Святой Старец блаженный отец Иаков Игумен Священной Обители Преподобного Старца Давида


Происхождение и юношеские годы Старца

     Малая Азия, которая родила столько Святых нашей Церкви - это родина и отца Иакова. Селение, где он родился и жил первые два года своей жизни - Ливисия, одно из прибрежных селений Ионической земли, примерно на уровне острова Костелоризона.
     Семья Старца была из самых зажиточных в селе и, кроме дома и строений, имела и свой собственный магазин. Однако, великое ее богатство - это благочестие и чистая христианская вера, которая имела в семье очень глубокие корни. Генеалогическое древо Отца имеет похвалу во Христе: семь родов Иеромонахов, одного Архиерея и одного Святого. Последней освященной веткой этого духовного виноградника был отец Иаков.
     Таким образом, сия трудная христианская аскетическая традиция в лице отца Иакова нашла последнее и - Бог знает - пожалуй, самое величайшее свое выражение.
     Старец родился 5 ноября 1920 года. По причине печальных событий Малоазиатской катастрофы и искоренения эллинизма он был вынужден оставить священные земли Малой Азии и был пересажен как многоценная и священная виноградная лоза в селение "Святой Георгий" Амфисский, и через два года - в деревню Фаракла в северной части о. Эвбеи.
     Там жил он до тридцатилетнего возраста, когда пересадил его Бог, окончательно, в священный Монастырь Преподобного Давида.
     Основную и определяющую роль в жизни Отца играла личность благочестивейшей и аскетической матери его Феодоры, дочери Георгия и госпожи Креммидии, которая была превосходно украшена добродетелями милосердия, воздержания (пост - рассудительность), трудолюбия и домохозяйствования. Добродетели, которые она передала с любовью и терпением нежной душе своего чада Иакова, которого чрезвычайно любила. "Душа матери моей" - говорил отец - была монашеской". Однако, по обычаю малоазиатов ее обручили, естественно, не спрашивая, в возрасте двенадцати лет, и в возрасте восемнадцати лет состоялась свадьба с его отцом, Ставросом Цаликис.
     После совершения таинства, вследствие большой стыдливости девственной ее души пришлось родителям приложить особые усилия, чтобы убедить ее в определенных деликатных вопросах супружеской жизни. От этого брака родились девять детей, но в жизни сей только троим дозволил Бог остаться. Двум мальчикам и одной девочке.
     Старец, второй по очереди мальчик "из остатков смерти", как имела обыкновение говорить мать его, был очень воздержанный в пище и болезненный.
     "Моя мать из-за хилого моего сложения звала меня "осевший цыпленок", - говорил Старец.
      "Двухлетнего ребенка - рассказывал Старец, - покрыла меня своим женским платьем мать моя и вместе с бабушкой и тетками поплыли мы на лодке в Грецию. Когда подходили к порту Пиреи, несмотря на младенческий возраст, я помню, как мы впервые в нашей жизни услышалибогохульные ругательства. Тогда бабушка моя сказала: "Зачем пришли мы сюда? Лучше бы нам возвратиться назад, чтобы нас убили турки, чем слышать такие слова. В Малой Азии мы не знаем таких грехов".
     Из порта Пиреи беженцев перевели в различные пункты греческой земли. Семья Старца вместе с другими беженскими семьями жила около двух лет в одном складе в селении "Святой Георгий" Амфисский. Эти два года об отце своем не имели никакого известия. То же самое, вероятно, и он. Не знал, жива ли семья его и где находится. Однако, промысл Божий привел отца его в деревню, в которой жила семья его, где он и получил работу на строительстве некоего дома, так как был строителем по профессии.
     "Проходила, - говорит Старец, - бабушка моя мимо строения, которое строили, и услышала голос отца моего и узнала его". Так, чудесным образом вновь соединились мы с отцом с большим волнением и неописуемой радостью. Потому что отец мой полагал, что мы убиты, думал о втором браке, но Бог дал чудесным образом разрешение.
     В последствии семья переселилась на остров Эвбею и устроилась в селении Фаракла, в северной части острова.
     Там им предоставили надел земли с постройками, где они построили и дом, в котором жил отец до тридцати лет. С волнением Старец вспоминал о благословенной и мирной семейной жизни детских лет. Отец, как строитель, часто отлучался из дома, Благословенная мать Феодора была главным воспитателем его.
     "В детстве, - говорит отец, - я не имел товарищей. Редко выходил из дома и то лишь в школу, или на необходимые работы и повеления. Мать была очень внимательна в вопросе благоразумия детей своих. Когда, однажды она увидела, что я кладу руки, чтобы погреть их, между ног, то сказала мне тактично и с кротостью: "Чадо мое, Иакове, более не клади руки свои между ног, потому что родители детей, которые так делают, умирают, а сами они также чахнут". Когда я ей сказал, что мерзнут ручки мои, поэтому кладу их туда, чтобы погреть их, она связала мне две шерстяные рукавички, как шерстяные носки, которые я носил на руках, чтобы не мерзнуть. С такой рассудительностью и вниманием следила мать за делом благоразумия. Эту мудрость и рассудительность имела она, конечно, от Бога, потому что жила мудрой и простой жизнью.
     После рождения детей родители мои не соединялись: жили жизнью духовной, братской. Один спал в одном углу комнаты, другой - в другом углу, а дети - посреди, все на соломенных матрацах.
     Смиренная, благословенная, священная простая жизнь. Мать научила меня делать много поклонов и молиться. Оставаясь дома, я помогал ей в различных женских делах, поскольку любил и жалел ее, от того что она уставала. Я научился шить, облицовывать стеганые одеяла - как мы говорим - папломата (покрывала) - по-малоазиатски, - и вообще все женские работы, все это мне очень пригодилось в монашеской жизни, потому что совсем не затруднялся в аналогичных обязанностях.
     Когда мы затопляли печку в зимние месяцы, родители наши сидели один с одного боку печки, а другой - с другого, то есть каждый имел свое место. Настолько мы их уважали, что, когда их и не было, мы никогда не садились на место отца нашего или матери. Сидели в другом месте.
     Когда каждые 15-20 дней приходил батюшка в деревню нашу, чтобы нам служить, - мы не имели собственного Священника, - шел я с ночи в церковь ему помогать в службе, а после в псалмопении. До того, как приходил народ в церковь, клал я обычно равномерные поклоны. Как-то раз Священник сказал мне:
     -Чадо мое Иакове, не совершают в день Господень (то есть воскресение) поклоны. День Воскресения есть. Воскресе Господь!
     Я ответил ему:
     -Делаю поклоны, как мать меня научила.
     "Об исповеди не знали, - говорит Старец, - но когда надо было причащаться, после строгого поста, целовали руку родителей наших и старцев и причащались. Воздержание в пище у матери моей было удивительное. Сто драми (320 г.) масла нам хватало на всю неделю. Не потому, что не имели средств, так как у нас был магазин и отец мой мастером, строителем был, и достаток семьи мог бы обеспечить нам достаточно богатую жизнь. Но мать имела развитую в высшей степени божественную добродетель милосердия и рука ее была всегда открыта для страдающих и бедных, которые в те годы изобиловали. Помогала им и продуктами, и одеждой. Сострадательная душа ее отдавала даже и необходимое белье наше, так что, когда возвращались я и отец с работы - я помогал ему, когда вырос, в строительных работах, - бывало небыло нижнего белья, чтобы переодеться, так как все она отдала, и мы были вынуждены носить только чистые брюки и ничего более из нижнего белья.
     Но благодать Божия была столь богатой, что нас согревала и радовала, и все было мирно в нашем домике."
     Среди такой священной семейной обстановки благодать Божия начала светить и направлять Старца.
     "Я имел обыкновение, - говорил Старец, - ходить на похороны и часто - на кладбище нашего селения, конечно не имея какой-либо меланхолии или другого какого душевного смущения. Ходил и размышлял о сущности и привременности жизни, и память смерти начала оживляться в душе моей".
     Просвещенный Духом Святым, Который нашел чистый сосуд - непорочную душу его, Старец начал задумываться о том, чтобы посвятить себя Богу и стать аскетом(подвижником), когда вырастет.
     "Мне доставляло радость, - говорил отец, - уходить из дома, выходить за деревни в горы, где я искал готовые или выкапывал только для одного себя маленькие пещеры, срезал несколько веточек от кустарников, стелил сверху небольшой дешевый коврик, прислонял колена и молился часами, воображая, что я подвижник."
     Видим, что так проявлялись при божественном освящении священные задатки семейного аскетического предания и начало являться, видимо, будущее призвание Старца. Молитвы семи поколений Иеромонахов семьи их с Вышняго Иерусалима, от небесного жертвенника, где они литургисали, также как и Архиерея, и, главное, Святого, который произошел из их семьи, начали давать плоды, светить, греть, обогащать восприимчивую душу Отца.
     При окончании Народной школы, вследствие высокой разумности и отличного усердия Старца, деревенский учитель предложил родителям послать отрока в г. Халкис, в гимназию, для продолжения образования, "так как было бы жалко поступить несправедливо с таким умом".
     "Но родители мои, - говорил Старец, - предпочитали держать меня при себе, боясь, чтобы я случайно каким-либо образом не подвергся опасности вдали от семьи".
     Так жил старец с грамматическими знаниями народной школы, чтобы воспринял его Тот, Кто "неграмотных научил мудрости", да научит его истинной мудрости, и Тот, Кто "рыбаков поставил богословами", да поставит его истинным богословом и Отцом Церкви. Великий дар веры и смирения Старца, как и молитвы преподобной матери его, были причиной удивительного, поистине живого отношения его к Панагии нашей и ко всем Святым. Так очень просто, очень естественно нисходило небо на землю. "Велия суща веры исправления".
     "Как-то, - рассказывал Старец, - когда был маленьким, я заболел такой сильной простудой, что упал на кровать с сильной одышкой и ужасной болью в правой стороне грудной клетки. Врача в деревне не было и единственное наше прибежище - Бог и Святые Его. Мы имели в нашем доме одну маленькую серебряную икону Святого Харалампия, чудотворца, ей около шестисот лет, которую мы принесли из Малой Азии, родовую святыню.
     Мать моя совершила многие молитвы и поклоны, призывая Святого. И вот, тогда я вижу руку Священника от запястья и ниже, которая проводит над головой моей, спускается к груди моей на место, которое болело, тут меня перекрестила и погладила. Сразу прошла боль и одышка, и я стал здоров. Говорю тогда матери:
     -Мама, я видел руку Священника, которая перекрестила и погладила меня, и я здоров. Все прошло.
     Конечно, сказал ей, что рука была волосатая в запястье. С такой подробностью видел ее.
     -Чадо мое, сказала мать, это был Святой Харалампий, который пришел и исцелил тебя. Нынешний день чти всегда - был день (памяти) Святого Апостола Фомы, когда случилось чудо - так как ты был мертв и воскрешен.
     В другой раз, снова маленьким мальчиком, я заболел такой серьезной кожной болезнью на ступнях ног моих, что открылись большие раны, глубокие трещины и текла жидкость, и у меня были ужасные боли. Болезненное состояние, несмотря на лечение различными воскомазями, - мази, приготовленные из воска и масла,- продолжалось долго и все более постоянно ухудшалось.
     Так что я не мог ходить, ни, естественно, носить ботинки. По дому переступал с болями, с мазями на ногах и кусочками бумаги, приклеенными сверху. И жизнь моя стала мученическою. Как я был обессилен от этой болезни ног, то мать от расстройства однажды сказала:
     -Чадо мое, я возгнушалась тобой из-за этих ног. Станешь ли ты когда человеком? "Слова эти меня огорчили, - говорил Старец, - меня ранили. Не потому, что мать моя действительно гнушалась меня - было ли это когда возможно? - но от чрезмерной жалости к моему состоянию сказала она эти слова. В то время принесли на Эвбею чудотворную икону Богородицы "Странницы" и народ переносил ее из деревни в деревню для поклонения верующих. Услышали мы в селении нашем, что Панагия находится в соседнем селении, на расстоянии двух часов хода пешком. Достаточное число сельчан и детей решили идти поклониться благодати Ея. Сказал и я матери, не разрешит ли она сходить поклониться Панагии.
     -Куда ты пойдешь, чадо мое, с такими ногами, такую дорогу? Ты не сможешь следовать за другими, а попадешь в опасность один, маленький ребенок. Тебя съедят лисицы на дороге.
     Она так сказала, чтобы я испугался. В тот момент прошел Священник возле дома, он пришел в деревню нас причащать. Он слышал беседу и говорит матери моей:
     -Пусть, Феодора, идет ребенок, раз этого так хочет, не запретишь.
     Тогда ему говорит моя мать:
     -Ваше Преосвященство, - так называли малоазиаты Священников, - у ребенка проблема с ногами, потому запрещаю. Но поскольку говорите Вы, чтоб шел, пусть идет.
     Стыдилась мать возражать Священнику и дала мне позволение, как смиренная и послушная душа, каковой была.
     Односельчане уже отправились в поход. Можно понять, что после нескольких метров, которые я с трудом прошел, отпала бумага с моих подошв, и мази стали причиной того, что прилипали различные камешки, маленькие щепки и колючки, так что вскоре забились раны и боли, которые они мне причиняли, были несносны. Каждый шаг - истинное мучение. Однако, у меня было такое желание поклониться к Панагии и вера в благодать Ее, что я продолжал путешествие. В какой-то момент мы встретили чудотворную икону на дороге в селение, в которое она предназначалась. Я побежал, хромая, с ужасными болями и поклонился Панагии нашей и просил меня исцелить, спасти от мучения ногами. Я говорил, как дитя матери своей и, помню, что Ей говорил:
     -Панагия моя, мать моя сказала, что она меня возгнушалась из-за моих ног. Ты же меня не гнушаешься, Тебя прошу: сделай меня здоровым, чтобы я мог ступать, как и остальные дети.
     Это говорил я Ей, плача по пути, и все гладил святую икону Ее и тер израненные мои подошвы, полные земли, которые стали грязными от жидкости, истекающей из ран. Так добрались мы до деревни, где временно установили икону Панагии на скамейке внутри церкви, и народ начал Ей поклоняться со многим благоговением. Солнце приближалось к закату и односельчане мои, после того, как они поклонились, отправились в обратный путь, потому что до нашего селения было два часа пути, и ночь приближалась. Я остался на ненадолго в церкви перед иконой Панагии и поскольку увидел, что никого нет вокруг, сказал Ей молитвенно:
     -Панагия моя, сейчас, когда мы одни, сотвори меня здравым, сделай здоровыми ноги мои и я не окажусь неблагодарным, но буду работать, когда вырасту, и как только смогу, воздам за благодать Твою.
      Одновременно я плакал и гладил святую икону и затем распухшие ноги мои. После того, как я попросил Ее много раз, вышел из церкви, тут я почувствовал, что ноги мои не болят уже. Шел свободно. Прошел еще дальше, плюнул немного на руку и очистил одну подошву, затем другую и что вижу! Велика благодать Твоя Госпоже Богородице ! Ни ран, ни трещин, но только некие белые шрамы, как линии на местах, где совсем недавно были глубокие те трещины. Как будто прошли годы и осталось только напоминание о болезни моей. Я сразу же возвратился назад со слезами радости, поклонился и поблагодарил Панагию нашу, повторил мой обет и бегом, как цыпленок, вернулся в селение по той же самой дороге, по которой недавно проходил мученически.
     Великую любовь имел отец в особенности к часовням и к местам поклонения Святым, которые благочестие христиан посеяло в каждом углу греческой сельской местности. Так от малого возраста часто посещал он часовни, зажигал лампадки, убирал и совершал молитвы свои один, среди деревенской тишины. "Мне очень нравилось глядеть среди ночи на лампадки, зажженные в местах поклонения: я сидел и смотрел на них, любовался и утешался. Когда вы бываете на Святом месте всегда креститесь и призывайте Святого, потому что там находятся Святые, и благодать их нам помогает", - говорил Старец.
     За их деревней была на холме часовня Святой Параскевы. Туда ходил очень часто маленький Иаков и молился Святой. "Руками моими я вырыл землю и устроил лестницу, чтобы поклонники могли удобно восходить в часовню. Срезал густой куст, подмел церковь, зажег лампадки, и сидел смотрел на иконы среди абсолютного безмолвия ночи на пустынном холме.
     Я никогда не боялся один, и помыслы робости мне не досаждали когда-либо. В то время я видел Святую, как бы монахиню, как она выходит из Алтаря, как пересекает храм свой и как уже во дворе она наклоняется и моет лампадки. Детским моим умом я думал, что Святая моет тарелки, как и мать моя каждый вечер, сколько бы ни была уставшей, всегда мыла тарелки, потому что думала как бы не умереть случайно ночью, а утром придут женщины, найдут немытые тарелки и будут ругать за упущение в домашнем хозяйстве. Видя происходящее, я полагал, что и Святая также ночью мыла тарелки свои.
     Однажды вечером , как только я пришел, по обычаю, в часовню, и в то время, как находился в нескольких метрах от церкви, вижу Святую, как монахиню, она стоит возле храма и говорит мне:
     -Иди сюда, Иакове, поговорю с тобой!
      Я оробел, отнялись ноги мои и говорю Ей:
     -Скажи мне отсюда, где стою, что хочешь сказать мне. К Тебе боюсь подойти.
     Тогда мне говорит Святая:
     -Почему ты меня боишься? Ты столько время приходишь и заботишься о церкви моей и мне зажигаешь лампадки мои! Хочу многое сказать тебе. Проси у меня, какой дар тебе дать.
     Тогда я ей говорю:
     -Спрошу матери моей и скажу тебе.
     И тут же повернулся и побежал домой. Говорю матери, что видел Святую Параскеву, и она мне велела сказать, какую благодать хочу от нее.
     -Ты видел, чадо мое. Святую Параскеву? Как ты ее видел ? Что точно случилось? - спросила мать моя.
     После того, как я объяснил ей подробно бывшее она сказала:
     -Чадо мое, проси у Святой счастье твое да даст тебе.
      На другой вечер пришел я в часовню и снова вижу Святую, как монашку, ожидает меня возле храма своего. Я стою чуть дальше и говорю ей:
     -Хочу, чтобы ты дала мне счастье мое.
     Тогда Святая говорит мне:
     -Счастье твое...? В жизни твоей увидишь славу и многий почет, и золото пройдет через твои руки (и Святая сделала руками своими движение, показывая великое количество, изобилие), но тебя не коснется, "И, действительно, - говорил Старец, - неизмеримые деньги прошли через мои руки, но все они пошли, по пророчеству, страдающим, бедным, нуждающимся. И многое другое сказала мне Святая Параскева, и снова бегом я возвратился домой.
     Сельчане, видя святую жизнь маленького Иакова, уважали и считали его как чадо Церкви, как чадо Божие. "Так как в деревне не было батюшки, много раз докучливо меня просили, - говорил Старец, - чтобы я почитал какую-либо молитву в различных их нуждах, в основном при болезнях, веруя, что они помогут им".
     Приведем несколько таких случаев из детского возраста Старца. "Однажды, сидел я дома, как обычно, и вижу из окна, что мимо проходит девушка лет двенадцати, но с ранним развитием, так что она выглядела старше своего возраста. Одна старуха напротив, как только увидела ее, сказала:
     -Ну и девка, вот так да, как восемнадцатилетняя!
     Сразу же девушка упала без чувств.
     И так ее отнесли домой, и она находилась почти при смерти. Из-за сильного расстройства люди, не имея врача или священника подумали о маленьком Иакове. Пришел тогда брат ее в дом наш и просил меня сходить прочитать молитву, чтобы не умерла сестра его. Я ответил ему:
     -Я не батюшка и не врач: не приду.
     Тогда он схватил меня за руку и потащил, говоря:
     -Ты - чадо Божие! Тебя слушает Бог, иди, почитай молитву, чтобы не умерла сестра моя.
     -Иди впереди ты, а я последую за тобой, - отвечаю ему.
     -Нет, - говорит он, пойдем сейчас мы вместе, потому что если я пойду, ты побежишь и спрячешься.
     Что делать, хочешь - не хочешь, я пошел.
     Когда пришли в дом, вижу девушку, простертую, с закрытыми глазами и тяжелым дыханием, в плохом состоянии. Тогда им говорю: "Сотворите молитву, и Бог сотворит ее здравой." Прочитал и я "Отче наш" и другую молитву, какую знал. Попросил и мне дали Агиасмы, которая была в доме, и как только ею окропил, поднялась девушка (О, чудо!) совершенно здравой.
     Тут же ушел я домой, чтобы избежать похвал и благодарений, так как чудеса совершает Бог. Вскоре пришел брат ее и принес с собой нут (бараний горох), фасоль и тому подобное, чтобы отблагодарить меня за исцеление сестры. Ничего из этого я не взял, потому что, если бы я принял дары, в другой раз Бог не послушал бы молитвы мои.
     Когда какая-либо женщина имела трудности при родах, опять меня силою брали в дам роженицы. Приходил в соседнюю комнату, читал молитву и вскоре женщина освобождалась.
     Однажды напала эпидемия свинки, паротит. Матери приносили детей в дом мой распухших, чтобы я прочитал молитву. Что было делать ? Меня вынуждали и я читал. Один мальчик, хотя и больной, смеялся и подшучивал надо мной, говоря:
     -Что это, неужели будто бы Иаков, если помолится, то я стану здоровым?
     На другой день, в то время как у всех больных детей пропала опухоль, только этому стало хуже, он распух еще больше и был очень тяжел. Пришла тогда мать его, плача, и просила меня сотворить молитву. Я сказал ей:
     -Скажи мальчику, пусть покается, да не смеется на молитве и не шутит, если не хочет умереть.
     Действительно, тот ребенок покаялся, и, после молитвы, стал на другой день совершенно здоров.
     В нашей деревне была и одна бесноватая женщина. Она пришла в дом и просила прочитать молитву, взяла меня за руку и потащила. Взял я немного Агиасмы и мы пошли в нашу сельскую церковь, и там, в то время, когда я читалмолитву, показался явно диавол, устрашая и угрожая, однако, вне церкви. Мне говорила эта несчастная, что видела зуб дракона, который он вложил в замочную скважину церковной двери, белый и острый, угрожая ей. Однако же она ответила ему:
     -Когда надо мной читает Иаков, не боюсь тебя.
     В конце я окропил ее Агиасмой, и она исцелилась.
     Старец часто рассказывал о добродетели поста и как его проводили в благословенной семье их. Когда была Великая Четыредесятница, мы постились строго. Несмотря на напряженную работу, ожидали, когда придет Благовещение и Неделя Ваий, чтобы поесть немного жареной соленой трески, которая нам казалась вкусной, как козинаки, или немного сардин, единственную рыбу, которую привозили в деревню с моря, и то редко. Мать моя, чтобы испытать, пощусь ли я от души, сказала однажды мне во время Четыредесятницы:
     -Чадо мое, Иакове, ты такой немощный. Съешь одно яичко, да окрепнешь.
     -Если съем, мама, яйцо, - ей отвечал, - не пойму Воскресение; я хочу съесть пасхальное яйцо, чтобы понять Пасху.
     И когда кончалась Четыредесятница и наступала Пасха, после Воскресения не ел сразу яйцо, но брал его и выходил из деревни на волю, на природу, где среди пустынных лесистых долин пел "Христос воскресе!" и Воскресные тропари со всею силою моей души, с охотой и умилением, так что уже наступал полдень. Тогда садился и ел пасхальное яйцо и мне казалось, что оно благоухало.
     Окончив народную школу, я последовал моему отцу в его работах на стройке, помогая ему иногда в нашей деревне, иногда в других, где отец получал работы. Таскал камни и большие угловые опоры со многим трудом, делал ему грязную и, по необходимости, любую другую строительную работу. Когда был период поста или постный день седмицы, предпочитал я возвращаться в наше селение, чтобы не есть скоромной пищи, которую нам приносили хозяева домов, что мы строили, кроме тех дней, когда я находил немного маслин, тогда шел поодаль и там их ел. Люди это помнили и после многих лет, когда приходили в монастырь, мне об этом сообщали, как и другие случаи детского моего возраста. Поистине поучителен этот пример! Какая неизгладимая печать остается в душах в противоположность словам! Я предпочитал, не взирая на усталость, если еда была скоромная, возвращаться домой, чтобы не оскверниться и на другой день рано возвращаться снова на работу, вновь проделывая такой путь. Вероятно, настолько быстро я шел, что, как мне казалось, почти летел. Дорога домой и обратно меня совсем не удручала, я зажигал лампадки в местах поклонения и не замечал, как добирался.
     В определенных местах пути видел я и искусителя. Однажды, помню, говорю отцу моему:
     -Отец, видишь ли искусителя?
     И ему его показывал. Тот не видел ничего, тогда как я видел диавола черного с большими выпученными глазами и красными, как огонь.
     Говорил Старец, что есть определенные места - селения нечистых духов. "В том же самом месте, где в тот раз я видел искусителя, со мной случилось следующее: я возвращался с какой-то работы в седле осла и когда прибыл туда, животное внезапно остановилось и испуганно зафыркало, било своими ногами, но совсем не двигалось, потому что искуситель лежал поперек дороги с целью, чтобы меня сбросить с животного и сделать мне зло. Я сотворил молитву, призвал и Святого Георгия, у которого там рядом была часовня, и тогда животное, сделав огромный прыжок, как будто перед нами было большое препятствие, прошло с великой опасностью, и моей, и его. Как сохранил меня Бог, и я удержался в седле и не убился?! Это чудо!"
     Прошли года и я был в возрасте двадцати двух лет, когда, однажды, меня позвала мать моя и говорит мне:
     -Чадо мое, Иакове, я через три дня пойду.
     Тогда ей говорю:
     -Что сказать на это, мама? Пойдешь? Куда пойдешь?
     И та мне ответила:
     -Чадо мое, через три дня я уйду, я умру. Пришел Ангел мой и мне об этом сказал.
     -Ты, мама, видела Ангела твоего? Как было, как ты его видела, что он тебе сказал?
     -Видела его, чадо мое, как было, не спрашивай. Пришел и мне сказал: "Феодора, через три дня, когда солнце подымется на востоке на трость, я приду и возьму тебя. Смотри приготовься.
      Насколько я огорчился, - говорил Старец, - от этих слов можно понять, если принять во внимание ту связь, которая у меня была с моей матерью, связь естественную и эмоциональную, но, главное, духовную, душевную.
     Почти сразу же мать моя упала тяжело больная, как будто от пневмонии. Был понедельник. В среду она поднялась с трудом, положила единственную смену белья, которая была, - все остальное она отдала за милостыню - распростерлась на шерстяном покрывале, смотря на восток. Солнце приближалось к высоте одной трости, когда она меня позвала, обняла и дала свое благословение, говоря:
     -Чадо мое, станешь батюшкой, и братия твоя будут целовать твою руку. Ты пойдешь по предопределению твоему, но я тебе оставляю заботу - сестру твою, защищай ее, пристрой и потом пойдешь по предопределению твоему с моим благословением.
     Сказав это, она сделала три молчаливых вздоха и почила. Смерть, воистину, преподобническая. Я от боли и жалости лишился чувств. Часто я ходил на кладбище и плакал на могиле матери моей столь долго, что лишался чувств от великого моего горя. Я говорил:
     -Бог меня наказал и взял мать мою, и я не пойду больше в церковь.
     Тогда мать пришла ко мне во сне и говорит:
     -Почему, чадо мое, приходишь на кладбище и плачешь в память мою и слезами орошаешь наряд мой? Бог не наказал тебя, мне пришла пора, и взял меня Бог. И то слово, как говоришь, что более не пойдешь в церковь уже не говори; ходи, как ходил.
     Так я утешился и послушался священных слов ее. Продолжал я ту же самую аскетическую жизнь до возраста двадцати семи лет, когда меня взяли солдатом.