background image
четверг
k
49, 6 мая 2010 г.
К 65 ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ
Великие Луки большой железнодорожный
узел на стратегически важном западном направ
лении. На второй день войны начались жестокие
бомбжки станции немецкой авиацией. В день
бывало до 20 налтов. Немцы бомбили город и
станцию днм и ночью, в любую погоду.
Со второго дня войны всех медиков перевели на
казарменное положение. Стали поступать раненые
красноармейцы и гражданское население. Вскоре
городской военный госпиталь и все больницы были
переполнены ранеными. Они лежали в коридорах
на полу. Потом раненых стали класть прямо на
землю около больницы. Их привозили на машинах,
на повозках, несли на носилках, на руках. Хирурги
оперировали день и ночь, иногда просто падая от
усталости. Особенно мне запомнился хирург на
шей больницы по фамилии Кистер (немец по про
исхождению). Среднего роста, худенький, он не
ходил, а бегал по ступенькам больницы. Часто ему
даже поесть было некогда. Он бежал в операцион
ную, на ходу доставал из кармана кусочки чрных
сухарей, кидал их в рот и говорил: Ничего ничего,
пока руки целы будем оперировать. Он делал
почти чудеса. Помню, Кистер долго оперировал
одного молоденького красноармейца. Потом его
дней десять выхаживали нянечки: кормили с ло
жечки одним клюквенным киселм варили спе
циально. Когда паренк стал поправляться, Кистер
радостно сказал ему: Будешь жить долго. Тебя с
того света вытащили. Я же тебе тринадцать швов на
кишках сделал.
Надо сказать, что патриотизм, самоотвержен
ность в то время были небывалые. Люди герои
чески трудились, спасая пострадавших. Как то
раз после очередного яростного налта немецкой
авиации к нам в больницу прибежал военный и
закричал: Товарищи коммунисты, комсомольцы
и добровольцы! Скорее на станцию! Там горит
состав с боеприпасами. Рядом стоит санитарный
поезд с ранеными. Снаряды рвутся. Много жертв.
Добровольцы, вперд! Надо раненых спасать!
Все медики, санитарки, кто только мог оста
вить свой пост, похватали медицинские сумки,
носилки и кинулись на станцию. В это время
несколько железнодорожников сумели расцепить
вагоны состава с боеприпасами и отвести часть
вагонов в безопасное место.
Я заметила, как война меняет людей. Городские
мальчишки стали неузнаваемы. Они как то сразу
повзрослели, стали серьзными и бдительными.
Никем не руководимые, они создали свою систе
му обороны. Вездесущие мальчишки группами
ходили по городу, выискивали раненых, постра
давших от бомбжек и завалов. Если могли, то
помогали пострадавшим сами, если не могли
сообщали взрослым.
Не помню точно, 13 или 14 июля меня послали
с поручением в маленькую больничку на окраине
Великих Лук. Возвращалась поздно, в сумерки. У
меня сжалось сердце от тоски: наши войска от
ступали. Вс Торопецкое шоссе было заполнено
солдатами. Они шли строем, по нескольку чело
век в ряду. Лица суровые, хмурые, сосредоточен
ные. Разговоров не было, шли молча. Только
слышался тяжлый, мерный стук солдатских са
пог о камни дороги, да изредка вылетали искры от
железных подковок. Мне надо было перейти до
рогу, но просвета в колонне не было. Солдаты вс
шли и шли...
16 июля вечером встретила начальника больни
цы. Он был очень озабочен и на ходу сказал мне:
Немедленно уезжай из города. Сегодня в три часа
ночи со станции уходит последний состав.
Состав с беженцами был сформирован на ско
рую руку: кое какие товарные вагоны, открытые
платформы (некоторые даже с песком). Один
надцать суток мы ехали до Кирова. Ох, эта злосча
стная неразбериха войны! Кому то успели выдать
в дорогу небольшие продуктовые пайки, а многие
ехали без куска хлеба, как и я. На станциях, где
останавливался наш поезд, ничего съестного ку
пить было нельзя. Деньги уже ничего не стоили.
Нас, несколько человек беженцев, поселили в
деревне Тырышкино. Деревня уже жила по прин
ципу: Вс для фронта, вс для победы! Дере
венские бабы и старики мало что имели сами. Но
тем немногим, что имели, они по доброму, по
русски делились с нами, беженцами.
На четвртый день я почувствовала себя лучше
и написала заявление в военкомат г. Кирова с
просьбой отправить меня на фронт. Через неделю
мне дали направление в сортировочный госпи
таль г. Кирова на пристани реки Вятки.
Это был тыловой госпиталь, и ранения у солдат
были тяжлые. Из 60 человек моей палаты только
двое были ходячие. Лечили раненых долго. Но как
только наступало улучшение, многие стремились
уйти скорее на фронт. Были случаи, когда недоле
ченные раненые просто сбегали из госпиталя на
фронт. Я тоже очень хотела воевать, но медиков
не хватало, и я знала, что меня не отпустят.
Наступила зима. Помню, как мы встречали Но
вый 1942 год. Собрались несколько девчонок в
маленькой комнатушке госпиталя. Пожелали по
беды нашей армии. Поскольку мы все были го
лодные, а есть было нечего, стали мечтать: кто бы
сейчас что поел. Каждая вспоминала что нибудь
вкусное, праздничное. Одна из девчонок сказала:
А если бы сейчас вам дали хоть по маленькому
кусочку чрного заплесневевшего сухарика? Кто
нибудь отказался бы? Мы все тоскливо замолча
ли, а одна девочка заплакала. Наверное, есть
очень хотела.
Я решила при первой же возможности уйти на
фронт. Случай вскоре представился. В мае 1942
года к нам пришл поезд с ранеными. Это был
временный военно санитарный поезд 1016, в
команду которого меня и взяли. Наш поезд пере
возил раненых из медсанбатов, а иногда и прямо
с передовой в госпитали. Многое забылось, но
свой первый рейс я помню очень хорошо, со
всеми подробностями. Это было в конце мая 1942
года. Поздно вечером поезд прибыл на станцию
Кресты. Под деревьями у кустов и просто на земле
лежали и сидели раненые. Мы начали погрузку:
быстро сортировали раненых по типу ранения и
тяжести состояния. Наш начальник поезда Ма
линский торопил нас: Скорее, скорее грузите! В
это время из лесочка выбежал какой то военный,
видимо политрук, он подбежал к Малинскому и,
задыхаясь, ещ на бегу приказал: Немедленно
уезжайте. Немецкие танки прорвали оборону. Идт
тяжлый бой. Уводи поезд, спасай своих девчо
нок. Может, ещ сумеете прорваться!
Малинский продолжал руководить погрузкой.
Политрук постоял несколько минут в каком то
остолбенении и... побежал к последнему вагону.
Открывает дверь и говорит раненым: Товарищи!
Я вас очень прошу, кто только в состоянии дер
жать оружие, помогите нам. Сейчас будем от
правлять поезд. Чтобы отвлечь внимание немцев
и дать возможность поезду уйти, наши пойдут в
атаку. Но сил мало, атака захлебнтся. Товарищи,
пожалуйста, помогите! Нам бы только поезд от
править, только бы раненых спасти!
Политрук бежит к следующему вагону, откры
вает дверь, и я опять слышу: Товарищи! Кто
только в состоянии держать оружие, пожалуйста,
помогите нам... От последнего вагона до парово
за политрук бежал вдоль всего поезда. У меня
сердце замерло: пойдут или не пойдут?
Пошли...
Выходили из вагонов те, кто мог и решил пойти
в атаку. Выходили и те, кто их провожал. Проща
лись. Обнимались, целовались и не скрывали сво
их слз. Одни оставались в поезде и имели воз
можность выжить. Другие за эту возможность
отдавали свои жизни. Никогда не забуду, как
прощались двое раненых. Тот, кто уходил, просил
товарища: Вася, ты напиши письмо моей жене.
Напиши, как вс это было. Ты же вс видел, вс
знаешь. Я сам написать уже не смогу.
Мы закончили погрузку и прыгнули в вагоны.
Поезд дрогнул и тихо тихо пошл вперд. Одно
временно послышалось родное русское Ура
это наши пошли в атаку.
А поезд, набирая скорость, уходил вс дальше
на восток, спасая жизни многим сотням наших
раненых бойцов.
Спустя много лет как то на работе я рассказала
об этом событии своим сотрудникам. Одна моло
денькая медицинская сестра, подняв на меня удив
лнные глаза, спросила: Вы это рассказываете
эпизоды из фильма Офицеры? Нет! с
горечью ответила я. Это не эпизоды фильма, а
эпизоды моей военной биографии.
Временные санитарные поезда формировались
просто. Внутри обычных товарных вагонов с двух
сторон прибивали доски, делали два яруса насти
ла. Вс готово. На настилы клали матрасы, наби
тые соломой, подушки, одеяла. На эти матрасы и
клали раненых. Зимой было холодно. Топили в
вагоне печурку, но часто одеяла примерзали к
стенам вагона.
Раненых мы брали из полевых санбатов, а иног
да прямо с передовой. Обратная дорога до госпи
таля продолжалась от 5 до 12 дней. Приходилось
много простаивать. Мы пропускали воинские
эшелоны с солдатами, боеприпасами, идущие на
фронт. Немецкая авиация бомбила и разрушала
железнодорожное полотно.
Во время рейсов медицинские сстры не спали,
им замены не было. Медиков не хватало. Двое
суток пути мы, медики, ещ что то ели. На третьи,
четвртые сутки мы иногда засыпали на ходу.
Иногда даже в вагон было страшно заходить, так
изуродованы были раненые. Особенно тяжлыми
были раненые, которые долго находились в окру
жении, изможднные, голодные, грязные. Раны
были в запущенном состоянии.
Многое я повидала. Проезжая уже потом по
всей Европе, я нигде не видела таких разрушений,
такой нищеты, горя и голода, как в России.
Помню Воронеж... Там были только развалины
и полуразрушенные коробки домов. Но народ там
уже обживался. К стенам разрушенных домов
прислоняли доски, прибивали куски железа, и
жили под этим прикрытием.
Почти на всех станциях мы видели голодных
детей, которые просили еду. В основном это были
мальчишки в возрасте от 4 до 7 лет. Что мы могли им
дать? Разве что супа или каши. На многих станциях
и полустанках мы наблюдали одну и ту же картину:
пиликает гармошка, подвыпившие мужики поют
песни, а женщины плачут, провожая сыновей на
войну. Сердце мо сжималось от горя и ненависти.
Я хотела воевать, стрелять, мстить фашистам.
Это не фильм,
а моя биография
Жмеринка, Казатин, Винница... Какие страш
ные бомбжки мы пережили там! Особенно за
помнилась Жмеринка. Начинало темнеть, когда
мы приехали на станцию. Состав был такой боль
шой, что не умещался от стрелки и до стрелки, и
его расцепили. Госпиталь и несколько наших ва
гонов остались на месте, а нас оттащили на боко
вой путь. Железнодорожники старались на стан
циях пути не загружать. Составы уводили в тупи
ки, прятали на запасных путях, часть перегоняли
на маленькие станции.
Смеркалось. Появился немецкий самолт. Он
сбросил множество небольших фонарей
на парашютиках. Обычно они висели и
горели минут 15 20. Послышался зло
вещий гул армады немецких самолтов, и
начался кромешный ад. Казалось, что вся
земля перевернтся от взрывов. Загоре
лись вагоны. Стали рваться снаряды в
воинских составах.
Немцы быстро уничтожали наши зенит
ные точки и начали лавина за лавиной
налетать и бомбить станцию. В наших ва
гонах вылетели сткла. Мы ничего не мог
ли сделать. Бежать было некуда. Вс вок
руг горело, гремело и рвалось. Если кто
то выскакивал из вагона, то тут же поги
бал. Я не знаю, сколько это продолжа
лось. Время в этих случаях неизмеримо.
Вдруг мы почувствовали, что наш состав
тихо поехал. Мы в это не могли поверить.
Это кто то из машинистов, рискуя жиз
нью, сумел пробраться к нам и оттянуть
наш состав до стрелки. Мы выскочили из
поезда и побежали в лес.
Утром мы все, кто остался жив, собра
лись на перекличку и начали перевязы
вать раненых, собирать и хоронить погиб
ших. На станции никаких строений уже не
было, одни воронки. Не было ни одной
рельсы. Вс было перепахано взрывами.
Мы с моей подругой Ниной Межиной
пошли туда, где вместе с госпиталем оста
лись несколько наших вагонов. Мы дума
ли, что, может быть, сумеем кого то найти
и похоронить. Бесполезно...
После Жмеринки сошла с ума одна наша моло
денькая медицинская сестра Галя Носова. Е от
правили в психиатрическую больницу. Целый день
мы хоронили убитых. Хоронили всех: граждан
ских и военных, своих и чужих.
Недалеко от бывших железнодорожных путей
была большая воронка от взрыва. Е углубили и
стали в не собирать умерших. Огромная яма
вскоре наполнилась. Сверху е завалили землй,
поставили палочку и перекладинку. Получилась
братская могила. И сколько их, братских могил, я
видела во время войны. На окраинах многих до
рог, железнодорожных станций... Вс могилы, и в
основном безымянные.
После Украины мы уже вместе с нашей армией
были в Европе в Польше, Румынии, Болгарии,
Венгрии, Чехословакии и Германии. Победу я
встретила в Книгсберге. Демобилизовалась в
августе 1945 года.
Во время войны мои родные около трх лет
ничего не знали обо мне. Я как то спросила свою
младшую сестру (она родилась в 1937 году): Ка
кие у тебя самые яркие воспоминания детства?
Она ответила: Страх и землянка. Помню, в зем
лянке было темно. Горел маленький огонк коп
тилки. Я сидела у мамы на коленях. Она гладила
меня по голове, тихо плакала и молилась Богу за
всех своих детей, особенно за старших Ленуш
ку и Нинушку.
Может быть, благодаря молитвам моих роди
телей все их дети остались живы. Когда я уезжала
учиться, мама подарила мне маленькую металли
ческую икону Божьей Матери Всех скорбящих
радость. Всю войну я бережно хранила и всегда
носила у сердца в левом нагрудном кармане гим
настрки этот материнский подарок.
Нина ДЕНИСЕНКОВА (ГРИГОРЬЕВА)
Я родилась в 1922 году в деревне Селюгино Новоржевского района Псковской области
в многодетной крестьянской семье. Окончила медицинское училище и была направле
на на работу в железнодорожную больницу г. Великие Луки. 22 июня 1941 года на
городском стадионе проводились соревнования по бегу. Я тоже участвовала в них. Все
трибуны были заполнены. В основном это были солдаты местного гарнизона. Я прибе
жала к финишу первой и удивилась странной тишине, посмотрела кругом и увидела
пустые трибуны. Вышла на улицу. У рупоров стояли тревожные толпы людей. Война...
Нина Григорьева медсестра военно санитарного
поезда.
Участник войны Нина Михайловна Денисенкова.