Давид ЮМ

СОЧИНЕНИЯ В ДВУХ ТОМАХ

ТОМ 2

 

«мысль »

Москва

1965 

 



ИССЛЕДОВАНИЕ ОБ АФФЕКТАХ

ГЛАВА 1

1. Некоторые объекты непосредственно производят приятное ощущение
благодаря изначальному строению наших органов, в силу чего их называют
благом [добром]; другие же из-за непосредственно вызываемого ими
неприятного ощущения приобретают название зла. Так, умеренное тепло
приятно и является благом, чрезмерная жара болезненна и представляет
собой зло.

Кроме того, некоторые объекты в силу их естественного соответствия или
противоречия аффектам возбуждают приятные или болезненные ощущения, и
поэтому их называют благом или же злом. Наказание врага, удовлетворяющее
мстительность, есть благо, а болезнь друга, затрагивающая чувство
дружбы, — зло.

2. Всякое благо и зло, как бы они ни возникали, вызывают различные
аффекты и страсти в соответствии с тем аспектом, в котором их
рассматривают.

Когда благо достоверно или весьма вероятно, оно производит радость. Зло
при таких же условиях порождает печаль или грусть.

Когда добро или зло недостоверно, возникает страх или надежда в
зависимости от степени недостоверности того или другого.

Желание возбуждается благом, как таковым, а отвращение — злом. Воля
проявляется тогда, когда можно добиться блага или избежать зла при
помощи какого-нибудь душевного или телесного акта.

3. Ни один из этих аффектов, за исключением надежды и страха,
по-видимому, не содержит в себе ни-

==173 

чего любопытного или примечательного, последние же, будучи выведены из
вероятности какого-либо блага или зла, являются смешанными аффектами,
что и привлекает наше внимание.

Вероятность проистекает из борьбы противоположных возможностей или
причин, вследствие которой наш дух не может остановиться на какой-нибудь
из сторон, но непосредственно переходит от одной к другой; сейчас он
принужден рассматривать объект как существующий, а в следующий момент —
как несуществующий. Воображение или ум (understanding) — называйте его
как хотите — колеблется между противоположными точками зрения и хотя,
быть может, чаще обращается к одной стороне, чем к другой, но не может
остановиться на чем-либо в силу противодействия причин или шансов.
Поочередно одерживает верх pro и contra данного вопроса, а наш дух,
рассматривая объекты с их противоположными причинами, запутывается в
противоречии, которое разрушает всякую достоверность, всякое
установленное мнение.

Предположим теперь, что объект, относительно которого мы сомневаемся,
вызывает желание или отвращение. Очевидно, что в зависимости от
колебания в ту или другую сторону наш дух должен переживать мгновенное
впечатление радости или печали. Объект, существование которого для нас
желательно, доставляет нам удовлетворение, когда мы думаем о
производящих его причинах, и в силу того же основания вызывает в нас
печаль или неудовольствие при противоположной мысли; таким образом,
поскольку наш ум во всех только вероятных вопросах колеблется между
противоположными точками зрения, сердце должно точно также колебаться
между противоположными эмоциями.

Рассматривая человеческий дух, мы увидим, что в отношении аффектов он
подобен не духовому инструменту, который при чередовании отдельных нот
тотчас же перестает издавать звук, как только прекращается дыхание, а
скорее струнному инструменту, который после каждого удара продолжает
вибрировать и издавать звук, лишь постепенно и незаметно замирающий.
Воображение крайне быстро и подвижно. Но аффекты

==174 

медленны и устойчивы. В силу этого если перед нами предсчает объект,
который доставляет воображению возможность рассматривать его с разных
точек зрения, а аффектам — разнообразные эмоции, то воображение, правда,
может менять свои точки зрения с большой быстротой, зато каждый
отдельный удар [по струнам нашего духа] не дает чистой и раздельной ноты
аффекта, напротив, один аффект всегда слит и смешан с другим.

В зависимости от того, склоняется ли вероятность к благу или злу, в этой
смеси будет преобладать аффект радости или печали; и эти аффекты,
оказавшись перемешаны из-за противоположных точек зрения, на которые
встает воображение, путем своего соединения образуют аффекты надежды или
страха.

4. Поскольку эта теория, по-видимому, непосредственно очевидна, мы будем
более кратки, приводя наши доказательства.

Аффекты страха и надежды могут возникнуть, когда шансы обеих сторон
равны и нельзя открыть преобладания одной из них над другой. Более того,
в такой ситуации аффекты, пожалуй, наиболее сильны, так как нашему духу
тогда не на чем остановиться и он находится во власти сильнейшей
неуверенности. Придайте большую степень вероятности горю, и вы тотчас
увидите, что этот аффект распространится по всей смеси и окрасит ее в
оттенок страха. Увеличивайте еще больше соответствующую вероятность, а
вместе с тем горе, и страх будет получать все большее и большее
преобладание до тех пор, пока незаметно не перейдет в чистое горе по
мере постепенного ослабления радости. Доведя аффект до такого состояния,
уменьшите горе посредством операции, противоположной той, путем которой
раньше усиливали его, т. е. уменьшите его вероятность, и вы увидите, что
аффект будет постепенно проясняться, пока он постепенно не перейдет в
надежду, которая снова таким же образом, слабо и постепенно, будет
переходить в радость по мере того, как вы станете усиливать эту часть
смеси, увеличивая соответствующую вероятность. Не является ли все это
ясным доказательством того, что аффекты страха и на-

==175 

дежды представляют собой смесь горя и радости, подобно тому как в оптике
доказательством того, что окрашенный солнечный луч, проходящий чере?
призму, состоит из двух других лучей, считается тон факт, что при
усилении или уменьшении интенсивности того или иного из этих лучей
каждый из ник получает большее или меньшее преобладание в составном
луче.

5. Вероятность бывает двух родов: или объект сам по себе в
действительности недостоверен и существование и несуществование его
зависят от случая, или объект сам по себе достоверен, но наше суждение о
нем недостоверно, ибо мы находим целый ряд доказательств «за» и
«против». Оба указанных вида вероятности вызывают страх и надежду, что
может быть объяснено лишь наличием у них одного и того же свойства, а
именно той недостоверности, того колебания, которые они сообщают
воображению благодаря противоположности точек зрения, присущей им обоим.

6. Обычно надежду и страх вызывают вероятные благо или зло, ибо
вероятность, будучи колеблющимся, непостоянным способом созерцания
объекта, естественно порождает соответствующее смешение и
недостоверность аффектов. Но легко заметить, что и в том случае, когда
такое смешение может быть вызвано другими причинами, аффекты надежды и
страха все-таки возникнут даже без наличия вероятности.

Зло, рассматриваемое как только возможное, иногда порождает страх, в
особенности если оно очень велико. Человек не может без содрогания
думать о чрезвычайных страданиях и мучениях, в особенности если ему
грозит хоть малейшая опасность испытать их. Малая степень вероятности
возмещается здесь большой степенью зла.

Однако страх могут вызывать даже невозможные бедствия, например мы
содрогаемся, стоя на краю пропасти, хотя знаем, что находимся в полной
безопасности и что от нас зависит, сделать ли шаг дальше или нет.
Непосредственно наличие зла влияет на наше воображение и вызывает
определенное убеждение. Но мысль о нашей безопасности тотчас же
уничтожает это

==176 

убеждение, причем возникает аффект такого же рода, как те
противоположные аффекты, которые порождаются взаимным противодействием
причин.

Достоверные несчастья иногда вызывают такой же страх; как и возможные
или невозможные. Человек, сидящий в крепкой, строго охраняемой тюрьме и
лишенный малейшей возможности бежать оттуда, дрожит при мысли о пытках,
к которым его приговорили. Зло неминуемо и неотвратимо, но наш дух не в
силах остановиться на нем; это-то колебание, эта-то недостоверность и
порождают аффект, похожий на страх.

7. Однако надежда или страх возникают не только тогда, когда
недостоверно само существование блага иди зла, но и в том случае, когда
недостоверен их род. Если кто-нибудь узнает, что внезапно убит один из
его сыновей, то очевидно, что аффект, вызванный этим событием, не
превратится в горе до тех пор, пока отец не получит достоверных известий
о том, которого из своих сыновей он потерял. И хотя все возможные ответы
на вопрос порождают тут один и тот же аффект, однако аффект этот не
может установиться: ему передаются от воображения колебание и
неустойчивость, похожие как по своей причине, так и по вызываемому ими
ощущению на смешение и борьбу горя и радости.

8. Таким образом, все виды недостоверности имеют сильную связь со
страхом, хотя бы они даже и не вызывали борьбы аффектов при помощи тех
различных точек зрения, которые они нам подсказывают. Человек,
оставивший больного друга, будет больше беспокоиться о нем во время
своего отсутствия, чем находясь при нем, несмотря на то что он, быть
может, не только не способен помочь ему, но даже не в силах и судить об
исходе его болезни. Существует тысяча незначительных обстоятельств,
связанных с его положением и состоянием, которые он желает знать. И
знание их предотвратило бы то колебание, ту недостоверность, которые так
тесно связаны со страхом. Уже Гораций отметил это явление: Ut assidens
implumibus pullis avis Serpentium allapsus timet, 

==177 

Magis relictis; non, ut adsit, auxili     / Latura plus praesentibus
I.             /

В первую брачную ночь девушка со страхом и трепетом приближается к
брачному ложу, хотя она и не ожидает ничего, кроме наслаждения.
Сочетание желаний и радости, новизна и важность неведомого события так
смущают ее дух, что последний не знает, на каком образе или аффекте
остановиться.

9. Относительно сочетания аффектов мы можем заметить в общем, что когда
противоположные аффекты порождаются совершенно различными объектами, то
они имеют место поочередно. Так, если кто-нибудь огорчен проигрышем
судебного процесса и в то же время обрадован рождением сына, то его дух
переходит от приятного объекта к неприятному; но, как бы быстро он ни
производил это движение, он все же не может умерить один аффект при
помощи другого и остаться между ними в состоянии безразличия.

Наш дух более легко достигает такого свободного состояния, когда одно и
то же явление имеет смешанный характер и заключает в себе как что-либо
неприятное, так и что-либо приятное, смотря по обстоятельствам, ибо в
таком случае два аффекта, смешиваясь друг с другом благодаря отношению,
часто разрушают друг друга и оставляют наш дух в полном спокойствии.

Но предположим теперь, что объект не является смесью добра и зла, а
рассматривается как до известной степени вероятный или невероятный. В
этом случае оба противоположных аффекта окажутся наличными в нашей душе
и, вместо того чтобы уничтожить и подавить друг друга, будут
существовать одновременно, и произведут посредством соединения третье
впечатление, или третий аффект, такой, как надежда или страх.

В этом ясно видно влияние отношений между идеями (которые мы объясним
более полно впоследствии). Если объекты противоречивых аффектов
совершенно различны, то аффекты похожи на две противоположные друг другу
жидкости, находящиеся в разных бутылках и не имеющие влияния друг на
друга. Если

==178

объекты тесно связаны друг с другом, аффекты похожи на щелочь и кислоту,
которые при смешивании уничтожают друг друга. Если отношение менее
совершенно и сводится к противоположности точек зрения на один и тот же
объект, то аффекты подобны маслу и уксусу, которые никогда вполне не
соединяются и не образуют целого, как бы их ни смешивали.

Действие сочетания ^ аффектов, при котором один из них преобладает и
поглощает другой, будет объяснено впоследствии.

ГЛАВА II

1. Кроме вышеуказанных аффектов, которые возникают из прямого стремления
к благу и отвращения к злу, существуют другие, которые наделены более
сложной природой и подразумевают различные точки зрения или соображения.

Так, гордость — это определенная удовлетворенность собой, возникающая из
радости по поводу того, что мы чего-то достигли или чем-то стали
обладать. С другой стороны, униженность — это неудовлетворенность собой
вследствие какого-то изъяна или недостатка.

Любовь и дружба представляют собой удовлетворенность другим лицом
благодаря его достижениям или услугам, ненависть же есть нечто обратное.

2. В этих двух рядах аффектов должно быть проведено очевидное различие
между объектом аффекта и его причиной. Объект гордости или униженности —
это я (self). Причина аффекта — это определенное превосходство в первом
случае, определенная недостаточность во втором. Объект любви или
ненависти — это некоторая другая личность. Причинами аналогичным образом
являются превосходство или же недостаточность.

У всех этих аффектов причины есть то, что возбуждает эмоцию, а объект
есть то, на что дух направляет взор, когда эмоция возбуждена. Наше
достоинство, например, вызывает гордость; и для гордости существенно, 

==179

чтобы мы обратили взор на самих себя с удовлетворением и
самодовольством.

Далее, поскольку причины данных аффектов весьма многочисленны и
разнообразны, хотя их объект однороден и прост, было бы любопытно
рассмотреть, каковы обстоятельства, в которых сходятся все эти различные
причины, или, другими словами, какова реальная действующая причина
аффекта. Начнем с гордости и униженности.

3. Чтобы объяснить причины данных аффектов, мы должны поразмыслить об
определенных принципах, которым философы вообще мало посвящают внимания,
хотя эти принципы имеют большое влияние на всякую операцию как ума, так
и аффектов. Первый из них — это ассоциация идей, или принцип, согласно
которому мы осуществляем легкий переход от одной идеи к другой. Какими
бы неопределенными и изменчивыми ни были наши мысли, их изменения не
протекают совершенно беспорядочно и нерегулярно. Обычно они с
регулярностью переходят от одного объекта к тому, что с ним сходно,
смежно ему или им производится *. Когда в нашем воображении находится
какая-нибудь идея, другая идея, связанная с ней при помощи этих
отношений, естественно за ней следует и всплывает с большей легкостью
благодаря указанной связи.

Второе свойство, которое я отмечу в человеческом уме, есть подобная же
ассоциация между впечатлениями, или эмоциями. Все сходные впечатления
связаны друг с другом, и, как только проявляется одно, другие
естественно следуют за ним. Горе и разочарование вызывают гнев, гнев —
зависть, зависть — злобу, злоба же — снова горе. Точно так же, когда
наше настроение повышено под воздействием какой-нибудь радости, мы
естественно переходим к любви, мужеству, гордости и другим сходным
аффектам.

В-третьих, относительно этих двух видов ассоциации можно заметить, что
они оказывают друг другу большую помощь и поддержку и переход [от одного


 См. «Исследование о человеческом познании», гл. III, «Об ассоциации
идей».

==180 

аффекта к другому] производится гораздо легче, когда оба вида ассоциации
совпадают в одном объекте. Так, если человек, обиженный кем-нибудь,
очень расстроен и раздражен, он способен находить тысячи поводов для
ненависти, неудовольствия, нетерпения, страха и других неприятных
аффектов, особенно если повод к этому он может открыть в том лице,
которое было объектом его первоначальной эмоции, или в чем-либо близком
этому лицу. Принципы, управляющие сменой идей, совпадают здесь с теми,
которые воздействуют на аффекты; объединив свои действия, те и другие
сообщают духу двойной импульс.

По этому поводу я могу процитировать отрывок из сочинения одного тонкого
писателя, который высказывается следующим образом*: «Если воображение
находит удовольствие во всем великом, необычайном и прекрасном и
чувствует его тем сильнее, чем большее количество таких совершенств оно
открывает в одном и том же объекте, то оно способно получать новое
удовлетворение посредством другого внешнего чувства. Так, какой-нибудь
непрерывный звук, например пение птицы или шум падающей воды, возбуждает
дух зрителя и делает его более внимательным к красотам местности,
расстилающейся перед ним. Благоухание и аромат усиливают удовольствие,
испытываемое воображением; они сообщают даже новую прелесть краскам и
зелени ландшафта, ибо идеи, доставляемые обоими внешними чувствами,
усиливают друг друга и в совокупности возбуждают больше удовольствия,
чем когда они проникают в дух в отдельности. Это напоминает то, что
бывает, когда отдельные краски картины, будучи хорошо расположены,
оттеняют друг друга и поэтому получают дополнительную прелесть» 2. В
этих явлениях мы можем подметить ассоциацию как впечатлений, так и идей,
а также взаимную поддержку, которую они оказывают друг другу.

4. Мне кажется, что оба указанных вида отношений имеют место при
возникновении гордости или унижен-

Эддисон, «Spectator» N 412.

==181 

ности и являются реальными действующими причинами указанных аффектов.

Что касается первого отношения, а именно отношения идей, то в этом не
может быть сомнения. Все то, чем мы гордимся, должно некоторым образом
принадлежать нам. Мы всегда имеем в виду наше знание, наш у-м, нашу
красоту, наше имущество, нашу семью, когда расцениваем самих себя. Я,
которое является объектом аффекта, должно быть, кроме того, связано с
тем качеством или обстоятельством, которое вызывает аффект. Между ними
должна быть связь; должен иметь место легкий переход воображения, или же
легко доступное пониманию передвижение от одного к другому. Там, где
этой связи не хватает, объект не может вызывать гордости или
униженности; и, чем больше вы ослабляете такую связь, тем больше вы
ослабляете аффект.

5. Единственным объектом исследования является вопрос о том, имеет ли
место нечто подобное отношению впечатлений, или чувствований, когда
ощущается гордость или униженность; возбуждает ли предварительно то
обстоятельство, которое вызывает аффект, чувствование, сходное с
аффектом; и имеет ли место быстрый переход одного в другое.

Чувство, или переживание (feeling or sentiment), гордости приятно, а
униженности—болезненно. Приятные ощущения связаны, следовательно, с
первым, болезненные — с последним. И если мы обнаружим в результате
исследования, что каждый объект, который вызывает гордость, вызывает
также особое (separate) удовольствие, а каждый объект, который
возбуждает униженность, возбуждает аналогичным образом особое
неудовольствие, то мы должны будем допустить, что данная теория
полностью доказана и установлена. Двойное отношение идей и переживаний
будет признано неоспоримым.

6. Начнем с личных достоинств и недостатков — наиболее очевидных причин
указанных аффектов. Было бы совершенно излишне для нашей настоящей цели
исследовать основания моральных различений. Достаточно заметить, что
вышеупомянутая теория от-

==182 

носителъно происхождения аффектов может быть основана на любой гипотезе.
Наиболее вероятная система, выдвинутая для объяснения различия между
пороком и добродетелью, состоит в том, что в силу первичной организации
нашей природы или чувства (sense) общественного или частного интереса
некоторые качества при непосредственном их созерцании возбуждают в нас
неудовольствие, а другие точно таким же образом причиняют нам
удовольствие. Эти неудовольствие или удовольствие, вызываемые в
наблюдателе, составляют существо порока и добродетели. Одобрять
какое-нибудь качество — значит чувствовать непосредственное наслаждение
при его появлении. Не одобрять его — значит ощущать по его поводу
некоторое неудовольствие. Итак, неудовольствие и удовольствие, будучи в
известной мере первичными причинами порицания или похвалы, должны также
быть причинами всех их действий и, следовательно, причинами гордости и
униженности, которые являются неизбежными спутниками этой пары (that
distinction).

Но предположим, что эту теорию морали принимать не следует; тем не менее
очевидно, что неудовольствие и удовольствие, если и не являются
причинами моральных различений, то по крайней мере неотделимы от них.
Уже одно созерцание великодушного и благоразумного характера доставляет
нам удовольствие, он очаровывает и радует нас даже тогда, когда
предстает в какой-нибудь поэме или сказке. С другой стороны, жестокость
и вероломство по самой своей природе не нравятся нам, и мы никак не
можем примириться с этими качествами независимо от того, проявляются ли
они в нас самих или же в других. Следовательно, добродетель всегда
вызывает удовольствие, отличное от гордости или удовлетворенности собой,
которые ее сопровождают, а порок — неудовлетворенность, отличную от
униженности или раскаяния.

Но высокое или низкое мнение о самих себе определяется не только теми
душевными качествами, которые согласно общепризнанным этическим системам
признаются составными частями нравственного долга, — их вызывают и
всякие другие качества, имеющие

==183 

отношение к удовольствию и неудовольствию. Ничто так не льстит нашему
тщеславию, как способность нравиться благодаря своему остроумию,
веселому нраву или другим преимуществам, и ничто не смущает нас так
сильно, как неудачные попытки, предпринимаемые в указанном направлении.
Никто еще никогда не был в состоянии определить, что такое остроумие, и
доказать, почему одному сочетанию мыслей должно быть дано это название,
а другому должно быть в нем отказано. Дело решает вкус, и у нас нет
другого мерила для суждений по этому поводу. Но что такое указанный
вкус, который, так сказать, дает начало истинному и ложному остроумию и
без которого ни одна мысль не может претендовать ни на одно из данных
наименований? Очевидно, не что иное, как ощущение удовольствия от
истинного и ощущение неудовольствия от ложного остроумия, причем мы не в
состоянии объяснить причины указанного удовольствия или неудовольствия.
Таким образом, способность вызывать эти противоположные ощущения
составляет саму сущность истинного и ложного остроумия, а следовательно,
она и является причинрй вызываемой ими гордости или униженности.

7. Всякого рода красота (beauty) доставляет нам особое наслаждение и
удовольствие, тогда как безобразие (deformity) возбуждает в нас
неприятное чувство, какому бы предмету оно ни принадлежало и в чем бы мы
его ни усматривали — в одушевленном или неодушевленном объекте. Если
красота или безобразие являются свойством нашего собственного лица,
фигуры или личности, это удовольствие или неудовольствие превращается в
гордость или униженность, так как в данном случае имеются налицо все
условия, необходимые для того, чтобы произвести полный переход в
соответствии с настоящей теорией.

Нам представляется, что сама сущность красоты состоит в ее способности
производить удовольствие. Все ее действия, следовательно, должны
проистекать из этого обстоятельства. И если красота, как правило,
является предметом тщеславия, то это только потому, что она есть причина
удовольствия, 

==184 

Относительно всех других телесных преимуществ мы можем вообще заметить,
что все полезное, прекрасное или выдающееся в нас самих является
предметом нашей гордости, а все противоположное — предметом униженности.
Эти качества сходны в том, что они производят особое удовольствие, и не
сходны более ни в

чем.

Мы гордимся удивительными приключениями, которые мы пережили, своим
удачным спасением, а также опасностями, которым мы подвергались, равно
как и вызывающими удивление проявлениями энергии и активности с нашей
стороны. В этом-то и заключается источник столь распространенной лжи,
когда люди без всякой пользы для себя и исключительно из-за тщеславия
нагромождают целую кучу необычайных происшествий, которые или являются
созданиями фантазии, или, будучи истинными, не имеют никакого отношения
к ним. Их богатое воображение подсказываег им массу разнообразных
приключений, если же подобный талант у них отсутствует, они присваивают
себе чужие приключения ради того только, чтобы удовлетворить свое
тщеславие, так как между указанным аффектом и чувством удовольствия
всегда существует тесная связь.

8. Но хотя естественными и наиболее непосредственными причинами гордости
и униженности являются качества нашего духа и тела, т. е. наше я, мы
узнаем из опыта, что существует много других объектов, порождающих
указанные аффекты. Мы испытываем тщеславие не только по поводу наших
личных достоинств и талантов, но и по поводу принадлежащих нам домов,
садов, экипажей. Это бывает, когда внешние объекты приобретают особое
отношение к нам, когда они ассоциированы, или связаны, с нами. Красивая
рыба в океане, хорошо сложенное животное в лесу — вообще все, что не
принадлежит нам и не имеет к нам отношения, не оказывает никакого
влияния на наше тщеславие, какими бы необычными качествами оно ни
обладало и какую бы степень нашего удивления и восхищения естественно в
нас ни вызывало. Оно должно быть каким-то обрааом ассоциировано с нами,
чтобы затронуть нашу гордость. Его идея должна некоторым

==185 

образом зависеть от идеи нашего я, и переход от одной к другой должен
быть легким и естественным.

Люди гордятся красотой своей страны, своей провинции, своего прихода.
Тут идея красоты, очевидно, порождает удовольствие, а это удовольствие
связано с гордостью. Объект или причина указанного удовольствия, по
предположению, связаны с я, или объектом гордости. Благодаря этому
двойному отношению между впечатлениями и идеями происходит переход от
одного впечатления к другому.

Люди гордятся также климатом той страны, где они родились, плодородием
родной почвы, хорошим качеством вин, фруктов или съестных припасов,
которые она производит, мягкостью и силой родного языка и другими
подобными обстоятельствами такого рода. Ясно, что все эти предметы имеют
отношение к удовольствиям внешних чувств и с самого начала считаются
приятными для осязания, вкуса или слуха. Как же могли бы они стать
причинами гордости, если не посредством объясненного выше перехода?

Бывают люди, находящие совершенно противоположный повод к тщеславию и
старающиеся унижать свою страну по сравнению с теми, по которым они
путешествовали. У себя дома, окруженные своими соотечественниками, эти
люди видят, что близкое отношение между ними и нацией разделяется столь
многими, что для них оно как бы теряет цену, тогда как их отдаленное
отношение к чужой стране, образовавшееся потому, что они видели ее и
жили в ней, усиливается при соображении, что других людей, проделавших
то же, немного. Поэтому они всегда восхищаются красотой, полезностью и
необычностью всего заграничного, предпочитая все это родному.

Если мы можем гордиться страной, климатом или каким-либо неодушевленным
предметом, имеющим к нам отношение, то не удивительно, что мы гордимся
качествами тех людей, которые связаны с нами узами дружбы или крови.
Поэтому легко заметить, что те же качества, которые вызывают в нас
гордость, когда мы наблюдаем их у себя, возбуждают, хотя и в меньшей
степени, тот же аффект, когда мы открываем их у лиц, 

==186 

близких нам. Гордые люди старательно выставляют на вид красоту,
ловкость, достоинство, известность и почести своей родни, и это является
одним из важнейших источников их тщеславия.

Гордясь собственным богатством, мы в целях удовлетворения своего
тщеславия желаем, чтобы все имеющие к нам какое-либо отношение также
обладали таковым, и стыдимся своих друзей и родственников, если они
низкого происхождения или живут бедно. Поскольку наши предки считаются
нашей ближайшей родней, каждый, естественно, заинтересован в том, чтобы
принадлежать к хорошему семейству и происходить от длинного ряда богатых
и знатных предков.

Те, кто гордится древностью своего рода, бывают рады, когда они могут
присоединить к этому и то обстоятельство, что многие поколения их
предков непрерывно были собственниками одного и того же участка земли и
что их род никогда не менял своего владения и не переселялся в другое
графство или другую провинцию. Еще одним предметом их тщеславия является
тот факт, если они могут им похвастаться, что указанные владения
передавались в наследство исключительно по мужской линии и что,
следовательно, почести и богатство никогда не проходили через женские
руки. Постараемся объяснить эти явления при помощи вышеизложенной
теории.

Когда кто-нибудь ценит себя за древность своего рода, то предметом его
тщеславия является не только давность времени и число его предков (ведь
в этом отношении все человечество находится в одинаковом положении), но
и те обстоятельства, присоединяющиеся к богатству и влиянию его предков,
отблеск каковых как бы падает на него самого в силу его отношения к ним.
Следовательно, если аффект зависит от указанных отношений, то всякий
раз, когда связь усиливается, должен возрастать и аффект, а всякий раз,
когда связь ослабевает, аффект должен уменьшаться. Но непрерывность
владения, очевидно, укрепляет отношение идей, имеющее своим источником
кровные и родственные узы, и воображение при этом легче переходит от
одного положения к другому, от самых дальних предков

==187 

к их потомкам, которые являются в то же время и их наследниками.
Благодаря этой легкости чувство сохраняет при переходе большую цельность
и в большей степени возбуждает гордость и тщеславие.

Так же обстоит дело и тогда, когда почести и богатства передаются через
одну мужскую линию, минуя женскую. Одним из очевидных свойств
человеческой природы является то, что воображение естественно обращается
ко всему важному и значительному, и, если перед ним находятся два
предмета, один из которых маленький, а другой большой, оно обычно
оставляет первый и останавливается исключительно на втором. Вот почему
дети обычно носят фамилию отца и считаются более благородного или же
более низкого происхождения в зависимости от его фамилии. И хотя мать
может превосходить своими достоинствами отца, как это часто бывает, все
же, несмотря на исключения, преобладает общее правило согласно доктрине,
которая будет объяснена впоследствии. Даже в том случае, когда дети
склонны считать себя представителями скорее материнской, чем отцовской,
фамилии вследствие какого-либо большого превосходства первой или
каких-либо других оснований, все же общее правило сохраняет свою силу
настолько, что ослабляет отношение и производит как бы перерыв в линии
предков. Воображение уже не пробегает ее с прежней беспрепятственностью
и не бывает в силах перенести почести и известность предков на их
потомков, носящих то же имя и фамилию, с той же легкостью, как в том
случае, когда переход согласуется с общими правилами, т. е. ведет нас по
мужской линии от отца к сыну или же от брата к брату.

9. Но собственность, поскольку она обеспечивает самую полную власть и
господство над любым объектом, является отношением, которое оказывает
величайшее влияние на указанные аффекты *. 

 Что собственность есть вид отношения, которое вызывает связь между
личностью и объектом, очевидно. Воображение легко и естественно
переходит от образа поля к образу личности, которому оно принадлежит.
Можно только спросить, 

==188 

Все, что принадлежит тщеславному человеку, оказывается таким, что лучше
не сыщешь. Его дома, экипажи, мебель, платье, лошади, охотничьи собаки —
все это, по его мнению, лучшее, что только может быть, и легко заметить,
что малейшее преимущество любого из указанных предметов дает ему новую
пищу для гордости и тщеславия. Если поверить ему, то его вино имеет
лучший букет, чем любое другое, его кухня самая изысканная, его стол
сервирован лучше, чем у других, его слуги более опытны, воздух там, где
он живет, больше всего полезен для здоровья, почва, которую он
обрабатывает, наиболее плодородная, его плоды зреют лучше и раньше.
Такая-то вещь замечательна своей новизной, другая — своей древностью;
эта—произведение известного художника, та — некогда принадлежала
какому-нибудь принцу или великому человеку. Словом, все вещи,
отличающиеся полезностью, красотой или необычайностью или же имеющие
какую-либо связь с таковыми, могут возбудить в человеке упомянутый
аффект, если только они составляют его собственность. Все они сходны в
том, что доставляют удовольствие. Лишь данное качество свойственно им
всем, и потому оно и должно быть тем качеством, которое порождает аффект
— действие, общее им всем. Так как каждый

каким путем это отношение может быть сведено к трем иным, а именно:
причинности, смежности и сходству, которые, как мы показали, являются
единственными связующими принципами идей. Быть собственником какой-либо
вещи — значит быть единственным лицом, которое по законам общества имеет
право распоряжаться ею и наслаждаться выгодами от нее. Это право имеет
по крайней мере тенденцию обеспечить личности осуществление его; и в
действительности оно, как правило, обеспечивает ей это преимущество.
Ведь права, которые были бы лишены всякого влияния и никогда не
осуществлялись, не были бы вообще правами. Далее, личность, которая
распоряжается объектом и получает выгоду от него, оказывает или может
оказывать на него воздействие и испытывать в свою очередь воздействие о
его стороны. Собственность есть, следовательно, вид причинности. Она
дает возможность личности производить изменения в объекте, причем
предполагается, что положение этой личности улучшается и изменяется. Это
воистину наиболее интересное из всех и наиболее часто встречающееся в
уме отношение3.

==189 

иовый пример является новым аргументом и так как сходные примеры
бесчисленны, эта теория, по-видимому, в достаточной мере подтверждается
опытом.

Богатство подразумевает возможность приобретать все, что представляется
приятным, и, охватывая многие частные объекты тщеславия, с
необходимостью становится одной из главных причин этого аффекта.

10. На наши мнения всех видов оказывают сильное воздействие общество и
симпатия, и нам почти невозможно стать сторонником какого-нибудь
принципа или разделить какое-либо чувство при отсутствии общего согласия
с каждым, с кем мы состоим в дружеских или близких отношениях. Но из
всех наших мнений те, которые мы принимаем как свидетельствующие в нашу
пользу, какими бы высокомерными и самонадеянными они ни были, являются
по существу самыми хрупкими, и их легче всего могут поколебать
противоречия и возражения со стороны других. Мы проявляем в данном
случае немалую озабоченность, и это быстро ввергает нас в тревогу и
заставляет наши аффекты быть настороже. Осознание своей пристрастности
заставляет нас бояться ошибки, и сама трудность вынести суждение
относительно объекта, который никогда не находится на должном удалении
от нас и не виден с надлежащей точки зрения, заставляет нас тревожно
прислушиваться к мнению других лиц, в большей мере способных
образовывать соответствующие истине мнения относительно нас. Отсюда та
сильная любовь к славе, которая свойственна всем людям. Именно для того,
чтобы подтвердить свое благоприятное мнение о самих себе и увериться в
нем, а яе в силу какой-либо изначальной страсти они ищут признания
других лиц. И когда человек желает, чтобы его восхваляли, то это
происходит по той же самой причине, по какой красавице приятно
смотреться в зеркало, в котором надлежащим образом отражены ее прелести.

Хотя и трудно во всех пунктах рассуждения отличать причину, которая
увеличивает действие, от причины, которая единственно лишь производит
его, однако в данном случае явления, по-видимому, вполне ясны

==190 

и их достаточно для того, чтобы подтвердить вышеуказанный принцип.

Нам доставляет гораздо больше удовольствия одобрение тех, кого мы сами
уважаем и одобряем, чем одобрение лиц, ненавидимых и презираемых нами.
Когда мы добиваемся уважения после долгого и близкого знакомства, то оно
особенно удовлетворяет наше тщеславие.

Одобрение тех, кто робок и нерешителен в своих похвалах, сопряжено для
нас с дополнительным удовольствием и радостью, если мы все же окажемся в
состоянии его добиться.

Когда великий человек бывает щепетилен в выборе лиц, пользующихся его
благосклонностью, то каждому бывает особенно лестным его расположение и
поддержка.

Похвалы других людей лишь тогда доставляют нам большое удовольствие,
когда они соответствуют нашему собственному мнению о себе и превозносят
нас за такие качества, которыми мы в особенности выделяемся среди других
людей.

Эти явления, по-видимому, доказывают, что благосклонное одобрение всех
окружающих мы рассматриваем только как авторитетное подкрепление или
подтверждение нашего собственного мнения. И если мнения других лиц
оказываются более влиятельными в данном вопросе, чем в иных, то это
легко отнести за счет самой природы вопроса.

11. Таким образом, лишь немногие объекты из числа тех, которые так или
иначе связаны с нами и доставляют нам какое-либо удовольствие, способны
в значительной степени возбудить гордость и самоудовлетворение; это
имеет место лишь тогда, когда они являются также очевидными для других
лиц и вызывают одобрение у тех, кто их наблюдает. Есть ли еще какие-либо
установки духа, которые были бы столь же желательны, как спокойствие,
умиротворенность, довольство, позволяющие столь легко переносить все
превратности судьбы и сохранять величайшую безмятежность при самых
крупных неудачах и разочарованиях? Однако, хотя эти установки и признают
доброде-

==191 

телями или совершенствами, они редко оказываются основанием большого
тщеславия или самовосхваления, ибо они лишены блеска или внешнего лоска
и скорее радуют сердце, чем придают воодушевление беседам и

поведению.

Так же обстоит дело и со многими другими качествами духа, тела или
имущества; и это, равно как и двойное отношение, указанное выше, следует
признать обстоятельством, весьма существенно влияющим на возникновение
данных аффектов.

Другое обстоятельство, которое существенно в данной связи, — это
постоянство и длительность объекта. То, что является крайне случайным и
непостоянным и находится вне пределов обычного хода человеческих дел,
доставляет мало радости и еще меньше гордости. Мы не очень-то
удовлетворяемся самой такой вещью и еще меньше способны чувствовать
какую-то новую степень самоудовлетворения в связи с ней. Мы предвидим и
предвосхищаем ее изменение, и это делает нас мало удовлетворенными ею.
Мы сравниваем ее с нами самими — существами, чье существование более
длительно, и непостоянство ее кажется благодаря этому еще большим.
Представляется смехотворным делать себя объектом аффекта в связи с
каким-либо свойством или предметом владения, которые столь недолговечны,
что сопровождают нас в течение крайне незначительного отрезка нашего
существования.

Третье обстоятельство, которым не следует пренебрегать, заключается в
следующем: чтобы вызвать гордость или самоуважение, объекты должны быть
специфически присущи нам или по крайней мере быть общими для нас и
немногих других. Преимущества солнечного света, хорошей погоды,
благоприятного климата и т. д. не отличают нас от кого-либо из наших
товарищей и не обеспечивают нам какого-либо предпочтительного положения
или превосходства. Сравнение, которое мы в любой момент склонны делать,
не приводит нас к какому-либо выводу, свидетельствующему в нашу пользу,
и мы, несмотря на все эти удовольствия, продолжаем оставаться на том же
уровне, что и наши друзья и знакомые.

==192 

Здоровье и болезни непрерывно сменяют друг друга у всех людей, и ни один
человек не обладает исключительно и постоянно тем или другим. Эти
случайные блага и несчастья до известной степени отдалены от нас и не
рассматриваются как основания тщеславия или униженности. Но всякий раз,
когда болезнь настолько укореняется в нашем организме, что у нас уже не
остается надежды на выздоровление, она отрицательно влияет на наше
мнение о самих себе, что видно на примере стариков, которых ничто так не
сокрушает, как мысль об их возрасте и недугах. Они стараются как можно
дольше скрывать свою слепоту и глухоту, свой ревматизм и подагру и
сознаются в этих недостатках лишь с неохотой и неудовольствием. И хотя
молодые люди не стыдятся каждый раз головной боли или простуды, зато, с
другой стороны, ничто так не способно унизить человеческую гордость и
внушить нам презрительное мнение о нашей природе, как то соображение,
что мы в каждый момент своей жизни подвержены таким недугам. Это
доказывает, что телесные страдания и болезни сами по себе являются
действительными причинами униженности, хотя привычка судить о всех вещах
более исходя из сравнения их с другими, нежели исходя из их собственной
ценности и значения, заставляет нас пренебречь этими несчастьями,
поскольку мы видим, что они приключаются со всеми, и дает нам
возможность не принимать их в расчет при образовании идеи о нашем
достоинстве и характере.

Мы стыдимся тех болезней, которые небезразличны для других людей, т. е.
опасны для них или же неприятны им. Стыдимся, например, эпилепсии,
потому что она приводит в ужас всех присутствующих, чесотки, потому что
она заразительна, золотухи, потому что она обычно передается потомству.
Люди всегда считаются с чувствами других, вынося суждение о самих себе.

Четвертое обстоятельство, которое оказывает влияние на указанные
аффекты, — это общие правила, посредством которых мы образуем понятие
различных групп людей в соответствии с властью или богатством, которым
они обладают; указанное понятие не изме-

==193 

няется в зависимости от каких-либо особенностей здоровья или
темперамента личностей, которые могут лишить их всех радостей от
обладания собственностью. Привычка легко заставляет нас выходить за
должные пределы в наших аффектах, равно как и в наших рассуждениях.

В данном случае будет уместно отметить, что влияние общих правил и
максим на аффекты в весьма значительной мере облегчает и воздействие
всех принципов или внутренних механизмов, которые мы здесь объясняли.
Ведь представляется очевидным, что если бы какая-либо личность, будучи
взрослой и обладая такой же природой, как наша, внезапно попала бы в наш
мир, то ее приводил бы в замешательство каждый объект и для нее было бы
нелегким делом определить, какую степень любви или ненависти, гордости
или униженности либо какого-нибудь другого аффекта должен вызвать тот
или иной объект. Аффекты часто изменяются в силу очень незначительных
принципов, а последние не всегда действуют вполне регулярно, особенно
при первом их испытании. Но когда привычка или практика проливает свет
на все эти принципы и устанавливает точное значение каждой вещи, это
определенно должно способствовать легкому порождению данных аффектов и
давать нам посредством установленных общих правил путеводную нить при
определении соотношений, которые мы должны соблюдать, предпочитая один
объект другому. Это замечание, возможно, поможет устранить затруднения,
возникающие в связи с некоторыми причинами, которые мы здесь приписали
частным аффектам и которые можно оценивать как слишком утонченные для
того, чтобы действовать столь определенным образом, как это оказывается
на деле.

ГЛАВА III

1. При обозрении всех причин, которые вызывают аффект гордости или
униженности, легко приходит на уы следующее: то же самое обстоятельство,
будучи перенесено с нас на другую личность, сделало бы ее объектом любви
или ненависти, уважения или презрения.

==194 

Добродетель, гений, красота, семья, богатство и власть других людей
порождают благоприятные чувства по их адресу, и, наоборот, глупость,
уродство, нищета и убожество возбуждают чувства противоположного
характера. Двойное отношение впечатлений и идей все еще действует на
указанные аффекты любви и ненависти, так же как и на предшествующие
аффекты гордости и униженности. Все, что доставляет отдельное
удовольствие или неудовольствие и относится к другому лицу или связано с
ним, делает его объектом нашей привязанности или отвращения.

Поэтому нанесение нам вреда или же проявление презрения к нам является
одним из величайших источников нашей ненависти, а услуги или уважение —
одним из величайших источников нашей дружбы.

2. Иногда отношение к нам самим вызывает привязанность к какому-либо
другому лицу. Но здесь всегда подразумевается отношение чувств, без
которых другое отношение не оказывает влияния *.

Лицо. которое имеет отношение к нам или связано с нами благодаря узам
крови, сходству судьбы, перипетиям жизни, профессии или месту
жительства, вскоре становится для нас приятным компаньоном, потому что
мы легко и привычно вникаем в его чувства и представления. Здесь нет для
нас ничего странного или нового, наше воображение, переходя от я,
которое всегда внутренне налично в нас, плавно перемещается
соответственно отношению или связи и постигает с полной симпатией лицо,
которое близко связано с нашим я. Это лицо немедленно оказывается
желанным для нас и сразу становится на короткую ногу с нами. Ни
расстояния, ни скрытности не существует там, где лицо, с которым мы
знакомимся, как предполагается, столь тесно связано с нами.

Отношение имеет здесь при возбуждении привязанности то же влияние, что и
привычка и знакомство, и пивязанность родителей к детям, по-видимому,
основана на изначальном инстинкте. Привязанности, проявляющиеся при
других отношениях, зависят от объясненных здесь принципов.

==195 

притом по аналогичным причинам. Чувства непринужденности и
удовлетворения, которые в обоих случаях сопровождают наше общение или
связь, являются источником дружбы.

3. Благожелательность и гнев всегда следуют за аффектами любви и
ненависти или скорее присоединяются к ним. Это-то соединение главным
образом и отличает данные аффекты от гордости и униженности, так как
гордость и униженность — чистые эмоции души, не сопровождаемые
каким-либо желанием и не побуждающие нас непосредственно к действию. Но
любовь и ненависть не завершаются в самих себе и не ограничиваются той
эмоцией, которую они вызывают, но ведут дух дальше. За любовью всегда
следует желание счастья любимой личности и отвращение к ее несчастью, а
ненависть соответственно вызывает желание несчастья и отвращение к
счастью ненавидимой личности. Эти противоположные желания, по-видимому,
изначально и первично соединены с аффектами любви и ненависти. Так
устроено природой, и мы не можем дать этому дальнейшего объяснения.

4. Сострадание часто возникает там, где нет предшествующего уважения или
дружбы; оно представляет собой чувство беспокойства по поводу страданий
другого лица. Сострадание, по-видимому, проистекает из живого и сильного
представления о страданиях другого лица, и наше воображение постепенно
переходит от живой идеи к реальному переживанию несчастья другого.
Злорадство и зависть также возникают в душе без какой-либо
предшествующей ненависти или обиды, хотя тенденция их развития точно
такая же, как и тенденция гнева и недоброжелательства. Сравнение нас с
другими лицами, по-видимому, является источником зависти и злорадства.
Чем более несчастлив другой человек, тем более счастливыми кажемся мы
сами себе в нашем представлении.

5. Сходная тенденция к переходу от сострадания к благожелательности и
соответственно от зависти к гневу приводит к очень тесному отношению
между двумя указанными группами аффектов, хотя это и отношение иного
типа, чем то, на котором мы настаивали выше, 

==196 

Это не сходство ощущения или чувства, но сходство тенденции, или
направленности. При образовании ассоциации аффектов результат, однако,
будет один и тот же. Сострадание редко или даже никогда не ощущается без
некоторой примеси нежности и дружеского расположения, а зависть
естественно сопровождается гневом и недоброжелательством. Желать счастья
другому по каким бы то ни было причинам — это хорошая прелюдия к
привязанности, а наслаждение несчастьем другого человека почти неизбежно
порождает к нему отвращение.

Даже когда источником отношения (concern) является интерес, он
сопровождается обычно теми же самыми следствиями. Партнер есть
естественный объект дружбы, а соперник — вражды.

6. Нищета, убожество, состояние разочарованности вызывают презрение и
неприязнь. Но когда эти несчастья очень велики или их рисуют нам в очень
ярких красках, они возбуждают сострадание, чувство нежности и дружеское
расположение. Как следует объяснить это противоречие? Нищета и убожество
другого человека при "их обычном проявлении вызывают у нас беспокойство
посредством своего рода несовершенной симпатии; и это беспокойство ведет
к отвращению и неприязни Из-за сходства чувств. Но когда мы глубже
вникаем в заботы другого лица и желаем ему счастья, равно как и
чувствуем его несчастье, то по сходной тенденции склонностей возникают
дружба и доброжелательность.

Банкрот поначалу, пока представление о его несчастье свежо и ново, пока
сравнение его нынешнего несчастливого состояния с его прежним
процветанием сильно воздействует на нас, встречает сострадание и дружбу.
После того как эти представления ослабевают и со временем стираются, ему
угрожают сострадание и презрение.

7. При уважении имеет место смешение униженности с почтением или
привязанностью; при презрении примешивается гордость.

Любовная страсть обычно состоит из восхищения красотой, телесного
влечения и дружбы или привязанности. Тесная связь данных чувств весьма
очевидна, 

==197 

так же как и их происхождение друг от друга посредством указанной связи.
Если бы не было других явлений, которые склоняли бы нас к данной теории,
одного этого, мне кажется, было бы достаточно.

ГЛАВА IV

1. Данная теория аффектов всецело основана на двойном отношении
чувствований и идей и взаимной поддержке, которую эти отношения
оказывают друг другу. Поэтому не будет излишним проиллюстрировать эти
принципы некоторыми дальнейшими примерами.

2. Добродетели, таланты, достоинства и собственность других лиц
заставляют нас любить и уважать их; поскольку эти объекты возбуждают
приятные ощущения, связанные с любовью, и поскольку они находятся также
в определенном отношении или связи с личностью, то такое соединение идей
способствует соединению чувствований в соответствии с предшествующим
рассуждением.

Но допустим, что лицо, которое мы любим, связано с нами также узами
крови, землячества или дружбы; очевидно, что некоторые разновидности
гордости также должны возбуждаться достоинствами и собственностью этой
личности; здесь имеет место именно то двойное отношение, которое мы все
время подчеркивали. Данное лицо связано с нами, или же имеется легкий
переход мысли от него к нам, и чувства, возбуждаемые его преимуществами
и достоинствами, приятны, а следовательно, связаны с гордостью.
Соответственно мы обнаруживаем, что люди обычно гордятся хорошими
качествами или счастливой судьбой своих друзей и земляков.

3. Но можно заметить, что если мы сделаем обратным порядок аффектов, то
уже не получим прежнего действия. Мы легко переходим от любви и
привязанности к гордости и тщеславию, но не от последних аффектов к
первым, хотя все отношения здесь те же самые. Мы любим не тех, кто
связан с нами благодаря нашим собственным достоинствам, хотя такие лица,
естественно, гордятся нашими достоинствами. Какова

==198 

причина этого различия? Переход воображения от объектов, связанных с
нами, к нам всегда легок как благодаря отношению, облегчающему переход,
так и потому, что мы переходим от отдаленных объектов к тем, которые
смежны нам. Но при движении от нас к объектам, связанным с нами, первый
принцип, правда, способствует указанному переходу мысли, зато второй
препятствует ему, а следовательно, здесь нет такого легкого превращения
аффекта из гордости в любовь, как это имеет место при превращении любви
в гордость.

4. Добродетели, услуги и богатство одного человека легко внушают нам
уважение и привязанность к другому человеку, связанному с первым. Сын
нашего друга естественно имеет право на нашу дружбу. Родственники весьма
выдающегося человека расценивают сами себя и расцениваются другими
лицами на основе указанного отношения. Сила двойного отношения
проявляется здесь полностью.

5. Ниже следуют примеры иного рода, в которых все еще может быть
обнаружено действие указанных принципов. Зависть возникает из-за
превосходства других лиц. Но можно заметить, что этот аффект вызывается
не большим несоответствием между нами, но наоборот, нашей близостью.
Большое несоответствие разрывает отношение идей и либо удерживает нас от
сравнения с тем, что удалено от нас, либо умаляет действие такого
сравнения.

Поэт не станет завидовать философу или поэту, подвизающемуся в другой
области, принадлежащему к иной нации, к иной эпохе. Все эти различия,
если не предотвращают, то по крайней мере ослабляют сравнение и,
следовательно, соответствующий аффект, В этом заключается и причина
того, что объекты кажутся большими или меньшими при сравнении с
однородными объектами. Лошадь не кажется ни больше ни меньше по
сравнению с горой, но если одновременно рассматривать лошадей
фламандской и валлийской пород, то одна из них представляется больше, а
другая меньше, чем будучи рассматриваема в отдельности.

==199 

С помощью этого же принципа мы можем объяснить следующее наблюдение,
производимое историками: во время гражданской войны любая партия или
даже фракционная группа всегда скорее предпочтет призвать на помощь
чужеземную и враждебную нацию, чем покориться своим согражданам.
Гвиччардини4 делает это наблюдение, рассматривая войны в Италии, где
отношения между различными государствами сводятся, собственно говоря,
лишь к общему имени, языку и соседству. Но даже эти отношения, когда они
связаны с превосходством, делая сравнение более естественным, делают его
также более неприятным и заставляют людей искать иного превосходства,
которое не сопровождалось бы никакими отношениями и поэтому оказывало бы
не столь заметное влияние на воображение. Когда мы не можем разорвать
ассоциацию, мы испытываем сильное желание уничтожить превосходство. В
этом, по-видимому, кроется причина того, почему путешественники, обычно
столь щедрые на похвалы китайцам и персам, стараются унизить соседние
нации, которые могут соперничать с их родиной.

6. Изящные искусства доставляют сходные примеры. Если бы автор написал
трактат, одна часть которого была бы серьезной и глубокой, а другая —
легкой и юмористической, всякий осудил бы столь странное смешение и
обвинил его в несоблюдении всех правил искусства и эстетики. Однако мы
не порицаем Прайора5 за то, что он соединил свою Альму и своего Соломона
в одном томе, хотя этот замечательный поэт весьма удачно справился с
изображением веселого нрава в первом случае и меланхолического
темперамента во втором. Даже если бы читатель прочел оба указанных
произведения без всякого перерыва, он смог бы без особого затруднения
сменить один из этих аффектов на другой. Чем же это объясняется, как не
тем, что он считает данные произведения совершенно раздельными и,
производя, таким образом, перерыв в идеях, прерывает и смену аффектов,
мешая одному из них влиять на другой или же противодействовать ему.

==200 

Соединение героического и комического сюжета в одной картине было бы
чудовищным, но мы без всяких колебаний и сомнений помещаем две картины
столь противоположного характера в одной и той же комнате и даже близко
друг от друга.

7. Не следует удивляться тому, что легкий переход воображения должен
оказывать такое влияние на все аффекты. Это именно то обстоятельство,
которое образует все связи и отношения между объектами. Мы не знаем
реальной связи между одной и другой вещью·.Мы знаем только, что идея
одной вещи ассоциируется с идеей другой и что воображение осуществляет
легкий переход от одной из них к другой. И так как легкий переход идей и
легкий переход чувств способствуют друг другу, то мы заранее можем
ожидать, что этот принцип должен оказать могущественное воздействие на
наши внешние поступки и аффекты. И опыт в достаточной мере подтверждает
эту теорию.

Чтобы не повторять предшествующих примеров, предположим, что я
путешествую со своим спутником по стране, с которой мы оба совершенно
незнакомы. Очевидно, что, если виды красивы, дороги удобны и поля хорошо
обработаны, это может привести в благодушное настроение и меня, и моего
товарища по путешествию. Но так как эта страна не имеет никакого
отношения ни ко мне, ни к моему другу, она никогда не может быть
непосредственной причиной моей иди его высокой самооценки и,
следовательно, поскольку я не основываю своего аффекта на некотором
другом объекте, который находится в более близком отношении к одному из
нас, мои эмоции следует рассматривать скорее как избыток возвышенных или
человеколюбивых склонностей, чем как определенный аффект. Но
предположим, что приятный вид открывается перед нами из его или моего
поместья. Эта новая связь идей дает новую направленность чувству
удовольствия, появляющемуся благодаря такому виду, и вызывает эмоцию
уважения или гордости в соответствии с природой связи. Здесь, как мне
думается, не остается места для каких-либо сомнений или трудностей.

==201 

ГЛАВА V

1. Представляется очевидным, что разум в строгом смысле слова, т. е. в
смысле суждений об истинности или ложности, никогда не может сам по себе
быть каким-либо мотивом воли и не может оказывать какое-либо влияние,
иначе как затрагивая некоторый аффект или страсть. Абстрактные отношения
идей являются объектами любопытства, а не воли. Факты же там, где они не
относятся ни к благу, ни к злу и не возбуждают ни желания, ни
отвращения, совершенно безразличны; и независимо от того, известны они
или же неизвестны, ошибочно или правильно они поняты, их нельзя
рассматривать в качестве какого-либо мотива к действию.

2. То, что обычно в общепринятом смысле называют разумом и столь
рекомендуют в моральных рассуждениях, есть не что иное, как всеобщий и
спокойный аффект, который исходит из всестороннего и осуществляемого
издали рассмотрения объекта и побуждает волю, не возбуждая какой-либо
чувствительной эмоции. Человек, говорим мы, проявляет прилежание в своей
профессии благодаря разуму, т. е. спокойному желанию богатства и
счастья. Человек привержен к справедливости благодаря разуму, т. е.
спокойному уважению к общественному благу или к своей либо чужой
репутации.

3. Те же объекты, которые апеллируют к разуму в данном смысле слова,
являются также объектами того, что мы называем аффектом, когда они
оказываются близки к нам и приобретают некоторые иные преимущества,
связанные то ли с внешним положением, то ли с соответствием нашему
внутреннему настроению; благодаря этому они возбуждают бурную и ощутимую
эмоцию. Зла на большом расстоянии избегают, говорим мы, благодаря
разуму. Близкое зло вызывают отвращение, ужас, страх и является объектом
аффекта.

4. Общее заблуждение метафизиков состояло в том, что они приписывали
направление воли исключительно одному из этих принципов и отрицали
всякое влияние другого. Люди часто сознательно действуют вопреки своим
интересам, поэтому соображение о наибольшем

==202 

из возможных благ не всегда оказывает на них влияние. Люди часто
противодействуют бурному аффекту ради личных интересов и целей,
следовательно, ими руководит не только имеющееся налицо неприятное
состояние. Вообще можно сказать, что оба этих принципа действуют на
волю, когда же они противоречат друг другу, то верх одерживает один из
них в зависимости от общего характера или же от имеющегося налицо
настроения данной личности. То, что мы называем силой духа, сводится к
преобладанию спокойных аффектов над бурными, хотя легко заметить, что
нет человека, который столь неизменно обладал бы этой добродетелью, что
никогда, ни в каком случае не поддавался бы напору аффектов и желаний.
Эти колебания настроения и делают крайне трудным всякое суждение
относительно поступков и решений людей в тех случаях, когда имеется
налицо противоречие между мотивами и аффектами.

ГЛАВА VI

1. Мы перечислим здесь несколько обстоятельств, которые делают аффект
спокойным или бурным и усиливают или ослабляют какую-либо эмоцию.
Имеется следующее свойство человеческой природы: всякая эмоция,
сопровождающая аффект, легко превращается в последний, хотя по своей
природе они различны и даже противоположны. Правда, чтобы породить
полную связь между аффектами и заставить один из них производить другой,
всегда требуется двойное отношение в соответствии с вышеописанной
теорией. Но когда два аффекта уже порождены каждый своей специальной
причиной и оба наличны в духе, они легко смешиваются и соединяются даже
при наличии между ними только одного отношения, а иногда и при
отсутствии такового. Преобладающий аффект поглощает более слабый и
превращает его в себя.

Жизненные духи, раз придя в возбуждение, легко изменяют свое
направление, и естественно думать, что это изменение вызывается
господствующим аффектом. Связь между двумя аффектами во многих
отношениях

==203 

теснее, чем между аффектом и безразличным состоянием духа.

Если человек сильно влюблен, то небольшие недос га тки и капризы его
возлюбленной, а также ревность и ссоры, к которым так сильно подает
повод указанное отношение, обычно только придают силы господствующему
аффекту, как бы неприятны и непосредственно связаны с гневом и
ненавистью они ни были. Политики, желающие сильно поразить человека
каким-нибудь фактом, обычно прибегают к следующей уловке: сперва они
возбуждают его любопытство, а затем возможно дольше не удовлетворяют его
и таким образом доводят его волнение и нетерпение до крайней степени,
прежде чем вполне ознакомят его с вопросом. Они знают, что любопытство
быстро ввергнет его в тот аффект, который они хотят в нем вызвать, и
только помогают влиянию объекта на дух. Солдат, идущий в бой,
естественно проникается храбростью и уверенностью при мысли о своих
друзьях и товарищах; мысль же о врагах поражает его страхом и ужасом.
Таким образом, всякая новая эмоция, имеющая своим источником первую
мысль, естественно увеличивает его храбрость, но та же эмоция,
проистекая от второй мысли, увеличивает его страх. Вот почему принятые в
военной службе единообразие, блеск мундира, правильность строя и
движений в связи со всем великолепием и величественностью войны придают
храбрость нам и нашим союзникам, тогда как те же объекты, наблюдаемые у
врага, возбуждают в нас ужас, хотя сами по себе они приятны и красивы.

Надежда является сама по себе приятным аффектом и связана с дружбой и
благожелательностью. Однако она иногда способна разжигать гнев, когда
последний является господствующим аффектом. Spes addita suscitat iras.
Virg6.

2. Поскольку, как бы независимы друг от друга ни были аффекты, они
естественно переходят друг в друга, если наличны одновременно, то отсюда
следует, что когда благо или зло находится в таких условиях, что может
вызвать какую-либо эмоцию кроме непосредственных аффектов стремления и
отвращения, то по-

==204 

сяедние аффекты должны приобретать особую силу и энергию.

3. Это часто случается, когда какой-нибудь объект вызывает
противоположные аффекты, ибо легко заметить, что взаимное
противодействие аффектов обычно возбуждает новую эмоцию в жизненных
духах и приводит их в большее волнение, чем взаимодействие двух
одинаково сильных аффектов. Эта новая эмоция легко превращается в
преобладающий аффект и во многих случаях делает его столь бурным, что он
превышает тот предел, которого достиг бы, если бы не встретил
противодействия. Вот почему мы естественно желаем того, что запрещено, и
с удовольствием совершаем некоторые поступки только потому, что они
незаконны. Идея долга, противопоставленная аффектам, редко может
превозмочь их, и, если это ей не удается, она скорее может их усилить,
вызвав противоборство мотивов и принципов.

4. Указанное действие не изменяется от того, исходит ли противодействие
от внутренних мотивов или же от внешних препятствий. Аффект обычно
приобретает новую силу в обоих случаях. Усилия, которые делает наш дух,
чтобы одолеть препятствие, возбуждают жизненные духи и оживляют аффект.

5. Неуверенность оказывает на нас такое же влияние, как и
противодействие. Возбуждение нашей мысли, ее быстрый переход от одной
точки зрения к другой, разнообразие аффектов, сменяющих друг друга в
зависимости от различия точек зрения, — все это производит волнение в
нашем духе и дает новую пищу преобладающему аффекту.

Уверенность, наоборот, ослабляет аффекты. Наш дух, предоставленный
самому себе, моментально ослабевает, и, чтобы поддержать в нем энергию,
ежеминутно требуется новый прилив аффекта. По той же причине на нас
производит сходное влияние отчаяние, хотя оно и противоположно
уверенности.

6. Ничто так сильно не возбуждает аффекта, как сокрытие части его
объекта, когда мы как бы затемняем ее и в то же время оставляем на виду
часть, достаточную для того, чтобы расположить нас в пользу этого

==205 

объекта, и в то же время оставляющую известную работу воображению. Не
говоря уже о том, что такую неясность всегда сопровождает известная
неуверенность, то усилие, которое делает наше воображение, чтобы
дополнить идею, возбуждает жизненные духи и придает новую силу аффекту.

7. Если отчаяние и уверенность, несмотря на то что они противоположны,
производят одинаковые действия, то отсутствие [объекта] вызывает
противоположные действия и либо усиливает, либо ослабляет наши аффекты в
зависимости от различных условий. Де Ларошфуко 7 очень верно заметил,
что отсутствие [объекта] уничтожает слабые аффекты, но увеличивает
сильные; так, ветер тушит свечу, но разжигает пожар. Долгое отсутствие,
естественно, ослабляет нашу идею [отсутствующего] и умелыпает аффект. Но
если аффект достаточно силен и жив, чтобы поддержать сам себя, то
беспокойство, вызываемое отсутствием, усиливает аффект и придает ему
новую силу и влияние.

8. Когда наша душа приступает к тому, чтобы произвести какой-нибудь акт
или представление какого-либо объекта, к которому она не привыкла, то
замечается известная неподатливость душевных способностей и жизненные
духи с некоторым сопротивлением движутся в новом для них направлении.
Так как это затруднение возбуждает жизненные духи, то оно является
источником изумления, удивления и всех тех эмоций, которые вызывает
новизна; само по себе оно приятно, как и все, что в умеренной степени
оживляет наш дух. Но хотя удивление само по себе приятно, однако,
возбуждая жизненные духи, оно усиливает не только наши приятные, но и
наши неприятные аффекты в соответствии с вышеизложенным принципом.
Поэтому все новое сильно возбуждает нас и причиняет нам больше
удовольствия или страдания, чем ему, строго говоря, надлежит причинять
по его природе. При частом же повторении новизна ослабевает, аффекты
утихают, волнение жизненных духов проходит и мы рассматриваем объекты с
большим спокойствием.

9. Воображение и аффекты находятся в тесной связи. Живость первого
придает силу последним. Поэтому

==206 

перспектива любого удовольствия, с которым мы знакомы, воздействует на
нас сильнее, чем перспектива какого-либо другого удовольствия, которое
мы можем признавать большим, но природу которого совершенно не знаем.
Относительно одного мы можем образовать частичную и определенную идею.
Другое же мы рассматривам [лишь] в плане общего представления об
удовольствий.

Всякое удовольствие, которое мы испытали недавно и память о котором
свежа и нова, действует на нашу волю с большей силой, чем другое
удовольствие, следы которого изгладились и которое почти совсем забыто
нами.

Удовольствие, более соответствующее такому образу жизни, который мы
ведем, сильнее возбуждает наши желания и стремления, чем удовольствие,
чуждое нам.

Ничто так не способно заразить наш дух любым аффектом, как красноречие,
представляющее объекты в самых сильных и живых красках. Простое мнение
другого человека, особенно если оно подкрепляется аффектом, может
привести к тому, что на нас окажет влияние идея, которую иначе мы
совершенно оставили бы без внимания.

Замечательно, что живые аффекты обычно сопровождают живое воображение. И
в этом отношении, как и в других, сила аффекта столь же зависит от
темперамента человека, как и от природы и положения объекта.

То, что отдалено в пространстве или во времени, оказывает неодинаковое
воздействие по сравнению с тем, что близко и смежно.

Я не претендовал здесь на то, чтобы исчерпать данную тему. Для моей цели
достаточно, если я сделал ясным, что при возникновении и распространении
(сопdwct) аффектов действует некоторый правильный механизм, который
поддается столь же точному исследованию, как и законы движения, оптики,
гидростатики или любой другой части естественной философии8.

ПРИМЕЧАНИЯ

«A Dissertation of the Passions» представляет собой сокра-

щенное изложение взглядов Д. Юма на эмоциональную жизнь

людей, которые ранее были сформулированы во второй книге

«Трактата о человеческой природе». Эта работа была написана

незадолго до опубликования сборника «Four Dissertations»

(«Четыре исследования») и вошла в состав этого сборника

(1757).

В сборник вошли также «Естественная история религии»

и два эссе по вопросам эстетики: «О норме вкуса» и «О траге-

дии». «Исследование об аффектах» занимает в литературном

наследии Д. Юма место, аналогичное тому, которое выпало

на долю «Первого» и «Второго исследований», представляющих

собой переработку соответственно первой и третьей книг

«Трактата». Однако «Исследование об аффектах [страстях]»

значительно меньше по объему, чем «Первое» и «Второе иссле-

дования», в чем нашло, в частности, свое выражение то обстоя-

тельство, что Юм стал критически оценивать ранее разработан-

ную им в «Трактате» ассоциативную механику эмоций. С дру-

гой стороны, «Исследование об аффектах» написано Юмом в

отличие от «Первого» и «Второго исследований» в основном пу-

тем направленного подбора различных фрагментов из «Трак-

тата».

Перевод «Исследования об аффектах» для настоящего издания выполнен В. С.
Швыревым с издания «Essays moral, political and literary», ed. by T. H.
Green and Т. Н. Green and T. H. Grose, in two volumes, vol. II. London,
1912, и сверен И. С. Нарским с оригиналом, а также сопоставлен с русским
переводом «Трактата» в т. I настоящего издания.

' Перевод этой цитаты из «Эподов» Горация см. в примечании 25 к стр. 590
т. I настоящего издания. — 178.

2 См. примечание 5 к стр. 413 т. I настоящего издания.—181.

3 Эта сноска была добавлена в издании «Essays and Treatises on Several
Subjects» 1760 г. — 189.

4 См. примечание 14 к стр. 516 т. I настоящего издания. — 200.

866

5 См примечание 15 к стр. 825 т. I настоящего издания. — 200

11 «Беспрестанное ожидание распаляет гнев» — Вергилии (лат.).— 204.

7 См. примечание 18 к стр. 564 т. I настоящего издания. — 206.

8 Здесь под «естественной философией» понимается естествознание. — 207.