем ли мы упрекнуть неверующего в том, что, глядя на нас, он
не может верить в Христа? Еще апостол Павел говорил: ради вас имя Божие
хулится (Рим 2:24). Люди бы и рады поверить, но думают: «Господи, если
это ученики Христовы, то зачем нам к ним приобщаться?» И за это мы
ответственны и себя самих осуждаем, когда говорим: вот, эти люди не
верят несмотря на то, что мы говорим… Если бы люди сейчас встречали
Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Иоанна Кронштадтского (можно
назвать сонмы святых), они бы остановились, посмотрели и сказали: «Что в
этом человеке, чего я нигде прежде не видел?» И ответ на вопрос, почему
люди не верят, очень прост: потому что они ни в ком из нас не встретили
откровения о том, что такое человек, встретивший Бога.

Есть люди, называющие себя христианами, которые отождествляют
христианство, вернее православие, с русской идеей, с русской верой. Они
убеждены, что русский народ обладает мессианским предназначением, что он
несет правду Божию всем прочим народам.

Я думаю, что можно вернуться к мысли летописца Нестора: он говорит, что
каждый народ обладает какими-то личными, своеобразными свойствами,
которые должен включить в общую гармонию всех христианских народов (это
не цитата, но это его мысль), что все христианские народы должны были бы
быть как голоса в хоре или как музыкальные ноты. Каждая из них должна
звучать своим звуком, с предельной чистотой, но вместе с тем они должны
сливаться в одну гармонию, в один-единственный сложный, богатый звук. В
этом смысле Христос является всечеловеком, Он не является ни евреем, ни
русским, ни немцем, никем, Он не является ни белым, ни черным, ни
желтым, Он — Человек через заглавную «Ч». И вполне справедливо и
китайцы, и негры, и арабы — все пишут Христа в своем национальном виде.
Есть английский Христос, есть немецкий Христос, русская икона, греческая
икона и так далее. Поэтому мы не можем говорить о том, что какой бы то
ни было народ по своей онтологической сущности как-то выделен Богом.

Можно сказать, что исторически тот или другой народ, в ту или другую
эпоху предназначен сыграть ту или другую роль. Скажем, было время, когда
расцвет православия был в Византии, теперь мы не можем этого сказать.
Теперешний Константинополь не является древней Византией. Можно сказать,
что в русском народе есть такие душевные свойства, которые, может быть,
его делают более широким, всеобъемлющим. Но это — случайное, это может
быть делом определенной эпохи.

Скажем, из моего опыта здесь: русское православие понятно и доступно
Западу, западным людям, греческое — нет. Потому что греческое настолько
этнически обусловлено, настолько греческое (я не говорю
«эллинистическое», потому что это предполагает культуру, а — греческое в
узко национальном смысле), что оно не доходит до западных. Я знаю двух
православных англичан: епископа и архимандрита в Греческой Церкви, они
при мне разговаривали после богослужения в греческом соборе, и один из
них сказал: «Если бы было только греческое православие, никто бы из нас
православным не стал». Русское православие открывается людям на Западе,
как не открывается греческое или арабское.

Но когда я был молод, я принадлежал к чисто русской православной среде,
где мы и не думали употреблять иностранные языки и включать в свою среду
нерусских. А теперь, за последние десятилетия, православие стало верой
очень многих западных людей. Во-первых, потому что от первой эмиграции
через смешанные браки с людьми всех национальностей выросло четвертое
поколение детей и молодежи, они русского языка больше не знают, они не
вкоренены в русскую культуру в том смысле, в каком люди в Советском
Союзе сейчас или в дореволюционной России были культурно русскими. Они
чистые англичане, немцы, французы, что хотите. Но они православные.
Кроме того, у нас несколько сот обращенцев просто из местного населения:
у нас англичане, во Франции — французы, есть немцы — люди, которые
кровно ничего общего не имеют с русской действительностью, но которые
обрели Бога, Евангелие, Христа, веру, Церковь, новую жизнь — в
православии. И говорить, что эти люди — как бы православные второго
сорта, невозможно: они такие же православные, как самые коренные
русские.

Достоинство русского православия на Западе, мне кажется, в том, что мы
не являемся этнической Церковью. Мы являемся носителями русской духовной
культуры, с ее свойствами, с переживанием Бога как предельной красоты,
истины, и правды, и жизни, воплощенными в богослужении, в благоговейном
его совершении. Цельность и простота нашего богословия, наша открытость
всемирному мышлению, сострадание, которое родилось от великого
страдания, — все эти свойства открывают православие другим людям.
Поэтому я уверен, что русский народ, Россия, должна сказать живое слово
православия, особенно после того, как она прошла через горнило испытаний
семидесяти лет с лишним, через гонения, ужас, искания, через тьму и
свет. Она может сказать более убедительно, чем те православные народы,
которые не проходили через трагедию, которые не обрели заново свою веру,
уже сознательно, лично, по-зрелому, по-взрослому. Но не потому, что мы
русские, а потому что такова была наша судьба.

Я говорю «наша». Конечно, в Советском Союзе пережито в тысячу раз
больше, чем, скажем, мое поколение переживало на Западе, но и мое
поколение кое-что пережило. Мы не проплыли через историю этих семидесяти
лет без ран, без боли, без тоски. И поэтому я верю, что русский народ
может быть богоносцем. Но это не всегда видно, а порой совершенно этого
не видно. Бывали эпохи, когда другие народы были богоносцами; и мы
должны быть очень осторожны, потому что очень легко от гордыни пасть,
почувствовав, будто мы — избранники.

Вы полагаете, что отпадение огромных масс от Церкви, которое совершилось
в нашей недавней истории, — это знак какого-то избранничества, или это
грех?

Это можно истолковать разно. Можно сказать то, что я уже сказал: Русь
была крещена, но не была просвещена, было очень много темной веры, очень
много суеверия — и было очень много золота в русском народе. Но за
недостаток просвещения, за темноту, за суеверия ответственна, конечно,
Церковь. Я говорю Церковь не как Тело Христово — просто конкретная
церковь, вы, да я, да все, кто жил до нас, кому было дано учить людей и
кто не учил никого или учил плохо.

С другой стороны, время начаться суду с дома Божия (1 Пет 4:17). Помню,
что в моей молодости эта фраза употреблялась как доказательство того,
что Русская Церковь является Церковью над всеми Церквами. Я думаю, что
это очень оптимистическое толкование; это, может быть, очень было бы
приятно, но это не так.

Но Бог действительно произнес какой-то страшный суд над русской
церковной действительностью, и не только над церковной, но и народной
действительностью. Пути Божии неисповедимы, мы не можем знать, каковы
Божии пути, мы не может знать — почему, но мы можем знать — куда. Мы
можем знать, что в результате всех пережитых трагедий случилось какое-то
возрождение, какое-то новое восприятие Евангелия, Христа, Бога, Церкви
как чего-то живого и совершенно нового. А это большая милость Божия.

О свободе  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "156" \t
"tmp"  156 

То, что я хочу сказать сегодня, некоторые из вас уже в той или другой
форме слышали. За последние годы мне несколько раз говорили, что, может
быть, пора перестать читать доклады, проводить беседы, потому что нового
мне как будто говорить нечего. И в каком-то смысле это правда: мне
нового, в общем, говорить нечего, потому что постепенно некоторые
основные мысли складываются, которые кажутся мне настолько важными,
настолько значительными — не как мои мысли, а как реальность, — что о
них не устаешь говорить. Но вместе с этим в зависимости от
обстоятельств, от контекста, от событий, которые нас окружают, от
внутренних переворотов, которые бывают и у самого себя, и у других,
оттеняются эти мысли по-иному. И вот сегодня мне хочется, в контексте
совершавшегося, совершающегося и ожидаемого в России, вернуться к
размышлению о значении свободы: что такое свобода? Что такое свобода,
если она делается творчеством, а не произволом?

Но раньше, чем к этому подойти, я хочу поделиться с вами мыслью, которая
меня очень взволновала в начале великих дней 19—21 августа  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "157" \t "tmp"  157 . Началось
все в праздник Преображения Господня, и конечно, очень многие, все
верующие увидели в этом знак, что наступило время преображения для
России, пришло время новизны, что каким-то образом приблизилось Царство
Божие в сиянии славы вечности. И я не сомневаюсь, что действительно это
совершилось. Но, с другой стороны, с самого первого момента мне пришла
мысль о том, что преображение Господне нам говорит не только о славе
Царства Божия, пришедшего в силе, но и о трагедии.

Вспомните рассказ евангельский (Мк 9:2—8). Спаситель Христос взял с
Собой на Фавор трех Своих учеников: Петра, Иакова и Иоанна, и
преобразился перед ними. Что это значит? Евангелие совершенно ясно
говорит: они вдруг увидели Христа таким, каким они никогда Его не
видали. Он весь сиял славой, сиянием Своего Божества, — и не только Он.
Если посмотреть на икону Преображения, написанную Феофаном Греком, то
увидишь, что одежда Христа, по евангельскому слову, стала бела, как ни
один белильщик на земле не может убелить. Лучи, исходившие от Его плоти,
падали на все предметы, которые Его окружали, на растения, на камни, на
все, и как бы из недр всего, чего они касались, вызывали сияние
заложенной в них возможной вечной славы. Но контекст события трагичный и
такой важный, чтобы понять его значение. Случилось оно в тот момент,
когда явившиеся Моисей и Илия говорили со Христом, по словам Евангелия,
о Его исходе, то есть о Его крестной смерти. Этот момент, когда Он
воссиял всей полнотой Божественной славы, когда до самой плоти Он
воссиял этим светом — момент, когда начался Его крестный путь. Это
момент, когда Божественная любовь как бы перелилась через край сиянием
света, — момент, когда была явлена слава человеческая, полнота
человеческого величия, потому что в этот момент речь шла о том, чтобы
жизнь свою отдать за всех тех, кому нужно спасение. Так, когда на
Фаворской горе мы видим славу Божественную и одновременно
прославленность Человека Иисуса Христа — употребляя выражение не мое, а
апостола Павла (Рим 5:15), — это момент крестной любви, жертвенной
любви, это момент, когда Любовь до конца себя отдавала на смерть, до
смерти крестной. И вместе с этим до учеников дошло сознание
беспредельной славы, явленной во Христе. Они не только Его увидели как
своего Учителя, Наставника, как Бога, пришедшего плотью, они увидели,
что представляет собой человек, который неразрывно, до конца, до предела
един с Богом. Они увидели, что представляет собой истинный Человек,
каким они никого не знали, какими они себя не могли чувствовать, но в
Ком они увидели свое собственное призвание, выраженное до конца.

Но этим не кончается трагичность и величие преображения. Ученики вошли в
славу вечной жизни, Царства Божия, уже пришедшего в силе, и им так было
там хорошо! Они были готовы забыть и небо, и землю, и самих себя, и все,
все, даже горе человеческое: нам здесь хорошо, построим три шатра и
останемся здесь. И Христос им сказал: нет, теперь, когда вы это увидели,
нам надо спуститься в долину. А когда они опустились в долину, они
встретились с человеческим горем. Отец привел к ученикам Спасителя
своего сына, страдавшего припадками падучей болезни, просил их исцелить
его, и они ничего не могли сделать. Спаситель Христос, посмотрев,
сказал: приведите его ко Мне — и исцелил (Мк 9:19).

Это «приведите его ко Мне» такое важное. Потому что, как бы мы ни были
верны Христу в меру своих сил (и кто из нас может, смеет сказать, что
верен Христу?), не нам принадлежит сила, не нам принадлежит благодать,
не к нам должны прийти люди в своей духовной нужде. Каждый из нас
призван быть как бы предтечей, тем, который делает ровными пути Господни
(Мк 1:3), который делает возможным для всякого человека в любой нужде
дойти до Самого Христа. Призвание каждого из нас — открыть путь любой
душе, любому человеку ко Христу Спасителю, к Нему Самому. В каком-то
отношении наше призвание кончается в тот момент, когда, как друг Жениха
(Ин 3:29), то есть как Иоанн Креститель, мы привели человека ко Христу и
сами отходим, когда мы больше не нужны, потому что человек нашел свою
цель и Того, Кто может все совершить в его жизни.

Я не напрасно говорю об этом в контексте случившегося в России, потому
что сейчас этот вопрос стоит в какой-то мере именно так, как он описан в
Евангелии. Сейчас речь идет о том, чтобы строить град человеческий, но
не человеческими руками, не по человеческим меркам, не по мудрости
человеческой, а по-иному: строить такой град человеческий, который
совпадал бы, насколько возможно это осуществить на земле, с градом
Божиим. Строить человеческий град, который был бы так просторен и так
глубок, в котором были бы такие глубины, чтобы первым жителем в нем мог
быть Иисус Христос — Иисус из Назарета, Иисус Сын Божий, Тот, Кто Собой
наполняет все. И перед каждым христианином встает вопрос о том, как этот
град Божий строить на земле: на нашей Русской земле, но, живя здесь,
также и на этой земле. Ведь древнее присловье говорит: всякая земля —
моя родина, потому что всякая земля принадлежит моему Отцу — Отцу
Небесному, Живому Богу, Который Свою жизнь отдает для каждого и для
всех.

И вот на грани теперешних времен стоит очень важное понятие: понятие о
свободе, потому что сейчас почти все время проводится контраст между
порабощенностью прошлого и открывшейся свободой. Но так легко
обмануться, так легко принять за свободу произвол, своеволие. Что же
представляет собой свобода? Вот на этом я хочу остановиться.

Есть определение свободы у Хомякова. Он производит слово «свобода» от
славянских корней, из которых выводит, что «свобода» значит «быть самим
собой». Этимология спорная, но не в ней дело, а в том, что она нам
говорит. Да, свободен человек, который действительно стал самим собой.
Но что это значит? Если каждый из нас подумает о себе: кто он? Разве все
мы, каждый из нас не знает, что мы внутренне раздроблены, разделены, что
в нас есть различные и несовместимые порывы? Еще апостол Павел говорил,
что с ужасом, с болью видит: то добро, к которому он всем существом
устремлен, он не творит, а ту неправду, которую ненавидит, он творит все
время (Рим 7:19). Поэтому быть самим собой значит найти в себе того
человека, который является образом Божиим. А это дело — труд, подвиг
всей нашей жизни. Нельзя в какой-то момент установить: вот кто я. Можно
только сказать, что во мне есть свет — свет вечный, свет немерцающий,
неумирающий, пронизывающий ту полутьму, которая его обволакивает.
Христос нам говорит: верьте в свет, пока вы во свете ходите
(Ин 12:35—36). Вот наше призвание. Что бы с нами ни делалось внутренне
или внешне, как бы мы ни видели себя изуродованными грехом, неправдой
внутренней и злом своих поступков, надо верить, что в нашей сердцевине
есть этот свет. Мы не могли бы осуждать зло в себе, не могли бы его
видеть, если бы в нас не было этого света.

Но это еще не значит, что мы можем в какой бы то ни было момент сказать:
я знаю, кто я, и поэтому я могу быть свободным в том смысле, в каком мы
призваны быть свободными во Христе. Познаете истину, и истина сделает
вас свободными (Ин 8:32): что это значит? Это не значит: познайте
какие-нибудь богословские, догматические истины, во множественном числе.
Истина — единственное, что на самом деле есть. Флоренский говорил, что
истина — это естина  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l
"158" \t "tmp"  158 . Но то, что на самом деле есть, это не то, что я
могу в себе прозреть, это гораздо больше. Истинен только Бог, истинен
только Христос, только в Нем полнота человечества явлена нам как истина,
как предельная, полная, победоносная реальность. И мы можем поставить
перед собой эту задачу: я буду искать в себе все то, что принадлежит
истине, то есть все то, что представляет собой Божий образ во мне, и
буду всеми силами стремиться к тому, чтобы это осуществить, чтобы это
было постоянной реальностью моей жизни. Но сказать в какой-то момент: я
этого достиг и теперь я свободен — в том смысле, в котором говорит об
этом Хомяков, или в том смысле, в котором мы действительно призваны к
Божественной свободе, — мы не можем. Однако мы можем кое-что в этом
направлении сделать.

Перед нами образ Христа, Его слова, Его действия. Мы можем вглядываться
в образ Христа, мы можем вслушиваться в Его слова, мы можем стараться
вглядеться в Его поступки, их понять, читая Евангелие. И каждый раз,
когда вздрогнет наше сердце, каждый раз, когда вдруг, как луч солнца,
нечто пронизает наш ум, каждый раз, когда наша воля встрепенется
желанием, восторгом, радостью, благоговением, мы можем сказать, что
слова Спасителя Христа до нас дошли. В этот момент Христос и я как бы
совпадаем, я нашел в себе крупицу, небольшой удел образа Божия в себе.
Это надо сохранить как святыню. Если какая-нибудь заповедь, какой-нибудь
образ, какое-либо слово Христа, какой-нибудь Его поступок, что бы то ни
было исходящее из Него вызвало в нас это сознание, мы должны это
сохранить как святыню. И если мы будем дальше и дальше вглядываться в
Христа, как в зеркало, то мы постепенно начнем в себе прозревать этот
образ.

Часто, однако, говорят: вглядывайтесь в Евангелие, посмотрите, как вы не
похожи на то, к чему вы призваны. Да, и это порой нужно, но если этим
ограничиться, это приведет только к полному отчаянию. Жить, бороться
стоит для того, чтобы победило в нас добро, и порой рождается чувство,
что не стоит бороться ради того, чтобы вечно, без конца искоренять в
себе зло, которое все больше и больше нам открывается в свете более
глубокого нашего познания Бога. Поэтому если искать свободу, то надо ее
искать именно в том, чтобы найти в себе образ Божий и постепенно в этот
образ врастать, давать этому образу пронизывать нас, как свет постепенно
разгорается и пронизывает, прогоняет тьму, пока не станет совсем светло.
Ясно, что это предельная цель, что это не мечта, а призвание наше, но
что начать с этого нельзя. Мы должны знать: свободными мы станем, когда
сможем, вернее, когда люди смогут о нас сказать: у него ум Христов, он
мыслит мыслями Христа, он чувствует чувствами Христа, он действует, как
Христос. Это мы видим в какой-то мере во святых.

Что же другое можно искать? Как понять свободу уже не как предельное
достижение, к которому мы устремлены или должны устремляться, а как
путь? Тут я хочу остановить ваше внимание на значении двух нерусских
слов. Латинское слово libertas переводится на русский «свобода», но что
такое libertas в понятиях Древнего Рима? Это положение ребенка, который
рождается свободным от свободных родителей, то есть не от рабов, — это
чисто законное положение. Liber это свободнорожденный ребенок. Но это
только данность. Мы все знаем, что такой ребенок может вырасти и стать
рабом своих страстей, своих страхов. Кто из нас не знает на опыте
современности, что человек, который извне ничем как бы не порабощен,
может стать рабом своих страхов, рабом наркотиков, рабом курения, рабом
питья, рабом всех своих страстей. Поэтому быть рожденным с правом на
самовластие, на полную свободу, на полное самоопределение вовсе не
значит, что мы способны этой свободой обладать. Мы знаем просто из
человеческой жизни не только древности, но и всей истории: для того
чтобы сохраниться свободным, то есть самовластным, для того чтобы иметь
возможность, а не только право решать свою судьбу, надо себя отдать под
строжайшую дисциплину, надо научиться самообладанию, надо научиться
властвовать над самим собой, чтобы не дать никаким страстям, ничему
внешнему или внутреннему быть принудительной силой. На этом основано все
воспитание ребенка, все воспитание человека вообще, начиная с детства и
кончая подвижничеством святых. Для того чтобы остаться свободным, надо в
себе победить все то, что может нас превратить в рабов, поработить. Это
очень важно. Я употребил в какой-то момент слово «дисциплина». В
контексте нашей веры это слово особенно значительно. Оно происходит от
латинского discipulus, что значит «ученик», «последователь». Если
посмотреть на дисциплину не как на принуждение извне, а как на
тренировку человека, как на его попытку от своего учителя, наставника
познать правильный путь жизни, то дисциплина делается чем-то совсем
иным. Мы ее находим в монастыре, и мы ее находим в самых уродливых
ситуациях: то же самое слово, но понятое совершенно по-иному. Дисциплина
армии построена на том, что поставленный над тобой имеет право дать тебе
любой приказ, и ты должен его исполнить беспрекословно и как только
можешь более совершенно, но при этом ничто тебя не заставляет
сочувствовать этому приказу. Нет никакого внутреннего обязательства
всеми силами души не протестовать, всеми силами души не ненавидеть того,
кто тебе приказывает. Но ты живешь в таком контексте, в котором имеющий
право распоряжаться тобой — распоряжается, а у тебя нет никакого права
этому противиться.

Совершенно иное значение имеет дисциплина, когда мы думаем о том, чтобы
быть учениками Христа, discipulus Christi. Ученик Христа это не человек,
который из-под палки исполняет те или другие Его заповеди, который
прислушивается как бы к приказам и исполняет то или другое только ради
того, чтобы избежать наказания или заслужить награду. Нет, ученик — тот,
кто нашел себе учителя, то есть человека, в котором он видит то, чем сам
хочет стать, ту красоту, ту цельность, тот строй, какого хочет достичь;
ученик — тот, кто готов вслушиваться в то, что говорит учитель,
вглядываться в него, по мере возможности его воспринимать как образ
своего собственного возможного совершенства. Это вовсе не значит
подражательство, потому что человек другому подражать не только не
может, но и права не имеет. Он должен быть самим собой, но одновременно
он может научиться этому, глядя на другого и видя, как тот стал самим
собой, дойдя до того, о чем сам он только еще мечтает или даже мечтать
не может. За словами надо услышать звук голоса, увидеть выражение лица,
попробовать понять то намерение, которое лежит в сердцевине, в корне
того, что тебе советуют или приказывают. И вот если так учиться у своего
учителя (это может быть старец, или это может быть Спаситель Христос в
Евангелии, или это может быть просто ближний, который тебя перерос), в
ком ты видишь черты, которые тебе дороги и кажутся святыми, — постепенно
ты можешь себя перерасти.

Но для этого надо быть готовым как бы пожертвовать своим правом быть
тем, чем я хочу быть вот сейчас, ради того чтобы стать тем, которым я
должен и мечтаю стать в конечном итоге. И вот на этом пути еще одно
слово, на которое я хочу обратить ваше внимание. Это английское слово
freedom, немецкое Freiheit. На санскритском языке корень, который дал
freedom, Freiheit и соответствующие слова германского корня, значит
«любить» и «быть любимым», а как существительное оно значит «мой
любимый», «моя любимая»  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "159" \t "tmp"  159 . И тут можно дивиться, какое изумительное
прозрение было у людей в глубокой древности. Они увидели свободу как
предельное проявление любви, взаимной любви, которая стремится к тому,
чтобы другой вырос в полную меру своего бытия, стремится никаким образом
не ограничить этот рост, ничем его не изуродовать, не стеснить. Это
отношение к другому как к любимому, ради которого — и это слово
евангельское — я готов положить свою жизнь (Ин 15:13). А «положить
жизнь» не всегда значит «умереть», это порой значит — годами жить для
того, чтобы другой мог вырасти в полную меру своего величия, своей
красоты, своей святости.

И вот мы видим, как постепенно, когда мы доходим до этого понятия о
свободе, определение, которое было дано — справедливо или
несправедливо — Хомяковым, вдруг приобретает новые оттенки. Быть самим
собой значит вырасти в такую меру, что во мне не осталось ничего, кроме
любви, которую я даю, и простора души, позволяющего без сжатости сердца,
без горечи принимать все проявления любви другого человека, который меня
любит.

Вот эти различные элементы свободы я хотел вам представить, потому что
сейчас в России (или где бы то ни было, но в России особенно) весь
крик — о свободе, вся устремленность — к свободе, что совершенно
естественно после десятилетий порабощенности. Но как легко свобода может
стать произволом, как легко желание свободы может превратиться в такой
произвол, который является порабощением другого человека, близкого и
дальнего, индивидуального и коллективного!

И тут требуется такое воспитание душ, которое может дать только Церковь.
Не Церковь как организация, не просто богослужение, в которое можно
пойти и «выстаивать», не только формальные элементы церковной жизни, а
то глубинное общение, которое в Церкви происходит или, во всяком случае,
может и должно происходить между живой душой и Живым Богом, и, происходя
между Богом и душой, распространяется и совершается и между людьми.
Здесь Церковь может играть решающую, колоссальную роль не в общественном
или организационном порядке, а в том, чтобы дать человеческой свободе то
измерение, которого никто, ничто не может дать: измерение крестной
любви, которую мы видим выраженной в такой славе и силе на горе
Преображения, той крестной любви, которая нам говорит: дай все, отдайся
до конца и прими другого до конца; если нужно, чтобы он был крестом, на
котором ты будешь распят, пусть это будет, потому что распятый со
Христом может сказать: прости им, Отче! они не знают, что творят
(Лк 23:34). А дающий свободу, разрывающий цепи, открывающий новый путь к
жизни — это тот, который, понимая значение истинной свободы, может
человека привести ко Христу, чтобы он познал Того, Который Сам Себя
назвал: Я есмь путь и истина и жизнь (Ин 14:6), и в Котором только может
быть та истинная свобода, о которой говорит Писание. Закон Христов —
закон свободы, не закон как принуждение, а закон именно как свобода.

Вот на этом я закончу свою слишком длинную беседу, и если у вас есть
какие-нибудь дополнения, потому что, конечно, у каждого из вас есть опыт
свободы, опыт несвободы, скажите свое.

Ответы на вопросы

Вы считаете, что в нашей жизни, поступках реально можно
руководствоваться Евангелием?

Употреблять Евангелие как рецепт жизни нельзя в том смысле, что всегда
память подскажет такой отрывок Священного Писания, который тебе сегодня
удобен. Не потому, что мы нечестны, а потому, что оно как-то естественно
подсказывается. Но я думаю, что речь идет не о том, чтобы запоминать все
возможные заповеди и примеры, а о том, чтобы их так пережить, чтобы они
стали нашим внутренним состоянием и из этого внутреннего состояния
лились наши поступки.

Меня за этот пример уже раз выругал собеседник, так что вы можете
коллективно это сделать. Я сказал одному человеку: «Ты воспринимай то,
что говорится в Священном Писании, но, пережив это, выноси в жизнь
поступками, словами, мыслями, чувствами по-своему». — «Как же это
делать?» И тут я по глупости выразился так: «Попробуй быть хорошей
дойной коровой». Собеседник на меня посмотрел: «Что вы этим хотите
сказать?!» — «Очень просто: корова жует траву, а производит молоко. Так
и ты: питайся тем, что тебе дается, но не старайся прочитанное применить
сплеча или даже слегка приспособив. Ты переживи прочитанное так, чтобы
изнутри сказать слово или поступить по-евангельски, а не просто
приспособить цитату».

Это очень важно, я просто знаю это на своем опыте как священник. Человек
приходит с каким-нибудь вопросом. Иногда тебе совершенно ясно, что можно
процитировать тот или другой отрывок из Евангелия. Если ты это сделаешь,
человек вежливый и мало тебя знающий скажет: «А, да, спасибо!» — но
подумает: «Ну, это я без вас знал, вопрос в том, что я не умею это
никаким образом в жизни проявить». А если ты сам это пережил, то вместо
того чтобы просто процитировать, ты можешь ему это же сказать, но
по-иному, то есть так, чтобы ему было понятно, для него доходчиво. Речь
не идет о том, чтобы прочесть и «переделывать» те или иные отрывки
Евангелия на свой лад, чтобы они были более «понятны», то есть упрощены.
Речь о том, чтобы внутренне настолько сродниться с евангельскими
словами, что эти слова через тебя доносили бы до человека живой опыт, а
не звучали просто цитатой. Вот почему я говорю, что надо читать не для
того, чтобы запоминать, а для того, чтобы пережить, вместить, чтобы ты и
познанное стали одно, чтобы постепенно расширялась та область, где слова
Христа, образ Его жизни, Его поступки, Его понятия, Его реакция
становятся твоими.

Вы сказали, что в каждом человеке есть свет и что рано или поздно он
проявится. Совесть и свет — одно и то же? Как быть с преступником,
человеком без совести?

Я до сих пор не встречал человека, пусть и преступника, у которого нет
совести. Я могу говорить об очень ограниченном опыте, но я тюремный
священник здесь. Одно время я много общался с людьми в тюрьме. Человек
часто не проявляет никакого своего света, потому что он защищается, он
весь сжат. Но если ему дать разжаться, вдруг окажется, что он плакать
может, окажется, что он еще может отозваться на что-то.

Как можно приводить людей ко Христу, когда чувствуешь, что сам так мало
знаешь?

Конечно, невозможно говорить: «Вот посмотри на меня и увидишь свет». Но
мне кажется, есть две формы выражения, которые помогают людям. Если
встретить человека, в котором есть Божественный свет, ты сам его видишь,
и он тебя может привести. Но если встречаешь человека, который как будто
не несет в себе никакого особенного света, но отчаянно стремится к нему,
то эта устремленность порой бывает более убедительна, чем его слабый
свет. Я вспоминаю книгу французского писателя, которая существует и на
русском, «Дневник сельского священника»  HYPERLINK
"http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "160" \t "tmp"  160 . Молодой
священник умирает от рака и бессилен, в общем, явить свет, у него нет
слов, у него нет сил. Каждый раз, когда он стремится что-то довести до
сознания собеседника, у него силы сокрушаются. Как-то он беседует по
пути с молодым офицером, и тот ему говорит: «Нас так поражает живущий в
вас молитвенный дух». Молодой священник с отчаянием отвечает: «Да
этого-то у меня и нет! Я всю жизнь отчаянно к этому рвусь и не могу
достичь!» И офицер ему отвечает: «Вот это-то мы и ощущаем, и это нас
убеждает больше, чем если бы вы были святой, потому что этого мы, может
быть, не заметили бы». Мне кажется, что наш порыв, страстность, с
которой мы устремлены к Богу, порой более убедительна, чем достижение,
потому что иногда человек, достигший большой духовной высоты, настолько
далек от нас, непохож на нас, что мы просто этого даже не можем видеть,
не понимаем. Иногда до нас доходит луч от него, а иногда не доходит. Я
вспоминаю сейчас наставника святого Симеона Нового Богослова, Симеона
старшего. Он дошел до такого состояния внутренней собранности, что
потерял способность выражать свой опыт доступно людям. Голос у него был
ровный, глаза всегда были строгие и внимательные, на слова он был очень
скуп. Как-то ему поставили на вид: ведь ты обладаешь сокровищем, которое
людям нужно, и не даешь его, потому что весь ушел в себя. И в житии
сказано, что он переучивался, чтобы понятно людям выражать то, что в нем
было так глубинно, чего он не хотел, не мог выразить. Он не то что
искусственно, а намеренно учился по-иному глядеть, по-иному говорить,
по-иному поступать с людьми, которые к нему приходили с вопросами. Это
меня очень тогда поразило. Я таких людей не встречал, но это предел
того, что можно себе представить.

Как вы считаете: Евангелие и Христос — одно и то же?

Конечно, Христос больше евангельского текста. Но, мне кажется, через
евангельский текст Христос передает нам о Себе все то, что нам позволяет
с Ним встретиться. Я хочу сказать, что Евангелие не исчерпывает Христа:
Евангелие не может исчерпать ни глубин человеческих, ни глубин Божиих,
но оно нам дает возможность погрузиться в эти глубины. Евангелие — слово
Христово.

Любое слово само по себе, как его взять в словаре, может не иметь
никакой особенной силы, никакого значения. Но, как сказал кто-то в
древности, если те слова, которые ты говоришь, пробьют твое сердце, они
дойдут и до сердца другого человека. Больше всего это можно применять,
конечно, к проповеди. Если то, что ты говоришь, тебя в сердце не
ударяет, то едва ли это кого-нибудь другого ударит в сердце.

И мне кажется, с евангельским текстом или с любым текстом так: можно
остановиться на словах и увидеть только грамматические формы; можно
уловить какой-то смысл глубже слов, скажем, в ритме. Когда читаешь
поэзию, это не только слова. Слова, ритм, звук, образ — все сливается в
одно, дальше ты доходишь до опыта писателя, который эти строки написал,
и за этим, может быть, дойдете до самого себя по-новому. То есть дойдешь
до области, где вдохновение может открыть тебе то, что было открыто
писателю. Если же остановиться на словах, то может получиться
совершенная нелепость.

Помню, лет тридцать тому назад я был на каком-то съезде, и представитель
из России хотел сказать несколько слов. Он говорил только по-русски,
поэтому он написал фразу — из пяти слов всего — и через руки передал мне
перевести на французский язык. Я перевел (французский язык я знаю
хорошо, поэтому я уверен в своем переводе), послал обратно. Он вынул
большой словарь и стал проверять каждое слово, и послал мне записку
обратно: «Вы перевели такое-то слово так-то, а в словаре говорится
такое-то». Я послал обратно записку: «Да, по словарю так, но в этом
контексте это никакого смысла не представляет». Он мне отправил еще
записку: «Вы меня простите, Владыко, я знаю, что французский язык вам
родной, но я же не могу сомневаться в том, что словарь говорит! Что же
нам делать?» Я пожал плечами. Наконец, дошла до меня еще записка, где
было сказано: «Будьте добры, поступим так: я встану и скажу свое на
русском языке, которого никто не понимает, но я скажу свое; потом вы
прочтете мой перевод, о котором вы говорите, что никто его не поймет, а
затем вы скажете свое». Так мы и поступили. Вы видите, как из пяти слов
получилось что-то очень и очень сложное. И он был прав: по словарю
нельзя было сказать то, что я сказал. Но мы все знаем случаи, когда то
или другое слово не значит то, что мы хотим сказать. Когда я впервые
приехал в Англию, я знал по-английски только несколько слов. Помню, я
стоял у окна поезда и выглянул немножко. Кто-то сзади крикнул: «Look
out!» Я это понял и высунул голову. Он хотел мне сказать «берегись!», а
я высунулся  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "161" \t
"tmp"  161 .

Созерцание и деятельность  HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm"
\l "162" \t "tmp"  162 

Есть две темы сейчас на Западе, которые в духовной жизни представляются
трудными и вызывают напряжение. Это, с одной стороны, вопрос о том, как
жить и действовать христианину, и с другой стороны — есть ли еще
какое-нибудь место для созерцательной жизни; каким образом можно жить в
гуще жизни и выполнить свое призвание к созерцанию, как можно быть
созерцателем и вместе с этим не уйти куда-то внутрь себя или в какую-то
вещественную, пространственную пустыню.

И вот, мне кажется, что Евангелие нам дает творческое и замечательное
разрешение этого противоположения, только при условии, что мы не будем
изначально определять деятельность и созерцание в несовместимых
терминах. Если мы начнем с того, чтобы их определить несовместимо, мы,
разумеется, не сможем их нигде свести.

Обыкновенно деятельность определяется своим предметом: деятельность
врача — это забота о больных, деятельность юриста — это определенный
круг юридической работы и так далее. И человека в этом деле часто
забывают: забыт тот, кто делает, а помнится только дело. Кроме того,
значительность дела по мирским, обычным масштабам измеряется успехом.
Эта терминология успеха и поражения или провала играет сейчас, думаю,
громадную роль везде, потому что это человеческие, а не общественные
категории. И она создает громадные проблемы, потому что неудачник
клеймится как обществом, так и своей совестью, но неудача-то измеряется
успехом, который, в свою очередь, измеряется внешними критериями.

Что касается созерцательного момента, мы так привыкли, что созерцание
связано с определенной формой жизни (скажем, созерцательное монашество —
это пустыня, затвор, монашеская келья, это уход из жизни), что нам
больше не представляется естественным думать о созерцательной жизни в
самой сердцевине общественной деятельности. И здесь возникает
противоречие, которое нам надо разрешить, если мы хотим быть
христианами, потому что мы не можем вести христианскую жизнь вне
созерцания, ибо нет познания Бога и общения с Ним вне хотя бы
созерцательной установки. Самое созерцание — это дар Божий, но та
установка, благодаря которой созерцание может случиться, может быть
дано, зависит в значительной мере от нас. И вот мне хочется продумать с
вами немного вопрос о том, прежде всего, что такое деятельность для
христианина.

Вообще-то говоря, для христианина деятельность, созерцание, молитва,
все, что составляет его христианскую природу, заключено во Христе, то
есть все, что в нас не совместимо и не совпадает со Христом, это еще в
нас нехристианское.

Если мы молимся как бы наперекор воле Божией — что делается нами
постоянно, когда над нами властвуют желания, мечты и мы говорим:
«Господи, дай! Дай! Дай!» — зная, что это не в плане строительства
Царства, что это только в плане нашей личной жизни, — мы вне Христа или,
вернее, мы становимся в другое положение по отношению к Нему: это уже не
то положение, где мы с Ним участвуем в спасении мира, участвуем в жизни
Бога, спасающего мир. Какова же была деятельность Христова?

Во-первых, она не определялась предметом, она определялась милосердием,
любовью, жалостью. Все случаи исцелений, которые мы находим в Евангелии,
например воскрешение сына вдовы наиновой или Лазаря (Лк 7:11—17;
Ин 11:1—44), все чудеса, которые Христос творил над природой — как
умирение бури на море Тивериадском (Мк 4:35—41), — определяются только
одним: Ему жалко, в самом сильном смысле этого слова, жалко погибающей
твари, и Он вступает и что-то делает по милости, по милосердию. Но
никогда в центре не стоит само дело. Он никогда не творил чудес ради
того, чтобы совершить чудо. Он не определил Себя в истории человечества
как целителя, как того, кто может привести в гармонию природу, того, кто
может превратить камни в хлебы, того, кто может взять такую власть над
человеком и над миром, чтобы создать искусственно, силой Царство Божие:
так оно именно не может быть создано.

А второе (я буду сейчас говорить как человек, который не знает о
Воскресении Христа) — выражаясь по-человечески и, конечно, несколько
грубо, — если кто был «неудачником», то это Христос, потому что, если
посмотреть на жизнь Христа и на Его смерть вне веры — это катастрофа.
Вот человек, который всю жизнь ошибался в том, что Он Собой
представляет. Он верил, что Он — Бог, и ошибался. Он творил дела
милосердия — и те самые люди, над которыми Он их творил, рано или поздно
от Него отворачивались; и когда после входа Господня в Иерусалим
наступили Страстные дни, та же толпа, которая вокруг Него роилась,
которая от Него ожидала чуда, исцеления, милости, учения, повернулась
против Него; и в конечном итоге наступает гибель, совершенное поражение.
Он умер как преступник, Он не умер как герой или мученик, Он не умер за
идею, Он умер, потому что Ему приписали политическую
недоброкачественность, Он — опасный политически и общественно человек, и
Он с другими преступниками был распят. Причем, в нашем представлении,
распятие именно благодаря Христу приобрело совершенно новое значение.
Для нас крест, распятие — знак чего-то великого, но в ту эпоху распинали
преступников, это было то же, что на плаху послать человека. В этом не
было ничего особенного, тысячами распинали людей, это даже не было
зрелище особенное, а зрелище, к которому люди привыкли, ни нового, ни
исключительного ничего не было, Он не был ничем выделен и погиб. И люди
ходили вокруг креста и говорили: ну что? говорил, что Ты — Сын Божий;
если на самом деле Тебя Бог любит, пусть снимет Тебя сейчас с креста; Ты
говорил, что Он к Тебе имеет особое благоволение, сойди с креста — мы
поверим (Мф 27:40—43).

Так что говоря о деле Христа, о том, как Он действовал, можно сказать,
во-первых, что Его деятельность ничуть не определялась предметом. Он не
искал быть целителем, чудотворцем или чем-нибудь особенным. Единственным
двигателем были любовь, милосердие, сострадание, заботливость, причем
настолько неразборчивые, что Его и за это упрекали: Он спасает из
подонков тех, которые ими и должны бы оставаться, чтобы люди приличные
не терлись о них в обществе. И с другой стороны, Он поражен по всей
линии, неудачник во всем.

В этом отношении мы должны быть очень осторожны, когда думаем о
христианской деятельности как о такой деятельности, которая
целесообразна, планомерна, успешна, которая обращена к определенной цели
и ее достигает, которая так проводится, что венчается успехом. Это не
значит, что успех, планомерность, целесообразность не соответствуют
христианской деятельности, но не в них сущность христианского момента,
Христова момента в деятельности. Сущность его в том, что Христос во всей
Своей деятельности, в каждом слове, в каждом деле, во всем Своем бытии
выражал, делал конкретной, реальной волю и любовь Божию. Христос был как
бы Божественным действием. Это был Бог действующий, Бог в движении,
динамика Божественная во плоти. И это очень важно, потому что
характерная черта христианского действования — не активизм, а то, что,
кроме христианина, никто не может быть посредником, проводником прямого
Божественного вмешательства, потому что нам дано знание, определенное
знание. Христос нам сказал: Я вас больше не называю рабами, Я вас
называю друзьями, потому что раб не знает, что делает его господин, —
вам Я все сказал (Ин 15:15). Вот принципиальная основа; то, что каждый
из нас, в частности, не способен к этому от себя, изнутри, говорит
только о том, что у нас нет той глубины приобщенности уму Христову, о
которой говорит апостол Павел (1 Кор 2:16), нет чуткости к водительству
Святого Духа. Но принципиально это не меняет ничего: ни отдельный
христианин, ни какая бы то ни было христианская группа людей, ни Церковь
через большую «Ц», ни даже церковь через самую маленькую «ц», то есть
любая конкретная христианская община, даже как бы бездарная, — не может
о себе иначе думать. Наше призвание — быть тем местом, где Бог свободно
действует, и теми людьми, через которых Он действует свободно.

Но тогда именно встает вопрос: откуда же может христианин — будь то
Церковь в целом или кто-либо в отдельности — быть таким Божественным
действием, проводником, посредником такой Божественной динамики? Думаю,
мы находим ответ на это тоже в Евангелии. Помните, в пятой главе
Евангелия от Иоанна, которая читается на отпевании, в конце говорится:
Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть, яко не ищу воли Моея, но
воли пославшаго Мя Отца (Ин 5:30). Именно: как Я слышу, так Я сужу; то,
что Я слышу, Я повторяю, и это — Божественный суд; и потому Я это делаю,
что не ищу Своей воли, Я не ищу того, чтобы выразить Свое мнение, Свое
желание, Свое волеизъявление; Я прислушиваюсь, и Мои слова выражают то,
что Бог говорит. Вот здесь — таинственная и основная связь между
глубинами молчания и произнесенным словом.

Один анонимный подвижник XI века, который оставил довольно мало писаний,
но интересных, говорит: если мы имеем право по справедливости, согласно
Священному Писанию, называть Христа Словом Божиим, то мы можем сказать,
что Бог — это то бездонное молчание, из которого Оно рождается в
чистоте. И это очень важно, потому что связь между словом и молчанием
имеет огромное значение. Один из подвижников Церкви эпохи отцов пустыни,
авва Памво, был как-то призван своими братьями сказать приветственное
слово навещающему их епископу. Он отозвался: «Я ему ничего не скажу».
— «Почему?» — «Потому что, если он не может понять моего молчания, ему
никогда не понять моих слов». Мы обманываемся, когда думаем, что
общаемся друг с другом через слово. Если между нами нет глубины
молчания, слова ничего не передают — это пустой звук. Понимание
происходит на том уровне, где два человека встречаются глубинно именно в
молчании, за пределом всякого словесного выражения. И вот о Христе этот
монах говорил, что Он — Слово, которое до конца выражает содержание
такого молчания. Не слово, которое рождается из внутренней тревоги (как
часто мы говорим не из глубины, а от какой-то поверхностной ряби в нашей
душе), а то слово, которое рождается, когда, говоря из человеческого
опыта, человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость, или
когда, бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на нас, как благодать,
сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что,
если два человека охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже
говорить друг с другом, потому что сознают, что любое слово разобьет это
молчание, оно разлетится вдребезги с ужасным треском и ничего не
останется. Но если себе дать молчать дальше и дальше, то можно
вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что теперь, на этой глубине,
можно говорить, не нарушая молчания, а придавая ему словесную форму. И
вы наверно замечали, как тогда говоришь тихо, спокойно, как выбираешь
слова и не оставляешь места случайности: лучше что-то недосказать, чем
сказать лишнее, потому что каждое слово должно быть правдой о том, что
содержится в молчании.

Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть… Христос был именно так
молчалив, что мог слышать, и так слышал, что мог произносить слова,
которые были Божии. В этом смысле Он — Божие Слово во всех отношениях,
каждое Его слово есть Божие, не потому только, что Он Бог, а потому, что
то, что Он говорит, идет из недр Отчих.

И то же самое относится к Его действиям. Есть разные места в Евангелии,
где указывается мимоходом, что Бог, Который почил от дел Своих в седьмой
день, не оставил мир на произвол судьбы. Промыслительное действие, Его
труд над спасением мира продолжается (Ин 3:16—17). И есть ряд мест, где
говорится, что Бог и доселе творит: Он показывает Мне дела, и Я их творю
(Ин 5:17—20). Опять-таки, то, что по отношению к слову есть молчание и
слышание, здесь — та углубленность, которая дает Христу видеть
действующего Бога, видеть невидимое действие, как бы чистую динамику
Божественную в этом мире, и воплощать, внедрять Божие действие в тот
мир, в котором мы живем. Вот почему Христовы действия, Христовы слова
так совершенны, и вот что они собой представляют. И наше призвание как
христиан — так обладать умом Христовым, так быть движимыми Духом истины
и Духом сыновства, так уметь слушать и вглядываться, чтобы наши действия
были действиями Самого Бога, которые Он творит через нас. Один из
пророков, кажется Амос, говорит: пророк — это тот, с кем Бог делится
Своими мыслями (Ам 3:7). Мы призваны так быть пророками: не в том
смысле, в котором мы говорим о пророчестве как о даре предсказания, — не
в этом дело. Можно ничего не предсказывать, но тот, кто за Бога говорит
вслух Божественные слова, есть пророк.

Это нас подводит к вопросу не о том, как бы специализированном,
созерцании, которое описывается в житиях святых, в пустыне, в затворе, а
о той основной созерцательной настроенности, которая принадлежит всякому
христианину — если только он христианин: или как намерение, или как
что-то уже начинающееся, или как что-то, чем мы обладаем. И вот об этом
я хочу сказать еще нечто.

Слово «созерцание» в строгом, аскетически-мистическом словаре относится
к созерцанию человеком Самого Бога, «теория» по-гречески — это именно
созерцание Бога. В расширенном смысле, однако, можно думать о созерцании
как видении и Бога, и Его путей, и становления Его твари. Скажем,
митрополит Московский Филарет в одной из своих проповедей на Рождество
говорит, что тот, у кого сердце чистое, глядя на мир, видит почивающую
на нем благодать Божию, видит как бы сияние благодати; тот мир, который
мы видим тусклым, потухшим, оскверненным, может быть путем к созерцанию
присутствия Божия. Это не чистое созерцание Божественной природы,
сущности, но это видение Бога, потому что сияет в твари — именно
благодать, Он; и поэтому я буду употреблять слово «созерцание» в таком
расширенном смысле. Созерцание предполагает определенное расположение
духа, оно предполагает способность слушать и способность видеть, поэтому
оно требует от нас установки на то, что, когда я слушаю, я хочу слышать,
и когда я смотрю, я хочу видеть. Это кажется очень плоским замечанием.
На самом деле это очень редкое состояние: мы не смотрим с целью видеть,
и мы не слушаем с целью слышать. Мы видим очертания — и ни на чем не
останавливаемся, мы слушаем слова — и за словами не улавливаем глубин
чувств или мыслей. Вы наверно замечали: бывает так, что вы устали и вам
не хочется ввязнуть в чью-нибудь жизнь. Встречаете вы кого-нибудь,
спрашиваете: «Ну как сегодня?» И тот потухшим голосом, с мертвым
выражением лица вам говорит: «Все хорошо». И вы не отзываетесь: его слов
достаточно, их-то вы и ждали, он вас освободил от необходимости взять
его тяготу на себя, вы свободны. Если бы мы были честны, то сказали бы:
«Неправда, у тебя взор потух, голос мертвый, по всему я вижу, что совсем
не ладно. То ли страх в глазах, то ли еще что-то». Мы могли бы открыть в
нем целую жизнь, но часто не делаем этого, потому что увидеть — значит
взять на себя солидарность, ответственность, так войти в жизнь другого
человека, как заповедует апостол Павел: друг друга тяготы носите
(Гал 6:2). То же самое можно говорить о том, что мы видим и слышим, во
всех отношениях. И поэтому воспитание в себе способности видеть и
слышать начинается не тем, чтобы открыть глаза и уши, оно начинается в
момент, когда мы решаем доброй совестью относиться к ближнему и к Богу —
Он тоже нам ближний. Слушать, смотреть, молчать: всматриваться, пока мы
не увидим, вслушиваться, пока мы не услышим, не уходить никуда от
вставшего перед нами вопроса: что в Боге, что в этом человеке, что в
этом слове, что в этом действии?

Знаете, есть люди, которые любят природу, зверей. Они выходят рано
утром, чтобы уловить первые движения просыпающегося леса или поля. Если
вы хотите что-то уловить, вы должны встать раньше, чем звери, пойти так,
чтобы весь лес не проснулся от ваших шагов, сесть где-нибудь, чтобы быть
как можно более незаметным, и в себе совместить как бы парадоксальные
состояния: с одной стороны, такой живости духа, такого внимания, чтобы
ничто не могло избежать вашего взора или слуха, с другой — такой
гибкости, чуткости, чтобы все отзывалось в вас. Это парадоксально в том
смысле, что это не пассивность и не активность. Это не пассивность,
потому что, если мы пассивны, на нас как бы налагают печать, которую мы
замечаем только тогда, когда она уже глубоко врезалась, а активность —
это такое состояние, когда мы идем навстречу событию. Но навстречу
неизвестному событию нельзя пойти, вы не можете пойти навстречу
неопределенному звуку, который придет неведомо откуда. Епископ Феофан
Затворник это выражал иначе; он говорил, что для духовной жизни человек
должен быть как натянутая струна, но не перетянутая, потому что, если
попробовать перетянутую струну тронуть пальцем, она лопнет: разорвется и
застонет. А если она будет не натянута, она никогда не даст чистого
звука: она будет висеть, шуметь, гудеть, но не звучать. И вот это —
состояние как бы предварительное к созерцанию: чтобы любое прикосновение
к нам было воспринято и вызвало ясный, чистый ответ внутри нас. В
молитвенном порядке — это молчание, в порядке действия — это способность
вглядываться и понимать.

Как я уже сказал, строго говоря, созерцание относится к Богу и имеет
место при углубленной молитве, когда Господь его дает, в тех состояниях,
когда человек вдруг чувствует Божие присутствие с такой силой, что все
остальное уходит из его сознания. Я могу вам дать пример из наших дней.
В 1938 году на Афоне умер старый русский монах Силуан. О нем написана
книга на русском языке, которую, вероятно, некоторые из вас знают 
HYPERLINK "http://www.practica.ru/Ma/sns.htm" \l "163" \t "tmp"  163 .
Он писал довольно много писем нам в Париж. В одном из этих пи