Глава IV

V отдел Предсоборного Присутствия

Ш

ирокие и разнообразные перемены в жизни русского государства, реформы,
произведенные в государственном строе, и, особенно закон 17 апреля 1905
года о веротерпимости, дали сильный толчок к обсуждению назревших
проблем в области устройства и деятельности Русской Православной Церкви.

О необходимости преобразований в церковной области, которые были бы
направлены к обеспечению свободы и самостоятельности Церкви заговорила
вся Россия. Поэтому, когда в 1905 году митрополит Санкт-Петербургский
Антоний (Вадковский) попытался через известный мартовский доклад
Святейшего Синода довести до сведения Государя мысль о необходимости
скорейшего созыва Поместного Собора, вся отечественная пресса буквально
взорвалась публикациями, посвященными вопросам церковной реформы. С
марта по май появилось свыше 200 статей, авторы которых в один голос
поддерживали преобразовательные инициативы Синода. Даже отрицательная
резолюция Императора не охладила пыл радетелей обновления церковной
жизни. 

1. Учреждение Предсоборного Присутствия

Следствием общего настроения явилось Предложение Святейшему Синоду К.
Победоносцева от 26 июля 1905 года за № 100, в котором тот, оценивая
церковнуюситуацию, указывал на необходимость заблаговременной
подготовки Собора. 

В ответ на вынужденную инициативу обер-прокурора Святейший Синод указом
от 27 июля 1905 года за № 8 поручил епархиальным епископам войти в
суждение по вопросам касающимся реформы и предоставить свои соображения
Синоду. Результатом предварительных работ в епархиях явились т.н.
“Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе”, которые
в дальнейшем и послужили основой для обсуждений в Предсоборном
Присутствии.

Само же Предсоборное Присутствие было учреждено по предложению Синода 16
января 1906 года. Необходимость Предсоборного Присутствия была вызвана
потребностью выработать необходимые для нормальной деятельности Собора
определения о его составе, порядке прохождения заседаний, а также
необходимостью привести в систему находящиеся в распоряжении Синода
отзывы епархиальных архиереев.

В качестве членов Присутствия государственными властями были приглашены:
Митрополит Московский Владимир (Богоявленский) и Киевский Флавиан
(Городецкий), архиепископы: Херсонский Димитрий (Ковальницкий),
Литовский Никандр (Молчанов), Ярославский Иаков (Пятницкий), Финляндский
Сергий (Страгородский), и епископы: Волынский Антоний (Храповицкий),
Псковский Арсений (Стадницкий) и Могилевский Стефан (Архангельский).
Протоиереи: профессор Санкт-Петербургского университета М. Горчаков,
профессор Харьковского университета Т. Буткевич, профессор Киевского
университета П. Светлов, ординарный профессор Киевской Духовной Академии
Ф. Титов, настоятель посольской церкви в Берлине А. Мальцев и настоятель
Санкт-Петербургской Вознесенской церкви А. Лебедев, профессоры
Санкт-Петербургской Духовной Академии священник А. Рождественский,
ординарный академик Академии Наук Е. Голубинский, ординарный профессор
Санкт-Петербургской Духовной Академии Н. Глубоковский, ординарный
профессор Санкт-Петербургской Духовной Академии И. Соколов,
экстраординарный профессор Санкт-Петербургской Духовной Академии А.
Бриллиантов, профессор Московской Духовной Академии и Московского
университета В. Ключевский, профессора Киевской Духовной Академии В.
Певницкий, В. Завитневич и С. Голубев, профессоры Казанской Духовной
Академии И. Бердников, М. Машанов, В. Несмелов, Н. Ивановский, профессор
Московской Духовной Академии Н. Заозерский, профессор Московского
университета Н. Суворов.

Согласно ходатайству митрополита Антония (Вадковского), который
возглавил Предсоборное Присутствие, в число членов его включили также:
генерал-лейтенанта А.А. Киреева, дворян Д. Хомякова и Д. Самарина,
профессор Киевского университета князя Е. Трубецкого и коллежского
секретаря Н. Аксакова. И, наконец, уже в ходе работы в состав Особого
Присутствия были включены: председатель училищного совета при Святейшем
Синоде прот. П. Соколов, профессор Новороссийского университета А.
Алмазов, профессор Юрьевского университета М. Красножен, профессор
Харьковского университета М. Остроумов, профессор Киевской Духовной
Академии К. Попов, профессор Московской Духовной Академии И. Попов,
профессор В. Шеин, профессор Киевской Духовной Академии Дмитриевский, Н.
Кузнецов, А. Пашков, А. Нейдгард, Н. Мансуров и епископ Сухумский Кирион
(Садзагелов).

Несмотря на столь представительный состав, общественность сразу же
назвала Присутствие “бюрократически составленным совещанием, совсем не
отвечающим жизненным потребностям настоящей минуты”. Критике подвергали
сам подход к формированию состава Присутствия, участники которого были
“вызваны, приглашены властью, а не избраны церковным обществом… и
подобраны с тонким расчетом: перевес желанных мнений имеет обеспеченное
большинство”. Таким образом, как мы видим Присутствию приходилось
начинать работу в атмосфере недовольства, когда пресса заранее уже
ставила на всю его деятельность “печать общественного отвержения”. Все
это показывает, насколько остро воспринимался общественностью вопрос
церковного переустройства и вместе с тем, насколько разнились подходы и
взгляды у разных общественных слоев на возможные пути решения этого
вопроса. Если для священноначалия и церковной интеллигенции сам этот
вопрос виделся трудным, кропотливым, возможно, даже долгим, то для
публики сама попытка предварительного рассмотрения церковных проблем на
Присутствии казалась ловкой уловкой иерархии, предпринятой для того,
чтобы “отвести внимание нетерпеливого общественного возбуждения”.

2.  Студенческие требования

Характеристика общественных настроений будет неполна, если мы не
упомянем о событиях, происходивших накануне созыва Присутствия в
Духовных школах. Революционный дух проникший в Академии еще в 1904 году,
до сих пор владел академическим студенчеством и выражался порой в
совершенно несвойственных для духовной среды формах. Например 20 января
1906 г., студентами Санкт-Петербургской Духовной Академии была
организована сходка, на которой были приняты общие пожелания об
изменениях в действующем Уставе. Пожелания студентов были представлены
академическому правлению и в Учебный комитет при Святейшем Синоде..

Сказав о пользе общеобразовательных наук, студенты отметили, что в
академическом курсе их не так уж много, что студенты не имеют вообще
возможности познакомиться с выводами некоторых наук. Далее студенты
писали: “Академия ( высшая богословская школа, а в ней нет Истории
религии. Основной предмет в ней Священное Писание, а между тем в
Академии нет Истории востока”. Ссылаясь на эти и другие недостатки,
студенты требовали открытия новых кафедр. Кроме этого, в свои пожелания
студенты включили и следующие требования: “Доступ в Академии должен быть
открыт всем окончившим среднее учебное заведение без экзаменов
(семинарист без различия разрядов)…Всякий студент имеет право жить по
собственному выбору или в интернате, или в частной квартире.
Студенчество во внутренней своей жизни всецело представляется самому
себе, чем, естественно, исключается возможность инспекторского надзора и
совершенно упраздняется должность проректора, из обязанностей которого
воспитательные задачи исключаются”.

Из имеющихся дел трудно сделать заключение, как в целом были встречены в
Учебном Комитете пожелания, принятые на сходке студентов, но по одному
пункту Комитет поспешил сделать демонстративную уступку. 3 марта 1906
года учебное ведомство обратилось в Совет Санкт-Петербургской Духовной
Академии с предложением изменить Правила приема в Академию. Уже 14 марта
Совет сообщает в Комитет о своем решении принимать в Академию всех
выпускников семинарий окончивших их по 1-му и 2-му разрядам без
вступительных экзаменов. Объяснение такой поспешной уступчивости дает
газета “Колокол”, предположив в аналитической статье “По поводу
семинарских событий”, что Учебный Комитет вынужден был отреагировать
таким образом на события в российских семинариях: “В Черниговской
семинарии выстрелом ранен инспектор. В Тамбовской семинарии искалечен
ректор. В Пензе ректор убит наповал. В Тифлисе инспектор расстрелян. И
еще бойкот экзаменов, беспорядки до омерзительного кощунства, взрывы
бомб и петард.” Можно представить, насколько серьезным и в полном смысле
слова жизненно важным представлялся в тот момент вопрос академической
реформы.

По всей видимости члены Присутствия имели возможность ознакомиться с
требованиями студентов столичной Академии, по крайней мере, выступления
профессоров Санкт-Петербургской школы перекликающиеся с требованиями их
студентов, позволяют предположить, что они были известны широкому кругу
лиц. 

3.  Круг вопросов, обсуждаемых  на заседаниях V отдела 

Открытие Предсоборного Присутствия состоялось 8 марта 1906 года. В
интересах максимальной успешности работ совещания его члены разбились на
семь отделов. Наше внимание будет обращено на работу V отдела,
заседавшего под председательством архиепископа Псковского Арсения
(Стадницкого) и занимавшегося вопросом преобразования духовно-учебных
заведений. Задачей отдела стала выработка мер, “в основу которых, ( по
воспоминанию преосвященного Арсения, ( должны быть положены начала
будущей реформы”.

По сравнению с Комиссией 1905 года, в основу которой легли лишь
пожелания профессоров и студентов, высказанные в октябре 1905 года,
деятельность V отдела опиралась на “Отзывы” епархиальных архиереев,
полученные Святейшим Синодом в январе 1906 года, а также на проекты
академического Устава, разработанные специально созданными при каждой
Академии Комиссиями и выразившие мнение большинства профессуры.
Материалы V отдела, работа которого продлилась с 13 марта по 14 декабря
1906 года, помещены в 4-ом томе ”Журналов и протоколов Высочайше
учрежденного Предсоборного Присутствия”. 

Непосредственное обсуждение реформы Духовных Академий началось 

с 14 заседания (09.05.1906). До этого в центре внимания был вопрос о
состоянии средних и низших духовно-учебных заведений, о типе духовной
школы, обсуждался проект отделения общеобразовательной школы от
пастырской, чему и была посвящена половина деятельности V отдела. Вторая
половина, с 14 по 30 заседания, предназначалась академической теме: из
которых 4 заседания были посвящены организации академического
управления, 6 заседаний ( учебному делу, 3 заседания ( правилам
присуждения ученых степеней и приема в Академию и 2 заседания (
реорганизации Учебного Комитета.

Учебно-научный статус Духовной  Академии

Обсуждение академической реформы в V отделе Предсоборного Присутствия
имело необычное начало. На первом же заседании был поднят вопрос “быть
или не быть” Духовным Академиям в России. Началось заседание с
выступления профессора Киевского университета протоиерея П.Я. Светлова,
который, исходя из того, что богословие читалось в светских учебных
заведениях предложил провести реформу высшей Духовной школы в том
смысле, чтобы ее превратить в богословский факультет при университете. В
пользу своего проекта протоиерей 

П.Я. Светлов говорил: “наши Академии для блага Православной Церкви не
только бесполезны, но и вредны. Они сузили богословскую мысль, совсем не
пригодны к распространению религиозного образования в обществе, служат
оплотом кастового обособления духовенства... Первою задачею рассадников
высшего духовного образования должно служить наивозможно большее
распространение в обществе богословских знаний, их общедоступность.
Препятствием к осуществлению этой задачи служит как раз приурочение
высшего духовного образования к школам академического типа”. Отец
протоиерей указывал, что Академии оторваны от интересов общества, более
того, “пугают и отталкивают сухостью, схоластичностью преподавания, а
также кастовой замкнутостью своего общего строя”, в них нет свободы для
богословского исследования, светские науки, вспомогательные для
богословия, преподаются здесь крайне слабо. Таким образом, профессор
поставил под сомнение само право Духовных Академий на существование.
Обсуждая предложение докладчика, члены V отдела Предсоборного
Присутствия заметили, что в рассматриваемое время, сами университеты
переживают глубокий кризис, кроме того, само преподавание богословских
дисциплин в светском учебном заведении, таким образом, как это делается
в специальном духовном учебном заведении практически невозможно, в силу
существующего критического подхода светской науки к предмету своего
исследования. Заканчивая прения, участники заседаний в большинстве своем
выступили за самостоятельное существование Духовных Академий.

Развивая тему соотношения светского и духовного образования, а также
определяя роль самой высшей Духовной школы, профессор Певницкий,
заметил, что “задача и цель Академии состоит в том, чтобы доставлять
высшее богословское образование в духе Православия для просвещенного
служения Церкви на пастырском поприще”. Для достижения этих целей, ( по
мысли профессора, ( в составе академического курса должны быть, главным
образом, богословские науки.

Поддерживая профессора Певницкого и возражая предложениям расширения
круга светских наук изучаемых в высшей Духовной школе, проф. М.
Остроумов посоветовал различать существо светского и духовного
образования. По его мнению из светских наук вообще изучению в Академиях
подлежат лишь те, которые касаются вопросов христианского богословия.

На примере изложенных мнений мы можем представить себе, насколько
разнообразным было видение членами Присутствия проблем академического
образования. Не менее разнообразны и мнения архиереев, которые также
рассматривались на заседаниях Присутствия. Впрочем, отзывы архиереев
мало касаются конкретно академического образования, что не позволяет нам
проанализировать отношение иерархии к ряду насущных вопросов высшего
богословского образования, но имеющиеся суждения, по крайней мере
помогают нам получить примерное представление об общем отношении
епископата Русской Православной Церкви к богословскому образованию. Так,
например, епископ Астраханский Георгий (Орлов), размышляя вообще о
богословском образовании, предлагал разделить доселе совмещаемые в
духовном образовании цели: профессиональную и общеобразовательную, с
тем, чтобы приступить к созданию специального духовного образования,
исключительно направленного на подготовку священнослужителей. А епископ
Вологодский Алексий (Соболев), наоборот, пишет, что необходимо расшить
сферы интересов богословского образования и включить в него светские
науки, ему вторит и епископ Черниговский Антоний (Соколов). С опасением
к идее расширения курса светских наук в Духовной школе отнесся
митрополит Киевский Флавиан (Городецкий), полагавший, что увлечение
светскими науками может послужить соблазном для молодых людей оставить
путь к священству и уйти в область светских занятий. 

Комментируя высказывания архиереев, профессор Н.Н. Глубоковский призывал
не бояться того, если кто то из студентов духовных учебных заведений
предпочтет священству мирские заботы, “о них мы не можем сказать, что
они не наши, ( говорил профессор на заседании Присутствия, ( что они
потеряны для Церкви, ибо они служат ей же и на других жизненно важных
путях”. Касаясь расширения курса светских наук, Н.Н. Глубоковский
рекомендовал не противопоставлять их богословским дисциплинам, а
учитывая их “соотносительную значимость в просветительной миссии”,
соотносить, как равнодостойные. 

Таким образом члены Присутствия, с подачи протоиерея П.Я. Светлова, уже
в начале своей работы, вынуждены были определить свое отношение к
учебно-научному статусу высшей Духовной школы в системе образования
России. Но не этот вопрос стал главным в общем списке проблем,
обсуждавшихся на заседаниях V отдела, ( основное внимание было обращено
вопросу реорганизации академического управления, если точнее, вопросу о
том, кому должен принадлежать контроль над Академиями. 

Обсуждение административной части Устава прекрасно демонстрирует борьбу
двух обозначившихся с начала заседаний V отдела идейных партий. Первая
партия, включившая большинство членов Присутствия, явно противилась
каким-либо серьезным нововведениям и склонялась более к действующему
Уставу 1884 года. Здесь мы имеем в виду партию (охранителей(,
сторонниками которой стали следующие члены V отдела: профессора Духовных
Академий В.Ф. Певницкий, И.О. Бердников, С.Т. Голубев, Н.И. Ивановский,
К.Д. Попов, И.И. Соколов, профессора университетов: Т.И. Буткевич, М.А.
Остроумов, из белого духовенства: протоиереи К.И. Левитский, П.И.
Соколов, А.П. Мальцев, из мирян Н.П. Аксаков. Стоит отметить, что
некоторые из них ( протоиерей К.И. Левитский и протоиерей А.П. Мальцев
были “безмолвными” сторонниками этой партии, участвуя только в
голосовании и не высказываясь по различным вопросам. Наиболее ярко
позиция представителей этой части членов Присутствия выражена в
“программных” речах профессоров В.Ф. Певницкого (15 заседание) и И.С.
Бердникова 

(16 заседание), в которых они предприняли попытку сузить те требования,
которые были высказаны в четырех академических проектах, составленных в
духе Временных Правил, и предложили вернуться к старому академическому
Уставу 1884 года, допустив лишь самые минимальные уступки (увеличение
прав академического Совета в некоторых учебно-воспитательных делах).
Предложения “охранителей” нередко становились настолько категоричными,
что представителям противоположной партии приходилось обличать их в
желании уклониться от Временных Правил, на которые именно и должна была
опираться работа V отдела Предсоборного Присутствия по указанию
церковных властей.

Вторую партию, партию меньшинства, составили защитники автономных начал
в Академии. “Автономистов” здесь представляли следующие члены V отдела:
из Московской Академии профессора И.В. Попов, Н.А. Заозерский, из
Санкт-Петербургской Академии А.И. Бриллиантов, протоиерей А.П.
Рождественский, 

В.С. Серебреников, из Казанской Академии, М.А. Машанов, В.Н. Несмелое,
из Киевской Академии В.З. Завитневич и протоиерей Ф.И. Титов. Более
умеренную группу представляли профессора Н.Н. Глубоковский, протоиерей
П.Я. Светлов, И.Г. Троицкий и А.И. Алмазов. Таким образом, как и в
Комиссии 1905 года, перед нами разворачивается противостояние двух
идейных направлений выражаемых “охранителями” и “автономистами”. В этом
случае противостояние выразилось в прениях относительно форм участия в
жизни Академий епархиального архиерея и роли Советов в управлении
Академиями.

Обсуждение вопроса (о попечении архиерея(

Обсуждение роли архиерейской власти в академической жизни, ярко выявило
симпатии одной части членов Присутствия (“охранителей”) к Уставу 1884
года (начальственное наблюдение архиерея) и второй части
(“автономистов”) к Уставу 1869 года (попечительное наблюдение). Вокруг
формулировок этих двух Уставов, определяющих степень контроля Академии
местным архиереем, и развернулись жаркие споры.

Представители "охранительной" партии выступили с критикой четырех
академических проектов, которые единодушно говорили, что “епархиальному
преосвященному принадлежит попечительное наблюдение за Академиями”
(гл.2, пар. 11) ( по мнению консервативно настроенной части Присутствия,
эта формулировка являлась “хитроумной, неуловимой и несколько
противоречивой”.

“Епархиальному епископу, ( говорил на 16 заседании V отдела в защиту
архиерейской власти профессор К.Д. Попов, ( предоставляется право
приехать, если пожелает в Академию, походить, посидеть, послушать лекции
и уехать домой. Для напоминания о существовании Академии ему посылаются
журналы Совета и Правления... Не предоставляя почти никаких прав,
проекты возлагают на него серьезные обязанности ( охранять права и
преимущества Академий и ходатайствовать о награждении должностных лиц…
Были недоразумения, но в общем начальственное наблюдение его над
Академией не только не было тяжелым, но полезным и необходимым...
Местный епископ выступал авторитетным ходатаем о нуждах ее, часто
улаживал острые внутренние отношения академические, в его власти ректор
и Совет всегда находили законную и сильную поддержку”. 

По мнению партии “автономистов”, архиерей, наоборот, был наделен
громадными полномочиями, “открывающими широкий простор произволу(: он
утверждает журналы академических Советов и Правления, “входит во все
подробности управления,...удостоверяется в степени благоустройства
Академии (Устав 1884, пар. 81, 94), наблюдает за направлением
преподавания и воспитания (пар. 2), удаляет от должности всех служащих,
кто стоит по званию ниже экстраординарного профессора (пар. 13), делает
Совету смотря по надобности письменные предложения к исполнению” (пар.
15). В ответ на речь К.Д. Попова “автономисты” приводили примеры,
доказывая явно ненормальное отношение архиерея к Академиям: “Он
(архиерей) посещает Академию 2-3 раза в год и при этом видит ее с чисто
внешней стороны... Следить лично за направлением преподавания он не
может уже потому, что в его присутствии профессор всегда может прочесть
безобидную лекцию, устранив из нее все то, что может возбуждать сомнения
владыки. Нередко случается, что сведения об Академии доходят до
преосвященного через лиц, не имеющих никакого к ней отношения.

Таким образом, критике подлежало “начальственное наблюдение”,
осуществляемое архиереем над Академиями согласно действующему Уставу. В
защиту идеи освобождения Академий от архиерейского надзора говорилось,
что “в Академиях обучаются люди из разных епархий, и едва ли с
канонической точки зрения удобно подчинить их власти епархиального
архиерея по месту Академии ... В Академиях преподается высшее
богословское образование не для нужд одной епархии, а для всей Церкви
... Академия ( учреждение не епархиальное, а всероссийское”. В числе
аргументов в поддержку идеи освобождения Академий от властной опеки
архиерея, было и то, что преосвященный, часто не имеющий высшего
духовного образования не компетентен в академических делах, особенно в
области научной, что его вмешательство иногда бывает губительным для
творческой деятельности профессуры. Указывалось и на то, что он
принимает ошибочные решения, нарушающие ход академической жизни, не дает
хода важнейшим делам, представленным Советом. Обладавшие наиболее
крайними взглядами “автономисты” высказывались за полное уничтожение
архиерейского контроля и подчинение Академии непосредственно Святейшему
Синоду. 

Обсуждение вопроса автономии высшей Духовной школы

Итак, мы видим, что вопрос об отношении архиерея к Академии с развитием
дискуссии постепенно переходил в область проблемы автономного управления
Академией. Представители партии “автономистов” говорили о том, что Совет
профессоров, имея над собой сильную архиерейскую власть, сам был
бессилен, что затрудняло его деятельность. Все они отстаивали
высказанное единогласно четырьмя академическими проектами требование (
“управление Академии сосредотачивается в Совете Академии”. “Став
центром, к которому будут сходиться все нити академической жизни и из
которого будут исходить все распоряжения, имея во главе выборного, а
следовательно и излюбленного ректора. Совет Академии, ( говорилось в
проекте Киевской Академии, ( станет в глазах учащейся молодежи не только
полноправной властью, но и высоким нравственным авторитетом”. 

Обсуждение вопроса о необходимости автономных начал в академическом
управлении на 17 и 18 заседаниях еще более усилило разногласия между
двумя партиями. Сторонники консервативной позиции воспринимали автономию
как освобождение от всякой власти, как анархию, сопоставляя ее с
результатами введенных не так давно Временных Правил, которые успокоения
не принесли, а только еще больше “усилили сумятицу”. На это им отвечали,
что если вся страна не успокоилась, то никакими “Правилами” нельзя
успокоить и Академии. Опасения у “охранителей” вызывала возможность
“партийных” раздоров внутри Советов ( в случае учреждения автономии
Академий: “В Совете могут возникнуть протесты, несогласия, которые
разделят членов его не только на большинство и меньшинство, но и на
несколько фракций. В последнем случае деятельность Совета будет
парализована, и сам Совет утратит свою авторитетность, качество голосов
будет принесено в жертву количеству. Может получиться такое
самостоятельное учреждение, которое будет проявлять, пожалуй, не
самоуправление, а самоуправство... Где гарантии, что Совет не будет
действовать произвольно?... Безответственность и раздор неминуемо
приведут к падению Духовной школы”. Опасения также вызвал и возможный
дуализм власти, который мог установиться в Академиях вследствие
предполагаемого автономией усиления роли студентов в управлении, кроме
этого, профессоров настораживала тенденция “автономистов” идти на поводу
у студентов: “Каждая партия будет искать для себя сочувствие студентов.
Я боюсь, ( писал профессор Харьковского университета М.А. Остроумов, (
как бы вместо правления Совета не получилось правление студентов”. 

Быть может, споры на заседаниях V отдела вокруг автономии Академии
являются только всплеском на поверхности вод церковной жизни начала ХХ
века. 

И столь разнящиеся взгляды на роль архиерея и вообще духовной власти в
жизни богословской школы являются следствием уже утвердившегося в
восприятии многих русских интеллигентных людей антагонизма самих понятий
демократии и иерархичности. По крайней мере, на эту мысль наталкивает
нас ожесточенная борьба поборников автономных начал управления
Академиями с правом “начальственного наблюдения”, предоставляемого
архиереям Уставом 1884 года, реанимацией которого активно занялось
консервативное большинство членов Присутствия. Для “автономистов” было
свойственно отождествлять Академии с высшими светскими учебными
заведениями, и таким образом переносить на Академию все те требования,
принципы, которыми руководствовались борцы за демократизацию
университетов. “Охранители” же, напротив, представляли себе Академию
духовным учебным заведением, построенном на принципе иерархичности,
опирающемся на авторитет духовной власти.

Итогом прений стало компромиссное решение. Большинством голосов, которые
принадлежали консервативной партии, требование автономного управления
было отвергнуто. Но, поскольку полностью игнорировать всеобщее
стремление к автономии Духовных Академий на фоне развивавшегося в начале
XX века мощного общественного движения за демократизацию всех сторон
жизни было невозможно, то противники автономии были вынуждены пойти на
компромисс, согласившись с “попечительным наблюдением” над Академиями
епархиального архиерея, то есть приняв формулировку Устава 1869 года
(гл. 1, пар. 3).

Рассмотрение вопроса  о занятии 

должностей и присуждения ученых степеней

Противостояние “охранителей” и “автономистов” проявилось и при
обсуждении вопроса, касающегося состава академического Совета, а именно
допущения в Совет доцентов и исполняющих должность доцентов, т.е.
младших преподавателей. “Охранители” соглашались принять доцентов в
состав Совета “с правом голоса, но не ранее 5 лет по получении
магистерской степени”. Немалую роль здесь сыграло корпоративное
самосознание старых профессоров. Представители противоположного течения
были за полное допущение доцентов без всяких ограничений, более того,
даже высказывались за допуск в Советы исполняющих должность доцентов
(например: профессора Попов И.В., Рождественский А.П.), то есть
последовательно проводили принцип демократизации академического
управления.

Наиболее остро был поставлен вопрос об обязательности сана для ректора,
ставший, поистине, камнем преткновения в ходе работы первой Комиссии 

1905 года. “Автономисты” высказалась за “предпочтение в должности
ректора лиц светских”, что обезопасило бы, по их мнению, Академию от
давления местного епископа: “светский ректор не обязан принимать к
руководству указания и желания епархиального преосвященного, а духовный
ректор, по своей пастырской совести, не может поставить себя так
независимо”.Для “автономистов” был важен сам принцип участия мирян в
академическом управлении, в частности, в замещении должности ректора.
Для них это являлось одним из важнейших пунктов программы реорганизации
академического строя. Партия “охранителей” считала духовный сан
обязательным для ректора, так как Академия не светское, а духовное
учебное заведение. 

Споры приняли более острый характер с того момента, когда в заседаниях
начали принимать участие представители от Святейшего Синода (
архиепископ Сергий и архиепископ Арсений, которые полностью отвергли
возможность для светского лица замещать ректорскую должность В
результате под давлением иерархов профессора были вынуждены пойти на
компромиссное решение, вошедшее впоследствии во Временные Правила для
Академий: в случае затруднения найти лицо в духовном сане разрешить
светскому лицу занять должность ректора, но лишь временно, не более, чем
на 6 месяцев. 

Отчасти к вопросу о статусе Академий можно отнести дискуссию о том, кому
должно принадлежать право присуждения богословских ученых степеней (
Синоду или Советам Академий, то есть дискуссию о централизации или
децентрализации Академий в научной области, которая развернулась на 27
заседании 

V отдела. Обсуждение этого вопроса волновало каждого из представителей
академического ученого мира. С одной стороны, ученая степень ( это
символ признания научных заслуг, с другой стороны, это право на
определенное должностное положение в профессорско-преподавательской
корпорации Духовной Академии. В своей ученой практике многим из
присутствовавших в работе V отдела профессорам при получении ученой
степени пришлось столкнуться с массой трудностей, исходящих от
вышестоящих инстанций (Святейшего Синода и Учебного Комитета). Например,
весьма характерно дело активного участника заседаний протоиерея Т.И.
Буткевича о присуждении ему докторской степени, которое растянулось на
10 лет. Неудивительно, что большинством участников обсуждения было
поддержано требование предоставления академическим Советам права
окончательного утверждения в ученых степенях доктора и магистра
богословия, а к функциям Святейшего Синода отнесено наблюдение за
православным характером учено-богословских сочинений. 

“Ученая богословская диссертация, ( говорилось в проекте Киевской
Духовной Академии, ( есть лишь опыт искания истины частным лицом,
поэтому она требует, с одной стороны, полной свободы исследования, с
другой стороны, полного уважения и терпимости ко всякому
мнению…Недоверие к Академии, как к рассаднику богословской науки, может
приводить последнюю в состояние застоя и не позволит ей выйти на путь
широкого свободно-объективного исследования”. “Если Синод ( единственный
ценитель достоинства ученых богословских трудов, то вопрос ( кто сейчас
в Синоде читает диссертации, ( вопрошал профессор А.И. Алмазов, (
большею частью посторонние архиереи, нередко мало призванные к ученой
практике, или члены Учебного Комитета, занятые другими делами, они
держат на своем просмотре книгу скорее для соблюдения формы, порою более
года, а затем для очищения совести напишут отзыв всего в несколько строк
( вот и вся их ученая оценка”. Что касается Учебного Комитета, то по
отзыву профессора Н.Н. Глубоковского, это было “пагубное ярмо для
академической науки... Диссертации, прошедшие множество “уставных”
чистилищ, задерживались целыми годами в канцеляриях, и иногда пропадали
бесследно, другие прямо браковались за еретичество, а через немного лет
награждались магистерским достоинством церковной “учительности”(.

Таким образом, вопрос о цензорских функциях Академии, о свободе
богословской науки в некотором смысле объединил сторонников
противоположных идейных партий, благодаря чему наконец стало возможно
принятие решения абсолютным большинством голосов. Не так развивались
события при обсуждении круга вопросов, связанных с постановкой
учебно-образовательного дела в высшей Духовной школе, тогда члены V
отдела резко разделились по признаку сторонников Устава 1884 года
(“охранителей”) и его противников (“автономистов”). 

 

Учебно-образовательная сторона реформы

Обсуждение учебно-образовательной реформы, продолжавшееся с 20 по 25
заседания, началось с беспощадной критики Устава 1884 года. Профессора
свидетельствовали о “бесспорном понижении студенческого научного уровня
и в смысле основательности знаний и со стороны мыслительной
продуктивности”, как печальных последствиях существующей постановки
образования. Корнем зла всеми одинаково признавалась многопредметность
академического курса, которая являлась причиной постоянной
перенагруженности студентов учебным материалом, следствием чего было
поверхностное, а не основательное изучение наук. Яркой иллюстрацией
этому стало восклицание профессора Ф.И. Титова: “...Я не знаю учебного
заведения, где изучалась такая масса предметов... Нас заела
многопредметность”. “Студент Академии, ( заявлял профессор В.И.
Несмелов, ( если добросовестно относится к своему делу, является
настоящим мучеником” 

Таким образом, на повестку дня был поставлен вопрос многопредметности и
вытекающие из него вопросы о месте светских дисциплин в системе
богословского образования, о необходимости специализации, о
распределении предметов по группам и об их разумной комбинации.
Полемика, развернувшаяся при обсуждении группы этих вопросов
представляла из себя научно-профессиональные, и, даже,
внутрикорпоративные споры, которые хотя и являлись отголоском идейной
борьбы, но по сравнению с противостоянием в вопросах академического
управления, где определяющими были иерархический и демократический
факторы, имела иной характер. В ее основе лежали различные концепции
высшего богословского образования. При обсуждении учебно-образовательных
вопросов каждый из представителей противоборствующих партий, как
истинный специалист своего дела, имел собственное видение духовного
образования. Отсюда множественность самых разнообразных предложений,
поступивших на обсуждение от членов Присутствия относительно
учебно-образовательной реформы, из-за чего порой невозможно было найти
какое-либо компромиссное решение. Обсуждение проблемы многопредметности
выявило два крайних противоположных мнения: либо уничтожить светские
науки в академическом курсе, либо усилить их изучение и разделить весь
курс наук на отделения и группы.

Большая часть членов V отдела, в число которых входила вся группа
“автономистов”, были активными защитниками светских дисциплин в системе
высшего духовного образования. В прениях они не просто отстаивали их
право на существование, но и повышение их уровня, увеличение числа
светских кафедр и даже учреждение специальных ученых степеней по
светским предметам в Академиях. Свои мнения они подтверждали научным
интересом ( идеей “вспомогательного значения” для богословской науки
светских предметов, которые необходимы для “всесторонности, полноты и
жизненности самого богословия”. Требование учредить степени магистра и
доктора по светским наукам, было изложено на 21 заседании профессорами
А.П. Рождественским и В.С. Серебрениковым. Предложение это не
подразумевало какой-либо выгоды для богословской науки, а имело ввиду,
скорее, продвижение по академической службе преподавателей светских
дисциплин: “В настоящее время, когда Академии присуждают ученые степени
лишь за сочинения на темы богословского характера, наставники
небогословских наук находятся в ненормальном положении. Чтобы написать
богословскую диссертацию и через это получить право на профессуру, они
должны на более или менее продолжительное время оставлять свою
специальность и заниматься разработкою вопроса, который прямого
отношения к ней не имеет”. Это мнение вызвало немалые опасения у
большинства членов: “Тогда Академии будут производить не столько
богословов, сколько философов, гражданских историков, словесников… Не
будет ли этим внесен роковой разлад в самое существо
духовно-академического служения”. Столь радикальное предложение,
родившееся в недрах партии “автономистов” стало еще одним свидетельством
все больее утверждающейся у ряда профессоров тенденции преувеличивать
значение светских наук в Академии, возводить их в разряд
самостоятельных, опуская служебную, вспомогательную их функцию для
богословской науки. В некоторой степени это характеризует обмирщение
духовного образования в начале ХХ века.

Другое мнение относительно вопроса многопредметности выражали
представители консервативной партии, профессора И.С Бердников, Т.Н.
Буткевич, 

В.Ф. Певницкий, К.Д. Попов, Н.П. Аксаков, которые считали, что в
многопредметности академического курса виноваты именно светские науки,
которые “не всегда содействуют богословскому образованию... идут даже
вразрез ему… Студенты ими увлекаются, а про богословие забывают”.
Предметы эти признавались ораторами ненужными. Профессор К.Д. Попов,
например назвал их “пережитком академического Устава 1814 года”. Поэтому
в качестве решения проблемы многопредметности предлагалось полностью
устранить из академического курса светские дисциплины, или же, в крайнем
случае ( вынести их в разряд необязательных. 

Между тем “автономисты” указывали на важность светских дисциплин для
подготовки преподавателей в средние и низшие духовно-учебные заведения.
Так, В.С. Серебреников, оправдывая необходимость “основ высшей
математики и физики” в Академии, опирался именно на идею подготовки
учителей по этому предмету для семинарий. Проблема осложнялась тем, что
дело подготовки преподавателей по светским предметам было возведено
Уставами 1869 и 1884 годов в разряд неотъемлемых задач высшей Духовной
школы. С целью освободить Академии от этой двойственности ее задач
профессором Н.Н. Глубоковским было предложено отдельно создать
педагогический институт при одной из Академий, который бы готовил
педагогов для духовно-учебных заведений.

Защищая необходимость существования в Академиях светских дисциплин,
“автономисты” опирались на идею “универсализма” духовного образования,
важности всесторонней образованности академических выпускников, и в
связи с этим ( равенства богословских и светских знаний, то есть
отстаивали тип гуманитарно-богословской школы. Например, И.В. Попов,
защищая изучение светской литературы, говорил на одном из первых
заседаний: “Широкое знание литературы необходимо для юноши, готовящегося
к пастырскому служению, потому что только литература знакомит его с
жизнью, с общественными течениями и психологией современного человека, и
эти знания необходимы для пастырского воздействия на общество” Также
четко прозвучало требование учреждения кафедры обществоведения “для
знакомства с устройством гражданского общества, его правами и законами”
в проекте Устава Московской Духовной Академии: “Каждый пастырь в
интересах духовно-нравственного воздействия на свою паству, обязан
создать себе определенный, основанный на христианском учении взгляд на
явления общественной жизни(.

Решение проблемы соотнесения светских наук и духовного образования
профессорам А.П. Рождественскому и Н.Н. Глубоковскому виделось в
предложенном проекте на 20 и 21 заседаниях Отдела ( сформировать
духовное учреждение наподобие Академии Наук, где все светские знания
получали бы христианское освещение. Проект этот не был новым в
академической среде, ранее об этом на страницах “Богословского вестника”
размышлял С.С. Глаголев, а также 

С.Н. Булгаков.

Обсуждение проблемы многопредметности разделило членов Присутствия на
три противоборствующих стороны. Дискуссия развернулась вокруг вопросов
разделения предметов на отделения и введения в систему духовного
образования специализации. Первая группа ( самая малочисленная состояла
из тех же сторонников устранения светских наук. Ее представители,
опираясь на принцип количественного метода в усвоении богословия,
высказывались, за полное изучение курса всех богословских наук, за
“неделимость богословского знания”, а для устранения многопредметности
предлагала лишь специализацию в светских науках. вынесенных ими же в
разряд необязательных. Несостоятельность этого проекта доказал опыт
Устава 1884 года, выделивший 19 обязательных для изучения богословских
наук (пар. 100), но сокративший рамки их освещения. Бесплодность
“количественного” подхода к богословскому знанию проявилась в том, что
студенты не в силах были “объединить предметы в чем-нибудь конкретном,
придающем живой и осязательный смысл их работе”, неизбежным следствием
чего были “поверхностное многознайство или малознайство, слабость
вдумчивости, смелость невежества”. Позиция двух других из спорящих
сторон может быть выражена словами профессора А.И. Алмазова: “Лучше
изучить немного, но основательно, чем много, но поверхностно”. Решение
вопроса многопредметности обе стороны видели во введении специализации в
учебный процесс, которая, разделив все предметы на группы, позволила бы
сосредоточить внимание студента на любимом предмете, способствовала бы
повышению научного интереса всего академического студенчества.
Разделение же поборников специализации произошло при обсуждении двух
проектов Устава в части, касающейся способов разделения и группировки
предметов при специализации. 

Наиболее яркое воплощение идеи специализации было достигнуто Уставом
1869 года, который выделил 6 обязательных предметов, из которых
богословских было только 2 ( Священное Писание и Основное богословие
(пар. 111), остальные же распределил по 3 отделениям, притом в одно
отделение попадали науки, ничем между собой не связанные. Так, например,
в церковно-практическом отделении находились вместе История
проповедничества, Церковное право, Теория словесности, Церковная
археология (пар. 114). Теперь же на заседании V отдела Предсоборного
Присутствия рассматривались новые предложения относительно способов
воплощения принципа специализации. Каждый проект предлагал обязательно
свою, не похожую на другие систему распределения предметов (разные
комбинации и перегруппировки наук, разное количество отделений и групп,
разное время начала специализации). 

Многочисленные предложения и проекты не позволили членам Присутствия
прийти к какому либо единомыслию, не получилось и найти компромиссный
путь решения вопроса. Спорящие стороны обвиняли друг друга в неудачной
комбинации наук, помещении разнородных предметов в одно отделение, в
разрыве связи между богословскими науками. На фоне взаимного непонимания
выступление профессора И.Г. Троицкого, который предложил предоставить
академическим Советам право самостоятельного решения этого вопроса
выглядело единственно разумным и приемлемым: “Разногласия между
Академиями по поводу выбора предметов... лежат отчасти в истории самих
Академий, которые по своим географическим и этнографическим условиям
могут иметь особые ученые цели. Выработать особый униформ для всех едва
ли целесообразно”. В том случае мы имеем возможность наблюдать некоторое
единодушие и “охранителей” и “автономистов”, хотя расширение прав
академических Советов явно противоречило духу отстаиваемого первыми
Устава 1884 года. Что же до “автономистов”, то такое решение вопроса их
вполне устраивало, тем более что оно перекликалось, с подобными
“децентрализационными” стремлениями светских научных кругов в отношении
университетов.

Воспитательные функции Духовной Академии 

Следующей и последней проблемой, связанной с реформированием
академического строя, обсуждение которой на заседаниях V отдела
Предсоборного Присутствия также вызвало резкую полемику между
“консерваторами” и “автономистами”, явился вопрос о воспитательных
функциях высшей Духовной школы. 

С предложением обсудить существующее положение студента Академии
выступили “автономисты”. По их мнению необходимо было немедленно
предоставить студентам право самим составлять правила студенческой
жизни, иметь студенческую организацию, институт выборных старост для
официальных сношений с Советом. Мнение “автономистов”, основанное на
том, что студенты “взрослые люди и не нуждаются в опеке”, встретило
сопротивление у консервативной партии и было расценено, как потакание
революционным настроениям. “В университетах, ( заявлял прот. Т.И.
Буткевич, ( студенческие кружки имеют одно политическое значение. Они
крайне вредны и тормозят науку, в них складывается враждебное отношение
к Церкви Православной... Это центры нездоровой студенческой автономии,
которые с их безобразной шумихой... направляют к развалу Академии”. При
этом, однако отец протоиерей соглашался с тем, что в Духовной школе
“есть ученье.., но нет воспитания”.

Между тем, когда радикально настроенная часть “автономистов” выступила с
предложением полной отмены инспекторского надзора над студентами,
“охранители” устроили им настоящую обструкцию. Предложения первых имело
свои причины, являлось по сути следствием всевозможных притеснений 
академических инспекторов, носивших часто мелочно-унизительный характер,
что наносило непоправимый урон внутренней академической жизни (например:
требование брать у инспектора разрешение на послеобеденные прогулки,
отмечаться в специальном табеле для выхода из стен Академии, дышать в
лицо инспектора, чтобы тот мог убедиться в трезвости студента, денежные
штрафы и лишения стипендий за проступки, шпионство и обыски). Кроме
этого, профессора выражали общее мнение студентов всех четырех Духовных
Академий, в петициях которых на одном из первых мест стоит требование
уничтожения должности инспектора. 

Противники инспекторского поста в один голос говорили: “Никто так не
скомпрометировал себя и так не осрамил, как именно инспектора Духовных
Академий”. Суждения эти подтверждались тем, что лица, занимавшимпаек54ие
инспекторское место, как правило своими качествами никоим образом не
соответствовали своему положению и роли в жизни студентов и Духовной
школы, представлялись порой “сплошным курьезом” и при этом постоянно
перемещались с места на место. Например в Московской Академии за 20 лет
(1885–1905) сменилось 13 инспекторов, из них 7 вынуждены были оставить
свою должность со скандалом. “Перечитайте многочисленные очерки
гимназической жизни и деятельности там инспекции, прибавьте сюда
изрядную дозу религиозного лицемерия и ханжества, представьте, что вся
эта милая система применяется к взрослым людям в возрасте обычно от 21
до 24 лет и более”, ( предлагал профессор П.В. Тихомиров. Живописуя
ситуацию в Академиях подобными красками, “автономисты” на 28 заседании V
Отдела предложили опустить в Уставе подробные параграфы о посещении
студентами богослужения, о постах, о говениях: “Зачем говорить в Уставе
о соблюдении постов, когда это общехристианское правило”. Консервативная
часть членов Присутствия, наоборот, отстаивала подробную регламентацию,
по их мнению “опущение подробных правил ... будет понято, как прикрытое
дозволение не исполнять их”. В результате прений проект ослабления
инспекторской власти был отвергнут “консервативным” большинством членов
V отдела, равно, как и проект выборов инспектора академическим Советом.

Таким образом, закончившиеся 15 декабря заседания Предсоборного
Присутствия явились новым шагом в деле разработки академических
вопросов. Впервые стало реальным столь открытое коллективное и подробное
обсуждение академической реформы. Впервые вместе собрались не только
представители Академий, но и специалисты светской высшей школы, что
позволило V отделу всесторонне рассмотреть назревшие проблемы духовного
образования. И хотя в результате деятельности Присутствия Академии не
получили готовых, выраженных в документах и правовых положениях новых
определений, регламентирующих их жизнь, проделанная работа имела большую
пользу. “Журналы и протоколы заседаний” V отдела составили основную базу
для дальнейшего рассмотрения вопроса реформы и широко использовались в
работе Комиссий 1909, 1911 и 1917 годов.

4. Обсуждение проблем академической реформы в прессе

Заседания V отдела на общем фоне обсуждаемых в Предсоборном Присутствии
вопросов церковной жизни практически не вызвали особого подъема интереса
светской и церковной прессы к проблемам высшего духовного образования.
Впрочем, это не означает, что в периодической печати перестали
появляться публикации, посвященные академическим преобразованиям. Просто
статьи, помещаемые на страницах российских журналов и газет во время
заседаний Присутствия и в непосредственной близости по времени к их
окончанию не имели прямого отношения к самим заседаниям V отдела, хотя и
перекликались с поднимаемыми на них вопросами. Пресса всего лишь
продолжала начатое в 1903–1904 гг. обсуждение состояния Духовной школы
России.

В центре внимания, как и прежде, был академический Устав, его
учебно-ученая и воспитательная стороны. Но по настоящему животрепещущими
стали вопросы внутреннего и внешнего управления Духовными Академиями,
которые по сравнению с проблемами в сфере учебной или воспитательной,
получили более широкое обсуждение на страницах духовной периодики и
наиболее ярко продемонстрировали полярность взглядов среди духовных
журналов.

 Отдельно на страницах газет и журналов (особенно духовных) обсуждалась
проблема автономии. Вопрос автономии высшей Духовной школы стал,
поистине, камнем преткновения, о который разбивалось единство
общественного церковного мнения. Но самые горячие споры в духовной
прессе вызвал вопрос выборности ректора, и, следовательно, вопрос о
правах светских лиц на участие в управлении Духовными Академиями.
Полемика развернулась между журналом “Вера и Церковь” и “Православным
собеседником”, редакция которого в последнем номере за 1905 год
поместила статью профессора Казанской Духовной Академии В.И. Несмелова
“Несколько страниц из жизни высшей Духовной школы”. Автор статьи,
выражая мнение большинства своих коллег ( профессоров Духовной школы,
отстаивая необходимость выборов ректора, указывал на то, что только
выборный ректор может стать действительно авторитетным и независимым в
глазах всей корпорации лицом, “потому что авторитетность… покоится
только на чувстве уважения, а этого чувства уважения, разумеется, нельзя
создать никакими административными указами”. Размышления профессора
Несмелова, выраженные им в статье “К вопросу о реформе Духовных
Академий”, вызвали немалые опасения у автора “Веры и Церкви”: “При
выборной системе назначения ректора весьма возможны случаи выбора лиц,
не стоящих на высоте своего положения, а только умеющих угодить
большинству выборщиков. При выборах очень часто бывают разногласия во
взглядах, симпатиях и антипатиях избирателей, и, как следствие их
взаимный раздор и неудовольствие. В этом случае избранный большинством
корпорации является сторонником партии. Ректор же “со стороны” очень
легко и удобно может поставить себя вне партий и вести дела строго”.
Дебаты о способе занятия ректорской должности продолжились спорами
вокруг кандидатур на пост ректора. Мы уже замечали, что сложившееся
привилегированное положение монашествующих в системе духовного
образования России: преимущественное право занятия руководящих постов в
управлении Академии, легкость продвижения по службе, оставалось всегда
больным местом для остальной преподавательской академической коллегии.
Теперь же обсуждение этого вопроса из профессорских дневников и личной
переписки переместилось на страницы периодической печати (Например:
статья “Несправедливая привилегия” в “Церковном голосе”) Как правило,
такие материалы помещались на первой полосе журнала, что должно было
свидетельствовать о том значении, которое придавалось этой проблеме.
Бурю негодования у профессуры вызвала Третья докладная записка
Святейшему Синоду епископа Волынского Антония, в которой преосвященный
владыка обвиняет либеральных “профессоров-автономистов” в стремлении
удалить духовных лиц из Академии. С резким по тону опровержением тезисов
записки и защитой права мирян на участие в делах академического
управления выступил профессор Киевской академии В.П. Рыбинский. В своей
статье “Из академической жизни”, помещенной в "Трудах Киевской Духовной
Академии” он, указывая, что обвинения епископа Антония не основываются
ни на каких фактах и что сам обвинитель стоит “уже давно вдали от
академической жизни”, автор обосновывает необходимость выборного порядка
избрания ректоров с участием кандидатов и от мирян: “Если же круг
подлежащих выбору лиц ограничить имеющими духовный сан или желающими его
принять, то выбор будет затруднен до крайности. Можно опасаться, что на
практике придется тогда нередко жертвовать в пользу сана авторитетом
личности”. Комментируя характеристику, данную епископом Антонием факту
уклонения профессоров от принятия сана, как “уклонение от знамени Христа
по любви к миру, по равнодушию к святой вере”, профессор Рыбинский
называет мысли синодального докладчика проявлением “нехристианского духа
нетерпимости”. “Под знаменем Христа, мы думаем, ( размышлял 

В.П. Рыбинский, ( стоят не одни только монахи и священники, но и все
православные христиане... И миряне суть полноправные	члены Христовой
Церкви.., и они могут обладать теми качествами,	которые украшают лиц
монашествующих”. Спор профессора Рыбинского с преосвященным Антонием
следует рассматривать на фоне той дискуссии вокруг вопроса о правах
мирян в Церкви, который развернулся в начале XX века в связи с чаяниями
скорого созыва Всероссийского Поместного Собора. Вопрос об участии мирян
в академическом управлении, таким образом, стал естественным развитием
вопроса о праве участия мирян в церковном управлении, обсуждавшегося во
всевозможных церковных комиссиях, в том числе и на заседаниях
Предсоборного Присутствии. 

Следующая проблема, рассмотрению которой духовные журналы так же уделили
большое внимание, заключалась в противоречивом отношении церковных
деятелей к постановке внешнего контроля над Академиями, который
осуществлялся Учебным Комитетом при Священном Синоде. Зачинателем
обсуждения самого вопроса стал журнал Московской Духовной Академии
“Богословский вестник”, напечатавший в 1905 статью анонимного автора
“Ревизии духовно-учебных заведений”, в которой предлагалось выделить
ревизию учебного дела от остальной области ревизорского ведения и
предоставить ее людям “науки и школьной практики, но никак не
чиновникам”. Такое внимание нашего академического журнала к этому
вопросу объясняется живыми воспоминаниями о прошедшей в 1895 году
“нечаевской” ревизии Академии, особенность которой заключалась в том,
что остальные три Академии не подвергались ревизиям более чем
полстолетия.

Первый отклик на публикацию в “Богословском вестнике” появился в
“Церковных	ведомостях”, в 1906 году, в статье “Неудачный проект”:
“Ревизору совсем не требуется быть специалистом.., его дело оценить
метод преподавания, а не степень знания самого учителя. Опыт ревизора,
видевшего по каждому предмету ряд преподавателей с разными приемами,
даст возможность ему объективно судить...”.

Полемика вокруг роли Учебного Комитета в жизни Академии достигла апогея
к 1909 году, как раз ко времени начала работы Комиссии 1909 года.
Комитет критиковали одинаково и сторонники, и противники автономии, его
обвиняли в бюрократизме, когда простые чиновники, находясь в прямой
зависимости одновременно от Святейшего Синода и обер-прокурора, являлись
академическими судьями. Старая система ревизий также представлялась
неудовлетворительной. Для противников автономии проблема ревизорского
контроля была особо существенна ввиду стремления большинства профессуры
к свободе Академии от всякого давления из вне. Толчком же к развитию
нового витка споров послужили появившиеся в 1907–1909 годах в печати
четыре работы, имеющиеся в собрании нашей академической библиотеки,
посвященные Учебному Комитету и ревизионному делу: в 1907 году была
напечатана книга профессора Санкт-Петербургской Духовной Академии Н.Н.
Глубоковского “По вопросам Духовной школы”, в ответ в 1908 году член
Учебного Комитета Д.И. Тихомиров опубликовал свою работу “Об Учебном
Комитете и о ревизиях духовно-учебных заведений”, в полемике с
последним, в том же году, Н.Н Глубоковский издает книгу “Своеобразная
защита Учебного Комитета”, которая вызывает негодование у Д.И.
Тихомирова, уже в 1909 году издавшего “Учебный комитет при Святейшем
Синоде и его критики”. Рассмотрение этих книг могло бы доставить нам
обильную пищу для размышлений о роли Учебного Комитета в развитии
духовного образования начала ХХ века, но поскольку наша работа имеет
более узкую направленность, то мы станем оценивать их лишь со стороны,
касательной высшей Духовной школы. Полемика проф. Глубоковского и
сотрудника Комитета Тихомирова выявляет все те недоуменные вопросы,
которые обращала ученая академическая братия к православному учебному
ведомству. Д.И. Тихомиров, защищая Учебный Комитет и самого себя от
критики Н.Н. Глубоковского, суммирует в одной из работ все обвинения в
адрес своего учреждения, это: а) претенциозное отношение Учебного
Комитета и его членов к богословской науке и ее представителям, б)
небрежность членов-ревизоров Учебного Комитета в производстве ревизий
духовно-учебных заведений, в) индифферентность к запросам педагогических
корпораций и крайнее стеснение их инициативы, г) недостаточно корректные
приемы при введении учебных производств, д) неудовлетворительное
составление учебных программ, е) беспорядочность в назначениях на
преподавательские должности, ж) покровительство монахам (
администраторам, з) неспособность разрабатывать серьезные дела в роде
духовно-учебной реформы. Рассматривая каждый пункт приведенных
обвинений, Д.И. Тихомиров достаточно обоснованно опровергает их один за
другим, но общественное мнение не принимает его объяснений и продолжает
винить во всех бедах Учебный Комитет. В числе прочих предложений,
касающихся преобразований своего ведомства, Д.И. Тихомиров, предлагает
предоставить Комитету большую самостоятельность, с сохранением системы
ревизионного дела, что вызывало отрицательную реакцию большинства из
церковных периодических изданий, только лишь “Церковные ведомости”
отозвались на его предложения и публикации положительной рецензией. Зато
работы Н.Н. Глубоковского всеми были восприняты, как голос правды. Что
касается фактических предложений профессора, то общий их смысл можно
свести к следующим пунктам: устранение в Учебном Комитете лишних дел и
передача их “на места”, строгое разделение дел на административные и
учебно-педагогические, введение принципа ответственности каждого
ревизора, допущение к ревизии только специалистов. 

Отношение к ревизиям высказали практически все духовные периодические
издания. Появляется даже предложение вообще упразднить институт
ревизоров и более того Учебного Комитета, как ненужного посредника между
Академиями и Святейшим Синодом. Из противоположного лагеря ( лагеря
противников автономии, ( раздавались голоса в пользу формирования
Учебного Комитета только от лиц в духовном сане, “иначе, ( говорилось в
прессе, ( на Духовную школу простирает свое влияние мирской элемент”.
Третьи предлагали включить в состав Комитета одинаковое число и духовных
и светских лиц. 

Среди прочих упреков, раздающихся в адрес Учебного Комитета было и то,
что именно он повинен в “упадке богословской науки в Духовных Академиях
и в разложении Духовных Академий”. Впрочем, часто виной тому выставляли
и саму внутреннюю атмосферу Духовной школы, ”точнее говоря ( профессоров
Академий”. Об учебно-образовательной стороне реформы в прессе,
действительно, говорилось много. Единодушно было отмечено понижение
образовательного уровня выпускников, равнодушие большинства студентов к
богословским наукам, иными словами ( “научный пессимизм и атрофия
любознательности”, ярким показателем чего являлись полупустые аудитории.


Кроме этого, немало публикаций было посвящено статусу высшей Духовной
школы и вообще принципам богословского образования. Некоторые авторы
высказывали мысль, что существование науки при двойственности целей
Академии (давать образование и готовить преподавателей для средних
духовно-учебных заведений) невозможно. Раздавались голоса в защиту
отделения научных целей от педагогических путем создания особого
научного учреждения, например, Академии богословских наук, где бы
занятия со студентами не отвлекали от научной работы.

Оживленная полемика в прессе возникла и вокруг другого проекта, о
котором мы уже говорили в нашей работе ( проекта профессора Киевского 
университета протоиерея П.Я. Светлова, который, выступив на страницах
“Церковного голоса” со статьей “Почему Духовные Академии должны быть
заменены богословскими факультетами”, предложил образовать богословские
факультеты при светских университетах. По мысли профессора, это помогло
бы создать самые благоприятные условия для творческой научной
богословской деятельности. В пользу полного перенесения богословия в
университеты сторонниками протоиерея П. Светлова говорилось и то, что
“университетская атмосфера выведет богословскую науку из ее
академической замкнутости и поставит в ближайшее соседство с остальным
научным миром. Университетская среда даст представителям богословского
знания все научные средства для лучшей постановки богословской
дисциплины”, “иначе при одних Академиях богословие рискует сделаться
конфессиональным”. Опубликованные суждения отца протоиерея вызвали массу
откликов в духовной прессе, большей частью отрицательных. Предложения
профессора выглядели особенно странно на фоне того, что в январе 1906
года Комиссия светских профессоров по пересмотру Устава университетов
высказалась за прекращение чтения в высшей светской школе лекций по
богословию. Но возражая против идеи интеграции Академии в богословский
факультет, ряд авторов признавал необходимость общения Духовной школы с
университетским миром. Не раз поднимался и вопрос о перемещении нашей
Московской Духовной Академии из Сергиева Посада в Москву. Критике
подвергались и условия, в которых протекала научная деятельность
Академий. Но если в осуждении замкнутости богословской науки почти все
издания проявили единодушие, то вопрос о причинах такого ее состояния
продемонстрировал полярность мнений. 

Критиковалась синодальная цензура по отношение к магистерским и
докторским диссертациям на соискание ученой степени. Публикации этого
времени “пестрят” фактами из академической научной жизни, когда работы
забраковывались из-за найденного часто случайным рецензентом-чиновником
“уклонения от православия”. Критиковались и необоснованные запрещения
новых кафедр, печатались целые статьи в защиту открытия, например,
кафедры русского сектанства (статья преосвященного Алексия “О
необходимости изучения в Духовной Академии русского сектанства”
помещенная в “Православном Собеседнике” в 1907 году, в №10), церковной
археологии (Покровский Н.В. “Желательная постановка церковной археологии
в Духовной Академии” в “Христианском чтении” за 1906 год, №3). В ряде
статей отстаивалась необходимость существования в Академиях светских
наук ( вспомогательных для богословия. По мнению этой группы журналов,
редакции которых проявляли явные симпатии идеям “автономистов”, цензура
в богословской науке имела печальные последствия, породив “робкую и
сдавленную богословскую мысль”, лишенную серьезной обоснованности, и
во-вторых, научную пассивность, когда тема диссертации выбирается не по
интересу и важности, а по удобству исследования, в результате чего сам
процесс работы сводится всего лишь к систематизации мнений церковных
авторитетов. То есть по сути, вся критика сводилась к требованию свободы
богословского исследования ( одному из основных пунктов программы
“автономистов”: “Мы научились слушать циркуляры, в которых нам
предлагалось при изысканиях руководствоваться не принципом свободного
стремления к вечной правде, а принципом полезности для временных
интересов церкви и государства”. Таким образом, общими у “автономистов”
и ряда либеральных изданий оказались и оценки деятельности церковных
властей, тормозящих по их мнению академическую научную деятельность
через многочисленные синодальные указы, циркуляры Учебного Комитета,
резолюции архиереев. Среди прочего выражалось и мнение необходимости
упразднить цензуру в духовных журналах, против чего незамедлительно
выступили представители консервативной части профессуры. “Бояться
контроля и наблюдения свойственно только тем, ( писал профессор В.Ф.
Певницкий, ( которые нечисто ведут свое дело и намеренно уклоняются от
пути, им указанного. Контроль и наблюдение, если есть они в школе, разве
непременно несут стеснения и давят живые силы?”

К “Церковным ведомостям”, поместившим на своих страницах процитированную
статью профессора Певницкого присоединились и журналы “Вера и Церковь”,
“Миссионерское обозрение”, ”Церковные ведомости”, которые подвергли
резкой критике требование свободы богословского исследования. В
публикациях этих изданий указывалось на научную особенность богословия,
которое в отличии от светских наук должно быть подчинено и предано
Церкви, и служители науки должны нести свою долю послушания, “им не
пристало быть слишком притязательными и самонадеянными, присвоять себе
непогрешимость”. 

Таким образом, проанализировав публикации посвященные академическим
проблемам периода работы Предсоборного Присутствия и ближайших
последующих лет, мы более полно смогли представить себе атмосферу,
наполнявшую ученые академические круги, атмосферу, которая формировала
отношение участников реформенных дискуссий к вопросу преобразования
высшей Духовной школы в 1906 году и которая готовила рабочее поле для
дискуссий в Комиссии 1909 года. 

 PAGE   77 

Примечания:

 Сахаров С.П. О Предсоборном Присутствии. Юрьев, 1910. С.6–7.

 Христианин. 1912. Январь. С.358.

 Церковно-общественная жизнь. 1906. №6. Стб. 218.

 Церковные ведомости. 1906. №3. Стб. 38–39.

 Там же. 1906. №9. Стб. 117.

 Странник. 1907. №3. С.462.

 Церковный голос. 1906. №28. Стб. 773.

 Московский еженедельник. 1906, №11. Стб. 341.

 Там же. Стб. 340.

 РГИА. Ф.277, оп. 1, ед. хр. 3546. Пожелания студентов об изменениях в
академическом Уставе. Л.1 об.

 Там же. Л.2 об.

 РГИА. Ф.802, оп. 10, ед. хр. 68, л.68.

 Колокол. 10 июня 1907. №407.

 ГАРФ. Ф.550, оп. 1, ед. хр. 517. Дневники митрополита Арсения. Л.13.

 К моменту созыва Комиссии 1905 года, лишь от одной ( Киевской Духовной
Академии был представлен полный проект Устава

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. Т.4. СПб.,
1907. С.47.

 Там же. С.59.

 Там же. С.58.

 Там же. С.63.

 Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. Ч.1.
СПб., 1906. С.311.

 Там же. С.69

 Там же. С.109.

 Там же. С.93–94.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. Т.2. СПб.,
1907. С.121.

 Там же. С.121.

 Свод проектов Устава Православных Духовных Академий. СПб., 1906. С.3.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. Т.4. СПб.,
1907. С.59.

 Там же. С.78–79.

 РГИА. Ф.802, оп. 10, ед. хр. 84, л.12.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. С.80.

 Там же. С.91.

 Свод проектов Устава Православных Духовных Академий. С.1.

 Труды Киевской Духовной Академии. 1906. №1. С.4.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. С.62.

 Там же. С.84–85

 Там же. С.85.

 Там же. С.96.

 Там же. С.86.

 Буткевич Т.И. Как иногда присуждаются ученые степени. Харьков, 1909.

 Труды Киевской Духовной Академии. С.3.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия С.198.

 Там же. С.267.

 Там же. С 112.

 Там же. С.110.

 Там же. С.107.

 Там же. С.114.

 Там же. С.124.

 Там же. С 190.

 Там же. С.68.

 Там же. С.132.

 Там же. С.170.

 Там же. С.166.

 Там же. С. 66.

 Богословский вестник. 1906. №2. С.355.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. С.69.

 Глубоковский Н.Н. К вопросу о нуждах духовно-академического
образования. СПб., 1896. С.5.

 Там же. С.9.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. С.111.

 Там же. С.108.

 Там же. С.217.

 Там же. С.218.

 Богословский вестник. 1906. Т.2 (июль-август). С.659.

 Тихомиров. П. О Духовных Академиях. Б.м, б.г. С.20–21.

 Духовная школа. М., 1906. С.334.

 Глубоковский Н.Н. За тридцать лет (1884–1914гг.). М., 1914. С.12–13.

 РГИА. Ф.802, оп.16, ед. хр. 167, л.15.

 Духовная школа. С.335.

 Журналы и протоколы заседаний Предсоборного Присутствия. С.212.

 Там же. С.335.

 Православный собеседник. 1905. №12. С.660.

 Вера и Церковь. 1905. Кн. 7. С.527.

 Церковный голос. 1906. №4.

 Труды Киевской Духовной Академии. 1906. №1. С.180.

 Там же. С181.

 Там же. С.181–182.

 Богословский вестник. 1905. №12. С.691.

 Церковные ведомости. 1906. №7. Стб. 344.

 Тихомиров Д.И. Учебный Комитет при Святейшем Синоде и его критики.
СПб., 1909. С.18–44.

 Церковный вестник. 1910. №13.

 Церковный вестник. 1911. №29. Стб. 881.

 Тихомиров Д.И. Ук. соч. С.21.

 Там же. С.13.

 Церковный вестник. 1904. №17. Стб. 522.

 В частности об этом в своем проекте говорил профессор Московской
Духовной Академии 

П.П. Левитов (Богословский вестник. 1906. №6.).

 Церковный голос. 1906. №18.

 Странник. 1907. №5.С.742.

 Православный собеседник. 1907. №10. С.524.

 Например: проект профессора И.В. Попова опубликованный в “Богословском
вестнике” за 1906 год, в №2.

 Православно-русское слово. 1905. №16–17. Стб. 545.

 Христианское чтение. 1906. №2. С.140.

 Церковные ведомости. 1906. №46–47. Стб. 2973.

 Там же.