background image
СЕТЕРАТУРА
26 июня 2010 г.
41
И я догадывалась об этом, ког
да приезжала сюда, чтобы замк
нуться в себе или спрятаться от
себя самой; странно, но пила на
брудершафт со своей тенью и не
пьянела, а так и сидела впотьмах
потом, прижимаясь спиной к ство
лу дерева, обхватив колени рука
ми, не боясь испачкать брюки.
Намного ли хватало меня, ког
да, срываясь с насиженного мес
та, я неслась куда то, наскоро по
бросав в дорожную сумку свитера
и джинсы, второпях не запирала
дверь и... возвращалась, ошара
шенная вокзальной жизнью, тем
особым запахом поездов и людей,
почти раздавленная очередью у
касс и оскорблнная кем то у ларь
ков с пивом.
Ведь когда то, ещ в мом дет
стве, мой дед посадил вишню.
Он привз е откуда то издале
ка особенный ранний сорт, и
мы вместе копали яму, чтобы по
садить эту тоненькую веточку с
едва прорезавшимися первыми,
ещ клейкими листочками.
И уже следующей весной она
расцвела, точно залила весь сад
белым, ослепительным блеском.
А дед вс гладил е по шелкови
стому стволу и шептал:
Красавица! Паненка!
Клал свою большую мозолистую
ладонь мне на голову, говорил
тихо:
Вместе вырастете!.. Вот и бу
дет тебе кому свои беды расска
зать, когда меня не станет...
И я слушала ветер, звенящий в
е листве, ловила каждое слово,
осыпанное вместе с белыми цве
тами, стояла почти как в снегу в
юности.
И смешивала боль с чувством
предательства, может быть, даже
не своего, а книжного, потому что
кто то уже написал и издал те из
вечные вопросы деяний и распла
ты, как в другой жизни, в которой
вс было по другому.
И ловя перестук колс, высовы
ваюсь в окно по пояс. Небо и ве
тер, звучащий в ушах с самого
детства: родной, далкий, мой.
И я приезжала.
Уже с самых ворот видела е
растрпанную зелную голову на
ветру.
Здравствуй, вишня! крича
ла от ворот. Ждала?
А ещ я хотела, чтобы он ждал.
Чтобы ждал всегда, как в сказках,
когда скачут на лихих конях на
самый край света только ради
того, чтоб смахнуть небрежным по
целуем чары вечного сна избало
ванной принцессы.
Как одна семья.
Мне всегда была нужна семья.
Пусть не своя, чужая, но обяза
тельно с горячими котлетами к обе
ду, с пирогами к празднику, с пес
нями за столом и гостями, кото
рые остаются ночевать, и их ловко
укладывают спать в комнате и на
кухне. А утром общий завтрак
веслый смех и топот детских ног
по лестнице и обратно.
И я зарываюсь в подушки, в оде
яло, как в кокон.
Это мечта.
Когда человек счастлив, он меч
тает. Но стоит только появиться
беде, он начинает вспоминать.
Ведь мечта, на самом деле, это
стремление погубить счастье.
И ты впадаешь в меня по капле,
растворяешься где то внутри горь
ковато сладким привкусом разлу
ки, доводя до истомы и забытья,
как чужую.
Но я и есть чужая. Чужая жена.
Мать. Сестра.
А что для тебя любовь?
спрошу, обернувшись, и вс ещ
не захлопывая дверцу машины.
Получать авансы, ответишь
как всегда небрежно.
Всего лишь авансы, прися
ду рядом с вишней на корточки,
закурю, как то нехотя затягива
ясь. Всего лишь авансы, пони
маешь? И мне не хочется перере
зать вены, засунуть голову в пет
лю или сигануть в окно: время про
шло. Понимаешь, то время, когда
поступают так плохо, уже прошло.
Просто сейчас я уже не хочу быть
сильной...
Но будто совсем недавно дед
посадил вишню. И я ездила к ней
каждое лето, собирала крупные
красные вишни и допоздна вари
ла варенье, осторожно помеши
вая его деревянной ложкой.
И ты ничего не знаешь о том
далком времени, о том детстве
среди парка, среди руин крепо
сти, среди озр. И даже не зна
ешь, как меня учили плавать, сбро
сив с лодки на середине озера, а я
барахталась, как щенок, и даже
не визжала от страха.
Ты не знаешь, как дед учил чи
тать меня по газете Труд, поса
див на колени и водя по строчкам
пальцем. Ты не знаешь, как мы
растили зимой ягннка на кухне и
поили его молоком через марле
вую соску, а он захлбывался и
едва держался на своих тонень
ких ножках.
Ты не знаешь...
А потом должно наступить утро.
Летнее, яркое, когда, потянув
шись, я, накинув майку, босиком
пройдусь по уже тплому солнеч
ному полу и сварю тебе кофе. На
стоящий турецкий кофе с вани
лью в постель.
И я покажу тебе мою вишню.
Я просто расскажу тебе о ней...
Хочешь?
Илона МУРАВСКЕНЕ
Мой дед был вишней
В детстве я не носил очков, хотя зрение у меня
всегда было плохим. Сейчас я понимаю это по тому,
что никогда не мог разглядеть, что написано на доске,
и во время контрольных учителя разрешали мне под
ходить впритык и переписывать задания. Я постоянно
торчал у доски, как репортр, с перегнутой попо
лам тетрадью и ручкой. Впрочем, никого такое поло
жение вещей не удивляло, мои родители вообще не
задумывались, нужно ли предпринимать к этому ка
кие то меры, и сам я воспринимал близорукость не
как недостаток, а как свойство своего зрения ви
деть не вс или видеть нечтко.
Нечткий мир имел свои преимущества он был
добродушен, состоял сплошь из плавных линий, в нм
не возникало знакомых и соседей, с которыми нужно
было здороваться в самый неподходящий момент, он
защищал меня от любой лишней информации. Нечт
кий мир берг мои фантазии, и каждая девчонка
казалась мне в нм принцессой.
Очки мне пришлось надеть только тогда, когда я
стал преподавать в институте. Проблема была в том,
что я не мог различать студентов. И как назло мне
попадались группы, в которых были то два Коли, то
три Оли, то четыре Тани. Обращаться же к студентам
по фамилиям нам было строго настрого запрещено
по имени, на вы и никак иначе.
Когда я надел очки, то оказался совсем в другом мире
в мире острых углов, неожиданных встреч и случай
ных знакомых. Я никак не мог к этому привыкнуть. Я
видел всех, и все видели меня. Туман рассеялся.
К студентам я присматривался напряжнно и пере
именовал всех таким образом: Оля тут, Оля там, Оля
на галрке, Коля с краю, Коля посредине. Им это
казалось смешным, а мне очень помогало. Любое
выступление перед аудиторией это всегда малень
кое шоу.
Очки же вели себя по свински: запотевали, съезжа
ли с носа и норовили свалиться в самых интимных
ситуациях раньше, чем моя девушка говорила сни
ми. Кстати, друзья тоже говорили сними: в очках
я казался им слишком умным для пустой болтовни. А
что бы человек ни снимал после такого стриптиз
акта он всегда резко глупеет.
Когда я привык к дислокации, к аудиториям, к
коллегам, к старым и новым группам, очки мне стали
не нужны. В моду входили линзы, и мне даже совето
вали прикупить какую то ультрамодную фиолетовую
хрень, но я отказался, чтобы вернуться в свой пре
жний плавный мир. А потом с удивлением заметил,
что этот мир стал приобретать резкость. Сам по себе.
Говорят, это уже звоночек неумолимого хода време
ни: мой плавный мир сам решил отторгнуть меня ради
новых юных мечтателей.
Тони РОНБЕРГ
А женщина разглаживает жизнь
Очки
Ведущая рубрики
Нина РОТТА
Сперва закончатся сигареты
Сперва закончатся сигареты, потом вино,
а потом неделя... Я буду хныкать, что надо
ело, начну стучаться в окошки ветром и, как
в дешвеньком сериале, расткшись не
жностью и тоскою, красиво вздрагивая пле
чами, полночи страстно молчать тобою.
Смывая утром ошмтки ночи, на автома
те сварю твой кофе. Застыв над чашкой,
поймаю профиль, тобой мелькнувший, по
хожий очень.
Потом закончится даже это. И ничего уже
не начнтся. Я буду кутаться, как от ветра,
я буду слушать, как он смется. И без каких то
сюжетов жанра и днм, и ночью, и днм, и
ночью я буду разной, я буду странной, я
просто буду и многоточье.
Когда закончится вс, и время, и многото
чье точить устанет, ты вдруг отыщешь за
бытый берег. И завоюешь одним лишь
Таня
* * *
Последний шанс остаться на мели, и в
поисках незанятого чуда скулить, чтобы яви
лось ниоткуда как будто сделали и даже
что могли. Чтобы прошло, когда уже не
ждали, без препинаний, знаков и отсро
чек. Чтоб джокеры представились шутами,
а дамы вышли замуж, но не очень.
Набрать с тоски давно забытый номер
вот это номер, скажете, набравшись. А под
ребром уже почти что помер тот самый бес,
так истово толкавший...
Сюжет сужает горизонт строки так вре
мя мается, соприкасаясь с былью, так маль
чик улыбается: а был ли? Так воздух щедро
в чепчики бросают...
Так дышится свободно на краю, когда
уже и мысли онемели.
Так осень, сделав мртвую петлю, кида
ется, соскучившись, на шею.
А женщина разглаживает жизнь
По картине П. Пикассо Гладильщица
В морщинках простыней так много лжи
застиранной, забывшейся, занозной.
И женщина разглаживает жизнь, ссуту
лившись под тяжестью вопросов.
А за душой ни дня, а на душе ни
слова. Белеет простыня и пахнет домом
чужим, другой судьбой, другой любовью.
И женщина заглаживает болью.
Устали руки судьбы ворошить
Но женщина разглаживает жизнь.
Кali Yuga
Я отведаю то, что когда то могла творить,
и тебя закольцую твоей и своей свободой. Я
исчезну из жизни, но ты на меня не смотри,
я стесняюсь, тушуюсь и просто не знаю бро
да, и не ведаю вед, не помню себя и вс, что
в последний период совпало с моим столети
ем. На прощание можно? тебя заласкаю
бессмертием. И ещ поцелую Ещ поце
лую ещ
Мир, как взятка, алеет потртостью от щеки.
А война просыпается только ей не к спеху.
Если б мама сказала греку не суйся в реку,
может, и не завелись бы на дне рачки.
А бывает ещ и так, что уже совсем. То есть
перепись населению не грозит. Или чувству
ешь остатся один санскрит. Или помнишь
останется лишь избыток тем.
Отведи мою душу, пожалуйста, отведи в
наш последний, значит первый период
жизни. Извини, мне совсем не хочется быть
капризной.
Отведи туда, где вс ещ позади.
Татьяна КИТАЕВА
Валентина КРИШ
Солнечная мозаика
* * * (...под молитву колс)
Мягкий блеск позолоты. Муаровый
шлковый шарф
на покатых плечах. На коленях
перчатки да веер.
За окошком купе отсиявшее солн
це ржавело,
и рассеянный свет был горяч и как
будто шершав.
Он безмолвен и робок.
Она безыскусно тиха
и немного кокетлива. Завтра мы
сходим к обедне
помолиться за папеньку. Только бы
выжил!..
Намедни
приезжала кузина. Расплакалась
от жениха,
говорит, ни словечка. Даст Бог, все
вернутся к зиме.
К холодам вс закончится, правда
ведь? Что ж вы молчите?
Пальцы слепо метнулись в беспо
мощном жесте защиты
(Сохрани и спаси!) и упали...
А он не посмел
прикоснуться к руке. Промолчал. И
всю ночь напролт
под молитву колс к хо ло дам к
хо ло дам все вер нут ся
новый китель одргивал нервно
мальчишка безусый.
Было лето.
Июль.
Беспокойный семнадцатый год.
Медовые медные сны
Ещ пара вдохов и город лени
вым линм
нырнт в междумирье, в мерцанье
и шорох волны.
Давай расседлаем усталых своих
вороных
да выпустим в ветер и вечер а
сами шагнм
на край волнореза, за край, за дро
жанье ресниц,
за дверь в междудневье, за короч
ку снов? А давай,
присев у порога дремоты, как глу
пый Шалтай,
тихонько болтать и, шатаясь, по
глядывать вниз,
как спит королевская рать?
Засыпай же и ты,
и пусть тебе снятся медовые мед
ные дни
да рыжие рыбы, что дремлют в
морях желтизны,
скрывая от всех золотые свои жи
воты,
да шалый закат, что мгновенье
спустя отгорит
и выплеснет на небо ржавое воин
ство сна,
да то, как в бессонье луны охряная
блесна
цепляется тонким лучом за остыв
ший гранит...
Чуть чуть корицы
А год, как груз, обрывая тросы,
летел с откоса.
Но свет на сткла ложился росный
непрочно розов.
И вс ей чудилось давят дужки
очков ненужных,
а серый мир лишь чуть чуть про
стужен,
но не недужен,
но не смертельно же! Катакомбы
зимы, как кома,
слепы, безвыходны, безоконны
и так знакомы,
что не пугают. Что здесь, на Рейне,
мир, наливая
в медвежий ковшик глоток рейн
вейна,
берт тайм аут
гвоздика, яблоко, чуть аниса, ще
поть корицы
и мд, конечно. И сладко спится
под багряницей
тепла.
А после рисует оси
весенних лоций...
А мне вс чудится
в чашки льтся
густое солнце.