Н.А.Бердяев
Вселенскость и конфессионализм


Мы живем в универсалистическую эпоху, эпоху мировых объединений,
религиозных, культурных, интеллектуальных, экономических, политических.
Мировые организации, конгрессы, съезды, разнообразные международные встречи
являются симптомами этой повсюду обнаруживающейся воли к сближению и
объединению. Это началось после кровавого раздора мировой войны. Мир все
еще терзают яростные национальные страсти. Грех и болезнь национализма все
еще искажают христианские исповедания. Ужас возможности новой войны все еще
мучит европейские народы. Но никогда еще не было и такой тоски по единству,
такой жажды преодоления партикуляризма и обособленности. Эта мировая
тенденция обнаруживается и в жизни христианских церквей. Вопрос
экуменический стал для христианского сознания вопросом дня. Христианский
Восток выходит из состояния вековой замкнутости и Христианский Запад как
будто бы перестает себя считать единственным носителем истины. Много пишут
и говорят о сближении разорванных частей христианского мира, о соединении
Церквей. Начинают остро сознавать, что разделение и раздор внутри
христианства есть великий соблазн перед лицом мира нехристианского и
антихристианского. Но существуют ли благоприятные психологические
предпосылки для сближения и соединения? Это первый вопрос, который мы
должны поставить. Вопрос о преодолении разделения, о вселенском единстве
христианского человечества мало должен беспокоить тех православных,
католиков и протестантов, которые чувствуют совершенное довольство своей
конфессией, видят в ней полноту истины и полагают ее единственной верной
хранительницей христианского откровения. Нужно почувствовать беспокойство и
недовольство, сознать исторические грехи своей конфессии, испытывать
неполноту и потребность восполнения, чтобы загореться экуменическим
движением. Нужно почувствовать наступление новой мировой эпохи, сознать
новые задачи, стоящие перед христианством, чтобы преодолеть провинциализм
конфессии. Не для всех христиан существует так называемая экуменическая
проблема, многие считают ее ложной проблемой. Самая постановка проблемы
предполагает существование греха не только личного, но и греха церквей, в
их человеческой, конечно, стороне. Экуменическая проблема есть не только
проблема христианского единства, но и проблема христианской полноты. Но к
полноте стремится лишь тот, кто сознает неполноту, кто нуждается в
восполнении. Слишком многим еще христианам их провинциальный кругозор
представляется кругозором вселенским. Особенно сложен и труден вопрос о
католиках. Католикам официально запрещено принимать участие в экуменическом
движении, они не посылают своих представителей на конгрессы и съезды.
Отдельные католики движению сочувствуют, участвуют в частных
интерконфессиональных кружках и собраниях. Но католическая церковь имеет
свое веками выработанное отношение к проблеме вселенскости, и католическая
психология сопротивляется новым формам движения к вселенскости. Вселенское
единство католическая церковь признает основным своим свойством, изначально
ей присущим, и от него принимает она свое наименование. Тоскующим по
единству и вселенскости она говорит: приходите к нам, и тоска ваша
утолится, ибо мы имеем то, чего вы ищете. Экуменическое движение для
католической церкви есть не что иное, как движение к воссоединению с
католической церковью. Католическое сознание считает естественным
беспокойство и недовольство у схизматиков, отделившихся от вселенской
церкви, но не допускает его для католиков, пребывающих в лоне церкви,
знающих полноту и единство. Есть, конечно, католики, которые мучатся
разделением христианского мира и испытывают беспокойство, но не они
определяют католическую политику в отношении к экуменической проблеме.
Нужно, впрочем, сказать, что не только для католиков, но и для всякого
человека, видящего в своей конфессии абсолютную полноту истины, остается
лишь вопрос о личном обращении других в эту конфессию. Католики понимают
под соединением церквей присоединение к католической церкви. Но также и
православные понимают под соединением церквей присоединение к православной
церкви. Ярко выраженные протестанты, видящие в католической и православной
церкви языческие и магические элементы, ждут личного обращения к церкви
Слова Божьего. Так, школа Карла Барта, самое интересное течение религиозной
мысли современной Европы, совсем не благоприятна для экуменического
движения и равнодушна к нему. Это определяется ее протестантским пафосом,
ее возвращением к истокам реформации. Но большая часть протестантов,
особенно мира англо-саксонского, настроена иначе. Экуменическое движение
зародилось в недрах протестантизма. Если для православных и католиков само
словосочетание "соединение церквей" неточно и двусмысленно, ибо они верят в
существование единой видимой церкви, то для протестантов оно возможно, ибо
едина для них невидимая церковь, видимых же церквей может быть много,
столько же, сколько христианских общин. Для православных участие в
возникшем движении легче, чем для католиков, православные гораздо свободнее
католиков, но труднее, чем для протестантов, ибо и для православных
существует единство видимой церкви с догматами и таинствами.

Важнее всего сознать, что церковь есть богочеловеческий процесс,
взаимодействие Божества и человечества. В истории церкви действует не
только Бог, но и человек. И человек вносит в жизнь церкви как свою
положительную творческую активность, так и активность отрицательную,
искажающую. Человек наложил свою печать на историю всех церквей и всех
конфессий, и он всегда склонен принимать свою собственную печать за печать
Божества. За преданием, за традицией, не только православной, католической,
но и протестантской, ибо есть и протестантская традиция, всегда скрывается
человеческая активность. И эта человеческая активность не только развивала
то, что, как семя, было заложено в Божественном Откровении, но и часто
заменяла собой Божественное Откровение. Так сплошь и рядом в истории церкви
Евангелие было заслонено и задавлено человеческим преданием. Слишком часто
новому человеческому творчеству противопоставляли не самое Божественное
Откровение, а окостеневшие уже результаты старого человеческого творчества.
Человеческое творчество и активность прошлого иногда оказываются инерцией,
мешающей человеческому творчеству и активности настоящего. Мы это постоянно
видим в истории христианства. Требование охранения предания отцов и дедов
часто бывает неверностью отцам и дедам, которые в свое время творили новое.
Живое предание не только сохраняется, но и творится дальше. Нельзя ничего
понять в религиозной жизни, если не помнить все время, что откровение
двучленно и предполагает не только открывающегося Бога, но и
воспринимающего откровение человека. Человек в восприятии откровения не
может быть подобен камню или куску дерева, он активен. Когда человек
слушает Слово Божье, - любимое выражение бартианства, - он не может быть
пассивен, он всегда имеет творческую реакцию в самом слушании, всегда есть
активное осмысливание слушающего. Восприятие откровения есть уже и ответ на
него. Поэтому элемент божественного и элемент человеческого в жизни церкви,
в христианской истории так перемешаны, что их очень трудно различать и
разделять. Абсолютных гарантий чистоты божественного элемента, не
усложненного элементом человеческим и не искаженного им, почти и быть не
может. Такая гарантия была бы отрицанием человеческой свободы. Католики
ищут этих гарантий в непогрешимом авторитете папы, - протестанты - в
авторитете Священного Писания, православные - в соборности и в Церковном
предании. Но в этих исканиях гарантии не выходят из порочного круга, ибо
авторитет папы существует лишь до тех пор, пока вера католиков, вера
человеческая, наделяет папу этим авторитетом, ибо само Священное Писание,
слово Божие проходит через человеческую стихию, выражено на человеческом
языке и передано нам Церковным Преданием, ибо соборность церкви
предполагает человеческую свободу и вне этой свободы не существует самого
предания. Учение Хомякова о соборности имеет преимущества, ибо в нем
сознательно поставлена в центре идея свободы, а не идея авторитета. А
Достоевский признал даже идею авторитета антихристовым соблазном.

Вопрос сложен потому, что не только все искажающее, извращающее и греховное
в жизни церковной происходит от человеческого элемента, но от него же
происходит и все творческое, обогащающее и развивающее. Человеческая
активность прошлого, человеческое предание часто мешают разрешению задач,
поставленных нашей эпохой, но эти задачи могут быть разрешены лишь новой
человеческой активностью, лишь зачинанием нового предания. Человеческий
элемент, со своими активными реакциями индивидуализирует христианское
откровение, преломляет в национальных типах мышления и национальных типах
культуры, соединяет и сращивает с формами национально-политическими.
Вселенская истина христианства по-разному воспринимается и дает разные типы
на Востоке и Западе, в мире латинском, германском или англо-саксонском. Мы
не знаем типа христианства, который не был бы человечески
индивидуализирован. Эта индивидуализация сама по себе есть положительное
обогащение и благо. В доме Отца обителей много. Человеческим грехом
является не индивидуализация, а разделение и вражда. Если бы не было
разделения церквей, то все равно было бы огромное различие между типом
христианства Восточного и типом христианства Западного. Это различие было
огромно между восточной и западной патристикой, когда церковь была еще
едина. Если Индия и Китай станут христианскими, то они создадут новый
индивидуализированный тип христианства, отличный от восточного православия,
и от западного католичества и протестантизма. Вы не убедите индусов или
китайцев, ставших христианами, что античная греко-римская культура с
Платоном, Аристотелем и стоиками есть необходимая составная часть
христианского откровения. У них была своя древняя мудрость, были свои
великие философы, и они останутся им более близкими, чем Платон и
Аристотель. Это должно быть отнесено к человеческому, а не божескому
элементу. Наше христианство было до сих пор почти исключительно
христианством народов средиземноморской, греко-римской культуры. Такова
была человеческая почва, воспринявшая христианство. Правда, почва эта
сформировалась в эллинистическую эпоху, которая была универсалистической,
но это все же была усложненная восточными влияниями греко-римская культура.
На Востоке влияла, главным образом, греческая культура, на Западе -
латинская. На одних влиял, главным образом, Платон и неоплатонизм, на
других - Аристотель и стоики. Но если мы верим в абсолютность христианства,
то мы не можем его считать религией средиземноморской, греко-римской.
Необходимо различать христианское откровение от типов цивилизации и типов
мышления, в которых оно преломилось. И вот это различие недостаточно делают
все конфессии. Уж если Аристотеля сделали неотрывной частью христианского
откровения, если томисты признают исповедание философии Аристотеля
необходимым условием для правильного восприятия откровения, то значит
человечески-партикулярное было принято за божественно-универсальное.
Человеческий элемент, человеческая стихия превращают абсолютное
христианское откровение в конфессии, в которых вселенскость всегда
ущемлена. Бесспорно, народы, цивилизации и конфессии имеют свои специальные
дары и миссии. Но сознание этих даров и миссий не должно парализовать
вселенского сознания. Типы национальные и типы цивилизаций, характер
мышления и различие формулировок разделяют более, чем сами религиозные
реальности и сама истина откровения, чем духовная жизнь.

Когда ставится проблема христианской вселенскости, то нет ничего труднее,
как определить, что принадлежит в конфессии элементу человеческому и
психологическому, типу мышления и культуры, национальности и политики. И
дальше есть большая трудность в разграничении в этом индивидуализирующем
человеческом элементе того, что есть положительное многообразие, творчество
и богатство, от того, что в нем есть источник самодовольства,
ограниченности, разделения и вражды к другим. Конфессия, всякая конфессия,
есть историческая индивидуализация единого христианского откровения, единой
христианской истины. Поэтому никакая конфессия не может быть полнотой
вселенской истины, не может быть самой истиной. Конфессия есть категория
историческая и она определяется исторической стороной богочеловеческого
религиозного процесса. Конфессия есть исповедание веры в Бога человеком, а
не полная истина, открытая Богом. И человек накладывает сам границы на свое
исповедание веры в Бога. Верующий имеет непреодолимую склонность видеть
теофанию в том, что он сам вложил в исторический религиозный процесс. Его
собственные деяния представляются ему как объективная, извне ему
открывшаяся истина. Национально-исторические вероисповедные особенности
представляются объективными данными откровения. Церковный национализм, хотя
бы он был так широк, как латинство, есть все еще непреодоленное внутри
христианства язычество. Христианин не может не верить, что существует
вселенская церковь Христова и что в ней есть единство, полнота и богатство.
Но она лишь частично, неполно актуализована в истории, многое в ней
остается в потенциальном состоянии. Конфессия со своей сращенностью с
национальными и политическими формами, со своей ограниченностью известным
типом мышления и известным стилем культуры не может претендовать быть
совершенной актуализацией вселенской церкви, совершенным выражением
единства и полноты. Но никакая конфессия в своем человеческом элементе не
может претендовать быть носительницей полноты и чистоты православности,
католичности и евангеличности. Конфессия всегда ограничена и часто бывает
закостенелой, препятствующей движению духа. Никакая поместная православная
церковь не может претендовать быть носителем и выразителем полноты
православности. Существует православная церковь как истинная вселенская
Церковь, но это не есть русская или греческая церковь, в которых
православие ущерблено. Римская католическая церковь не может претендовать
быть носителем и выразителем полноты католичности. И многочисленные
протестантские церкви не могут претендовать быть носителями и выразителями
полноты и чистоты евангеличности. Люди очень часто принимают свою гордость
и самодовольство за верность истине. Но верны они бывают не столько истине,
сколько себе и своей ограниченности. Истина лежит гораздо глубже и гораздо
выше. Официальная католическая церковь имеет претензию быть носителем
полноты и вселенскости. И во имя этого своего вселенского сознания она
эксклузивна, она отталкивается от общения со всем остальным христианским
миром. В действительности, она есть партикуляристическая, римская церковь,
носящая на себе печать известного типа человеческого мышления, человеческой
цивилизации, печать человеческой расы, расы латинской. Эта церковь
огромная, большого стиля, с великим культурным прошлым, объемлющая все
части света, но она есть лишь часть, принимающая себя за целое. В ней
партикуляризм наиболее мнит себя универсализмом. Именно католическое
сознание в своей классической системе томизма почитает свою церковь в
истории вполне актуализированной, т. е. совершенной, и не хочет допустить
ничего потенциального, еще требующего актуализации. Это вполне согласуется
с томистской интерпретацией аристотелевского учения о потенции и акте.
Православное сознание скорее может допустить потенциальность в церкви, еще
требующую актуализации. Это определяется пониманием церкви, как живого
духовного организма, или богочеловеческого процесса. Это и есть соборность,
понятие, чуждое западному христианскому сознанию.

Но не ведет ли нас признание ограниченности всякой конфессии и
невозможность увидеть в ней вселенскость к интерконфессионализму? Многие и
понимают экуменическое движение как движение к интерконфессионализму. Я же
склонен думать, что интерконфессионализм есть заблуждение и опасность для
экуменического движения. Протестантские организации нередко выставляют
принцип интерконфессионализма и в нем думают объединить все конфессии и
церкви. Но интерконфессионализм менее всего может быть признан вселенским.
Интерконфессионализм не есть обогащение, а обеднение, не конкретная
полнота, а отвлеченность. Интерконфессионализм не богаче и полнее, а беднее
и ущербнее конфессии. Это есть равнение по минимуму. Интерконфессиональное
христианство есть христианство отвлеченное, в нем нет конкретной полноты
жизни. Сторонники интерконфессионализма предлагают христианам объединяться
на отвлеченном минимуме христианства, например, на вере в божественность
Иисуса Христа, отбросив все, что разделяет. Но таким путем ничего нельзя
достигнуть в религиозной жизни. Религиозная жизнь совсем не походит на
жизнь политическую, в ней невозможны блоки, основанные на том, что я тебе
уступлю то-то, а ты мне уступи то-то. Вера может быть лишь интегральной,
целостной, в ней ничего нельзя уступить. Тогда только она жизненна, тогда
только она может вдохновить к активности. Если у меня в качестве
православного есть культ Божьей Матери, то я не могу делать вид, что я
забыл об этом во имя соглашений с христианами, которым этот культ чужд.
Вселенскость есть полнота и она не достигается путем отвлечения, путем
сложения и вычитания. Воля к вселенскости есть воля к большей полноте и
богатству и лишь в этой полноте и богатстве можно мыслить воссоединение
христианского мира. Экуменическое движение можно мыслить
интерконфессиональным лишь в том смысле, что в нем встречаются и совместно
работают представители разных конфессий, что оно есть сотрудничество
конфессий. Но это совсем не значит, что сама конфессия внутри делается
интерконфессиональной, что интерконфессиональным делается верующий
православный, протестант или католик. Такой интерконфессионализм означал бы
равнодушие. Поэтому говорить нужно не об интерконфессионализме, а о
сверхконфессионализме, о движении к сверхконфессиональной полноте.
Вселенскость достижима через движение вверх и в глубину, через выявление
полноты внутри каждого религиозного типа. Христианский мир един на глубине
и на высоте, на поверхности же он безнадежно разъединен. Но движение к
интерконфессионализму двигается по поверхности. Движение же к
сверхконфессиональности есть движение в глубину и высоту. Мы хотим
восполнить свою ущербность. Интерконфессиональное христианство есть
ущербное, самое отвлеченное, умаленное и потому не к нему мы должны
двигаться. Лишь оставаясь в своей конфессии, но углубляясь и возвышаясь,
переходя с плоскости, на которой сталкиваются исторические конфессии, в
более духовный план, я могу надеяться достигнуть сверхконфессиональной
полноты. Православный в глубине, в подлинных реальностях, может встретиться
с католиком и протестантом. Глубина христианской мистики встречается с
глубиной мистики нехристианских религий. На поверхности нас разделяют
доктрины и формы мышления, расовые психологии и формы церковной
организации. В глубине мы соприкасаемся с самим Христом, а потому друг с
другом. И это совсем не есть бескровный интерконфессионализм. Это есть
движение к полноте.

Невозможно отказаться от истины, в которую веришь, и ничего нельзя в ней
уступать. Конкретная интегральная истина неделима. Но не следует считать
себя уже носителем этой истины. Никто не может претендовать на то, что он
или его религиозная община вполне актуализировали полноту вселенской
истины. Она не только в жизни, но и в мысли не вполне актуализирована. Не
только отдельный человек, но и всякое религиозное сообщество нуждается в
восполнении и всегда бывает виновно в самодовольстве, во вражде к другим, в
принятии части за целое. Религиозная христианская жизнь бесконечна по своим
задачам и не может быть вмещена ни в какие конечные формы. Между тем как
все исторические конфессии стремятся к закреплению конечных форм, в которые
хотят вместить полноту истины. Вселенскость же есть бесконечная задача, не
вместимая ни в какие конечные формы. Христианство есть не только откровение
истины, но и откровение любви. И фанатически преданный своей
конфессиональной истине нередко грешит против любви. Он не верен Христу,
который есть не только истина, но также любовь, как путь и жизнь. Только
соединение истины и любви может раскрыть путь христианского единения.
Законническая преданность истине сама по себе может вести к
ненавистническим чувствам и разъединению. Исключительная же вдохновленность
любовью, сопровождаемая равнодушием к истине, делает расплывчатой и
неопределенной самую цель христианского единения. Необходимо делать
различие между православием, как вселенской церковью, в которой должна быть
полнота истины, и православием, как конфессией, на которой неизбежно лежит
печать человеческой ограниченности. Я могу видеть в православии самую
большую истину и потому хотеть до конца в нем оставаться. Но это не должно
мешать мне видеть исторические грехи и вину православия и
греко-византийского, и русского. И таких грехов не мало - ложное отношение
церкви к государству, приводившее к порабощению церкви государством,
церковный национализм, обрядоверие, в которое нередко впадал православный
мир, недостаток активности, активной христианизации жизни, подавление
элемента евангельского элементом сакраментально-литургическим, замкнутость
в себе и вражда к западному христианскому миру. Самое слово православие
значит исповедание истины. Но национальные православные церкви Востока не
являются носителями этой полной истины. Православным и, в частности, нам,
русским православным, подобает признать, что православие хранило древнюю
истину, но очень мало и плохо ее осуществляло, очень мало сделало для
воплощения ее в жизнь и не только в жизнь, но даже в мысль. Западное
христианство гораздо более себя реализовало и актуализировало. Быть может,
потому ему чаще представлялся соблазн изменить самой истине. Но истина
открыта нам не только для того, чтобы мы ее ревниво хранили, она открыта
нам для творчества жизни. Истина не есть мертвый капитал, она должна
приносить проценты. Истина, которая себя не реализует в динамике жизни,
становится мертвой, перестает быть путем и жизнью. Бесспорно, истина
православия была духовным источником жизни русского народа. Она породила
образы великих святых. Она формировала души. Но реализация не была
пропорциональна размерам данной истины. Христианский Запад, быть может,
слишком себя актуализировал, до надрыва сил, христианский Восток -
недостаточно. Я убежден, что в православии большая догматическая истина,
чем в католичестве и протестантизме, что в нем даны бесконечные
возможности, именно вследствие его недостаточной актуализированности, что в
нем разлит дух свободы. Но это не мешает сознавать грехи православного мира
и ограниченность его. И на Западе существуют не только конфессии, как часто
думали православные. На Западе есть подлинный христианский духовный опыт,
очень богатый и многообразный, и мы многому должны учиться у христиан
Запада. Но и западный христианский мир должен признать значительность и
богатство духовного опыта у христиан Востока. Он также нуждается в
восполнении и не всем владеет. Только такая взаимная настроенность может
быть благоприятна для христианского сближения и единения.

Мы не можем претендовать на создание в ХХ веке вселенской церкви своими
человеческими силами. Если вселенской церкви никогда не было, если она не
ведет своего начала от Иисуса Христа, то ее никогда и не будет. Конгрессы,
конференции, интерконфессиональные объединения могут быть символом
возникновения нового вселенского духа среди христианского человечества, но
они не могут претендовать на создание церкви, которая, наконец, впервые
будет подлинно вселенской. Экуменическое движение, заслуживающее самого
горячего сочувствия, имеет свои опасности, которые нужно осознать. В
прошлом попытки уний между католичеством и православием носили совсем
внешний характер, церковно-правительственный, и совершались без внутреннего
духовного единения. Эти унии обыкновенно приводили к обратным результатам и
вызывали еще большую вражду. Нигде нет такой вражды между православными и
католиками, как в странах, в которых есть униатство. Очень характерно, что
максимально отталкивают православных те католики, которые являются
специалистами по восточному вопросу и по православию, профессионалы так
называемого "соединения церквей". Самое выражение "соединение церквей"
лучше было бы совсем отбросить, как неискреннее и неточное. Разделения
церквей не произошло, произошло разделение христианского человечества. И
вопрос стоит не в соединении церквей, а в соединении христиан, соединении
христиан Востока и Запада, соединении христиан на Западе. С этого всегда
следует начинать, с соединения христианских душ. Менее всего это
достигается переговорами и соглашениями церковных правительств. Процесс
сближения и объединения должен идти снизу, из глубины. Опасность формальных
уний возникает тогда, когда католики стремятся к приобретению православного
Востока. На этой почве стоял еще Вл. Соловьев, который был велик своей
мукой об единстве, но точка зрения которого устарела. Сейчас экуменическое
движение, в котором главную роль играют протестанты, стоит под другим
знаком, и с ним связана другого рода опасность. Христианскую вселенскость
иногда понимают слишком внешне, по преимуществу социально и морально. В
нашу эпоху существует понимание христианства, как религии социальной и
моральной. Такое понимание нередко можно встретить в мире англо-саксонском.
Менее всего я склонен отрицать огромное значение социального вопроса для
объединения христианского мира. Наоборот, я думаю, что социальный вопрос
сейчас централен для христианского сознания. От изменения отношения
христианства всех вероисповеданий к социальной жизни, от радикального
осуждения христианами социальной неправды и требования осуществления правды
Христовой и в социальной жизни зависит судьба христианства в мире. Именно
на этой почве происходит объединение антихристианских сил. Христиане не
должны уступать врагам христианства прерогативы борьбы за социальную
справедливость, за улучшение положения рабочих классов. Но христианство не
есть социальная религия, и основы христианства не социальны и не моральны,
а мистичны и духовны. Забвение мистической стороны христианства и
обращенности его к вечности не могут привести к истинному единству и
вселенскости. Литургическое движение нашего времени напоминает о
мистических основах христианства. И в известной части протестантского мира,
который вообще литургически наиболее ущерблен и обеднен, пробуждается
литургическая жажда. Единство христианского мира будет достигнуто не на
почве чисто социальной, а на почве духовного углубления внутри всех
конфессий, на почве возрождения духовной жизни. В последние столетия
христианская духовность ослабела, христианство, становясь внешним,
подверглось влиянию рационализма и нередко обслуживало буржуазные интересы.
Невозможно надеяться на то, что при упадочном и внешнем христианстве будет
достигнуто большее единство и вселенскость. Задачи экуменического движения
выполнимы лишь при наличии христианского возрождения. Но над нашим миром,
пережившим кризисы и катастрофы, проносится дуновение новой христианской
духовности. И с этим связаны наши надежды. Нельзя уже быть внешним, бытовым
христианином, полухристианином, полуязычником. Требования, предъявляемые
нашим временем христианской душе, страшно повысились. И происходит
качественный подбор. Мечем разделяется подлинное от неподлинного, реальное
от иллюзорного, божественное от того, что человек сам создал и выдал за
божественное. Само христианство за ряд столетий очень секуляризировалось и
должно произойти очищение христианства. Необходимо решить изнутри
христианства проблемы, которыми мучится мир, христианство не может быть
равнодушно к движениям мира. Но тогда лишь оно будет силой в мире и для
мира, когда оно не будет зависеть от мира и не будет определяться миром.

В мире происходит небывалая концентрация, объединение и организация
антихристианских сил. Эти силы необыкновенно активны. И христианство,
разделенное на части, на враждующие между собой конфессии, бессильно перед
лицом антихристианской опасности, перед возрастающей дехристианизацией
мира. Контраст объединенности, организованности и активности
антихристианских сил и разделенности, дезорганизации и пассивности
христианских сил не может не мучить христианскую совесть. Перед лицом
могущественного врага, потребность христианского единства не может не быть
сознана. Христиане сами во многом виноваты, христиане, а не христианство.
Христиане сами должны были во имя Христа делать то положительное социальное
и культурное дело, которое часто делали враги христианства. Они его не
делали, или делали со страшным опозданием, или, что еще хуже, осуждали
делающих. Почему христианские силы менее активны, чем силы
антихристианские, вполне понятно, это объяснимо из самого христианского
вероучения и мировоззрения. Христианство признает свободу человеческого
духа и силу греха. Оно не может верить в разрешимость всех вопросов жизни
внешней и принудительной организацией, в которую верит коммунизм. Именно
христианская свобода затрудняет реализацию христианства в жизни. Это
основной парадокс христианства. Материалистом легче быть, чем христианином.
От христианина требуется несоизмеримо больше, а обычно исполняет он меньше.
Но бывают эпохи, когда христианские души пробуждаются, когда активность
делается неизбежной, вялость и инерция душ побеждаются. Мы вступаем в такую
эпоху. Ответственность безмерно возросла. Мы не живем уже в уютном и
спокойном христианском быту. Мы призваны к творческим усилиям.
Экуменическое движение есть симптом пробуждения христианского мира, пока
еще слабый. Но внутри всех конфессий и всех исторических церквей
пробуждается это беспокойство и волнение. Все чаще и чаще происходят
переходы за пределы замкнутой конфессии. Переходы из одной конфессии в
другую носят чисто личный характер и они не решают экуменической проблемы,
обыкновенно даже не ставят ее. Но люди, остающиеся верными своей конфессии,
заболевают жаждой вселенского единства и полноты. Более углубленное и
духовное понимание христианства должно ослабить конфессиональный фанатизм и
самодовольство, оно переводит в иной план, чем тот, в котором разыгралась
борьба разделенных и враждующих частей христианского мира. Необходимо
решительно противоположить "мистику" "политике" в церкви, употребляя эти
слова в том смысле, в каком их употребляет Шарль Пеги. Вся мучительность
христианской истории определилась сращенностью церкви с "политикой". В
раздоре и вражде огромное место занимала именно политика, которую можно
вскрыть за всеми историческими религиозными преследованиями. И сейчас еще
политический момент играет преобладающую роль в религиозной вражде, он
вносится в догматические споры. Возрождение христианской духовности должно
ослабить роли политического элемента в церкви. И этим должна раскрыться
возможность нового и одухотворенного социального творчества в христианстве.
Мы вступаем в совершенно новую эпоху и совсем по-новому должны ставиться
проблемы единства и вселенскости. В старых постановках этой проблемы еще
чувствовался партикуляризм и провинциализм исторической жизни церкви. Мы
живем в революционную эпоху, и все исторические границы, казавшиеся
вечными, сметаются. Вселенское христианство может быть актуализировано лишь
при остром эсхатологическом чувстве жизни.

Христиане думают, что их разделяет божественная истина. В действительности
же разделяет их именно человеческое, человеческая душевная структура,
различия в опыте и чувстве жизни в интеллектуальном типе. Объективируя свои
собственные состояния, люди думают, что они борются за абсолютную истину.
Но когда мы приходим к подлинным религиозным первореальностям, когда в нас
раскрывается подлинный духовный опыт, мы приближаемся друг к другу и
соединяемся во Христе. Православные имеют иное учение об искуплении, чем
протестанты, и можно бесконечно спорить о том, чье учение более правильно.
Но само искупление одно и то же, сама религиозная реальность едина.
Православные имеют иное учение о почитании Божьей Матери, чем католики: они
не приемлют догмата непорочного зачатия. Споры о догмате непорочного
зачатия вызывают разделение и вражду. Но самый культ Божьей Матери, самый
религиозный опыт один и тот же у православных и у католиков. Христианское
сближение не следует ставить ни на почву схоластически-доктринальную, ни на
почву канонически-правовую. Именно на этой почве произошли разделение и
раздор. Сближение прежде всего нужно ставить на почву духовно-религиозную,
внутреннюю. Внешнее от внутреннего пойдет, церковное единство от духовного
единения христиан, от христианской дружбы. Объединяет прежде всего вера в
Христа и жизнь во Христе, искание Царства Божьего, т. е. самая сущность
христианства. Ищите прежде всего Царства Божьего, и все остальное
приложится вам. Объединяться можно на самом искании Царства Божьего, а не
на том остальном, что прилагается. Но в греховном христианском человечестве
то, что прилагается, заслонило собой самое Царство Божие, и оно-то
разрывает на части христианский мир. Идея Царства Божия в христианстве
глубже, чем идея церкви, которая есть исторический путь к Царству Божьему.
Идея Царства Божьего эсхатологична и профетична. На ней и должно быть
построено единение. Это не минимум, а максимум, не абстракция, а
конкретность. Перспектива достижения абсолютной полноты и абсолютного
единства есть перспектива эсхатологическая, есть исполнение времен. Но
исполнение времен совершается во времени еще.

Экуменическое движение означает изменение внутри христианского мира,
возникновение нового христианского сознаия. Православие может быть
благоприятной почвой для экуменического движения и вступление православных
в это движение может иметь огромное значение. Мир православный не
участвовал в страшной исторической борьбе протестантов и католиков. Опыт
интерконфессиональных собраний в Париже показал, что протестанты и католики
легче встречаются на православной почве. Есть два понимания вселенскости -
горизонтальное и вертикальное. Для горизонтального понимания вселенское
единство означает охватывание как можно больших пространств земли,
универсальную организацию всей поверхности земли. К этому пониманию
склоняется католичество. Для вертикального понимания вселенскость есть
измерение глубины, вселенскость может быть дана как качество каждой
епархии. Это есть понимание православное. Оно более благоприятно для
экуменического движения. Католики примут активное участие в этом движении в
том лишь случае, если они откажутся от империализма в понимании вселенского
единства христианства, если победят в себе империалистическую волю как
соблазн и увидят вокруг себя не объекты воздействия, а субъекты. Это, может
быть, самый важный вопрос в движении к единству. Без участия католиков
движение не может быть полным по своим результатам. У протестантов есть
другой соблазн, соблазн слишком большой легкости в достижении единства и
вселенскости. Соблазн же православный есть соблазн изолированного и
самодовлеющего бытия, безразлично к тому, что происходит с миром. У каждого
есть свои соблазны. Почва для соединения может уготовляться человеческой
активностью и направлением человеческой воли. И мы все для этого должны
сделать. Но не человеческими силами совершится соединение, оно окончательно
совершится действием Духа Святого, когда час для этого настанет. И во
всяком случае, движение к этому центральному событию в судьбах христианства
означает вступление в новую эпоху, когда излияние Духа Святого будет
сильнее, чем было до сих пор.