sci_history Хайнц Хене Черный орден СС. История охранных отрядов

СС — охранные отряды национал-социалистической рабочей партии, «Шуцштаффельн». Под их неусыпным контролем находились все сферы жизни немецкой нации. Руководители организации сознательно поддерживали в народе чувство страха перед собой.

Книга рассказывает о тайнах и деятельности СС в рейхе.

третий рейх, СС, охранные отряды, гестапо ru de
alexiz Ego http://ego2666.narod.ru ego1978@mail.ru Fiction Book Designer, FB Tools 16.03.2006 FBD-5E2H2LBX-W9LR-K1AB-97SP-LB0SGT835C6G 2.0

v2.0 — отформатированы заголовки, изменена структура сносок — Ego

Черный орден СС. История охранных отрядов «Олма-Пресс» Москва 2003 5-224-03843-X

Хайнц Хене


Черный орден СС. История охранных отрядов

Введение

Они носили черную форму одежды, держали нацию в страхе и присягали фюреру в вечной верности. На их фуражках был изображен череп с костями — так называемая «мертвая голова», которую их дивизии пронесли по всей Европе. Их высшим символом были сдвоенные руны «зиг» — «победа», и они уничтожили миллионы людей.

Все сферы жизни немецкой нации были под их неусыпным контролем. Им подчинялись полиция и спецслужбы. Они оккупировали ключевые позиции в сельском хозяйстве, здравоохранении и науке. Им удалось просочиться в традиционную твердыню дипломатии и захватить командные высоты в бюрократии.

Они назывались «охранными отрядами национал-социалистской немецкой рабочей партии» или «шутцштаффельн», сокращенно — СС (по первым буквам слов). Они ощущали себя, как сформулировал Дитер Вислицени[1], «сектой нового типа, со своими собственными формами и обычаями».

Непосвященному не дано было заглянуть во внутренний мир тайной секты СС. Она оставалась для простых сограждан такой же зловещей и непостижимой, как орден иезуитов, против которого СС официально боролась, однако при этом подражала ему до мельчайших деталей. Руководители «черного ордена» сознательно поддерживали в народе чувство страха.

"Тайная государственная полиция — гестапо, уголовная полиция и служба безопасности — СД[2] окутаны таинственным политико-криминальным ореолом", — восторгался шеф полиции затем службы безопасности обергруппенфюрер СС Райнхард Гейдрих [3]. Сам же «магистр черного ордена» рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер[4] признавался не без самодовольства: «Я знаю, что в Германии есть некоторые люди, которым становится плохо, когда они видят наш черный мундир, мы понимаем это и не ожидаем, чтобы нас любили».

Люди чувствовали, что некая тайная организация разбросала над рейхом огромную тончайшую сеть, однако разглядеть ее были не в состоянии. Немцы могли слышать лишь чеканный шаг черных колонн по асфальту городов и деревень, а также раздающиеся из сотен глоток песни-лозунги: 

СС идет! Освободить дорогу!Готовы штурмовые колонны!Они из тиранииНайдут путь к свободе,Найдут путь к свободе,Найдут путь к свободе.Поэтому будь готов к последнему удару!Как были готовы наши отцы!Смерть — наш боевой товарищ!Мы — черные отряды.

Тысячи и тысячи невидимых глаз наблюдали за каждым шагом соотечественников. Гигантский полицейский спрут крепко держал в своих щупальцах нацию. 45 тысяч чиновников и служащих гестапо, разбросанных по 20 отделениям, 39 отделам и так называемым имперским филиалам, а также 300 отделениям и 850 комиссариатам пограничной полиции, фиксировали любые более или менее заметные крамольные проявления. 30 высших руководителей СС и полиции во главе целой армии в 65 тысяч сотрудников полиции безопасности и 2,8 миллиона служащих полиции общественного порядка отвечали за «государственную безопасность». 40 тысяч охранников и надзирателей терроризировали в 20 концентрационных и 160 трудовых лагерях сотни тысяч мнимых и подлинных врагов диктатуры. 950 тысяч солдат войск СС, в том числе 310 тысяч так называемых «фольксдойче»[5] из стран Юго-Восточной Европы и 200 тысяч иностранцев, наряду с вермахтом, постоянно находились в боевой готовности, не забывая при этом о слежке за своими армейскими коллегами-соперниками.

Стотысячная теневая орда агентов и информаторов службы безопасности ежечасно контролировала даже мысли сограждан. В университетах и на производстве, в крестьянских хозяйствах и на государственной службе вылавливалась всякая представлявшая интерес информация и перекачивалась затем в берлинский центр.

Но ни одно слово, отражающее «методы работы» органов СС, тем более мысли, витавшие в империи Генриха Гиммлера, никогда не могли стать достоянием общественности. Рейхсфюрер СС внимательно следил за тем, чтобы члены его ордена не входили в слишком близкие контакты с обычными представителями народа-профана. Гиммлер запрещал фюрерам СС принимать участие в гражданских юридических тяжбах с частными лицами, чтобы не дать суду возможность заглянуть во внутреннюю жизнь СС. Имперскому министерству экономики рейхсфюрер СС отказывал в предоставлении информации о хозяйственной деятельности принадлежавших СС промышленных предприятий. Для подразделений «Мертвая голова»[6] призванных охранять концентрационные лагеря, Гиммлер издал специальный приказ, который гласил:

«Первое: никакая часть охранников не должна проходить службу по месту своего жительства, то есть никакой, например, померанский „штурм“ (рота) не будет дислоцироваться в Померании. Второе: каждое подразделение по истечении трех месяцев должно быть передислоцировано на новое место. Третье: подразделения „Мертвая голова“ не должны быть использованы в городском патрулировании».

Даже самые видные руководители третьего рейха не могли себе позволить заглянуть за кулисы «черной секты».

«Я ничего не знал о деятельности СС. Вообще посторонний человек вряд ли способен что-либо сказать о гиммлеровской организации», — признавался в 1945 году Герман Геринг.

Только падение третьего рейха сбросило завесу тайны с империи «черного ордена». В качестве обвиняемых в подготовке войны и совершении других тяжких преступлений скамью подсудимых Международного военного трибунала в Нюрнберге[7] заняли люди, долгие годы руководившие охранными отрядами.

В протоколы военных трибуналов союзников попали данные, тщательно скрываемые аппаратом СС. Из показаний свидетелей и представленных обвинением улик сложилась картина апокалипсического расового безумия. «Черный орден» предстал миру как гильотина, управляемая психопатами-фанатиками «народно-биологической» расовой чистоты. Итоги кошмара: уничтожено от 4 до 5 миллионов евреев, ликвидировано 2,5 миллиона поляков, убито 520 тысяч цыган, казнено 473 тысячи русских военнопленных, в газовых камерах умерщвлено 100 тысяч больных.

30 сентября 1946 года судьи союзников объявили «черный орден» преступной организацией:

«СС использовалась для целей, которые… являются преступными и включают преследование и уничтожение евреев, зверства и убийства в концентрационных лагерях, эксцессы, совершавшиеся при управлении оккупированными территориями, проведение в жизнь программы использования рабского труда, жестокое обращение с военнопленными и их убийство. Вывод: в преступлениях подозреваются все лица, которые были официально приняты в члены СС… и оставались таковыми, зная, что эта организация используется для совершения действий, определяемых как преступные — в соответствии со статьей 6 устава»[8].

Нюрнбергский приговор заклеймил СС как преступную организацию и всех тех, кто когда-либо носил форму «черного ордена». Охранные отряды, еще недавно собирательный образ мнимой национальной элиты, обратились в «армию прокаженных», как их назвал в порыве жалости к себе самому генерал СС Феликс Штайнер[9]. Приговор союзников имел, однако, один серьезный недостаток: он не уточнял, каким образом более миллиона человек коллективно превратились в массовых убийц. Он также не объяснил, откуда у СС появилась власть претворить в жизнь расовое безумие нацистского режима.

Бывшие эсэсовцы так и не смогли, а скорее не захотели раскрыть эту тайну. Они заверяли, что «вообще ни о чем не знали», или же сваливали всю вину и ответственность на своих мертвых товарищей. Первой робкой попыткой самокритического осмысления этой проблемы стала книга «Великая химера», изданная бывшим унтерштурмфюрером СС Эрихом Кернмайром под псевдонимом Керн. Однако довольно скоро под защитным покровом реваншистских тенденций, проявившихся в Федеративной Республике Германии, из-под пера бывших фюреров СС, твердо убежденных, что можно рассчитывать на короткую память современников, появилась и так называемая «оправдательная» литература. Ветеран войск СС оберстгруппенфюрер Пауль Хауссер[10] на Нюрнбергском процессе никак не мог, например, вспомнить, встречал ли он когда-либо «абсолютно чуждого войскам» Гиммлера в расположении воинских частей. Бывший оберштурмбанфюрер СС Роберт Брилль заявлял, что всегда воспринимал внутреннюю организацию СС как добровольное объединение, к которому войска СС не имели никакого отношения. Бывшие эсэсовцы не уставали утверждать, что «расовой ненависти они ни к кому не питали и в помине».

В то же самое время из руин газовых камер Освенцима и Майданека, разрушенных пыточных бараков Дахау и Бухенвальда возникли многочисленные существа, скорее похожие на тени, — люди, пережившие нацистский террор, которые заявили, что готовы раскрыть загадку черного ордена.

По их словам, СС — монолитная организация фанатичных идеологов и бессовестных функционеров, управляемых единой демонической волей. Гиммлеровские охранные отряды постепенно захватывали все властные позиции в третьем рейхе, чтобы в итоге утвердить, как считает бывший узник Бухенвальда профессор политологии Дармштадского института политики Ойген Когон, «хорошо отлаженную и полностью подчиненную СС систему рабов — господ». В своем бестселлере «Государство СС» он рисует руководителей «черного ордена» единой, тесно спаянной, «готовой на все» кликой. «Каждый запланированный шаг просчитан до мелочей, каждая цель преследуется с запредельной, не поддающейся нормальным представлениям жестокостью. Именно так добротно сконструированная структура „государства СС“ покорила партию, затем Германию и, наконец, Европу».

Иными словами, концентрационный лагерь был идеальной моделью эсэсовского государства, а члены СС истинными хозяевами в Европе Адольфа Гитлера.

Ойген Когон ввел в научный оборот тезис, на первый взгляд легко объясняющий суть феномена СС. Даже сидящий в камере смертников генерал СС Отто Олендорф[11] заявил: «Этого Когона нам придется принимать всерьез».

То, о чем профессор предпочел умолчать или ограничиться неясными намеками, подхватили другие историки, принявшиеся собирать страшную мозаику безраздельной власти СС. Так, англичанин Джеральд Рейтлингер предлагал рассматривать «империю Гиммлера», как «государство в государстве, сравнимое, пожалуй, лишь с русским НКВД». Биограф Айхмана[12] Комер Кларк, в свою очередь, высказывал собственное убеждение, что охранные отряды «принесли тень нацистского террора почти в каждый дом на Европейском континенте», а французский писатель Жозеф Кассэль видел всю Европу под пятой эсэсовского сапога: «От Арктики до Средиземноморья, от Атлантики до Волги и Кавказа — все лежали ниц у его (Гиммлера) ног».

И чем большая власть отводилась «черному ордену», тем ярче становился коллективный портрет его «рыцарей» с чудовищной маской «черных сверхчеловеков».

«Глаза эсэсовцев, с их рыбьим блеском и мертвым, с полным отсутствием духовности взглядом, имели у всех у них нечто общее», — находил бывший узник Заксенхаузена, издатель газеты «Дойче рундшау» Рудольф Пехтель, утверждавший, что по выражению глаз всегда мог распознать «ищейку из СД». Когон же видел в эсэсовцах «внутренне глубоко неудовлетворенных, по тем или иным причинам отсталых, ущербных неудачников», а средний состав гестапо, по его мнению, сплошь изобиловал «опустившимися креатурами». В армию осведомителей СД, согласно Когону, стремились все отбросы общества, которые исторгались не только аристократией, буржуазией и чиновничеством, но и рабочим классом.

Если не хватало отрицательных эпитетов, исследователи «государства СС» прибегали к помощи психоанализа. Так, согласно мнению бывшего заключенного Аушвитца (Освенцима) Эли Коэна, «эсэсовцы, за редким исключением, представляли собой вполне нормальных людей, которые под воздействием собственного преступного „супер-я“, превратились в обычных уголовников». Психолог Лео Александер сравнивал «черный орден» с бандой гангстеров с присущим ей отрицанием всяческой морали: «Если эсэсовец совершал проступок, ставящий под сомнение его преданность организации, его либо ликвидировали, либо заставляли совершить такое деяние, которое навсегда бы повязало его с организацией. С незапамятных времен в уголовном мире таковым считалось убийство».

Следует отметить, что далеко не все историки соглашались с доводами последователей Когона. Уже в 1954 году в своем социологическом исследовании немецко-американский публицист Карл О. Петель писал, что всех членов СС нельзя оценивать столь однозначно: «В эсэсовской среде присутствовал не только один-единственный человеческий тип… Встречались преступники и идеалисты, идиоты и интеллектуалы». А Эрменхильд Нойзюсс-Хункель в опубликованной в 1956 году работе «СС» утверждала, что «различие функций многочисленных подразделений гиммлеровского аппарата, не допускает однозначной оценки всех членов сообщества СС, как единого целого». Изучив статистику, она пришла к выводу, что 15 % из общего числа членов «черного ордена» имели прямое отношение к нацистскому аппарату угнетения; из 80 тысяч списочного состава СС на 1944 год 39 415 человек служили непосредственно в главных управлениях СС, 26 000 — в так называемом «полицейском усилении», 19 254 — в подразделениях полиции безопасности и полиции общественного порядка внутри страны и 2000 — в охране концентрационных лагерей.

Изучение архивов СС внесло новые коррективы в послевоенную историографию черного ордена. В первую очередь под сомнение попали утверждения, содержащиеся в упомянутой работе Когона. Архивные документы вскрыли определенную путаницу, допускаемую профессором в датах, цифрах и именах, когда дело не касалось событий, непосредственно пережитых им в Бухенвальде. Поэтому с каждым новым переизданием книги дармштадскому исследователю приходилось опровергать самого себя.

Так, шеф уголовной полиции Артур Нёбе[13], фигурировавший в первом издании его книги как «самый незаметный, однако самый безжалостный функционер аппарата СС», во втором ее варианте чуть ли не перевоплощается в борца сопротивления, «с самого начала переживавшего внутреннюю борьбу с собственной совестью». Вместе с тем исчезло и упоминание о территориальных организациях СД — так называемых округах, будто бы существовавших в годы войны. Исчезло также и утверждение, что известное выражение «пятая колонна» происходит от названия одного из подразделений службы безопасности — ее 5-го управления.

Однако при чтении более поздних переизданий «Государства СС» возникает вопрос: соответствуют ли отдельные утверждения Когона исторической действительности? Так, например, профессор упоминает о некоей пятиступенчатой системе должностных категорий сотрудников службы безопасности, о которой не слышал ни один офицер СД! Далее Когон сообщает, что неким «мстителям за смерть Рёма» якобы удалось ликвидировать 155 офицеров СС. Однако такое число «внезапно погибших» нигде, ни в каких списках не зафиксировано! Опять же, согласно Когону, в I отделе государственной тайной полиции не было никакого начальника. Но хорошо известно, что такой был. И звали начальника этого подразделения Вернер Бест[14]. Касаясь численности воинских формирований СС на 1936 год, Ойген Когон называет 190 000 человек, тогда как на самом деле их штат составлял всего 15 000. Группенфюрера СС Освальда Поля[15] он именует начальником главного управления СС, принимая, по-видимому, оперативный штаб СС за центральный политический орган черного ордена.

Разоблачения массовых преступлений СС немцы восприняли одновременно с негодованием и чувством облегчения. С негодованием — оттого, что эти преступления покрыли их «фатерланд» позором на многие десятилетия, а с чувством облегчения — потому, что тезис о всепоглощающем, абсолютном могуществе «черного ордена» предоставил возможность по меньшей мере старшему поколению оправдать свое страшное прошлое. «Если гиммлеровская организация была настолько мощной структурой, способной единовластно держать в железном кулаке весь народ, — рассуждали они, — то для простого бюргера было бы чистым самоубийством критиковать режим, не говоря уже об активном ему сопротивлении».

Более того, военное поколение немецкой нации восприняло разоблачения преступлений «черного ордена» с известной долей удовлетворения: деяния СС стали для них хорошим алиби и одновременно своего рода «искуплением грехов» перед всем миром и перед собой. Еще в 1946 году адвокат верховного командования вермахта на Нюрнбергском процессе Ханс Латернзер заявлял:

«Вожди СС так или иначе — мертвы. Они все взяли на себя. Щит же вермахта должен остаться незапятнанным!» Когда из американских источников стало известно, что и сам Гиммлер в какое-то время сочувствовал заговорщикам, которые 20 июля 1944 года покушались на него. Историк Ханс Ротфельс призвал своих немецких коллег не придавать этому факту особого значения.

"В истории немецкого движения Сопротивления нет и не может быть места главе с названием «Гиммлер», — заявил он.

Для основной массы немецких историков тема СС так и осталось табу. Ни один труд, посвященный охранным отрядам, ни одно исследование о нацистском полицейском аппарате, ни одна научная работа о «восточной политике» Гиммлера так и не раскрыли мыслей потомков нацистов о самой чудовищной организации из образованных когда-либо на германской земле. В итоге немецкие ученые оставили эти проблемы иностранным коллегам, которые с разной степенью профессионализма и знаний принялись разрабатывать новейшее осмысление немецкого прошлого.

Такие труды, как «Истребление европейских евреев» американца Рауля Хильберга и «Германское господство в России» его соотечественника Александра Далина, можно смело отнести к серьезным исследованиям. Однако большая часть работ американских и европейских историков, переведенных и опубликованных ведущими немецкими книгоиздательствами, к сожалению, не дают подлинного анализа истории черного ордена, да и архивные документы большинством авторов практически не исследуются.

Так, французский писатель Жак Деларю опубликовал свою «Историю гестапо», даже не ознакомившись с важнейшим источником по теме — ныне доступным архивом личного штаба рейхсфюрера СС. Другой «летописец» гестапо, англичанин Эдвард Кренкшоу, был, по-видимому, не в состоянии различить сферы компетенции государственной тайной полиции и зловещих оперативных отрядов СД, действовавших на Востоке. Француз Жак Беноа-Мешин, автор десятитомной «Истории германских вооруженных сил», доказал, как на базе нескольких разрозненных цитат из Гитлера и старых газет можно рассказать историю «заговора Рёма». Естественно, результат оказался ниже всякой критики. Автору удалось лишь подтвердить выводы, декларированные ранее самими же нацистами.

Люди, столь легкомысленно обращающиеся с историей, должны быть готовы к тому, что со временем профессионалы докажут их несостоятельность как историков.

Англичанин Рейтлингер, автор книг «СС» и «Окончательное решение», к примеру, выдвигает тезис о том, что лишь «ненависть к собственной крови толкнула Райнхарда Гейдриха, еврея по происхождению, на истребление еврейской нации». Это — очевидная фальсификация, ибо автор, судя по всему, не знаком с официальным свидетельством расового ведомства от 22 июня 1932 года о «чисто арийском» происхождении шефа СД. Рейтлингер сообщает и другие «сенсационные» подробности биографии «эсэсовца № 2» — будто бы тот служил офицером разведки в Прибалтике под командованием «шефа разведки Балтийского флота капитана Канариса»[16]; будто бы Гейдрих являлся фаворитом гауляйтера Эриха Коха[17] и одновременно — любовником его супруги… Естественно, ни одно из этих утверждений не соответствует исторической истине.

До чего может довести пренебрегающая реальными источниками фантазия, демонстрируют три автора, описывающие поездку «ближневосточного резидента» Адольфа Айхмана в Хайфу в 1937 году. В книге «Министр смерти» американца Квентина Рейнолдса, например, Айхман осматривает еврейский кибуц под Хайфой, встречается с немецким агентом в Палестине и посещает антиеврейски настроенного великого муфтия Иерусалима. Биограф Айхмана Комер Кларк решил еще больше удивить читателей: он снабжает своего героя 50 тысячами долларов «нацистского золота» и переносит его в Хайфу в номер отеля «Маджестик», где Айхман, согласно автору, ожидает звонка от таинственного человека по имени Гадар. Гестаповец будто бы передает деньги арабским националистам, после чего «четверо британских военных полицейских тайно переправляют его через границу».

Австриец Симон Визенталь в своей книге «Великий муфтий — суперагент стран оси» утверждает, что бывший студент-теолог Айхман, якобы посланный в Палестину некоей «немецкой контрразведкой», в районе города Сароны создал агентурную сеть и «совместно с Ильзе Кох, главной германской агентессой по Ближнему Востоку» наладил связь с Великим муфтием Иерусалимским. Все это вздор! Истине соответствует только тот факт, что Айхман на самом деле провел в Хайфе 48 часов как турист.

Подобные спекуляции распространялись бы и дальше, если бы состоявшийся в 1961 году в Иерусалиме суд над Адольфом Айхманом и последовавшая затем серия процессов над эсэсовскими «кабинетными» убийцами в ФРГ не разбудили и не усилили интерес серьезных немецкоязычных историков к «феномену» СС.

Эмигрировавшая в США социолог Ханна Арендт опубликовала в 1963 году книгу «Айхман в Иерусалиме», в которой ей впервые удалось придать видному эсэсовцу индивидуальные, по-человечески достоверные черты. В том же году молодой историк Энно Георг на примере хозяйственных предприятий СС показал, насколько разными были эти люди. Вскоре после этого исследователи из Мюнхенского института современной истории развенчали работой Ханса Буххайма «СС и полиция в национал-социалистском государстве» и двухтомником «Анатомия государства СС» сторонников политики «эмоционального преодоления прошлого», которые во имя высшей истины не особенно заботились о правде исторической. Из-за океана их поддержал урожденный венец Джордж Х. Стейн, профессор нью-йоркского Колумбийского университета, издавший первый труд о войсках СС, вполне соответствующий научным требованиям.

Американец пришел к следующему выводу:

«Доктрина преступного заговора и коллективной вины, сформулированная в эпоху Нюрнбергского процесса, больше не может удовлетворять серьезных исследователей. Не уменьшая масштаб диких преступлений гиммлеровских приспешников, последние исследования доказывают, что на самом деле „черный орден“ был не столь уж монолитным явлением, как это представлялось».

Ученые еще пока не могут в полной мере избавиться от призрака «государства СС». Многие из них, как, например, Карл О. Петель, уверены, что третьим рейхом (по меньшей мере на его заключительном этапе) управляли «в четыре руки» Адольф Гитлер[18] и Генрих Гиммлер. Многие историки слишком долгое время настолько лелеяли собственную концепцию о рейхе, что уже не могли легко отказаться от идеи, будто бы именно СС — единственная структура нацистской империи, обладающая влиянием и непререкаемой властью.

Третий рейх представляется Когону как «насквозь заорганизованное», тоталитарное государство, полностью охватывающее каждого гражданина, подчиненное единой, централизованной «воле». Может показаться, что нацистам все же удалось воплотить вековую мечту немецкой нации: построить сильное государство, в котором признавалась бы только одна воля — фюрера и имело бы право на существование только одно мировоззрение — НСДАП[19] , где управляла бы только одна сила — СС.

Однако мечта о сильном государстве осталась лишь мечтой. Третий рейх был не тоталитарным государством, а, скорее, карикатурой на него — насмешкой над всеми надеждами и идеями, использованными нацистскими пропагандистами при строительстве авторитарного государства.

"Тотальное фюрерское государство, — как считал историк Ханс Буххайм, — на деле оказалось вовсе не продуманным до мелочей аппаратом и сверхрациональной системой, а лабиринтом привилегий и политических связей, компетенций и полномочий, и в итоге боролось со всеми против всех, что верно назвал кто-то «национал-социалистскими боевыми играми». Британский коллега Буххайма Х. Р. Тревор-Ропер удивлялся:

«Скольких же людей нацистская пропаганда заставила поверить, что национал-социалистическая Германия была организована, как „тоталитарное“ государство — сплоченное воедино, полностью отмобилизованное и контролируемое из единого центра! На самом деле германский тоталитаризм был чем-то иным».

Тотальной в нацистском рейхе была только воля Гитлера, управлявшего 80-миллионнным народом посредством собственных указов и декретов. Только после того, как намерения фюрера были сформулированы и оглашены, СС как главный инструмент диктатуры получал абсолютную власть в их исполнении. Однако подверженный влиянию сиюминутных настроений, неуравновешенный Гитлер постоянно совершал ошибку за ошибкой: он не всегда достаточно ясно формулировал то, чего добивался, да и не все сферы жизни государства подпадали под указы фюрера. В связи с тем что имперский кабинет более не собирался, а Гитлер, укрывшись в ставке, все больше отдалялся от министров, указы фюрера все чаще оказывались случайными и не исполнялись.

Гитлер постоянно перераспределял центры политической власти среди своих ближайших соратников, чтобы предотвратить появление нежелательных конкурентов. Неписаный закон фюрерской диктатуры гласил: никакая государственная или иная властная структура не должны ограничивать его свободу маневрирования. Суть нацистского режима определяло не монолитное единство, а «анархия полномочий», как в свое время разочарованно высказался «верховный правовед» третьего рейха Ханс Франк[20]. Гитлер не желал быть связанным никакой иерархией, поэтому отдавал аналогичные приказы по возможности большему количеству малых иерархов. Его больше истинктивное, чем обдуманное поведение не давало ближайшим подчиненным возможности объединиться против диктатора.

Таким образом, возникла система «постоянного самоограничения» (Ханна Арендт). Подключение нескольких сановников для решения одной и той же проблемы обеспечивало диктатору полную независимость от подчиненных. При этом однако само государство превращалось в поле борьбы компетенций, которая была способна парализовать эффективность работы государственной машины в гораздо большей степени, чем презираемая нацистами межпартийная борьба в демократических государствах. Государство при Гитлере деградировало до уровня плохо управляемого бюрократического аппарата, до фасада, за которым сановники рейха вели свои подковерные войны. Ульрих фон Хассель, один из руководителей антигитлеровского заговора 20 июля 1944 года, так высказался о них: «Эти люди вообще не знают, что такое государство!» У эсэсовских интеллектуалов типа Отто Олендорфа «теоретически существующая абсолютная диктатура фюрера, которая, особенно во время войны, на поверку оказалась плюралистической анархией», вызывала резкое раздражение. Согласно признанию, сделанному им в 1946 году на Нюрнбергском процессе, «фюрер не только отрицал государство, как таковое, но и довел его до того состояния, что оно не могло быть использовано в качестве инструмента управления страной. На место государства пришел плюралистический произвол высших иерархов».

«В этом лабиринте частных империй, частных армий и частных спецслужб СС не была в состоянии занять монопольное положение», — считает уже упомянутый британский историк Тревор-Ропер. В вопросах, по которым не было конкретных указаний Гитлера черному ордену, приходилось самостоятельно бороться за первенство и влияние среди прочих многочисленных властных группировок.

Когда СС действовало самостоятельно, то есть за рамками директив фюрера, выяснялось, что для решения многих проблем Гиммлеру явно не хватало авторитета. Рейхсфюрер СС оказывался вынужденным утрясать те или иные вопросы с другими иерархами рейха. В спорных случаях верх брал тот, кто обладал большей личной властью и влиянием. И это тоже соответствовало воле фюрера: долголетняя борьба клик и фракций внутри партии перекинулась на государство и гарантировала Гитлеру неоспоримое властное положение в партии и стране.

Сатрапы Гитлера, по образу и подобию феодальных князей прошлого, создавали коалиции, враждовали и мирились. Иной раз они образовывали между собой формальные союзы. Так, в 1936 году полиция безопасности заключила с абвером[21] соглашение, состоящее из 10 пунктов и вошедшее в связи с этим в историю как «Договор о десяти заповедях». В свою очередь, Иоахиму фон Риббентропу[22] пришлось принять нескольких эсэсовских представителей на работу в МИД, чтобы обеспечить себе перемирие в войне «черного ордена» с его министерством. Рейхсминистр по делам оккупированных восточных территорий Альфред Розенберг[23] объединился с группенфюрером СС Готтлобом Бергером[24], чтобы отразить интриги формально подчиненного ему рейхскомиссара Украины Эриха Коха.

Черному ордену, вынужденному с огромными усилиями протискиваться сквозь джунгли борьбы за влияние, не хватало ни времени, ни сил для захвата абсолютной власти в Германии. Безусловно, Гиммлеру удавалось узурпировать одну властную позицию за другой, но существовали две силы, которых СС так и не удалось одолеть, — партия и вооруженные силы. Гиммлер был вынужден терпеть, когда партия, трудовой фронт[25] и СА начали охоту на так называемых «доверенных лиц» — осведомителей службы безопасности; смириться с запрещением выпуска «Сообщений из рейха» — готовившихся СД информационных бюллетеней о внутриполитической обстановке в стране; промолчать когда самый влиятельный человек на территории оккупированной Польши — генерал-губернатор Ханс Франк под радостную овацию вермахта и СА вышвырнул за дверь обергруппенфюрера Фридриха Вильгельма Крюгера[26] .

Хотя в ближайшем окружении Гитлера росло число эсэсовских мундиров, скрытое недоверие фюрера держало СС на должном расстоянии от последних решающих властных вершин государства. Гитлер постоянно давал фюрерам-эсэсовцам почувствовать, что они всего лишь его подручные. «Полиция новой Германии ничем не лучше старой», — любил ворчать он, а когда руководство СС против его воли вмешалось в немецкую политику в Румынии, фюрер пришел в такую ярость, что назвал СС «черной чумой», которую он еще выметет железной метлой.

Рейхсфюрера СС всегда бросало в холодный пот от одного только вызова к шефу. Обычно Гитлер обращался с ним как с усердным, но не слишком смышленым подмастерьем и никогда не рассматривал в качестве своего преемника. В марте 1945 года фюрер пояснил: «Гиммлера никогда не признает партия, да и вообще он абсолютно нетворческая личность».

Безусловно, правила борьбы каждого против всех подталкивали СС на сторону сильнейшего. При этом в империи Адольфа Гитлера существовала полностью бесправная группа людей, которую некому было защитить, — евреи. Они становились легкой добычей концентрационных лагерей и душегубок СС, за них не заступался ни один из высших иерархов режима. Здесь, и только здесь пролегала граница из колючей проволоки, окружавшая то реальное государство СС, которое когда-либо существовало, — мир концентрационных лагерей. Узники гиммлеровских «кацетов» находились на положении бесправных рабов и были полностью предоставлены судьбе. Однако история их истребления знает и отдельных людей в партии, представителей старой гвардии и видных функционеров СС, а также сановников стран — союзниц нацистского рейха, которым удавалось вставлять палки в колеса гиммлеровской машины смерти.

К ним можно отнести в частности, генерального комиссара оккупированной Белоруссии Вильгельма Кубе[27], отдававшего под суд офицеров полиции за бесчинства, допущенные ими по отношению к еврейскому населению, и решившегося взять под свою защиту евреев, привезенных в Минск для уничтожения.

Можно отметить и обергруппенфюрера СС Вернера Беста, сорвавшего программу по массовому истреблению датских евреев и давшего возможность тысячам из них уйти в нейтральную Швецию.

Достойное место в этом ряду занимает лечащий врач и массажист Гиммлера Феликс Керстен[28], которого сам рейхсфюрер СС называл «мой лучший друг, мой Будда». В самом сердце черного ордена д-р Керстен, избавляя сановного пациента от мучительных болей в желудке, в то же время спасал и человеческие жизни. Благодаря ему, евреи из Финляндии, а также тысячи их соплеменников из других стран смогли спастись за границей.

Были среди порядочных людей также итальянские генералы, балканские политики и даже французские коллаборационисты, которые, раскинув над сотнями тысяч европейских евреев замысловатую сеть, сумели на протяжении ряда лет морочить голову ищейкам Айхмана.

Эти примеры подтверждают несостоятельность мифа о монолитности «государства СС». Летопись национал-социализма отражает его противоречивость и неоднородность. Наверное, не было ни одного высшего функционера СС, который бы не был на ножах с другим эсэсовским фюрером; не было и таких вопросов практической политики, по которым бы не расходились во мнениях руководители черного ордена. Уже в Нюрнберге оберфюрер СС Гюнтер Райнеке жаловался, что «СС насквозь была пронизана полностью чуждыми людьми и структурами».

Секретные досье СС, которые, к сожалению, до сих пор не в полной мере используются большинством исследователей, способны пролить свет на многочисленные конфликты внутри эсэсовской иерархии. Изучая архивные документы, можно узнать о том, как Гиммлер обвинял группенфюрера СС Эггерта Реедера[29], за срыв «германизации» Бельгии, что командующий нюрнбергским гарнизоном войск СС наотрез отказывался сотрудничать с местными руководителями общих СС и СД. Архивы рассказывают о том, как один унтерштурмфюрер СС собирал компромат на группенфюрера СС Готтлоба Бергера, который, в свою очередь, писал доносы на своих коллег, обвиняя их в потворстве католической церкви. Имеются данные о том, что вышеупомянутый Олендорф издевался над гиммлеровской навязчивой идеей «крови и земли». Главное управление имперской безопасности и главное административно-хозяйственное управление СС никак не могли прийти к единому мнению, следует ли евреев убивать сразу или же сначала превращать их в рабов. Гестапо расстреливало русских перебежчиков, из которых СД собиралась создавать русскую антисоветскую армию.

Свою лепту во внутренние распри СС вносили и представители в ряде подчиненных ей структур «непосвященного народа», то есть люди, не являвшиеся даже членами «черного ордена». Так, католик Рихард Корхерр стал инспектором по вопросам статистики, бухгалтер Ханс Хохберг — «серым кардиналом» промышленных предприятий СС, а высокопоставленный строительный чиновник из министерства авиации, регирунгсбаудиректор Ханс Каммлер[30] за несколько лет вырос до генерала СС — руководителя строительства концентрационных лагерей.

Загадочным, необъяснимым, не поддающимся человеческой логике видится мир охранных отрядов. Напротив, вполне логичными кажутся аргументы, которыми оперируют иные ученые и публицисты, пытаясь объяснить феномен СС.

Истинная история СС никогда не подчинялась какому бы четкому плану, скорее, она протекала по велению случая и сложившихся обстоятельств. История СС, как и история любого тайного ордена, — это история идеалистов и преступников, честолюбцев и романтиков.

Глава 1

ОБРАЗОВАНИЕ СС

Истоки возникновения СС неразделимы с историей зарождения самого нацистского движения в суматошную послевоенную весну 1919 года, когда добровольческим отрядам (фрайкорам)[31] и частям рейхсвера[32] удалось изгнать красное руководство Баварии.

Невольным же «акушером» национал-социализма суждено было стать мюнхенскому историку, профессору Карлу Александру фон Мюллеру. Он поддерживал тесные контакты с националистически настроенным офицерством, захватившим в то время мюнхенскую политическую арену. На одном из солдатских митингов Мюллер обратил внимание на молодого оратора, отличавшегося захватывающим красноречием.

«Я увидел, — рассказывал Мюллер впоследствии, — бледное худое лицо, не по-солдатски падающую на лоб челку, коротко подстриженные усики. Однако что поразило меня, так это неестественно большие голубые глаза, светившиеся ледяным фанатизмом».

Мюллер обратился к стоявшему с ним рядом бывшему однокласснику — капитану генерального штаба Майру.

— Знаешь ли ты, что среди твоих подопечных есть парень с прирожденным ораторским талантом?

Карл Майр, начальник отдела, отвечавшего за пропаганду и работу с прессой в штабе IV военного округа, дислоцированного в Баварии, мгновенно понял, о ком идет речь.

— Это же ефрейтор Гитлер из полка «Лист»… Эй, Гитлер, быстро ко мне!

Ефрейтор послушно подошел. В его скованных, несколько неуклюжих движениях Мюллер ощутил своеобразную смесь неуверенности в себе и упрямства.

Эта сцена наглядно иллюстрирует зависимость раннего Адольфа Гитлера от офицеров баварского рейхсвера, соблюдение субординации, свойственное ему чувство подобострастия перед старшими по воинскому званию, от которого будущий фюрер «великогерманской империи» долгие годы не мог избавиться.

С июня 1919 года отдел Майра, размещенный в здании штаба округа баварского военного министерства на мюнхенской Шенфельдерштрассе, начал вербовать осведомителей в различных воинских частях, расквартированных на территории Баварии. В списках агентов появилась и фамилия Адольфа Гитлера. Везде, где Майру требовалась поддержка на идеологическом фронте, он направлял туда информатора Гитлера, который готов был дать «последний „риторический“ бой». Со временем ефрейтор сделался настолько незаменимым, что капитан в переписке с ним сменил командирский тон на более вежливую форму обращаясь к нему: «Многоуважаемый г сподин Гитлер!» Вскоре австриец стал не только частым гостем на Шенфельдерштрассе, но и получил право называться «политическим сотрудником» капитана Майра. Когда в демобилизационном лагере Лехфельд возникла опасность солдатского бунта, он направил туда Гитлера.

23 августа 1919 года, осведомитель рейхсвера Лоренц Франк с восторгом докладывал по инстанции: «Господин Гитлер — прирожденный народный трибун! Своей манерой держаться и страстным фанатизмом он без труда приковал к себе внимание митингующих».

Заметные успехи ефрейтора подвигнули капитана использовать своего агента на более ответственной работе. Помимо пропаганды в задачи отдела Майра входило освещение деятельности политических партий и организаций, действовавших на территории Баварии. В итоге Гитлер был внедрен в немецкую рабочую партию (ДАП). На деле эта партия представляла собой кучку воинствующих политиканов, провозглашавших помимо ненависти к республике и евреям идеи мелкобуржуазного варианта социализма, основанного на борьбе против так называемой «заинтересованности в наемном труде»[33].

Посланцу рейхсвера удалось достаточно быстро стать «звездным оратором» на собраниях и митингах партии, способным заткнуть за пояс любого конкурента по риторике. Уже в январе 1920 года ДАП, насчитывавшая в своих рядах всего 64 члена, избрала Гитлера своим главным пропагандистом, утвердила подготовленную при его участии новую партийную программу, а также предложенное австрийцем новое название партии — национал-социалистская немецкая рабочая партия (НСДАП).

К этому времени Карла Майра, ушедшего на пенсию, сменил невысокий, плотный офицер, выделявшийся гладко выбритым массивным черепом, покрытым шрамами лицом и вдавленным носом. Багровый цвет лица выдавал в его хозяине необузданные страсти, поистине взрывную жажду деятельности. Именно этому человеку было предопределено судьбой запустить Гитлера, уже уволенного из армии, в сферы большой политики. Звали его капитан Эрнст Рём[34].

По натуре Рём представлял собой странный симбиоз героя наполеоновских войн — генерала Шарнхорста и лавочника-бузотера из баварской глубинки. В его крови клокотало неутоленное стремление ко всякого рода заговорам и интригам. Несмотря на склонность к гомосексуализму, Рём считался среди своих товарищей честным рубакой, хотя и грубым, чуждым всякой утонченности, однако обладающим редким даром настоящего гражданского мужества.

В широкой натуре капитана соединялись многие, на первый взгляд взаимоисключающиеся качества. Так, например, он поклялся низложенному баварскому венценосцу Людвигу III «сохранять верность данной ему присяге до самой смерти».

Являясь при этом холодным прагматиком, он рассматривал Баварию, как некую последнюю «ячейку порядка», которую следовало всемерно укреплять, чтобы использовать в качестве трамплина для «штурма Берлина — оплота революции». Этот мюнхенский кондотьер, хотя и в самых крайних формах, воплощал в себе чаяния целого поколения разочарованных жизнью офицеров-фронтовиков, которых поражение в войне и крушение монархии кинули в болото нищенской и убогой жизни.

Лишенные былого элитарного статуса бывшие фронтовики в шатком, презираемом всеми новом общественном устройстве, называемом демократией, порожденной ноябрьской революцией, усмотрели корень всех бед, постигших родину и лично их. Они начали всерьез подумывать о возвращении утраченных социальных позиций, о воссоздании былой боевой мощи империи, уничтоженной союзниками в 1918 году.

И такой исторический шанс они получили. Именно в Баварии в результате победы над коммунистами военные на непродолжительное время оказались у кормила власти. После разгона советской республики резко вырос статус человека в военной форме. В итоге баварский офицерский корпус, сильно потрепанный социал-демократами и лишь на словах поддержанный правокатолической баварской народной партией (БНП), стал играть ведущую роль на мюнхенской политической сцене. Капитан Карл Майр, о котором мы упоминали, руководил надзором за политическими партиями и движениями, его коллега, Христиан Рот, возглавлял органы юстиции, а обер-лейтенант Эрнст Пёнер заведовал мюнхенским полицей-президиумом. На тридцатидвухлетнего капитана Эрнста Рёма, бывшего начальника штаба городской военной комендатуры, а затем — руководителя отдела вооружения и снаряжения штаба бригады, возглавляемой полковником Францем фон Эппом, была возложена достаточно щекотливая задача: организовать на территории Баварии систему вооруженной гражданской самообороны.

Дело в том, что по условиям Версальского договора численность личного состава и вооружение германской армии строго ограничивались. Оставшиеся 7 пехотных и 3 кавалерийские дивизии рейхсвера практически не имели необходимых в случае войны резервов. Военные видели выход из создавшегося положения в образовании параллельно официальному рейхсверу подпольной армии — так называемого «черного рейхсвера». Эрнст Рём же, по словам историка Конрада Хайдена, предлагал образовать постоянно действующий военный резерв в форме общенациональной милиции, личный состав которой составляли бы «бюргеры с винтовкой в шкафу». В лице члена «Земельного охотничьего совета» активиста БНП Георга Эшериха капитан нашел весьма изобретательного помощника для реализации своей идеи. Вдвоем им удалось сколотить самую мощную в истории Германии организацию гражданского ополчения из числа местных жителей — баварский «айнвонервер».

Неутомимый Рём приобретал оружие, доставал снаряжение, оборудовал подпольные склады боеприпасов. Не забывал он и тщательно заметать следы от возможных ищеек центрального правительства и западных союзников. Только в Мюнхене предприимчивому капитану удалось собрать впечатляющий арсенал, которому могло бы позавидовать даже целое воинское соединение: 169 легких и 11 тяжелых орудий, 760 пулеметов, 21 351 винтовок, карабинов и пистолетов, 300 тыс. ручных гранат, 8 млн патронов. Масштабы бурной деятельности Рёма были таковы, что треть всего вооружения, выделенного в 1935 году для оснащения вновь образованного вермахта, поступала из заложенных им тайных арсеналов.

Однако уже летом 1921 года в истории баварского «гражданского ополчения» была поставлена жирная точка. Под нажимом представителей западных держав-победительниц имперское правительство объявило «айнвонервер» вне закона. Эрнст Рём не только лишился собственной вооруженной силы, но и потерял влиятельных покровителей. В итоге его «армия» сократилась до немногочисленной разрозненной кучки «бойцов» из осколков всевозможных фрайкоров и других ультраправых полувоенных формирований, влачивших в своей массе жалкое существование в мюнхенских пивных и погрязших в скандалах, драках и убийствах.

Вскоре «борцы с демократией» сообразили, что без «поддержки широких народных масс» они дальше не двинутся. В командирах разного уровня недостатка не было, не хватало главного — свиты, которая, как известно, делает королей, дает им возможность почувствовать себя настоящими вождями. Не было готовых на все исполнительных подчиненных — той самой толпы, меткое определение которой дал поэт-реакционер Богислав фон Зельков:

Ненавижу толпу, мелочную, низкую, способную, согнув шею, лишь жрать спать да детей рожать.

Ненавижу толпу, трусливую, покорную, сегодня преданную мне, а завтра сосущую кровь мою.

Рём, однако, не принадлежал к категории людей, способных повести за собой массы. На одной из сходок ультраправой группировки «Железный кулак», каких в Мюнхене в ту пору было великое множество, он обратил внимание на агитатора из НСДАП Адольфа Гитлера. Их познакомили. В бывшем осведомителе опытный капитан смог разглядеть «страстного трибуна», способного призвать под знамена его подпольной армии тысячи рекрутов.

Не успел еще Адольф Гитлер, избранный в июле 1921 года первым председателем НСДАП, приступить к своим партийным обязанностям, как Эрнст Рём уже решил для себя: «Вместе с Гитлером — пробиваться к власти!»

Пока австрийский демагог бегал по мюнхенским пивным, зазывая на борьбу с «ноябрьскими предателями» мелких бюргеров, недовольных инфляцией, Рёму удалось сколотить небольшую подвижную группу, призванную оберегать бесценную жизнь «страстного трибуна». Командир 19-й минометной роты капитан Шрек выделил ему солдат, готовых изувечить любого, кто осмелится посягнуть на «порядок» при проведении нацистских сборищ. Именно на базе этой «подвижной группы» была организована служба порядка партии, переформированная затем в физкультурно-спортивное отделение. В итоге на свет появилась организация, без которой немыслима история самого нацистского движения — «штурмовой отряд» (штурмабтайлунг) сокращенно — СА.

Рём не только лично подбирал бойцов для первого «штурмового отряда», но разыскивал и командиров. Будущих фюреров СА он нашел среди остатков штаба 2-й морской бригады, возглавлявшейся в свое время крайне радикально настроенным капитаном 3-го ранга Германом Эрхардтом[35]. За участие в Капповском путче[36] в марте 1920 года, направленном против имперского правительства, бригаду расформировали. Ее офицеры рассеялись по стране. В Мюнхене приспешники Эрхардта укрылись за стенами некоей полуподпольной группировки, известной как организация «Консул». Сначала несговорчивый Эрхардт категорически отказался иметь дело с Гитлером. Услышав имя нацистского фюрера, моряк воскликнул: «О, Господи, что же этому идиоту еще понадобилось?!» Однако Рём выдвинул свой аргумент: бригада так или иначе нуждается в офицерском пополнении, а с помощью СА с кадрами проблем не будет. Тогда Эрхард дал свое согласие и выделил для СА своих лучших сподвижников. В итоге лейтенант Иоахим Ульрих Клинч занялся обучением командного состава штурмовиков, а его тезка, капитан-лейтенант Иоахим Хофман, возглавил штаб СА. Позже к ним примкнул капитан-лейтенант барон Манфред фон Киллингер, находившийся в полицейском розыске за соучастие в нашумевшем убийстве Маттиаса Эрцбергера[37]. После перехода под флаг СА морякам пришлось изменить и свой боевой гимн. Вместо принятых ранее слов: «бригада Эрхардта», теперь следовало петь — «штурмовой отряд Гитлера». Музыка осталась прежней, но гимн стал звучать так:

Свастика на каске да черно-бело-красная в анфас.Штурмовым отрядомГитлера называют нас.

3 августа 1920 года, в день основания первого штурмового отряда, его руководители торжественно поклялись, что СА — «железная организация», будет верно служить НСДАП и «с радостью повиноваться фюреру». Однако очень скоро Гитлер убедился, насколько формальна была эта клятва, как и вообще его власть над СА. Беспрекословно штурмовики подчинялись только своим командирам — ставленникам Рёма и Эрхардта. Не разделяли они и взглядов Гитлера на предназначение и функции штурмовых отрядов. Фюрер НСДАП, например, видел в СА лишь удобный инструмент для осуществления политической пропаганды: штурмовики могли оперативно оклеить весь город нацистскими предвыборными плакатами, легко одержать победу в «пивных баталиях», очаровать впечатлительных сограждан своими парадами и построениями. Главари же СА желали, чтобы их детище воспринималось как настоящее воинское формирование. Да и на самом деле баварские военные власти стали относиться к СА со всей серьезностью, учитывая штурмовые отряды в своих мобилизационных планах. Так, на 7-й саперный батальон и на 19-й пехотный полк была возложена военная подготовка штурмовиков, а мюнхенскому полку СА, численный состав которого в 1923 году достиг 1150 человек, были приданы кавалерийские и артиллерийские подразделения.

Чтобы создать противовес группировке Эрхардта, Гитлер назначил на должность командующего СА героя летчика Первой мировой войны, кавалера ордена «Пур-ле-мерит» («За заслуги») капитана Германа Геринга[38]. В начале 1923 года новый глава штурмовиков учредил главное командование СА, сформированное по образу и подобию штаба армейской дивизии и включавшее должности командующих пехотой и артиллерией.

Однако Гитлер интуитивно чувствовал, что внутри партии формируется сила, подчиняющаяся чужим приказам. Так, подполковник в отставке Герман Крибель, военный руководитель так называемого «Объединения патриотических союзов фронтовиков», в состав которого НСДАП входила наравне с другими праворадикальными группировками, выдвинул жесткое требование: «Политикам следует заткнуться!» В информационном бюллетене № 2, издаваемом главным командованием СА, был напечатан следующий пассаж: "Ортсгруппенфюреры (руководители местных штурмовых отрядов) готовы полностью поддержать вождя СА, если он возложит на себя лишь функции «трибуна». А из директивы начальника штаба СА Иоахима Хоффмана Гитлер узнал, что штурмовые отряды — это «особая организация национал-социалистского движения, независимая от партийного руководства и местных парторганизаций».

Так обозначился конфликт, которому суждено было сотрясать нацистское движение вплоть до физической ликвидации Рёма и его соратников. Начинался период беспощадной борьбы между вожаками СА и партократами. Уже тогда Гитлеру удалось предвосхитить надвигающуюся опасность: он решил создать собственную преторианскую гвардию, способную защитить его от своенравных штурмовиков.

В марте 1923 года появилась структура, ставшая зародышем будущего «черного ордена». А начиналось все так: несколько «старых борцов» поклялись Гитлеру защищать его от внешних и внутренних врагов даже ценой собственной жизни. Они назвали себя «штабсвахе» — «охрана штаба».

Именно тогда впервые на нацистской партийной форме появилась черная расцветка будущих СС. Гвардейцы фюрера решили внести в свое обмундирование элементы, отличающие их от общей массы штурмовиков. Кроме серо-зеленых фронтовых мундиров, цивильных ветровок защитного цвета они стали носить черные лыжные кепки с серебристым изображением «мертвой головы», а красное поле нарукавной повязки со свастикой обшили по краям черной лентой.

Жизнь штабной охраны не была долгой: уже через два месяца капитан Эрхардт порвал с Гитлером и забрал своих людей. Тогда фюрер создал новую охранную структуру, назвав ее «штосструпп» («ударный отряд») «Адольф Гитлер». Возглавил новое подразделение торговец канцтоварами и казначей партии карликоподобный Иосиф Берхтольд[39], его заместителем назначили Юлиуса Шрека[40].

Ежедневно члены этого отряда встречались в мюнхенской пивной «Торброй», что у Изарских ворот. Там, в прокуренных залах кегельбана обсуждались их первые операции. Следует отметить, что принадлежали они к иной социальной группе, чем штурмовики Рёма и Эрхардта, происходя в своей массе из мелкобуржуазных кварталов и рабочих окраин Мюнхена и его предместий и промышляя в основном ремесленничеством. Если среди них и встречались офицеры, то исключительно — лейтенанты запаса. Первый и главный телохранитель фюрера Ульрих Граф[41] ранее работал мясником и прославился как борец-любитель. Личный друг Гитлера, часовщик Эмиль Морис[42] находился в розыске за растрату. Еще один охранник, бывший конюх Христиан Вебер[43], зарабатывал мизерные чаевые в мюнхенском трактире «Цум блауен брок» в качестве полового.

Этих людей объединяла общая задача оберегать жизнь Гитлера и других высших нацистских вождей. Куда бы ни направлялся фюрер, там тут же появлялись его «гвардейцы», вооруженные «ластиками» и «зажигалками» (так они называли свои резиновые дубинки и пистолеты), чтобы оградить вождя от возможных противников. В 1942 году Гитлер с восторгом вспоминал об этих «людях, постоянно готовых к революционному подвигу, знавших, что впереди — жестокая борьба».

В ноябре 1923 года в политической жизни Баварии произошли резкие перемены: глава правительства, генеральный государственный комиссар Густав фон Кар[44] и командующий местным рейхсвером генерал-майор Герман Лессов, оба убежденные монархисты-сепаратисты, до такой степени перессорились с Берлином, что на повестку дня встал вопрос о выходе Баварии из состава республики Все силы, сгруппировавшиеся за послевоенные годы вокруг баварского военного правительства — этой «ячейки порядка» на территории республиканской Германии, объединенные смертельной ненавистью к демократии и прогрессу, стали готовиться к решающему сражению.

Гитлер решил использовать сложившуюся ситуацию в своих целях. Как только фон Кар объявил о созыве 8 ноября собрания почетных граждан, которое должно было состояться в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер» что на Розенхаймерштрассе, лидер нацистов приступил к подготовке переворота. Он догадывался, что на собрании Кар попытается провозгласить независимость Баварии. Однако австрийцу и этого казалось недостаточно. Ему хотелось подтолкнуть сепаратистов к более решительным действиям — к походу на Берлин для устранения «ноябрьской республики».

Гитлер срочно разослал гонцов к своим националистическим союзникам, решившим вместе с ним участвовать в заговоре. Не забыл он оповестить и бывшего генерал-квартирмейстера рейхсвера Эриха Людендорфа[45], который согласился на переворот, даже не подозревая, что приглашен всего лишь в качестве «свадебного генерала». Подняв по тревоге 50 человек своей охраны, Гитлер, одетый в черный парадный костюм с Железным крестом 1-й степени на груди, направился на Розенхаймерштрассе. Около 8 часов вечера он уже стоял перед входом в «Бюргербройкеллер», ожидая начала событий.

Через 45 минут начальник охраны Берхтольд доставил к пивной пулемет и расположил его у входа. Не теряя ни секунды, Гитлер, окруженный своими гвардейцами, ворвался в переполненный зал, вынул пистолет и выстрелил в воздух. Взобравшись на стол, он прокричал:

— Вспыхнула национальная революция! Зал окружен шестью сотнями хорошо вооруженных людей! Всем оставаться на своих местах! Баварское правительство и правительство республики низложены! Формируется временное имперское правительство!

Захваченные врасплох баварские военные и политики решили прислушаться к его речам и на словах согласились поддержать Гитлера. Однако уже на следующий день Кар и Лессов направили подчиненные им войска против «национального революционера». Сам же незадачливый стратег как прикованный сидел в «Бюргербройкеллере», ожидая хороших вестей, которые так и не поступили.

Единственное сообщение вселяло надежду: капитан Рём во главе созданного им полувоенного формирования «Рейхскригсфлагге» («Имперский военный флаг») проник в здание военного министерства и удерживает его.

В середине дня 9 ноября Гитлер, его сподвижники и союзники, построенные в колонны по восемь человек, направились по узкой Резиденцштрассе к военному министерству. На площади Одеонплац они наткнулись на отряд земельной полиции, численностью в 100 человек, расположившийся на ступенях здания мюнхенского «Фельдхеррнхалле» (дворца полководцев). Путчисты не сбавляли шаг. Видя это, служители порядка преградили им путь. Побледневшие Гитлер и Людендорф шаг за шагом приближались к шеренге полицейских. Граф подбежал к полицейским шеренгам и закричал:

— Не стреляйте! Идут их превосходительства Людендорф и Гитлер!

Но тут раздались выстрелы.

Итог неудавшегося переворота: было убито 16 национал-социалистов, в том числе пятеро из личной охраны Гитлера. Погибли также трое полицейских. Почти все вожаки нацистского движения оказались за решеткой. Лишь шефу охраны Берхтольду и тяжело раненному Герингу удалось скрыться и бежать в Австрию.

Одержимость Гитлера фактически уничтожила НСДАП. Партия, СА и «штосструпп» были объявлены вне закона. Оставшиеся на свободе кучки нацистов рассорились между собой. Сначала ультраправые попытались объединиться под спасительным флагом Людендорфа, но затем стали распадаться на все новые группировки и фракции. Лишь неутомимый Эрнст Рём, арестованный, а затем выпущенный на поруки, не потерял надежду на продолжение борьбы. В тюремной камере Ландсбергской тюрьмы Гитлер назначил его командиром подпольных штурмовых отрядов.

Очень скоро Рём понял, что баварское правительство не собирается снимать запрета с СА. Дело в том, что Кар с помощью фон Эппа[46] объединил все полувоенные формирования в полностью контролируемый правительством отряд «Нотбан» (экстренное объединение). Тогда из остатков разгромленных СА Рём образовал новую структуру — «Фронтбан» (объединение фронтовиков), которую формально подчинил Людендорфу.

До «пивного путча» 1923 года география гитлеровского движения едва ли выходила за границы Мюнхена с окрестностями. Благодаря же созданию «Фронтбана» Рёму впервые удалось привлечь к себе и идеям сидящего за решеткой австрийца новых сторонников по всей стране. Во вновь созданную структуру потянулись «бойцы» былых фрайкоров и других подпольных полувоенных формирований, нацисты из Северной Германии, оставшиеся без командиров, одним словом — бандиты, сделавшие грабеж стилем жизни будущих СА. Под штандартами Рёма собрались такие типы, как капитан Петер фон Хайдебрек и граф Вольф-Генрих фон Хелльдорф[47]. А с бывшим лейтенантом Эдмундом Хайнесом[48] — хулиганом, погрязшим во всех мыслимых и немыслимых пороках, Рём, всегда заинтересованный в знакомстве с мужчинами, согласно его же мемуарам «решил познакомиться поближе».

В лучшие времена Гитлеру удалось собрать в СА максимум две тысячи человек. Теперь же Рём мог доложить узнику Ландсбергской тюрьмы о «Фронтбане» численностью в 30 тыс. бойцов. Однако Гитлер, узнав о растущем войске капитана, почувствовал себя несколько неуютно. Дело в том, что Рём не собирался отказываться от полной самостоятельности своей «военной» организации и ее независимости от партийной верхушки, о чем открыто заявлял: «Я и сегодня солдат, и только — солдат».

«Политическое и военное движения должны быть полностью независимыми друг от друга», — писал он Людендорфу.

Когда в декабре 1924 года освобожденный из тюрьмы Гитлер поручил капитану сформировать новые СА, между старыми партнерами дело чуть было не дошло до открытого конфликта. Гитлер не хотел ничего слышать о независимых штурмовых отрядах. Рём же твердо стоял на своем, доказывая, что партократ не может командовать солдатом, и дело Гитлера — оставаться «трибуном»

«Я не потерплю политики ни во „Фронтбане“, ни в СА!.. Я строжайше запретил личному составу СА всякое вмешательство в партийные дела. В свою очередь, я также строго запретил фюрерам СА выполнять указания партийных функционеров», — огласил Рём свою, не терпящую возражений позицию в специальном меморандуме, адресованном бывшему ефрейтору.

Однако Рём так и не понял, что Гитлер уже принял решение — не допускать создания СА, пока он не будет полностью уверен, что никогда впредь люди в форме штурмовиков не будут навязывать ему свою волю. В конце концов он разошелся с Рёмом.

Бывшему основателю СА не оставалось ничего другого, как послать 30 апреля 1925 года Гитлеру прощальную записку:

«В память о тяжелых и прекрасных часах, проведенных вместе, сердечно благодарю тебя за товарищеское отношение и прошу не лишать меня твоей дружбы». Лишь спустя месяц Гитлер соизволил ему ответить, причем весьма своеобразным способом. Он поручил своему секретарю сообщить Рёму следующее:

«Никакой военной организации г-н Гитлер впредь создавать не намерен. И если в свое время он и пошел на подобный шаг, то лишь по настоянию некоторых господ, которые в итоге предали его. Сегодня же он нуждается только в охране партийных собраний, как до 1923 года».

Час рождения «черного ордена» приближался. Старые штурмовые отряды рёмовско-эрхардтского пошиба были заменены СС. Их задачей стало находиться постоянно рядом с Гитлером, укреплять авторитет партии, беспрекословно выполнять все приказы фюрера.

«Я сказал себе тогда, — вспоминал Гитлер позже, — что мне необходима такая личная охрана, которая, будь она даже и немногочисленной, должна быть мне безоговорочно преданной, чтобы охранники, если потребуется, были готовы пойти за меня даже против собственных братьев. Лучше иметь всего 20 человек, при условии разумеется, что на них можно полностью положиться, чем бесполезную толпу».

Естественно, рядовые партийцы получили иную версию о причинах образования СС, которая со временем вошла во все учебники истории третьего рейха. Заключалась она в следующем: в связи с тем, что СА все еще находились под запретом, в феврале 1925 года вновь воссозданная партия сформировала службу самоохраны, призванную защитить ее от террора со стороны политических противников. Умалчивалось, конечно, и о том, что Гитлер сознательно оттягивал воссоздание штурмовых отрядов. Дело в том, что запрет СА отнюдь не распространялся на всю территорию Германии, наоборот, в северо-западной части страны отряды СА росли и крепли. Другое дело, что они отказывались признать своим вождем сомнительного мюнхенского фюрера.

Тогда-то Гитлер и решил воспользоваться сложившейся ситуацией для создания собственной «лейб-гвардии». В апреле 1925 года он приказал ветерану «штосструппа» Юлиусу Шреку, ставшему к тому времени еще и личным водителем фюрера, сформировать новую охрану штаба. Через несколько недель эта группа получила свое новое название — «шутцштаффель» («охранный отряд»). Первых эсэсовцев Шрек нашел там же, где ранее набирал личный состав для «штабсвахе» и «штосструппа» — среди завсегдатаев пивной «Торброй». Первоначально охранный отряд состоял лишь из восьми человек, частично уже послуживших в «штосструппе». Сохранилась и старая униформа. Нововведением стала общепартийная коричневая рубашка[49], сменившая серо-зеленый френч, а также черный галстук (отряды СА при коричневой рубашке носили галстуки коричневого же цвета).

Вскоре Шрек принялся создавать охранные отряды и за пределами Баварии. 21 сентября 1925 года он разослал региональным отделениям НСДАП свой циркуляр № 1, в котором призвал организовывать отряды СС на местах. Партийным органам предлагалось формировать небольшие боеспособные элитные группы (командир и 10 подчиненных), только Берлину выделялась повышенная квота — 2 руководителя и 20 человек.

Шрек внимательно следил за тем, чтобы в СС попадали только специально отобранные люди, соответствующие нацистскому представлению о сверхчеловеке. Набиралась основном молодежь, то есть лица в возрасте от 23 до 35 лет. Новобранцы должны были обладать «отменным здоровьем и крепким телосложением». При поступлении им надлежало представить две рекомендации, а также полицейскую справку о проживании в течение последних 5 лет в данной местности. «Кандидатуры хронических пьяниц, слабаков, а также лиц, отягощенных иными пороками, — не рассматриваются»,-гласили «Правила СС».

Когда в ноябре 1925 года партийный орган НСДАП «Фёлькишер беобахтер» опубликовал заметку о том, что в мюнхенском районе Нойхаузен некий Дауб сформировал из 15 бывших штурмовиков охранный отряд и назначил себя его фюрером, Юлиус Шрек пришел в бешенство. 27 ноября он направил в адрес правления партии письмо следующего содержания:

«Это так называемое формирование — не что иное, как переименование бывшего отряда СА в охранный отряд. В связи с этим руководство СС просит правление партии потребовать от данных господ не использовать для их подразделения название „охранный отряд“. Подобное обезьянничанье не должно причинить ущерб созданной с большими усилиями организации, базирующейся на здоровой основе».

Шрек без устали призывал ускорить «объединение лучших и надежнейших членов партии для охраны и самоотверженной работы на благо движения». Главными задачами СС он объявил «охрану собраний, привлечение подписчиков и спонсоров для газеты „Фёлькишер беобахтер“, а также вербовку новых членов партии».

Алоис Розенвик, начальник отдела вновь созданного высшего органа СС, так называемого главного руководства, заявлял на чисто нацистском жаргоне:

«На наших черных фуражках мы носим черепа и кости в назидание нашим врагам и в знак готовности ценой собственной жизни защищать идеи нашего фюрера».

Тем временем в Мюнхен начали поступать победные донесения с мест. Так, в Дрездене эсэсовцам удалось предотвратить попытку взрыва на нацистском собрании, будто бы подготовленного коммунистами.

«После того как в „Мраморном дворце“ объединенные отряды СС из Дрездена, Плауэна, Цвиккау и Хемница не только основательно избили коммунистов, но и повыкидывали некоторых из них из окон, — ни один марксист в Саксонии больше не посмеет потревожить наших собраний!» — рапортовал Розенвик.

Уже в декабре 1925 года главное руководство СС могло доложить партии, что в ее распоряжении «имеется централизованная охранная организация численностью около 1000 человек». Хотя вскоре это число и сократилось до 200, СС стала первой структурной организацией НСДАП, занявшей серьезные позиции фактически на всей территории Германии.

В апреле 1926 года прибывший из австрийской эмиграции прежний командир «штосструппа» Берхтольд сменил Шрека на посту руководителя СС. После возвращения амнистированных участников «пивного путча» Гитлер возвел охранные отряды в ранг элитной организации. 4 июля 1926 года на Втором съезде партии в Веймаре фюрер вручил СС так называемое «знамя крови» — то самое полотнище, под которым 9 ноября 1923 года его колонны шли по Резиденцштассе на штурм демократии.

СС росла и набирала сил. Теперь Гитлер мог повторить попытку создать «свои» СА: он прекрасно понимал, что без такого инструмента не сможет пробиться к власти в Германии — стране, помешанной на партийных армиях и марширующих колоннах.

Однако вожаки большинства штурмовых отрядов за границами Баварии и Австрии продолжали с недоверием относиться к бывшему ефрейтору. Поэтому возникла необходимость в достаточно авторитетном человеке, способном объединить разрозненных междоусобицами региональных фюреров. И такого человека Гитлеру удалось найти в лице бывшего вождя северогерманского фрайкора капитана в отставке Франца Пфеффера фон Заломона[50]. 27 июля 1926 года Иосиф Геббельс записал в своем дневнике: «12 часов: был у шефа. Первое совещание. Пфеффер назначен имперским фюрером СА».

Сложилась достаточно щекотливая ситуация: Пфеффер — доверенное лицо нацистских вождей Северной Германии, еще не признавших в мюнхенском фюрере общенационального лидера, вошел в состав правления НСДАП как разведчик и одновременно надзиратель.

Само собой разумеется, Гитлеру пришлось наделить Заломона значительными полномочиями. С 1 ноября 1926 года ему как верховному руководителю СА были подчинены все штурмовые отряды на территории Германии. Хотя Пфеффер и должен был безоговорочно выполнять все директивы партийного вождя, он мог по своему усмотрению заниматься организацией и строительством подчиненной ему структуры.

Союз с нацистами Северной Германии показался Гитлеру настолько важным, что он пошел на сокращение властных амбиций своего любимого детища — СС. В итоге охранные отряды перешли в ведение Пфеффера, однако их руководитель получил утешительный подарок — отныне он стал именоваться рейхсфюрером СС.

Командир «штосструппа» Берхтольд вскоре почувствовал опасность. Его элитное подразделение вполне могло попасть в зависимость от СА и партбюрократов. Эта проблема начала выкристаллизовываться еще до его назначения. Дело в том, что его предшественника Шрека отвергли сами члены главного руководства СС. Уступчивое поведение шефа напоминало им футбольный мяч, летавший между лукавыми партаппаратчиками типа Франца-Ксавьера Шварца[51] и СА.

«Мы пришли к выводу, — писал Гитлеру член руководства СС Эрнст Вагнер, — что Шрек не обладает качествами, необходимыми руководителю и организатору, а также не имеет веса, способного гарантировать СС положение элитного подразделения партии».

Берхтольд попытался выправить положение.

"СС подчиняются как местные, так и районные органы партии, — говорилось в директиве рейхсфюрера. В другом приказе утверждалось: «Охранные отряды занимают в составе движения полностью самостоятельное положение». Но победить партийный аппарат Берхтольду также не удалось. Началась тихая война СС и партийной бюрократии, которая продолжалась вплоть до падения третьего рейха.

11 мая 1926 года во время очередного партийного собрания эсэсовец Вагнер высказался, что кое-каких «бонз» следовало бы «выкурить» из зала. Названные им Боулер и Шварц тут же отреагировали на это: они запретили пускать Вагнера в помещение главного руководства СС, располагавшееся тогда в задней части дома 50 по мюнхенской Шеллингштрассе, причем рейхсфюреру СС Берхтольду пришлось собственноручно подписать об этом приказ.

"П/г (партайгеноссе)[52] Берхтольд дал мне понять, что пойти на этот шаг его принудили господа Боулер и Шварц!" — жаловался возмущенный Вагнер Адольфу Гитлеру.

После того как к этим неприятностям добавилось усиление властных амбиций СА, Берхтольд подал в отставку. В марте 1927 года новым рейхсфюрером СС стал его заместитель Эрхард Хайден. Но и ему не удалось сохранить независимые позиции СС.

Своим приказом Пфеффер запретил руководителям охранных отрядов создавать свои подразделения в населенных пунктах где СА была недостаточно сильно представлена. Им было позволено держать в общинах подразделения численностью, составляющей лишь 10 процентов от списочного состава местных отрядов СА. В связи с этим к 1928 году численность СС достигла каких-то жалких 280 человек. Все чаще «сверхчеловекам» приходилось подчиняться распоряжениям фюреров штурмовиков: выполнять их текущие поручения, раздавать пропагандистские материалы, распространять газету «Фёлькишер беобахтер», нести вспомогательную службу. И они довольствовались лишь такими «победными реляциями», как:

"В октябре месяце отдельным подразделениям СС удалось привлечь в НСДАП 249 новых членов; подписать 54 новых читателя на газету «Фёлькишер беобахтер», 169 читателей — на журнал «Штюрмер», 84 читателя — на журнал «Национал-социалист», 140 читателей — на газету «Зюдвестдойчер беобахтер» и подобрать еще 189 читателей — для прочих национал-социалистских изданий. Помимо этого распродано 2000 номеров журнала «Иллюстриртер беобахтер».

Заголовок этого отчета датирован ноябрем 1926 года гласил: «Так мы работаем!»

Только вера в свою исключительность позволила «этому войску, возможно, на пределе своих сил, благодаря честолюбию» (Конрад Хайден) маршировать вперед. Для СС действовал пароль: «Аристократия молчит!» Охранные отряды превратились в молчаливых попутчиков коричневых колонн штурмовиков, чеканивших шаг по мостовым германских городов. Лишь ужесточенные условия приема и доведенная до автоматизма дисциплина поддерживали в эсэсовцах чувство принадлежности к элите.

«СС никогда не участвует ни в каких дискуссиях на партийных собраниях или лекциях. То, что каждый член СС, присутствуя на подобных мероприятиях, не позволяет себе курить или покинуть помещение до окончания лекции или собрания, служит политическому воспитанию личного состава, — гласил приказ № 1, подписанный рейхсфюрером СС Эрхардом Хайденом 13 сентября 1927 года. — Рядовые эсэсовцы и командиры молчат и не вмешиваются в доклады и дискуссии (местного партийного руководства и СА), так как это их не касается»

Согласно приказам каждое подразделение перед началом партийного мероприятия должно было выстроиться «в колонну по двое по росту» и приготовиться к проверки документов; каждого эсэсовца обязывали иметь при себе следующие документы: членский билет НСДАП, удостоверение СС и песенник охранных отрядов. Особенно четко должен был выполняться приказ № 8, запрещавший ношение оружия. Гитлер собирался «легально» захватить власть, поэтому партия официально порвала со всевозможными сомнительными организациями и нелегальными военными объединениями. Офицерам СС приходилось ежедневно на построении обыскивать личный состав и забирать найденное оружие.

Железная дисциплина, царившая в охранных отрядах производила впечатление даже на политических противников. В секретной сводке Мюнхенского управления полиции за 7 мая 1929 года можно было прочесть сообщение, граничащее с восхищением: «Какие строгие требования предъявляются членам СС! При малейших отступлениях от правил, закрепленных текущими приказами, провинившегося ожидают денежные штрафы, изъятие нарукавной повязки на определенное время или отстранение от службы. Особое внимание уделяется поведению в строю и состоянию обмундирования каждого эсэсовца».

Любое появление охранных отрядов должно было демонстрировать, что СС — аристократия партии. «Эсэсовец — самый примерный член партии, какого можно себе представить», — говорилось в одном из наставлений руководства охранных отрядов. И в отрядной песне, которой обычно заканчивались мероприятия СС, должна была звучать вера в эсэсовскую исключительность:

Даже если все изменят,Мы будем верны до конца,Чтобы вечно над планетойСияла наша путеводная звезда.

«Если СА — это пехота, то СС — гвардия», — гордо заявлял один из эсэсовцев. Гвардия была у всех: у персов и греков, у Цезаря и Наполеона, у «старого Фрица» (король Пруссии Фридрих II Великий) — и так на протяжении всей истории, вплоть до мировой войны. Гвардией новой Германии будут охранные отряды. 6 января 1929 года Гитлер назначил новым рейхсфюрером СС Генриха Гиммлера.

Отныне история СС становилась его историей, хроника их дел — его хроникой, список преступлений охранных отрядов — его преступлениями.

Глава 2

ГЕНРИХ ГИММЛЕР

Состав медленно тащился на север. Лицо пассажира становилось все мрачнее. Вот уже несколько часов первый нацистский гауляйтер Гамбурга Альберт Кребс[53] был вынужден выслушивать болтовню человека сидевшего напротив, который, как и сам Кребс, ехал из Эльбфельде.

Визави гауляйтера был среднего роста, крепкого телосложения и имел обычное, несколько одутловатое лицо. Если маленький, почти скошенный подбородок говорил о некоторой мягкости характера его обладателя, то живой выразительный взгляд серо-голубых глаз за стеклышками пенсне свидетельствовал о присущей ему значительной силе воли. Крепкая фигура казалась несовместимой с маленькими, почти женскими руками и ухоженными ногтями.

Надо сказать, что тогда, весной 1929 года, гауляйтер не обратил никакого внимания на противоречивую натуру своего попутчика. С растущим раздражением внимал Кребс высказываниям нового рейхсфюрера СС Германа Гиммлера о текущей политической ситуации.

"В политике, — заявлял Гиммлер, — все зависит от тайных обстоятельств. В соответствии с этим хотелось бы знать, например, откуда у фюрера СА Конна столь странная фамилия. Очень уж созвучна она еврейской фамилии Коган, не правда ли? Следует также выяснить: не попал ли в свое время бывший банковский служащий гауляйтер Генрих Лозе[54] в зависимость от еврейского капитала…"

Кребсу оставалось, только молча кивать головой.

И по прошествии 30 лет эти гиммлеровские речи, когда-то так шокировавшие Кребса, все еще казались ему «смесью воинственной демагогии, обывательской застольной болтовни и проповеди фанатика-сектанта».

Впечатление, которое произвел на гамбургского гауляйтера партайгеноссе Гиммлер во время его инспекционной поездки по подразделениям охранных отрядов НСДАП, разделяли и другие национал-социалисты. В двадцатидевятилетнем начальнике СС они видели шумного, однако нерешительного и слишком провинциального гитлеровского аппаратчика. Дьявольские черты в портрете «сектанта» и «застольного демагога» добавятся значительно позже. Чем большую власть захватывали «женственные ручки» Гиммлера, тем демоничнее и ужаснее становился его образ для миллионов немцев. Со временем рейхсфюрер СС превратится в некую бестелесную абстракцию, безличное воплощение нацистского полицейского государства, в безжалостного монстра, стремившегося любой ценой искоренить инакомыслие. Никакая личная деталь, никакая черта характера так и не смогли раскрыть сущности явления, скрывавшегося за титулом «рейхсфюрер СС». Да, и сегодня немцы не могут понять, что это был за человек.

Даже люди, знавшие его лично, не в состоянии осмысленно рассказать, каким все-таки был Гиммлер. Его образ настолько противоречив, что современники и биографы предпочли рисовать портреты сразу нескольких Гиммлеров: Гиммлера — палача, Гиммлера — добропорядочного бюргера, Гиммлера — фанатичного идеолога расизма, Гиммлера — неподкупного апостола чистоты, Гиммлера — послушного инструмента своего фюрера, Гиммлера — тайного сторонника немецкого Сопротивления.

«Этот человек — злой дух Гитлера, холодный, расчетливый, жаждущий власти. Он являлся, пожалуй, наиболее целеустремленной и одновременно зловещей фигурой третьего рейха». Так считал бывший адъютант Гитлера генерал Фридрих Хоссбах.

А по мнению бывшего генерал-полковника танковых войск Хайнца Гудериана[55], рейхсфюрер СС был вообще каким-то «потусторонним явлением». Бывший верховный комиссар Лиги Наций по Данцигу швейцарец Карл Й. Буркхардт писал о Гиммлере: «Этого человека характеризовали гипертрофированное чувство субординации, узколобая исполнительность, нечеловеческая методичность с элементами автоматизма».

Разглядывая фотографию вождя черного ордена, нацистский идеолог Альфред Розенберг вспоминал: «Мне ни разу не удалось поймать взгляд Гиммлера. Его глаза вечно бегали и моргали, скрываясь за стеклами пенсне. Сейчас же они смотрят на меня прямо с фотографии, и мне кажется, что я в них кое-что смог-таки разглядеть — коварство».

Генералу-ракетчику Вальтеру Дорнбергеру[56], напротив, рейхсфюрер СС казался похожим «на интеллигентного школьного учителя, вовсе не способного к насилию». По его словам, Гиммлер «обладал редким талантом внимательного слушателя», был тихим, чуждым патетике, «человеком без нервов».

Швед граф Фольке Бернадотт[57], проводивший с Гиммлером тайные переговоры в 1945 году, вспоминал с удивлением: «Я не нашел в нем ничего демонического, он был весьма любезен в общении, показал, что обладает чувством юмора, иногда окрашенного в черные цвета, с удовольствием прибегал к анекдотам, чтобы поднять общее настроение».

Некоторые дипломаты ценили трезвость его суждений, а кое-кто из иностранцев и даже участников Сопротивления считали, что только при его поддержке удастся сместить Гитлера. «Монстр» Гиммлер, по мнению британского историка Х. Р. Тревор-Ропера, «обладал некоторыми качествами, которые делали его личность таинственной»

В итоге биографы рейхсфюрера СС выдвинули гипотезу, призванную хоть как-то объяснить наличие столь разных характеров в одном человеке. Они решили, что ключ к разгадке личности Гиммлера следует искать в его отрочестве и юности: отпрыск представителей среднего класса, выросший в тени отца-педанта и жестокосердной матери, не встречавший понимания в послевоенной жизни и нашедший, наконец, защиту в нацистском движении.

Гипотеза эта выглядит привлекательно и соответствует веянию времени, когда все непонятное легко объясняется с помощью психоанализа. Однако и она далека от действительности. Верно лишь то, что Гиммлер родился в добропорядочной баварской буржуазной семье. Его отношения с родителями и братьями, старшим — Гебхардом[58], родившимся в 1898 году, и младшим — Эрнстом[59], 1905 года рождения, ничем не омрачались. Ни полностью захватившая его работа в СС, ни попытки нервозной жены Маргариты внести раскол в отношения с отчим домом («как только я вспоминаю о твоих родителях, у меня дух захватывает от возмущения»), не смогли вырвать рейхсфюрера СС из уз семьи. Когда умерла его мать, Гиммлер, несмотря на болезнь, целую ночь простоял у гроба покойной. Во время похорон над могилой, взяв за руки братьев, он напыщенно произнес со свойственным ему пафосом: «Мы навсегда останемся вместе!»

Гиммлер постоянно воображал себя покровителем семьи. «Папочка не должен так много работать. Пусть чаще выходит на прогулку», — писал он, еще будучи студентом, в 1921 году «милой мамочке». Братьям не всегда удавалось избежать его педантичных поучений, достойных иного директора гимназии.

"Меня весьма радуют твои хорошие оценки. Однако зазнаваться не следует! — прочел 14 ноября 1920 года «Эрнстушка» в письме брата, который был лишь на пять лет старше его. — Я ожидаю, что ты исправишься и по истории…

Нельзя быть столь односторонним. Будь хорошим и послушным, не серди папочку и мамочку".

Свою долю заботливости получил и старший брат Гебхард, имевший несчастье полюбить дочь вайльхаймского банкира Паулу Штёльце, которая чем-то не пришлась по душе «железному блюстителю нравственности».

18 апреля 1923 года Генрих сообщил девушке без обиняков все, что о ней думает: «Чтобы ваш союз принес счастье вам обоим, а также пользу народу, он должен строиться на здоровых и чистых нравственных отношениях. Поэтому ты обязана с варварской строгостью сдерживать свои порывы».

Далее Паула прочла: «В связи с тем, что ты сама недостаточно строго и жестко работаешь над собой, а твой будущий супруг слишком добр к тебе, этим вопросом придется заниматься кому-то еще… Я считаю своим долгом сделать это для тебя». Затем будущий рейхсфюрер СС, вечно путавший героинь древнегерманского эпоса с женщинами XX столетия и рассматривавший добрачные отношения полов, как нарушение им же выдуманных постулатов нравственности, дал задание мюнхенскому детективному бюро Макса Блюмля «расследовать» прошлое девушки. Не дожидаясь его итогов, 14 марта 1924 года Генрих обратился с аналогичной просьбой к некоему чиновнику Ресснеру: «Прошу вас безотлагательно сообщить мне все, что Вам известно о связи фрейлейн Штёльце с вашим сотрудником Даффнером!». В итоге брат Гебхард сдался и расторг помолвку с Паулой.

Этот эпизод из жизни Генриха Гиммлера показывает, что тот в отличие от большинства нацистских вождей вырос в «добропорядочной» бюргерской среде. В отличие от Гитлера с его кошмарными воспоминаниями о бездомной, нищей жизни в Вене, в отличие от Геббельса[60], в отличие от эмигранта Альфреда Розенберга второй сын тайного советника по ведомству просвещения Гебхарда Гиммлера был типичным представителем своего класса.

7 октября 1900 года на втором этаже дома № 3 по мюнхенской Хильдегардштрассе на свет появился мальчик. Гиммлеру-старшему не пришлось беспокоиться о будущем общественном положении сына: над новорожденным простиралась заботливая длань одного из влиятельнейших людей Баварского королевства — виттельсбахского принца Генриха, бывшего в свое время учеником Гиммлера-старшего. В честь принца и назвали ребенка. Его высочество милостиво согласился стать крестным отцом и опекуном своего маленького тезки, после того как тайный советник нижайше доложил о том, что продолжатель его рода весит 7 фунтов и 200 граммов. Таким образом, наличие коронованного опекуна уже с пеленок предопределило для будущего рейхсфюрера СС консервативный жизненный стиль и мировоззрение верного монархии чиновного сословия.

Никогда юному Гиммлеру не пришло бы поэтому в голову поставить под сомнение авторитет родителей, не говоря уже об общественном устройстве. Гиммлер-отец учил юношу, что их предки всегда были примерными бюргерами, чем заложил в душе сына основу вагнеровского исторического романтизма — мира, населенного мужественными германскими воителями и их величественными женщинами, которым в недалеком будущем суждено было превратиться в нордических господ, чтобы соответствовать потребностям нацистской диктатуры. Мальчик быстро научился отдавать должное почтение окружавшему его миру чиновничества. Даже в невинном личном дневнике гимназиста Генриха отмечается социальное прилежание: все сановники упоминаются в нем при полных чинах и титулах.

Если твой опекун — принц, ты, разумеется, должен стать офицером. Здесь и лежит ключ к пониманию натуры Гиммлера: с ранних лет в мечтах он видел себя во главе победоносного войска. Однако этим детским грезам так никогда и не было суждено полностью осуществиться. Близорукий сын учителя собирался служить в императорском военно-морском флоте, но туда очкариков не брали. Тогда Генрих решил попытать счастье в сухопутных войсках. 26 июня 1917 года тайный советник Гиммлер записал в дневнике: «Мой сын изъявил настойчивое желание стать профессиональным пехотным офицером». Юноша никак не мог дождаться, когда он сможет пойти воевать. Еще в феврале 1915 года, когда брата Гебхарда призвали в ополчение, в дневнике Генриха появилась запись: «Ах, как я хочу стать быстрее взрослым, чтобы тоже попасть на фронт!» Слово в слово он переписывал фронтовые сводки генерального штаба и поругивал жителей города Ландсхута, куда переехала на жительство семья, за недостаточный патриотизм.

Навязчивая идея Генриха о фронте стала приобретать маниакальный характер, и Гиммлер-отец вынужден был просить своих покровителей при дворе досрочно устроить сына на военную службу. Друзья обещали похлопотать. В то время молодой Гиммлер смог в последний раз воспользоваться помощью погибшего на фронте опекуна. Управление двора сообщило «его высокоблагородию г-ну тайному советнику и проректору Гебхарду Гиммлеру»: «Банкирский дом „И. Н. Оберндёрфер“, Сальваторштрассе, 18, уполномочен перечислить вам 1000 рейхсмарок из 5 % военного займа. Примите эту сумму в качестве дара вашему сыну Генриху от его крестного отца — скоропостижно ушедшего от нас его королевского высочества принца Генриха».

В конце 1917 года Генрих Гиммлер был зачислен в ряды 11-го пехотного полка «Фон дер танн». Однако его военная карьера закончилась, фактически так и не начавшись. Впрочем, незадолго до своей смерти рейхсфюрер СС рассказывал шведскому графу Бернадотту, как «вместе со своими солдатами бился на передовой», а в иных «источниках» вообще говорится о том, что Гиммлер участвовал в крупном сражении на Западном фронте.

Все это однако чистый вымысел — подпрапорщик Гиммлер никогда не был на передовой. Ему не была дана возможность проявить себя на поле брани. После полугодовой начальной военной подготовки в Регенсбурге он с 15 июня по 15 сентября 1918 года учился на курсах подпрапорщиков во Фрайзинге и с 15 сентября по 1 октября 1918 года — на пулеметных курсах в Байройте. А через два месяца был демобилизован.

Но, как ни странно, послевоенная неразбериха вроде бы предоставила Гиммлеру шанс сделать военную карьеру. В феврале 1919 года баварский левосоциалистический премьер-министр Курт Айснер погиб от пули офицера. Коммунисты воспользовались этим и провозгласили Баварскую советскую республику. Законное правительство социал-демократов бежало в Бамберг, где стало собирать фрайкор, добровольческий корпус, состоявший в основном из бывших фронтовиков. В апреле 1919 года прибывшие из Берлина регулярные войска рейхсвера и части фрайкора начали готовиться к штурму красного Мюнхена. В небольшой добровольческий отряд лейтенанта Лаутенбахера записался и подпрапорщик Гиммлер. И опять он опоздал: его часть так и не послали в Мюнхен. Однако мужества он все же набрался. 17 июня 1919 года Гиммлер отправил письмо в штаб 11-го пехотного полка с просьбой выдать ему его документы, как он выразился, «в связи с тем, что через несколько дней я поступаю на службу в рейхсвер».

Однако и с рейхсвером ничего не вышло. Дело в том, что утрата высокого покровителя при дворе и растущая инфляция подсказали прагматичному Гиммлеру-старшему единственно правильное решение относительно дальнейшей судьбы сына: Генриху следует выучиться какой-нибудь более солидной и стоящей профессии, например агронома. Несостоявшемуся полководцу пришлось согласиться с предложением отца, тем более что сельское хозяйство его также интересовало. Еще мальчиком он собрал огромный гербарий. В недалеком будущем навязчивую любовь Гиммлера к растениям и травам испытали на себе узники нацистских концентрационных лагерей: Они должны были разводить грядки с травами, так как рейхсфюрер СС ценил их лечебные качества выше традиционной медицины.

Но и карьера агронома оказалась также рожденной под несчастливой звездой: не успел Генрих Гиммлер приступить к обучению в крупном крестьянском хозяйстве под Ингольштадтом, как его свалил тиф. Некий врач Грюнштадт, вынес приговор: «Занятия прекратить на год, затем — очное обучение в учебном заведении». После выздоровления, 18 октября 1919 года Гиммлера зачислили на сельскохозяйственное отделение высшего технического училища при Мюнхенском университете.

Так смогли ли сломить Гиммлера пережитые неудачи? Превратился ли он в «одинокого волка», брошенного всеми на задворках общества, как говорят легенды?

Ни в коем случае! В Мюнхене начался самый светлый, безоблачный период его жизни, ставящий биографов перед загадкой…

Ничто не выдавало в приветливом, всегда готовом помочь, слегка занудливом юноше, жадном до кулинарных наслаждений и выступавшим на мюнхенских маскарадах в костюме турецкого султана Абдул-Хамида, безответно влюбленном в даму по имени Майя Лориц будущего главного экзекутора массового террора.

Безусловно, политика и «игра в солдатики» еще какое-то время занимали его душу. Согласно членскому удостоверению от 16 мая 1920 года он записался в пресловутый мюнхенский «айнвонервер», в связи с чем получил на складе 21-й стрелковой бригады «1 винтовку и 50 патронов к ней, 1 каску, 2 патронташа и 1 мешок для сухарей (старого образца)».

1 декабря 1921 года Гиммлер считал особым днем в своей жизни: пришло сообщение, что ему присвоено звание прапорщика запаса. Совместно с группой националистически настроенных студентов Генриху удалось поучаствовать в подготовке заговора с целью освобождения из тюрьмы некоего графа Антона фон Арко ауф Валлей — убийцы бывшего премьер-министра Баварии Айснера. Однако в связи с заменой смертного приговора графу пожизненным заключением, заговорщики отказались от своего плана. По этому поводу Гиммлер особо расстраиваться не стал. Он невозмутимо записал в дневнике: «Что ж, как-нибудь в другой раз».

Его мучили другие, довольно неприятные проблемы. В ноябре 1919 года Гиммлер вступил в студенческое братство «Аполлон», не зная, как будет совмещать свою новую жизнь с архикатолическими убеждениями, полученными в родительском доме, и чрезвычайно восприимчивым желудком. Дело в том, что церковь запрещала дуэли, а врачи — пивные возлияния, обязательные атрибуты жизни немецких студенческих союзов. Хмельную проблему ему удалось решить сравнительно легко — братство освободило его от употребления пива.

Правда сотоварищи провалили его уже на следующих выборах в братство. Долго не мог «Хайни» найти и партнера по дуэли: очевидно, сокурсники считали его малоспособным и в этой области. Только на последнем курсе, в июне 1923 года нашелся студент, нанесший Гиммлеру шрамы на лице, без которых будущий глава СС не представлял себе тевтонского воспитания.

Гиммлеры всегда были убежденными католиками. Одному из кузенов Генриха — Августу Вильгельму Патину даже удалось дослужиться до каноника престижной мюнхенской церкви Хофкирхе. Да и сам Генрих Гиммлер считался верным христианином. Посещение воскресной мессы являлось для него не внешним ритуалом, а внутренней потребностью. В дневнике он записывал впечатления о каждом посещении им церковной службы, и почти всегда можно было прочесть: «В этой церкви я чувствовал себя особенно хорошо». Когда от девушки, за которой он робко ухаживал, Генрих услышал, что она причащается каждый день, то записал в дневнике: «Это было самое радостное известие, которое я получил за последние восемь дней!»

Однако вступление в студенческое братство несколько изменило отношение Гиммлера к церкви. Разрыв произошел не сразу, но из месяца в месяц становился все глубже. Сначала Генрих пытался сохранить в душе церковные постулаты, но воспитанное в родительском доме стремление к социальному приспособленчеству одержало верх над традицией.

«Я полагаю, что вступил в конфликт с моей религией, — записал Гиммлер в дневник 15 декабря 1919 года. — Хотя, что бы ни произошло, я всегда буду любить Господа, буду ему молиться, я навсегда останусь верным сыном католической церкви и буду ее защищать даже тогда, когда она отвернется от меня».

И это писал человек, который в будущем заставит десятки тысяч эсэсовцев отречься от церкви, человек, который предложит прилюдно казнить папу римского…

Разрыв с церковью не потряс Гиммлера, однако вызвал внутренний дискомфорт. К тому времени его интересы уже перенеслись в сферу мирской суеты. Более чем политика и религия, студента из Ландсхута захватывала полная соблазнов жизнь буржуазного Мюнхена, обеды у фрау Лориц, а также вопросы пола, волновавшие молодежь.

Анна Лориц, вдова оперного певца и содержательница семейного пансиона на мюнхенской Егерштрассе, 9, приходилась Гиммлерам дальней родственницей. Ее дочь Мария (в обиходе — Майя) очень нравилась Генриху, однако ему перебежал дорогу будущий торговец кожгалантереей из Штутгарта Ханс Книпп, оказавшийся более удачливым ухажером. Большая семья Гиммлеров частенько собиралась вместе под гостеприимной крышей пансиона.

«Когда все пятеро „святош“, как мы их называли, появлялись в доме Лориц, там начинался веселый переполох, — вспоминал позже Книпп. — Семья Г. (Гиммлеров) могла быть уверена — у доброй тетки Лориц всегда для них будет накрыт роскошный стол».

«Учишься ли ты танцевать?» — поинтересовался как-то в письме бывший сослуживец по полку Роберт Кистлер. И Гиммлер тут же стал брать уроки танцев, чтобы не спасовать перед красавицей Майей. В январе 1920 года он даже овладел модным тогда «бостоном». Вместе со своим приятелем Людвигом по прозвищу «Лу» он стал завсегдатаем мюнхенских традиционных карнавалов — «фашингов». Даже подобные развлечения Гиммлер считал событиями, достойными записи в дневнике:

"3ал был разукрашен под восточный гарем, — описывал он один из праздников в доме тетки Лориц. — В углу, у камина, — большой шатер для меня и Лу… Фрау Лориц накрыла богатый стол. Сначала подали какао, которое я тут же пролил себе на штаны… "

Гиммлер был так занят праздниками, что от него, ведущего дневник педанта, ускользнуло одно немаловажное событие — состоявшийся в это самое время Первый съезд НСДАП. Согласно американским историкам Вернеру Т. Ангрессу и Бредли Ф. Смиту, Гиммлер тех дней «мыслил самыми традиционными категориями, оберегал ценности баварского среднего класса, был в целом добродушным, несколько бесцветным, вполне нормальным молодым человеком».

Его усердие не знало границ. Во время рождественских каникул Генрих мог печь булочки для пожилой пенсионерки, читать книги слепому, играть в благотворительном спектакле для бедных венских детей. Он бегал от собрания к собранию, вступив в члены бесчисленных кружков и объединений, вплоть до Немецкого общества разведения домашних животных, Немецкого сельскохозяйственного общества, Объединения друзей гуманитарной гимназии, стрелкового общества «Свободный путь» Старобаварского стрелкового союза, Общества ветеранов войны Мюнхенской высшей технической школы, мюнхенской секции Альпийского общества, Немецкого клуба туризма, спортивного общества «1860» г. Ландсхута, Объединения офицеров бывшего 11-го Королевского баварского пехотного полка. Для человека с таким количеством членских билетов не составляло труда подстраиваться под свое окружение. Политические взгляды молодого Гиммлера еще не сложились и, естественно, отражали суждения и предубеждения его среды. Их можно было бы назвать буржуазно-националистическими, но в них полностью отсутствовали фанатизм и вера в призраков, свойственные нацистскому мировоззрению.

Его можно было бы назвать региональным националистом. Только чтобы проводить в последний путь бывшего короля Людвига III, студент Гиммлер взял напрокат цилиндр и прогулочный фрак, однако на выборах отдал свой голос общегерманской право-государственнической коалиции. В тот период его антиеврейские выпады еще полностью им контролировались и не переходили рамок приличия. В связи с убийством националистами имперского министра иностранных дел Вальтера Ратенау Гиммлер бросил фразу: «Я доволен». Однако он тут же поспешил добавить, что покойный был «весьма толковым человеком». Своего бывшего одноклассника и идеологического противника демократа Вольфганга Халльгартена он скорее в шутку, чем презрительно, называл «вшивым еврейчиком». А свою знакомую по кабаре «Рейхсадлер», танцовщицу Инге Барко, еврейку по национальности, изгнанную из родительского дома за связь с его сокурсником-немцем, Гиммлер считал «девушкой, достойной всяческого уважения».

Дневники раскрывают политическую агрессивность, свойственную позднему Гиммлеру, лишь в одном: он никак не мог смириться с постигшей его неудачей в военной карьере. Когда Майя Лориц, девушка его мечты, окончательно дала несчастному влюбленному отвод, Генрих решил, что только война и солдатская жизнь смогут принести успокоение его измученному сердцу. 28 ноября 1919 года он записал в дневнике: «Если бы сейчас я мог смотреть в глаза опасности, рисковать жизнью, сражаться — это стало бы для меня освобождением». 22 ноября 1921 года новая запись в дневнике (теперь пером водил уже как бы будущий, «зрелый» Гиммлер: «Если начнется война на Востоке, я буду непременно участвовать. Восток для нас особенно важен. Запад так или иначе вскоре отомрет. За Восток надо бороться, его следует колонизировать». С каждым разом усиливалась склонность Гиммлера к военщине. Запись от 19 февраля 1922 года: "О, быстрей бы снова началась борьба, война, выступление!.. " 11 июня 1922 года: «Наверное, я каким-нибудь образом все же попаду на службу. Я же по натуре — солдат… Но сначала следует сдать экзамены».

Он писал родителям: «Пока на экзаменах я чувствую себя достаточно уверенно». Однако в это самое время в жизнь Генриха Гиммлера ворвался капитан Эрнст Рём, обещавший дать свободу милитаристским устремлениям неудачливого влюбленного.

Когда впервые встретились эти люди, которых судьба связала кроваво-драматическим узлом, установить не представляется возможным. Уже не раз пересекались их жизненные пути: в конце 1918 года Рём служил при штабе 12-й Баварской пехотной дивизии в Ландсхуте, где тогда проживали Гиммлеры, позже он руководил вооружением и снабжением в 21-м стрелковом полку в Мюнхене, со складов которого ополченец Гиммлер в мае 1920 года получил свое первое оружие. К тому же Рём был основным поставщиком оружия для полулегальных «оборонных» организаций — своеобразного милицейского войска, сформированного в тени официального рейхсвера. Однако запись в дневнике Гиммлера свидетельствует, что именно в январе 1922 года, на одном из собраний в мюнхенской пивной «Арцбергеркеллер», он встретился с Рёмом: «Там также присутствовали капитан Рём и майор Ангерер (бывший ротный командир Гиммлера). Было очень приятно. Рём пессимистически настроен по отношению к большевизму».

Капитан произвел на Генриха сильнейшее впечатление. Тем более прапорщик, благоговевший перед любым начальством, никогда не забывал, что на военной иерархической лестнице Рём стоит на несколько ступенек выше его. Встречаясь с «господином капитаном», Гиммлер и в дальнейшем всегда внутренне вытягивался в струнку. Увешанный многочисленными наградами, с боевыми ранами на лице воин Первой мировой, этакий гомосексуальный «солдат удачи» Эрнст Рём, с одной стороны, и добропорядочный бюргерский сынок, «правозащитник» Генрих Гиммлер — с другой, представляли собой несовместимую пару. Однако капитан сумел найти верный подход к студенту. Для старшего товарища Гиммлер был готов на все.

5 августа 1922 года, едва сдав выпускные экзамены и получив должность сельскохозяйственного ассистента на фирме «Штикштофф — Ланд ГмбХ» (общества с ограниченной ответственностью) в Шляйсхайме, производившей азотные удобрения, он по совету Рёма вступил в националистическую организацию «Рейхсфлагге» (имперский флаг). Наконец-то, дипломированный агроном добился своего — снова смог носить униформу, разумеется, не армейскую, а «рейхсфлагговскую», состоявшую лишь из серой куртки-ветровки да ботинок с обмотками. Но это была ФОРМА! Вечерами, после работы, Гиммлер с упоением занимался военными упражнениями, готовясь с единомышленниками к уличным боям будущей гражданской войны…

Вскоре у Гиммлера появилась возможность делом доказать свою преданность Рёму. В конце августа 1923 года он оставил работу в Шляйсхайме и переселился в Мюнхен, а уже в ноябре активно участвовал в своей первой «боевой операции» — «пивном путче» Адольфа Гитлера.

Организация «Рейхсфлагге», после внутренних раздоров переименованная в «Рейхскригсфлагге» (имперский военный флаг), перешла под знамена Гитлера и Рёма. Эрнст Рём, старый член гитлеровской партии, мог без труда уговорить своих друзей вступить в НСДАП. Стал членом партии и Гиммлер Он, конечно, еще не был настоящим нацистом и своим вождем считал вовсе не Гитлера, а Рёма, символом же будущего ему казалась не свастика, а имперский триколор.

Вечером 8 ноября 1923 года Гиммлер появился на собрании «Рейхскригсфлагге», проходившем в мюнхенской пивной «Лёвенбройкеллер». В это время из другой пивной — «Бюргербройкеллер» поступило сообщение, что Гитлер с пистолетом в руке заставил ведущих политиков и военных Баварии "нанести последний удар по «ноябрьским преступникам» в Берлине.

Товарищи Гиммлера вскакивали со стульев, обнимались, многие плакали от радости и восторга. Солдаты рейхсвера срывали с фуражек свои желтые кокарды. «Наконец-то! — вот слова облегчения, которые вырывались у каждого», — вспоминал позже Рём.

Рём вручил Гиммлеру старый имперский флаг, на котором незадолго до этого присягали собравшиеся. После этого капитан отдал команду к выступлению. Дикая толпа быстро превратилась в походную колонну и направилась в сторону «Бюргербройкеллера», где Гитлер и баварская политическая верхушка — генеральный государственный комиссар фон Кар и генерал рейхсвера фон Лессов договаривались о «национальной революции». Однако на Бриннерштрассе колонну остановил гонец из «Бюргербройкеллера». Он передал Рёму приказ Гитлера захватить здание баварского военного министерства на Шёнфельдерштрассе, где располагался штаб VII (Баварского) военного округа. Капитан подчинился. Уже через час военное министерство было в его руках.

Окна здания ощетинились стволами винтовок и пулеметов четырехсотенного рёмовского войска. Однако капитан уже понял: что-то идет не так.

Пришедшие в себя политики и генералы решили нанести ответный удар. Ранним утром 9 ноября грохот танковых моторов известил об этом защитников комплекса зданий военного министерства. Части рейхсвера и полиции выдвигались вперед, захватывая дом за домом, занимая позиции. Орудия и пулеметы были готовы к бою.

Наступила убийственная тишина. На Людвигштрассе у заграждения из колючей проволоки, разделявшего противников, стоял Гиммлер, судорожно сжимая в руках древко имперского военного флага.

Гитлеровская одержимость удивительным образом сплела судьбы будущих товарищей и врагов, убийц и их жертв. Рядом с Гиммлером стоял будущий вождь штурмовиков, жизнь которого оборвется через 11 лет под пулями убийц, посланных его бывшим знаменосцем. Неподалеку от капитана занял позицию будущий начальник разведки СА граф Карл Леонард ду Мулин-Эккарт, которого впоследствии гиммлеровские приспешники замучают в тюрьмах и концлагерях третьего рейха.

По ту сторону баррикад с винтовкой в руках залег лейтенант рейхсвера Герман Хёфле[61] , бывший адъютант Рёма и тайный приверженец «Рейхскригсфлагге». Летом 1934 года из верности к Рёму он предупредит своего бывшего шефа о грозящей ему смертельной опасности, а позднее, будучи уже в ранге генерала войск СС, причинит немало огорчений своему новому шефу, рейхсфюреру СС Гиммлеру.

Как говорится, сегодня — верные друзья, завтра — смертельные враги. 30 июня 1934 года пули эсэсовских палачей навечно соединили фон Кара и его бывшего противника Рёма. Лишь посредникам, бывшему командиру Рёма Францу фон Эппу и будущему фюреру СА Герману Хёфле, пытавшимся в тот день, 9 ноября 1923 года, примирить Кара с путчистами, суждено было пережить историю черного ордена. Но их попытка не удалась. Рёму пришлось капитулировать перед превосходящими силами рейхсвера и полиции и сложить оружие. Только невооруженных членов « Рейхскригсфлагге» выпускали за полицейское оцепление. Итог: движение Гитлера и Рёма было разгромлено, а за Гитлером захлопнулись зарешеченные ворота Ландсбергской крепости.

Знаменосец Гиммлер остался один — без идола, без веры. Он переживал внутренний кризис: должность потерял, а новой работы, несмотря на многочисленные попытки, найти никак не удавалось, Майя Лориц окончательно порвала с ним, да и политическая борьба окончилась полным разочарованием. Лишь благодаря моральной поддержке своих новых почитательниц, Гиммлеру удалось остаться на плаву. Подружки в самом деле верили, что 9 ноября 1923 года бравый знаменосец совершил подвиг исторического значения. Одна из его поклонниц буквально упивалась воспоминаниями:

"Перед военным министерством — колонны «Рейхскригсфлагге». Впереди — Гиммлер со знаменем. Чувствуется, как надежно чувствует себя знамя в его руках и как он горд этим. Я подхожу к нему, не в состоянии молвить и слова. Звучат его слова:

Гордитесь — я знаменосец!Не бойтесь — я знаменосец!Любите меня — я знаменосец!"

Подружка Гиммлера Мария Р. (возможно — Мариэла Раушмайер), направляя «знаменосцу» письмо одной из его очередных поклонниц, сделала следующую приписку: «Это письмо — моему другу Генриху. Оно должно стать маленьким знаком горячей благодарности и дорогих воспоминаний о подвиге, который он совершил в часы, когда мы вновь научились надеяться».

Неудавшийся путчист решил остаться в политике: из двух организованных на месте разогнанной НСДАП ультраправых «народнических» группировок он сделал выбор в пользу «Национального освободительного движения»[62], созданного генералом Людендорфом. К нему принадлежал также случайный знакомый Генриха, ландсхутский аптекарь Грегор Штрассер[63] , по-крестьянски хитрый, воинственный националист, истинный глава движения. Штрассер заметил организаторские способности Гиммлера и привлек его к работе.

На май 1924 года были намечены парламентские выборы. Впервые злейшие враги республики захотели повернуть «оружие демократии» против самой демократии. Штрассер решил, использовав гитлеровский путч, вызвавший сенсацию во всей Германии, протащить нацистов в рейхстаг. Спектакль небывалой предвыборной борьбы захлестнул Баварию. Пропагандист Гиммлер на мотоцикле мчался по дорогам Нижней Баварии, распространяя идеи Грегора Штрассера. Переезжал из одной деревни в другую. В его рабочем календаре можно прочесть:

"23. 02. 24: речи в Эггмюле, Ландвайде и Бирнбахе;

24. 02. 24: выступления в Кельхайме и Заале, затем — «индивидуальная работа»;

25. 02. 24: полуторачасовая речь в Роре".

Он побил все рекорды нацистской демагогии. Разоблачал евреев и масонов, натравлял крестьян на финансовых магнатов, воспевал будущий мир, в котором решающее слово будет, естественно, за благородным крестьянством; метал громы и молнии в сторону большевизма, изобличал демократию и другие направления рациональной политики.

«У меня ужасно много работы, — писал Гиммлер своему другу Кистлеру, — на меня возложена задача возглавить пропагандистскую деятельность на территории всей Нижней Баварии и развивать ее по всем направлениям».

Усилия Гиммлера не прошли даром: движение Штрассера завоевало почти 2 миллиона голосов избирателей и смогло получить в рейхстаге 32 депутатских мандата.

Однако успех на выборах не обрадовал Гиммлера. Его мучили сомнения, перспективно ли движение, к которому он примкнул. Тому же Кистлеру он жаловался на свою «самоотверженную работу, не приносящую быстрых и видимых результатов», и на то, что ощущает себя занимающимся «безнадежным делом».

Разногласия между «народниками» и «националистами», взаимные интриги противников и сторонников находящегося в заключении Гитлера смущали слабохарактерного Гиммлера, окончательно запутавшегося в распрях ультраправых группировок. Он искал своего идола — ВОЖДЯ, к которому можно было бы примкнуть, и был готов ему покориться. Но хозяина не было. Гиммлер был готов принять любую идею, но ее не было. Он страстно желал играть роль в истории, даже представляя себя мучеником. В дневнике Гиммлера есть и такие строки:

Если ранят тебя,Защищайся и бейся до конца.Отдай жизнь свою,Но защити знамя.Его подхватят другие.Пусть тебя похоронят,А они добьются счастья,О котором ты мечтал.

Но где же оно, это самое знамя, святое дело, за которое стоит отдать жизнь? Генрих Гиммлер прекрасно понимал, что в одиночку не «добьется счастья», поскольку не принадлежит к волевым людям. Постоянно его сознание разъедал скепсис, будущий всесильный рейхсфюрер СС не смог тогда увидеть в себе полноценную личность. В дневнике Гиммлер записывал все, что думал о себе самом. Поскольку он терял уверенность перед аудиторией, то много болтал лишнего, рассказывал дурацкие анекдоты. В дневнике за 29 января 1922 года можно прочитать: «Человек — что это за жалкое создание! Я говорун и трепач. У меня не хватает энергии. У меня ничего не получается. Все меня считают парнем, который работает, развлекаясь, которому все по плечу: Хайни?! — он справится с этим».

Генрих настолько разуверился в себе, что помышлял об эмиграции из Германии. Он даже стал изучать русский язык, чтобы уехать куда-нибудь на Восток и заняться там крестьянским трудом. Или же представлял свое будущее в Перу, может быть в Турции. За период с 1919 по 1924 год мысли об эмиграции возникают в дневнике Гиммлера 14 раз!

Позже этот нерешительный, суеверный человек вообще вообразил, что его преследует злой рок.

«Нам, ландскнехтам, на роду написано оставаться одиночками, находиться вне закона», — жаловался он годы спустя своей жене.

На что получил следующий ответ:

«Перестань рисовать такое мрачное будущее! Оставь будущее в покое. Далее фрау Гиммлер выразилась еще яснее — Опять одно и то же: „год будет неудачным“! Ты что, стал звездочетом?.. всякое там „нами правит Марс“ и поэтому — сплошные несчастья… Прямо тебе говорю, оставь весь этот бред!».

Справиться со своими мазохистскими сомнениями Гиммлер смог лишь тогда, когда на его горизонте появился человек, ставший для него полубогом.

В декабре 1924 года из крепости Ландсберг был освобожден Адольф Гитлер. Он сразу приступил к восстановлению запрещенной и расколовшейся НСДАП. То, что Гиммлера смущало в лагере «народников», Гитлер смог устранить в течение года. 27 февраля 1925 года ему удалось объединить в новой партии и подчинить себе все, что осталось от национал-социалистов и «народников» в Баварии. Через два месяца он образовал СС, разобрался с внутренней оппозицией в собственном лагере и, наконец, во второй половине 1926 года сформировал собственную партийную армию — СА.

Своим инстинктом приспособленца Гиммлер почувствовал, что нашел наконец для себя нового идола. Уже в августе 1925 года он получил членскую карточку обновленной НСДАП и вскоре занял убого обставленную контору неподалеку от церкви Св. Мартина в Ландсхуте в качестве личного секретаря Грегора Штрассера с окладом в 120 рейхсмарок. Штрассер, руководивший тогда пропагандой в Нижней Баварии, возложил на своего подчиненного немало ответственных поручений. Так, Гиммлер должен был поддерживать постоянную связь с самыми отдаленными партячейками. В итоге для нацистов из баварской глубинки он и его мотоцикл стали олицетворением партийного руководства. Через некоторое время Гиммлер дослужился до должности управляющего делами гау[64] Нижней Баварии.

Позже многие историки утверждали, будто бы Гиммлер, подобно рейнскому оратору Иосифу Геббельсу, был искренним приверженцем идей Грегора Штрассера. На самом же деле, будущий рейхсфюрер СС никогда не был его духовным соратником и всегда ощущал себя лишь конторским служащим правления партии. Когда шеф перебрался в Берлин, где стал соперником Гитлера на севере Германии, Гиммлер, наоборот, плотнее придвинулся к фюреру. Летописцы до сих пор не могут точно указать дату первой личной встречи будущих вождей третьего рейха. Однако Гиммлер до конца своих дней так и не сможет преодолеть в себе чувство робости, постоянно возникавшее у него при общении с «величайшим мозгом всех времен и народов», как он называл Гитлера.

Еще в годы работы в ландсхутском бюро Штрассера Гиммлер испытывал какое-то поистине религиозное преклонение перед фюрером НСДАП. Ханс Эрхард, друг Генриха, рассказывал английскому писателю Вилли Фришауэру, что Гиммлер нередко вполголоса разговаривал с портретом Гитлера, висевшим на стене его конторы. Даже при телефонных разговорах с фюрером Гиммлер вытягивался по стойке «смирно» и щелкал каблуками.

"Уже во время войны, — вспоминал личный врач рейхсфюрера СС д-р Феликс Керстен, — мне как-то пришлось ответить на телефонный звонок, адресованный Гиммлеру. После беседы рейхсфюрер СС еле сдерживая распирающие его чувства, торжественно промолвил:

— Господин Керстен, вам известно, с кем вы только что говорили? Вы слышали голос ФЮРЕРА! Какое счастье! Напишите сейчас же об этом вашей супруге! Я представляю себе, как она обрадуется, что вам выпал такой исключительный шанс…"

Дни «совместной борьбы» рядом с Гитлером Гиммлер всегда воспринимал как «величайшие мгновения» своей карьеры. «Это было великолепное время, — взволнованно вспоминал он уже в 1945 году. — Мы, бойцы движения, постоянно находились в смертельной опасности. Но страха не испытывали. Адольф Гитлер сплотил нас и повел за собой. Эти годы навсегда останутся самыми лучшими в моей жизни».

И вновь «во имя фюрера» без устали носился по сельским дорогам Гиммлер, охваченный непомерным тщеславием и нестерпимыми болями в желудке, доводящими его иной раз до полуобморочного состояния.

«Как вы много работаете, — восхищалась осенью 1927 года одна из поклонниц Гиммлера, — но ваш желудок мстит вам за причиненную ему несправедливость. И, разумеется, правда на его (желудка) стороне».

«Ты опять торопишься уехать, и мне приходится думать, что вся твоя жизнь — сплошная гонка!» — отчаивалась его будущая жена.

Гитлер, в свою очередь, не забывал преданного подчиненного, переводя его со ступеньки на ступеньку вверх по лестнице нацистской иерархии: в 1925 году Гиммлер — заместитель гауляйтера гау Нижняя Бавария — Оберпфальц, в том же году — заместитель рейхсляйтера партии по пропаганде и, наконец, в 1927 году — заместитель рейхсфюрера СС. За несколько лет нерешительный, бесхребетный студент превратился в фанатичного сподвижника Гитлера, поражавшего фюрера необычным организаторским талантом. Но на оргработе Гиммлер не собирался останавливаться. Он видел себя великим учителем и воспитателем, мечтал вывести партию и нацию к «истинным источникам жизни».

Долговременное пребывание в крестьянской Нижней Баварии способствовало превращению Гиммлера в одержимого приверженца философии «крови и земли». С молодых лет, благодаря свойственному ему романтическому представлению об истории, Гиммлер видел в крестьянстве первоисточник нации.

«Именно свободный землепашец на свободном клочке собственной земли, — утверждал будущий рейхсфюрер СС — является становым хребтом внутренней силы германской нации и народного духа». Позже он говорил о себе: «По происхождению, крови и существу я сам — крестьянин». Гиммлер представлял великих людей истории не иначе, как потомками крестьян.

Своего любимого героя, саксонского короля и покорителя славян Генриха I Птицелова (876-936 гг.), он с восхищением называл «благородным крестьянином своего народа».

После окончания учебы, уже работая в сфере народнической пропаганды, Гиммлер представлял себе общество будущего, основанное на крестьянских ценностях. Согласно недатированной записи, ячейкой государства, построенного на лозунге «обратно — к земле!», он считал сельскую школу, где во взаимоотношениях преподавателей и учеников разглядел «картину истинной немецкой государственности» и «основу нового общества».

Учителя школы и воображаемый «народ-крестьянин» — это «мастера» и «подмастерья» обоего пола. «Мастера»-мужчины должны были обладать «качествами вождя», они обязаны были распознавать «ложь и обман этого мира».

Напротив, «мастерицы», жизнерадостные, высоконравственные женщины, обладающие настоящим материнским чувством, полностью свободные от духовных и физических недугов, свойственных вырождающимся женщинам современных городов, должны быть сильными и одновременно очаровательными, с удовольствием оставляющими за мужчинами право последнего слова. Основная ячейка гиммлеровского крестьянского общества должна была служить духовным центром притяжения для народных деятелей, поэтов и художников германской нации, всегда доступным для соотечественников, чтобы черпающие из нее силы рабочие городов могли, «не сгибаясь, пройти через духовные предрассудки современности». Трудно не увидеть во всем этом зарождающиеся элементы нацистской и эсэсовской общественной утопии!

«Основное внимание должно придаваться не знаниям, а убеждениям», — требовал геополитик Гиммлер, представляя продукт своей лаборатории: людей со стопроцентным здоровьем, крепкой нервной системой и сильной волей, превращающихся в постоянной связи со школой в вождей народа.

Гиммлеру даже удалось найти единомышленников, готовых воплотить его «крестьянско-народническую» белиберду в жизнь. Они приобрели небольшое крестьянское хозяйство в Нижней Баварии и предоставили его в распоряжение «теоретика». Однако надежды Гиммлера на то, что "найдется еще немало благородных людей, способных в зависимости от их состояния и сил материально поддержать его начинание, оказались тщетными. «Деревенская школа будущего» так и осталась мечтой. Однако, несмотря на первую неудачу, Гиммлер не отступился от своей утопии. Сын учителя обнаружил в себе педагогические наклонности, считая, что рожден великим воспитателем, способным найти практическое применение своей идее.

Поучая окружающих его людей, Гиммлер любил пофилософствовать, как бы поступили предки в том или ином случае. Для этого у него всегда был наготове какой-нибудь подходящий пример из истории, способный «освежить» в памяти современников прошлое и стать для них уроком на будущее. Даже в годы войны, по словам его самого близкого друга д-ра Керстена, Гиммлер мечтал о мирном времени, когда снова можно будет «воспитывать и еще раз воспитывать». Лейб-врач вполне серьезно полагал что, согласно своей натуре, Гиммлер с большим удовольствием предпочел бы перевоспитывать восточные народы, чем их истреблять.

Из неудавшейся аферы с «деревенской школой» прагматик Гиммлер все же извлек пользу. Он, наконец, познакомился с истинным положением немецкого крестьянства, однако сделал из увиденного весьма своеобразные выводы, свойственные утописту и сектанту.

Крестьянский мистик Гиммлер не разглядел тяжелейшего кризиса, настигшего германское сельское хозяйство еще в конце правления Бисмарка. Не осознал он и основных его причин, выход из которого лежал в настоятельной необходимости рационализации сельскохозяйственного производства, в уничтожении нежизнеспособных мелких крестьянских хозяйств. Гиммлер все понял по-своему. Обнаружил он и виновника всех бед милых его сердцу немецких крестьян — «мировое еврейство». «Главным врагом крестьянства, — писал он в 1924 году, — является международный еврейский капитал, натравляющий жителей городов на сельского труженика». А происходило все это, по его мнению, следующим образом: «С помощью спекуляций и игры на бирже еврейский капитал добивается уменьшения цены производителя и увеличения потребительской цены. Сельский производитель должен меньше зарабатывать, а горожанин при этом больше платить. Полученную прибыль заглатывает еврейство и его приспешники».

Если до «пивного путча» 1923 года евреи в дневниковых записях Гиммлера еще носили какие-то индивидуальные черты, то теперь они превратились в некую общую массу. Каждый неариец стал для Гиммлера лазутчиком всемирного еврейского заговора. Наконец-то он нашел своего врага.

В той же дневниковой записи обнаруживается и другой «смертельный враг», без которого рейхсфюрер СС больше не мог обойтись, — славяне.

«Только в борьбе со славянством, — писал Гиммлер, — немецкое крестьянство проявит себя и окрепнет, так как будущее — за германским Востоком… Именно на Востоке находятся гигантские территории, приспособленные для сельского хозяйства. Они должны быть заселены потомками наших крестьян, чтобы прекратилась практика, при которой второй и третий сыновья немецкого крестьянина вынуждены переселяться в города для поиска заработка. Только переселение на Восток сможет способствовать тому, чтобы крестьянское население стало, как прежде, играть ведущую роль в Германии». Переселение, согласно Гиммлеру, это проявление немецкого национального духа: «Увеличение численности крестьянского населения одновременно способствует пресечению нашествия рабочих масс с Востока. Как и 600 лет назад, немецкий крестьянин должен чувствовать себя призванным бороться против славянства за обладание и увеличение территории святой матери-земли».

Таким образом, уже в 1924 году Генрих Гиммлер сформулировал два ключевых пункта программы будущих идей СС, определявших антисемитскую и антиславянскую политику третьего рейха.

Борьба со славянским «недочеловеком» и «всемирным еврейством» превратилась в идефикс молодого Гиммлера. Пока ее еще не подкрепляли фанатизм и псевдорелигиозная одержимость, однако процесс становления мировоззрения Гиммлера начался.

НСДАП в тот период не стала еще организацией, способной воплотить в жизнь «крестьянско-народническую политику» Гиммлера, и тогда он примкнул к группе, серьезно воспринявшей его лозунг «Назад к земле!», к ордену артаманов[65]. Артаманы принадлежали к народническому крылу немецкого молодежного движения, являлись идеалистами, поставившими своей целью создать «новую жизнь на собственном клочке земли». Большинство из них к НСДАП не принадлежало.

В 1924 году первая группа артаманов отправилась в Саксонию, чтобы воплотить свои экономические и политические идеи в жизнь (Возможно, хозяйство Гиммлера в Нижней Баварии тоже должно было служить целям этого ордена.) Две тысячи человек разъехались по крестьянским хозяйствам Восточной Германии, где стали готовиться к отражению «нашествия славян».

Вскоре Гиммлеру удалось пробиться в первые ряды «воинствующих народников». Он был избран гауфюрером Баварии, поддерживал контакты с артаманами по всей стране, в том числе и с бранденбургским фюрером этого ордена Рудольфом Хёссом[66], ставшим в будущем комендантом лагеря смерти Освенцим и одним из самых жутких сподвижников рейхсфюрера СС.

Среди артаманов гауфюрер встретил человека, которому было суждено перевести народнические предрассудки Гиммлера на идеологические рельсы собственной, расовой теории, утверждавшей превосходство нордической расы. Этим человеком стал Рихард Вальтер Дарре[67], аргентинский немец, выпускник Королевского колледжа в британском Уимблдоне, бывший чиновник прусского министерства сельского хозяйства и будущий эксперт по аграрным вопросам нацистской партии. Он-то и стал идеологическим наставником Гиммлера. Дарре внушил ему то, что проповедовал на протяжении ряда лет: проблема сельского хозяйства — не экономическая, это, прежде всего, — «проблема крови». Крестьянство, согласно одной из поздних публикации Дарре, «всегда составляло глубинную основу крови народа», и, следовательно, задача государства состоит в том, чтобы всемерно содействовать распространению крестьянской крови — путем расселения на новых территориях, повышения рождаемости, сокращения переселения в города. «Необходимо как можно быстрее неразрывно соединить лучшую кровь нашего народа с землей», — призывал Дарре. Самым подходящим резервуаром «лучшей крови» он считал некое легендарное существо, уже поселившееся в горячих головах народнической молодежи, — нордическую расу. Именно «носители нордической крови», доказывал идеолог, создали все ценности мира: «Мы знаем, что почти все великие империи и все величайшие культуры всемирной истории создавались и развивались людьми, в жилах которых текла нордическая кровь. Мы также помним, что эти великие империи и культуры оказались разрушенными вследствие того, что их основатели не сохранили чистоту своей крови».

Для современников это означало вытеснение всех чуждых нордическому мифу идеологических идей, уничтожение всех сил, придерживавшихся интернационалистских и гуманистических убеждений, начиная с масонства (раздутого нацистской пропагандой до размеров управляющей миром суперсилы) и кончая проповедующим человеческое братство и терпимость христианством. Потрясенный Гиммлер увидел очертания нового для него мира, о возможности существования которого он раньше лишь смутно догадывался. «Оракул крови и земли» просветил его, и, возможно, именно тогда Гиммлеру привиделась расовая элита будущего — правители будущих германцев, рыцари ордена СС.

Артаманы растворились в потоке истории, их идеализм не выдержал столкновения с эгоизмом крупных помещиков и владельцев земли, накрепко связанных с городами, однако Гиммлер никогда не забывал, чем он обязан брату-артаману Дарре. В недалеком будущем он заберет его в СС, где назначит руководителем главного управления СС по вопросам расы и переселения.

Гиммлер стал проповедовать миф «крови и земли» в подчиненных ему эсэсовских формированиях Нижней Баварии. Тогда-то вожди партии и заметили «теоретика крестьянского вопроса». У Гиммлера появился шанс встать во главе всех охранных отрядов, однако он еще не решил для себя, принадлежит ли его будущее «земле» или «черному ордену», так как в это время у него появился партнер для переселения в деревню.

Как-то в 1926 году, спасаясь от ливня, он забежал в холл небольшой гостиницы в Бад-Райхенхалле. Там, столкнувшись с какой-то дамой, галантный Генрих настолько энергично приподнял свою насквозь промокшую охотничью шляпу в знак приветствия, что обрызгал женщину с головы до ног. Когда он смущенно поднял глаза, чтобы извиниться, то увидел германскую богиню своих грез: белокурое голубоглазое создание с фигурой Валькирии. Это была Маргарита Боден — дочь помещика из западнопрусского местечка Гончерцево. В годы Первой мировой войны она служила сестрой милосердия, позже переселилась в Берлин, где после неудачного брака на деньги отца основала небольшую частную клинику. Девственный нацистский пропагандист ушел с головой в омут любви с первого взгляда. Однако у Гиммлеров-старших серьезные намерения сына никакого восторга не вызвали: Марга (как она сама любила себя называть) была на восемь лет старше Генриха, да ко всему прочему проповедовала протестантизм. Достаточно долгое время Гиммлер не решался представить Маргу родителям. Он писал брату Гебхарду по этому поводу: «Мне легче одному очистить зал от тысячи коммунистов!»

Наконец, старики родители сдались и предоставили молодым самим решать свою судьбу. 3 июля 1928 года Генрих и Марга повенчались и решили начать новую жизнь в деревенской идиллии. Марга продала клинику, и на вырученные деньги молодожены приобрели земельный участок в Вальдрундеринге под Мюнхеном. Там они построили небольшой деревянный домик: на первом этаже располагались две комнаты, еще три находились на втором этаже. Генрих собственноручно смастерил курятник, так как молодая чета предполагала создать большую птицеферму.

«Любушка моя, я так часто думаю о маленьком кусочке земли, который мы приобретем, — мечтала будущая фрау Гиммлер за несколько месяцев до свадьбы. — Любушка моя, злой мужик должен заботиться, чтобы у нас были деньги. Ты же знаешь, злая баба так любит их тратить».

Со временем Гиммлеры приобрели 50 кур-несушек, однако вечная нехватка денег и политическая карьера хозяина дома заморозили проект по организации крупной фермы: двухсот рейхсмарок зарплаты партийного клерка явно для этого не хватало.

6 мая 1929 года Марга писала мужу: «Куры ужасно несутся, всего 2 яйца в день. Я не представляю, как мы дальше будем жить, да еще сумеем ли накопить деньги к троице… У нас сплошные неудачи. Я пытаюсь что-то откладывать, но деньги тут же испаряются». В следующем письме — те же заботы: «Ты опять не ответил, как нехорошо. Если завтра утром не появятся деньги, Берта (служанка) не сможет забрать твои ботинки».

К финансовым проблемам добавился семейный кризис, наступивший раньше, чем могли предположить сами супруги. Холодная, нервная, не отличавшаяся покладистым характером хозяйка домика в Вальдрундеринге начала в такой степени раздражать впечатлительного мужа, что он все чаще под различными предлогами отсутствовал дома. После рождения дочери Гудрун, их единственного ребенка, супруги окончательно разошлись.

Напрасно надеялась Марга, что нацистская политика в итоге вернет ей мужа.

«Когда пройдут выборы, то, наконец, хотя бы на несколько лет наступит спокойствие… и ты, ты будешь снова навсегда со мной», — писала несчастная женщина мужу. «Ты, проклятый ландскнехт, ты когда-нибудь появишься дома, — читаем мы в следующем письме. — Приезжай хотя бы на два дня, но приезжай!» Позднее Марга начала догадываться, что теряет мужа навсегда: "Мне иногда так грустно, что я все время дома одна. Сегодня я представляла, как мы отпразднуем твой День рождения. Давай сходим на какую-нибудь выставку, мы же ни разу не ходили… " А вот другое письмо: «Мне очень плохо. Что же будет? Я все время думаю об этом… Милый, что же со мной будет?!»

Генрих Гиммлер не искал ответов на вопросы жены. Он давно уже находился в другом мире, очерченном рамками приказов фюрера, назначившего его 6 января 1929 года имперским руководителем охранных отрядов. Член СС с личным номером 168 получил возможность воплотить в жизнь то, чему научился у Грегора Штрассера и Вальтера Дарре. СС, как считал Гиммлер, ждут, когда он рукой мастера превратит охранные отряды в элитный орден национал-социализма.

Однако очень скоро новый рейхсфюрер СС понял, что Гитлер ожидает от него отнюдь не идеологического пуризма. Фюреру был нужен не орден правоверных «руноносцев», а беспрекословно подчиненная его воле преторианская гвардия, слепой инструмент его личной власти. НСДАП стояла на перепутье. Экономический кризис конца 20-х годов загонял все большее количество ожесточившихся немцев в нацистские ряды. Приток новых сторонников, конечно, укреплял партию, однако мог подорвать внутрипартийные позиции самого Гитлера. И он решил перестроить партию, перестроить под себя, подавляя всяческое сопротивление на своем пути.

Открывалась самая ужасная глава в германской политической истории.

Глава 3

ОТ ЛИЧНОЙ ОХРАНЫ К ПАРТИЙНОЙ ПОЛИЦИИ

В своем послании правлению партии в Мюнхене земельный руководитель НСДАП округа Южный Ганновер и ведущий член народнического ордена скальдов Лудольф Хаазе изложил то, что, по его мнению, имело решающее значение для развития нацистского движения. После мюнхенского «пивного путча», считал он, партия распалась по той причине, что не обладала сплоченным «корпусом фюреров», а имевшееся руководство не имело сильного инструмента власти. Согласно Хаазе, восстановленная партия нуждалась во «внутреннем национал-социалистском ордене», в тайном обществе, всегда готовым встать на защиту партийного руководства. и способным железной рукой сплотить движение. Рыцари ордена «смогли бы провести чистку организации, а если потребуется — и организаций-союзников». Одновременно в их задачи входил бы «сбор и анализ информации о планах и действиях противника». «Национал-социалистский орден будущего, — писал Хаазе, — должен ввести в кашеобразную национал-социалистскую партию организацию, способную стать инструментом в руках верховного вождя, для успешного проведения народнической политики».

Своим письмом Хаазе фактически предвосхитил концепцию СС. Однако партбюрократы из Мюнхена не заинтересовались письмом из Южного Ганновера. Имя Хаазе быстро забылось, а его предложения утонули в архивах.

В январе 1929 года один из кабинетов дома № 50 на мюнхенской Шеллингштрассе (штаб-квартира НСДАП) занял человек, мысливший так же, как ганноверский ландесфюрер. Именно в его личном архиве впоследствии и было найдено письмо Хаазе. Новый рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер решил воплотить в жизнь идеи Хаазе. Однако и к нему сначала мало кто прислушивался. Напористость дипломированного агронома и птицевода вызывала у партийных бонз разве что снисходительную улыбку. Гиммлер многим казался чудаком. Его считали сектантом, пытавшимся скрестить свои представления об элитном отборе, полученные на птицеферме, с расовыми догматами партии. К тому же чрезмерное честолюбие Гиммлера никак не соответствовало его мизерной должности в партийной иерархии.

В 1929 году личный состав СС насчитывал всего лишь 280 человек. Подчинялись охранные отряды высшему руководителю СА Францу Пфефферу фон Заломону. Руководителям СС с большим трудом удавалось бороться против сложившегося в партии мнения, что предназначением будущего черного ордена является исключительно вербовка подписчиков на нацистские печатные издания.

Однако Гиммлер, несмотря на насмешки товарищей по партии, не собирался сдаваться. Он разработал амбициозную программу действий, направленную на быстрое увеличение численности охранных отрядов, а также на создание имиджа СС как элитной организации. В апреле 1929 года он направил Гитлеру и Пфефферу на утверждение проект постановления, фактически призванный придать охранным отрядам статус ордена.

С этого дня членом СС могло стать только лицо, соответствовавшее самым серьезным параметрам отбора. Естественно, для прилежного ученика мистика доктрины «крови и земли» Дарре не существовало иного отбора, кроме расового, иного мужского идеала, чем лубковый образ нордического воина.

«Так же как селекционер-семеновод берет старый хороший сорт растений, загрязненный примесями, и, чтобы очистить его, высаживает в грунт, а пропалывает неудачные саженцы, — писал Гиммлер позже, — мы решили отсеять всех неподходящих для охранных отрядов людей чисто по внешним признакам».

Однако при точном соблюдении столь строгих принципов Гиммлеру пришлось бы выгнать из СС половину личного состава, так как большая часть членов организации, выходцев из мелкой буржуазии, никак не походила на германского гомункула, выведенного в лаборатории Вальтера Дарре. Но Гиммлер не собирался уничтожать свое детище и нашел выход из положения. Согласно приказам рейхсфюрера СС новые принципы отбора не распространялись на «старых бойцов» — ветеранов Первой мировой войны. После этого он стал постепенно закручивать гайки своей программы. «Сначала я предъявил требование к росту кандидатов (1 метр 70 сантиметров), — рассказывал Гиммлер впоследствии и добавлял с уверенностью оракула: — Люди, рост которых составляет определенное количество сантиметров, несомненно должны иметь нужную кровь».

Рейхсфюрер СС приказывал доставлять ему фотографии всех кандидатов в СС, часами изучал их с помощью лупы, пока не убеждался, наконец, что кандидат подходит под то понятие, которое он, «расовый селекционер», считал «хорошей кровью». Гиммлер объяснял подчиненным:

«Я рассуждаю следующим образом. Если в лице кандидата имеются ярко выраженные признаки чужой крови, например слишком широкие скулы, я начинаю думать: не выглядит ли изучаемый слишком по-монгольски или по-славянски. А почему? Хочу привлечь ваше внимание к собственному опыту. Вспомните, пожалуйста, лица членов солдатских советов 1918 и 1919 годов».

Это замечание рейхсфюрера СС доказывает, что его приверженность биологическому отбору, ориентированному на «хорошую кровь», базировалась не только на расовой одержимости Гиммлера. Присутствовал здесь и тонкий расчет. Он бил по чувствам бывших офицеров — ветеранов Первой мировой войны и фрайкоровцев, которые так и не смогли забыть и простить сорванные погоны и отнятые привилегии. Для многих из них именно солдатские советы стали символом не только их унижения, но и позора. Никто не ставит под сомнение сам факт того, что в конце войны революционные солдаты срывали погоны со своих командиров, однако неоспоримо и другое: фрайкоровцы оказались свидетелями того, что господа офицеры и пальцем не пошевельнули, чтобы спасти своего монаршего верховного главнокомандующего. Возможно, прапорщик Гиммлер и в глаза никогда не видел никаких представителей солдатских советов, олицетворявших для капитана Рёма «бесславное сложение оружия перед красной смутой». Тем не менее рейхсфюрер СС не забывал напоминать офицерам-ветеранам о неприятных событиях прошлого, связанных с революционными событиями:

«Каждый из вас, кто был тогда офицером, должен помнить тех людей. Каждый из вас должен прийти к выводу, что большинство из них выглядело довольно непривычно для нашего немецкого глаза, их черты лица выдавали что-то странное, выдавали чужую кровь».

Подобная аргументация полностью соответствовала внутреннему миру людей, которых рейхсфюрер СС избрал в качестве резервуара для пополнения СС. Идея об «элите крови» быстро захватила умы бывших военных, студентов, прервавших учебу из-за инфляции, безработных мелких чиновников, метавшихся между фрайкорами и полувоенными союзами и надеявшихся найти выход из тупика в какой-то новой общественной формации. Согласно гиммлеровской концепции расовой элиты, этим людям было обещано вновь обрести родину, гарантировалось спасение от духовной смуты, возвращение социального престижа.

Как в довоенные, так и в послевоенные годы элитарность относилась к сугубо социальным понятиям. К элите принадлежал тот, кто обладал собственностью, образованием или благородным происхождением. Для потерянного поколения фронтовиков путь в элиту был закрыт навсегда. Неспособность приспособиться к новым условиям существования и «военный синдром» вытолкнули их на обочину общества. Вместо традиционной сословной элиты Гиммлер предлагал создать новую: аристократию расы и идеологии. Она была готова стать пристанищем для всех униженных и оскорбленных (естественно, если они подходили лично Гиммлеру).

И скоро они повалили в СС стройными рядами.

В свое время у колыбели охранных отрядов стояли мелкие бюргеры типа подручного мясника Ульриха Графа и торговца канцтоварами Иосифа Бертхольда. Теперь в СС устремилась новая волна: обедневшие представители среднего класса и крупной буржуазии. Пришельцы привнесли в СС и свойственный менталитет, отличавшийся безусловной готовностью к борьбе и отсутствием всякой идеологии. «Новых эсэсовцев» выдавало их происхождение. Они были наследниками фрайкора, «люди, которых не отпускала война, которые несли войну в своей крови», — писал о них в 1930 году бард добровольческих отрядов, убийца Ратенау Эрнст фон Заломон.

Фрайкоровцы представляли собой своеобразную часть немецкого молодого поколения, относившегося с презрением к культуре и ожидавшего, что новая мировая война очистит народ от буржуазного лицемерия и сытости и приведет к отказу от «собственного Я» Их идолом был английский разведчик полковник Томас Эдвард Лоуренс-Аравийский.

После Первой мировой войны буржуазное общество вело жалкое существование, поэтому молодежь, невзирая на призывы фронтовых солдат прекратить войну, рассчитывала на силовое устранение презренного мира.

Отвращение к существующему государственному строю и обществу побудило молодежь считать, что и в мирное время насилие и жестокость — правомерные средства для обуздания буржуазной цивилизации. К тому же доморощенные писатели и поэты засоряли мозги хитросплетением громких слов. Один из таких крикунов, бывший капитан Эрнст Юнгер, утверждал:

«Война остается в людях подобно каменной горе, с которой они спускаются в долину в поисках новых земель. И пока колесо жизни еще в них вращается, война будет являться осью, на которой все зиждется. Конечно, так и будет. Конечно, война пролетела как буря, поля битв опустели, в бесславие ушли камеры пыток и виселицы, но дух ее вселился в нас, как в барщинных рабов, и оставит навсегда в услужение себе».

Послевоенные неурядицы давали достаточно возможностей, чтобы вновь заставить вращаться колеса войны. Государству были нужны вояки, которые противостояли бы коммунистическим повстанцам и польским инсургентам. И желающие побряцать оружием находились. Недаром тот же Юнгер утверждал: «Что может быть священнее сражающегося человека?»

Конечно, новые солдаты резко отличались от старых. Свои подразделения они назвали добровольческим корпусом (фрайкор), подчеркивая свое добровольное вступление на службу государству, которую так же свободно могли и оставить. Они были верны не государству, а знамени, несомому впереди колонн, и командиру, которому подчинялись.

Немецкая военная история не знала еще столь политизированных и авантюристически настроенных солдат, какими были фрайкоровцы 1919 и 1920 годов. Полками командовали лейтенанты, приказы далеких штабов выполнялись по личному усмотрению. Они считали себя ландскнехтами. Для 70 000 фрайкоровцев их войсковое товарищество заменяло родину. По мнению Заломона, «ими владело необъяснимое беспокойство, стремление к постоянному действию, а опасность только щекотала им нервы. Они чувствовали пренебрежительное к себе отношение со стороны засидевшихся на своих местах толстяков и отвечали им тем же. У бивуачных костров, в местах временного размещения, в боях и во время длительных маршей они лишь осмеивали понятия и ценности этих других…»

В частях фрайкора вырастали зерна насилия. Вместо отброшенных традиций и норм военной дисциплины были введены тайные судилища и самосуды. В ходе такой «судебной самопомощи» расстреливались люди, которых они считали виновными. Человеческая жизнь, не только чужая, но и своя, мало чего стоила. Слова «обречь на смерть» и «заслужить смерть» стали обычными и были позже переняты СС.

В 1930 году фон Заломон, говоря о добровольческом корпусе, отмечал такие его особенности, которыми через десять лет похвалялись солдаты Гиммлера: «решительные действия против вооруженного да и невооруженного противника, безграничное пренебрежение понятием святости жизни и отказа брать пленных».

Даже после ликвидации фрайкора раковые метастазы насилия продолжали распространяться. Самосуд и расправы стали спутниками политической жизни: началась охота на демократов и республиканцев. Террор превратился в символ националистических военных формирований и партий. Однако фрайкоровцы потеряли родину. Лишь небольшая их часть ушла в СА, заняв там командные позиции. Большинство же, попав в многотысячные очереди безработных в условиях экономической депрессии, поняли, что СА — это не их родина. Завербованные из длинных очередей на биржах труда, многие штурмовики стали бунтарями лишь на короткое время, ожидая, что Адольф Гитлер обеспечит их хлебом и предоставит возможность возвратиться к женам и детям. Фрайкоровцы в душе продолжали ненавидеть буржуазный мир, в который стремилась основная масса СА.

И вот Генрих Гиммлер предложил им настоящую родину — элитный орден СС, и, начиная с 1929 года, они пошли в охранные отряды двумя волнами. К первой относились ветераны, не нашедшие себе места в новом обществе, такие, как померанский офицер рейхсвера Эрих фон Бах-Зелевски[68], вынужденный покинуть свой пехотный полк из-за национал-социалистских идей и ставший создавать охранные отряды в восточных пограничных районах, барон Фридрих Карл фон Эберштайн, бывший лейтенант Первой мировой войны, а затем адъютант командира добровольческого корпуса графа Хелльдорфа, приступивший к созданию СС в Саксонии; Удо фон Войрш, обер-лейтенант Первой мировой войны, затем пограничник, приступивший к организации СС в Силезии.

Вторую волну составили те, кто смог как-то адаптироваться в буржуазном обществе, но потерял свое положение в конкурентной борьбе свободного рынка. И это банкротство побудило их надеть форму СС. Среди них следует отметить Фридриха Вильгельма Крюгера, сына полковника, бывшего обер-лейтенанта в добровольческой части Лютцова, отошедшего от коммерческих дел; Карла Вольфа[69], сына районного судебного советника, бывшего лейтенанта 115-го лейб-гвардии полка Хессенского великого герцога, расставшегося с бюро объявлений газетного издательства; доктора Карла Альбрехта Оберга, сына врача, лейтенанта кайзеровской армии, фирма которого, занимавшаяся импортом бананов, разорилась.

Приход таких опытных людей позволил Гиммлеру резко увеличить число эсэсовских подразделений. Неутомимо разъезжал он по всей стране, вербуя новых членов своего ордена, не обращая внимание на протесты некоторых партийных деятелей, недовольных его экспансией. Когда он заявил о намерении создать в Гамбурге охранный отряд численностью 500 человек, гауляйтер Кребс возразил, заявив, что в городе нет даже такого количества членов партии.

29 января 1930 года Гиммлер доложил бывшему своему наставнику Рёму, отправившемуся после ссоры с Гитлером военным советником в Боливию: «К концу этого квартала численность охранных отрядов должна возрасти до 2000 человек, хотя условия приема и само несение службы ужесточаются из месяца в месяц».

Вот картина этого роста: январь 1929 года — 280 человек, декабрь 1929 года — 1000, декабрь 1930 года — 2727 человек.

Чтобы поддержать эту тенденцию, Гиммлер разрешил своим вербовщиками сунуть свой нос в СА, целый ряд членов которой, в первую очередь бывшие фрайкоровцы, не возражали против перехода в СС. Однако командующий отрядами штурмовиков Пфеффер, предвидя такую возможность, еще в конце 1926 года отдал распоряжение об обязательном взаимодействии СС и СА. При проведении же общих акций члены охранных отрядов должны были поступать в распоряжение соответствующих командиров СА. Переход из СА в СС мог осуществляться только при согласии командования СА.

Гиммлер проигнорировал эти распоряжения и смог сагитировать определенное число штурмовиков к переходу в свой орден. Его усилия не остались незамеченными. Штеннес, руководитель СА восточных районов страны, пожаловался: «Обращает на себя внимание то обстоятельство, что формирование новых подразделений СС и в особенности связанная с этим вербовочная работа осуществляются недобросовестными средствами».

В Берлине появились анонимные листовки, направленные против «создания лейб-гвардии отдельных гражданских лиц, в частности руководства СС, за счет СА».

Гитлер примирил две партийные армии и даже помог Гиммлеру в его устремлениях, разделив в конце 1930 года СА и СС, отдав распоряжение: «Никто из командования СА не имеет отныне права отдавать приказы СС». Охранные отряды стали, по сути дела, самостоятельными.

Их форма одежды также изменилась: черный цвет закрепился за СС, тогда как у СА он остался коричневым. Эсэсовцы теперь носили черные фуражки, черные галстуки, черные брюки и нарукавные повязки со свастикой в черной окантовке. На левом рукаве имелась арабская цифра, обозначающая номер соответствующего подразделения.

СС выиграла свою первую битву за независимость. Более того, Гитлер разрешил создать отрядам Гиммлера собственную организацию. Прежнюю десятеричную систему отменили (в каждом населенном пункте был отряд численностью десять человек с командиром). На первых порах за основу взяли организационную структуру СА и ее звания. Самым маленьким подразделением СС стало отделение (шар) из восьми человек с командиром (шарфюрером) во главе. Три отделения составляли взвод (трупп), возглавлявшийся труппфюрером. В нем могло быть от 20 до 60 человек. Три взвода образовывали роту (штурм), представлявшую собой основное подразделение СС. Численность ее могла варьироваться от 70 до 120 человек. Командиром роты стал штурмфюрер. Следующее подразделение — батальон (штурмбан) во главе с штурмбанфюрером, охватывал от 250 до 600 человек. Три — четыре батальона сводились в полк (штандарт) с числом личного состава от 1000 до 3000 человек. Командир полка — штандартенфюрер. Несколько штандартов образовывали подгруппу — нечто вроде бригады во главе с оберфюрером. В последующем несколько подгрупп образовывали территориальную группу, соответствующую дивизии, которой командовал группенфюрер.

Новая эсэсовская армия пока оставалась на бумаге: Гиммлеру не хватало людей, способных вдохнуть жизнь в эту конструкцию. Однако Гитлер оказал помощь СС и в этом вопросе, дав указание СА выделять в состав вновь образуемых подразделений СС в каждом населенном пункте до половины штатной численности, причем лучших своих людей. Эсэсовское руководство получало право отсылать назад тех из них, кто не подходил по личным и деловым качествам. Таким образом, необходимость агитационной работы вербовщиков СС среди личного состава СА отпала.

Руководство СА тешило себя мыслью, что отныне вмешательству СС в дела СА будет поставлен заслон, о чем заявлял, в частности, заместитель командующего СА Август Шнайдхубер. Но он ошибался, видимо, не усмотрев главной идеи Гитлера, сформулированной им в приказе от 7 ноября 1930 года: «В задачу СС отныне будет входить полицейская служба внутри партии».

Мечта Хаазе осуществилась: в партии образовался тайный орден.

Адольф Гитлер почувствовал необходимость создания личной гвардии, так как национал-социалистское движение все более превращалось в арену интриг и лицемерия, насилия и политической идеологии мещанства. В СС Гитлер видел силу, способную сохранять партию как единое целое, зажать ее железными обручами и ликвидировать возникновение любого недовольства партийным руководством. Ведь НСДАП никогда не была партией единства.

Возникшая из всегерманского народного союза, организаций мелкой буржуазии и перехватившая идею национального социализма, возникшую в Судетах, она скоро превратилась в политический привесок баварских вооруженных формирований, собрание враждовавших друг с другом политиков так называемого народного лагеря, полигон «народного социализма», место сборища реакционных политических деятелей, к которым затем примкнули промышленные магнаты. Естественно, в такой партии не могло быть никакого единства. Оно подменялось видимой активной деятельностью, пустой болтовней и движением вперед любой ценой. Вместе всех их держала лишь ненависть к прогрессу и демократии и стремление к захвату власти в государстве. Ни один из пунктов партийной программы НСДАП не обходился без критических замечаний, ни один партийный лидер не поддерживал другого.

Верный гитлеровский паладин Герман Эссер поносил северогерманские племена, как «религиозно-просветительское сообщество, обращающееся к верховному божеству Водану», рейнландец Иосиф Геббельс внес предложение «выбросить из партии мелкого буржуа Адольфа Гитлера», ни один съезд партии не проходил без того, чтобы кто-нибудь не потребовал изъять партийный билет у антисемита Юлиуса Штрайхера. «Диктатура социалистической идеи в государстве — вот наше будущее», — провозгласил Геббельс, но ему тут же было сделано замечание, что такой лозунг хорош на страницах газеты «Роте фане» («Красное знамя»), а не для национал-социалистов. Грегор Штрассер потребовал заключения союза с Советской Россией, поскольку, мол, Москва также выступает против версальского мирного порядка. Альфред Розенберг, напротив, выступал за крестовый поход против «красной опасности». Даже антиеврейская пропаганда не объединяла всех нацистов, ибо и тут отмечался целый ряд различных подходов в вопросах антисемитизма, в связи с чем Геббельс заявлял: «Еврейский вопрос более сложен, чем это представляется. Но капиталистические и большевистские евреи это не одно и то же».

В связи с таким большим разбросом мнений и взглядов была даже создана партийная комиссия под руководством бывшего майора, нюрнбержца Вальтера Буха, которая стала вплотную заниматься искоренением мелкобуржуазных тенденций в рядах партии.

Гитлер умело использовал интриги для укрепления своего властного положения, синтезируя противоположные мнения, в результате чего твердо держал в руках партийную клику, выступая как единственный связующий элемент партии. В случае необходимости он подстрекал партийных лидеров к соперничеству между собой.

«Вполне сознательно, — признал Розенберг на Нюрнбергском процессе, — Гитлер допускал наличие антагонистических групп в партии, чтобы выступать в роли третейского судьи и фюрера».

Гитлер целеустремленно шел вперед, не пренебрегая ни одним кризисом, ни противоречиями во мнении. А ведь в течение некоторого времени после основания партии в феврале 1925 года его властные амбиции не выходили за пределы Баварии.

Путь к народным и национал-социалистским группам в северной и западной частях Германии ему преграждали трое партийных деятелей: блестящий организатор аптекарь из Ландсхута Грегор Штрассер; его брат, доктринер доктор Отто Штрассер[70] и шеф-пропагандист доктор Иосиф Геббельс. С Гитлером у них были отличия не только в идеологическом, но и стратегическом планах, поскольку он осторожно лавировал между реставрацией и революцией. Они же верили в народный социализм, требовали национализации промышленности и выступали за пролетарский союз Германии с Россией. В феврале 1926 года Гитлеру удалось преодолеть штрассерский барьер. На партийном съезде в Бамберге (куда прибыли в основном его сторонники) он поставил на голосование революционно-социальную программу своих противников и провалил ее. Геббельс перебежал в лагерь Гитлера, да и Грегор Штрассер пошел с ним на мировую, заняв место начальника организационного отдела штаба партии в Мюнхене.

Только Отто Штрассер продолжил из Берлина открытую борьбу против Гитлера. Являясь главным редактором влиятельной газеты «Берлинер арбайтер цайтунг» («Берлинская рабочая газета») и возглавляя группу интеллектуалов, интерпретировавших национал-социализм с левых позиций, он превратил Берлин в опору партийной оппозиции. В борьбу этих партийных фракций вмешалась и третья сила — берлинские штурмовики.

Во главе их был Курт Далюге[71], богатырского роста инженер берлинского управления по вывозу мусора, выступивший в 1921 году в составе частей добровольческого корпуса против польских инсургентов в верхнесилезском Ааберге и считавшийся одним из главных дебоширов столицы. Берлинский полусвет дал ему из-за его ограниченности прозвище «глупый дурак». Он приступил к организации в Берлине первых отрядов штурмовиков, привлекая в них не желавших работать фрайкоровцев и хулиганствующих молодчиков. В начале 1926 года в СА насчитывалось 500 человек, то есть больше, чем членов НСДАП.

Штурмовики воспользовались своим численным преимуществом и потребовали отставки берлинского гауляйтера Эрнста Шланге, которого поддерживал Отто Штрассер. Они считали его слишком безвольным человеком и предложили взамен Хауэнштайна, бывшего фронтбанновца. 25 августа 1926 года на совместном собрании берлинского руководства НСДАП и СА Хауэнштайн влепил пару пощечин Штрассеру, закрепив тем самым смену власти.

В дело вмешался Гитлер, показав еще раз свое умение сталкивать лбами соперников. В ноябре 1926 года он послал в Берлин в качестве нового гауляйтера столицы Геббельса, поставившего все на карту Гитлера, без поддержки которого ему вообще нечего было делать в Берлине. Сторонники Штрассера восприняли его как предателя. Вместе с тем Гитлер ухитрился втянуть набиравших силу штурмовиков во внутрипартийные игры, используя их неприятие Грегора Штрассера и возглавляемой им партийной организации (ПО), которую они с издевкой называли «П-ноль». Противодействуя друг другу, они сохраняли необходимое Гитлеру равновесие сил, укрепляя его господствующее положение в НСДАП.

Но это не было единственной и тем более главной причиной выдвижения им штурмовиков на передний план. СА должна была привести его к власти, с ней были связаны надежды и разочарования Гитлера. В СА Гитлер видел организацию, которая превратит политические идеи в силу, «ведя, — по мнению историка Вольфганга Зауэра, — выборную борьбу террористическими средствами и парализуя волю демократического противника».

Как и Гитлер, верховный руководитель СА Пфеффер фон Заломон приходил в восторг, глядя на марширующие колонны. Оба верили в массовый психоз, исходивший от грохота сапог роботизированных шеренг по четыре человека в ряд. «Вид большого числа марширующих людей, —писал фон Пфеффер, — внутренне и внешне дисциплинированных, исторгающих боевую волю производит на каждого немца неизгладимое впечатление. Этот язык проникает в его душу лучше, чем логика, речи и письменные обращения».

Главным для Пфеффера было воздействие силы.

«Сила марширующих колонн утверждала идею, за которую они выступали, вселяя уверенность в ее правоте. Если многочисленные отряды людей жертвуют во имя дела не только личными благами, но и собственной жизнью, то стало быть это дело — великое и справедливое».

Кайзеровский капитан Пфеффер хорошо понимал роль муштры, к которой привлекал бывших офицеров. К тому же большинство штурмовиков — фронтовых солдат привыкло выполнять команды. Во главе коричневой армии Пфеффер поставил старых товарищей по оружию. В 1928 году он создал семь территориальных зон, возглавляемых бывшими кадровыми офицерами. В прошлом капитан полиции Вальтер Штеннес стал оберфюрером СА восточных районов (Берлин), майор в отставке Пауль Динклаге — оберфюрером СА северных районов (Ганновер), подполковник в отставке Курт фон Ульрих — оберфюрером СА западных районов (Кассель), капитан-лейтенант в отставке Манфред фон Киллингер — оберфюрером СА центральных районов (Дрезден), бывший майор Август Шнайдхубер — оберфюрером СА южных районов (Мюнхен), обер-лейтенант в отставке Виктор Лутце[72] — оберфюрером СА Рура (Эльберфельд), а бывший капитан Герман Решни — оберфюрером СА Австрии (Вена).

В начале 1929 года Пфеффер назначил Штеннеса, Динклаге, Ульриха и Шнайдхубера своими заместителями, а Ульрих кроме того получил еще и должность генерального инспектора с правом осуществления контроля за обучением СА. Когда осенью 1929 года разразился экономический кризис, кадры партийной армии были готовы к массовому приему рекрутов. Рост безработицы в стране привел к стремительному росту численности СА. В 1930 году в ее рядах насчитывалось уже до 100 000 человек.

Вместе с ростом численности росло и самосознание штурмовых отрядов. Их руководство уже с меньшей готовностью выполняло распоряжение партийных лидеров, стремясь обрести независимость. Гитлер забеспокоился, узнав, что созданному им в Берлине искусственному равновесию сил грозит крах. Между сторонниками Отто Штрассера, критиковавшими Гитлера за отход от революционной политики, и руководителями СА началось сближение. Заколебался и Геббельс.

Однако прежде чем коалиция этих групп сформировалась, Гитлер принял меры. 21 мая 1930 года он неожиданно появился в Берлине, устроил диспут, после которого порвал с Отто Штрассером и приказал Геббельсу исключить из партии всех его сторонников. С берлинской оппозицией было покончено. СС установила наблюдение за врагами партии. В этих действиях Гитлер опирался на верного сторожевого пса Курта Далюге, который сам вышел из СА, а весною 1929 года был назначен шефом берлинских охранных отрядов.

Далюге повел себя независимо по отношению к рейхсфюреру СС, поддерживая связь только с Гитлером и высшим руководством СА. По заданию Гитлера он установил наблюдение за берлинскими штурмовиками, организовав неподалеку от Дворца спорта, где находился их штаб, пункт сбора особо надежных эсэсовцев. О его существовании почти никто не знал, тем более о главной задаче его создания.

В числе осведомителей Далюге был его старый товарищ Герберт Пакебуш, сидевший в штабе берлинских штурмовиков. Сын столяра, сдружившийся с Далюге еще в добровольческом корпусе, он был командиром 21-го берлинского штурма СА и брал на заметку все, что видел и слышал. Но он не разглядел, что заместитель командующего СА Штеннес образовал фронду, планировавшую смещение мюнхенского партийного руководства. В этом сказалась деятельность Отто Штрассера.

Да и социальная нужда заставляла берлинских руководителей СА встать в оппозицию партийным бонзам и Гитлеру. Безработные хлынули в СА, влекомые радикальной аргументацией и посулами, что привело к оскудению кассы. Штеннес доложил в Мюнхен: "В составе берлинских штурмов более 67 процентов безработных[73]. В Бреслау местный штурм не может быть собран на построение в морозную со снегом погоду из-за отсутствия у людей обуви.

Вместе с безработными в ряды СА проникли и уголовные элементы, устраивавшие на улицах городов побоища не хуже гангстерских схваток в Чикаго. О составе штурмовых отрядов Берлина и их командовании свидетельствуют полученные ими прозвища: нойкёльнерский штурм, например, назывался «сутенеры»; веддинговский — «грабители», а среди их командиров красовались титулы: «резиновая нога», «король пивных», «острослов», «стрелок».

Руководство штурмовиков не получало никаких средств, партийные кассы были для них закрыты.

И они считали, что партийные бонзы сознательно принижают роль СА, а для некоторых — штурмовики вообще препятствие на пути к власти и респектабельности. Кое-кто даже провозглашал: «Адольф предает нас, пролетариев!» Появились и памфлеты, направленные против фюрера:

«Мы, пролетарские элементы движения, и так всем довольны. Мы охотно поддерживаем пар, бросая в топку уголь, чтобы только наши „дорогие“ Фюреры продолжали получать от 2000 до 5000 марок в месяц и жили в свое удовольствие. В особенный восторг привело нас известие, что Адольф Гитлер купил на берлинской автомобильной выставке новый большой „мерседес“ за 40 000 марок…»

По Берлину прошел слух, будто бы Гитлер намеревается в целях создания коалиции с националистами начать постепенную ликвидацию штурмовых отрядов. Штеннес, надеясь на поддержку других высших руководителей СА, предъявил Мюнхену ряд требований: включение руководителей СА в число кандидатов в депутаты парламента, сокращение полномочий гауляйтеров, оплата штурмовикам несения дежурства по охране партийных мероприятий. Требования Штеннеса были приурочены к предстоявшим в сентябре 1930 года выборам в рейхстаг, в подготовке которых самое активное участие принимали штурмовые отряды.

В Мюнхен выехала группа представителей берлинской СА. Но Гитлер их не принял. Когда же вскоре был составлен список кандидатов от национал-социалистской партии, то оказалось, что Штеннес и еще один представитель берлинской СА в него включены не были. Разразился скандал. В конце августа берлинские руководители СА сложили свои полномочия и призвали штурмовиков бойкотировать выборы. Во время проведения Геббельсом предвыборного митинга во Дворце спорта штурмовики демонстративно сняли охрану, а находившиеся в зале стали выкрикивать хором:

Пусть к нам обращаются духи рейхстага,Сменим обстановку пока.Спокойно найдем своего кандидата,Со свастикой чтоб не свалять дурака!

Берлинские штурмовики собрались на площади Виттенбергплац, где провели антигеббельсовский митинг. Газета «Мюнхнер пост» отмечала: «На митинге раздались крики: „Пусть к нам выйдет Геббельс и попытается оправдаться!“ Часть собравшихся стала угрожать пойти во Дворец спорта и разогнать геббельсовский балаган».

Геббельс тут же обратился за помощью к СС. Люди Далюге немедленно выставили охрану у Дворца спорта и часовых у здания управления берлинского гауляйтера по Хедеманштрассе, 10. Однако в ночь на 30 августа «штеннесовцы» смяли и избили эсэсовских часовых и устроили погром в здании. Гауляйтер попросил вмешаться полицию, которую всегда до этого поносил. В результате 25 штурмовиков были арестованы. Геббельс первым же поездом выехал в Мюнхен, чтобы доложить фюреру о катастрофе. Тот был близок к нервному потрясению.

Днем позже Гитлер умолял Штеннесса не выходить из партии. Затем стал совершать обход одной пивной за другой, в которых просил штурмовиков доверять ему. Вечером 1 сентября в здании ветеранских союзов было заключено примирение. Гитлер пообещал удовлетворить основные требования товарища по партии Штеннеса, после чего все мирно разошлись.

С этого момента Гитлер укрепился в своем стремлении использовать СС в качестве внутрипартийной полиции и приказал установить наблюдение за Штеннесом. А тут в штабе берлинской СА нашелся и доносчик — врач, доктор Леонардо Конти, ставший впоследствии обергруппенфюрером СС и имперским министром здравоохранения. 8 сентября он доложил: «СА под командованием Штеннеса превращается в войско, не имеющее никакой внутренней связи с движением и его идеями. По его приказу оно готово к выступлению в любой момент. Штеннесу чуждо национал-социалистское мировоззрение, в которое он и не собирается вникать».

Гитлер учуял смертельную опасность. Он сместил собиравшегося и без того уходить в отставку Пфеффера и провозгласил самого себя верховным руководителем СА. При этом ему вспомнились слова его старого друга: «Тебе стоит лишь сказать: в шесть часов утра такого-то числа будь со своей ротой у Арки победы. И я там буду!»

И Гитлер вызвал из Боливии подполковника в отставке Эрнста Рёма. Но прежде чем Рём был назначен начальником штаба, а фактически возглавил руководство СА, Гитлер предпринял еще один шаг, свидетельствовавший о его истинных намерениях и положивший начало культу фюрера. Каждый штурмовик был обязан принести клятву верности человеку, который объявил, что соединяет в своем лице руководство партией и движением. 3 сентября 1930 года временно исполнявший обязанности начальника штаба СА Вагенер объявил всем заместителям командующего СА, что они должны «в обязательном порядке принести клятву верности фюреру партии и СА Адольфу Гитлеру». В этой клятве говорилось о «беспрекословном и добросовестном выполнении всех приказов, зная, что руководство не потребует ничего противозаконного».

Фюрер Адольф Гитлер стал таким образом единовластным вождем национал-социалистской партии, имея в своем распоряжении СС как партийную полицию. И она понадобилась ему гораздо раньше, чем он предполагал, так как находились еще партийцы, не одурманенные его культом.

Случилось то, о чем предупреждал Конти: Вальтер Штеннес нанес удар, будучи не согласен с политикой централизации СА, которую стал проводить в жизнь новый ее начальник штаба Рём. Однако на этот раз друг Далюге — Пакебуш оказался на высоте, проинформировав его о планируемых мероприятиях. Поэтому на рассвете 1 апреля 1931 года Далюге доложил Рёму:

«Я только что получил сообщение от адъютанта одного из штандартенфюреров СА, что этой ночью с двенадцати до трех часов утра проходило закрытое совещание берлинского руководства штурмовиков под председательством группенфюрера СА Яна. На нем шел разговор о предстоявшем смещении Штеннеса, о котором должен объявить Гитлер сегодня пополудни на заседании в Веймаре. Этот приказ Гитлера выполнен не будет, о чем заявили все присутствовавшие на совещании, высказавшись в поддержку Штеннеса».

Охранные отряды попытались выступить против штурмовиков, но оказались слабы. Сторонники Штеннеса заняли здание управления гауляйтера и помещения редакции национал-социалистской газеты «Ангрифф». Бунт берлинских штурмовиков быстро распространился на северную и восточную части Германии, в результате чего гитлеровская империя СА к востоку от Эльбы рухнула. Большинство фюреров СА вплоть до командиров рот Бранденбурга, Силезии, Померании и Мекленбурга выступили против Гитлера. Среди них можно назвать Ветцеля, Велтиенса, Яна, Пустова, Лустига, Кремзера. Однако руководство СА остальной части Германии воздержалось от присоединения к Штеннесу.

Демократически настроенные элементы воспрянули духом, начались отставки одних нацистов за другими. Так, Штеннес снял Геббельса с должности гауляйтера. Тот в свою очередь освободил штурмовиков от клятвы в верности Гитлеру. Сподвижники Штеннеса взяли на себя руководство партией, исключив бунтовщиков из своих рядов. Но как только кассы СА оказались пусты, революционный подъем путчистов пошел на убыль. Гитлер распорядился «вымести мусор». Бывший обер-лейтенант, герой черного рейхсвера и последователь Грегора Штрассера — Пауль Шульц стал восстанавливать распавшуюся структуру восточного командования, а Герман Геринг принялся очищать тамошнюю СА от бунтовщиков.

Гитлер продемонстрировал перед партией, что своей победой над Штеннесом он обязан исключительно бдительности и действиям охранных отрядов. Унтерштурмфюрер СС Фридрих Вильгельм Крюгер был назначен группенфюрером СА восточных районов. Далюге же получил послание, одна из фраз которого впоследствии была увековечена (правда в несколько измененной форме) на пряжке эсэсовского ремня: «Эсэсовец, твоя честь значит — верность!» СС оказалась, как говорится, на коне. Как только Гитлер замечал, что его авторитету что-то угрожает или кто-то пытается воспротивиться его культу, тут же вмешивалась СС. Гиммлер с триумфом заявил на одном из совещаний ее руководства: «Нас не везде любят и после проделанной работы подчас ставят в угол, но мы не ждем благодарности. Главное, что наш фюрер в нас уверен. Мы для него — самая любимая и дорогая организация, никогда его не подводившая».

Чтобы обеспечить эффективность выполнения поставленных задач эсэсовские подразделения населенных пунктов были разделены на секции по три — пять человек с одной улицы или квартала. Секции собирались за полчаса до начала указанного времени, а в случае отсутствия кого-либо командир посылал за ним на дом. В наставлении СС было сказано: «За отсутствие без оправдательных причин эсэсовец наказывается в первый раз письменным порицанием командира. За повторное отсутствие он письменно же предупреждается о грозящем исключении из рядов СС и получает выговор перед строем подразделения. В третий раз следует неотвратимое исключение из СС».

Командиры подразделений были обязаны следить за постоянной готовностью к действиям своих подчиненных. Они изыскивали возможности увеличения числа велосипедов и мотоциклов и проводили учебные эстафеты на расстояния от 30 до 50 километров.

В то же время СС тщательно скрывала характер своей деятельности, не позволяя проявлять любопытство со стороны не только штурмовиков, но и членов партии. Гиммлеровский орден стал постепенно окутываться мистикой. Далюге, в частности, приказал: «Запрещаю любые разговоры со штурмовиками и их руководством, а также с членами партии обоего пола о характере деятельности и задачах, стоящих перед СС. В случае нападок в небольшой компании со стороны посторонних эсэсовцы обязаны немедленно молча покинуть собравшихся, ограничившись замечанием, что СС выполняет приказы и распоряжения непосредственно Адольфа Гитлера».

Упоминавшийся выше Вагенер дал нижеследующее объяснение причин следования СС собственным законам: «СС представляет собой охранную организацию, задачами которой являются, с одной стороны, полицейские функции внутри движения, а с другой — недопущение никаких нарушений государственных распоряжений и законов со стороны членов нашего движения… Для выполнения своих задач СС должна быть полностью самостоятельной, то есть независимой как от политического руководства, так и руководства СА».

Прикрываясь подобной интерпретацией, СС занималась своей основной деятельностью — выискиванием антигитлеровских элементов и противников партии.

Начиная с 1925 года СС собирала сведения об образе жизни ряда членов партии. Первое из таких конфиденциальных донесений датировано 24 сентября 1925 года. Оно было подписано одним из основателей СС Шреком и направлено в партийное руководство:

"Во время вчерашнего вечернего сбора партгруппы Нойбиберга некий Херцер заявил: «Еще весною этого года в газете „Фелькишер курир“ была опубликована статья, в которой утверждалось, что доверенному лицу Гитлера — Герману Эссеру местным евреем Ландауэром вручена взятка в сумме 30 000 марок. Поскольку до сих пор никакого опровержения не последовало, можно считать, что описанный в газете случай действительно имел место. Следует подчеркнуть, что Эссер ранее состоял в коммунистической партии».

Со временем также доносительство превратилось в систему. Все подразделения СС были обязаны сообщать руководству о деятельности «рейхсбаннера» и компартии, представлять характеристики на видных евреев и масонов, докладывать о всех политических событиях в своем районе. Материал, поступавший на Шеллингштрассе в Мюнхен, не регистрировался. Только при Гиммлере в этом вопросе был наведен надлежащий порядок. В июне 1931 года он заявил: «Работа противника по большевизации Германии усиливается. Поэтому одной из важнейших задач СС становится вскрытие его деятельности и при возможности борьба с евреями и масонами».

В эсэсовских территориальных округах были созданы секретные информационные отделы, которые должны были следить за противником как в самой партии, так и вне ее.

Шеф СС Гиммлер доложил своему фюреру 10 октября 1931 года: «В некоторых городах отмечены случаи официального исключения опытных антифашистов из рядов коммунистической партии в целях их последующего внедрения в охранные отряды… Бывший капитан Эрхард, лидер якобы распущенной организации „Викинг“, стал в последнее время проявлять активную деятельность. В тесном сотрудничестве с правительственными кругами он готовит создание, прикрываясь фразами о национальном интересе, вооруженных отрядов по типу добровольческого корпуса в целях разгрома НСДАП…»

С помощью бывшего обер-лейтенанта военно-морского флота Райнхарда Гейдриха, вступившего в том же году в партию и СС, Гиммлер создал пресловутую службу безопасности — СД.

Штурмфюрер СС Гейдрих оказался отличным сборщиком информации, и СС начала постепенно превращаться в важнейшую секретную службу партии. Да и Гитлер стал считать ее своей надежной личной охраной. 25 января 1932 года он назначил Гиммлера начальником службы безопасности, которая стала располагаться в Коричневом доме штаба партии — перестроенном дворце Барлова на Бриннерштрассе, 45 в Мюнхене. В приказе руководства СА № 114/32 "а" было сказано:

«Начальником службы безопасности партии назначен рейхсфюрер СС. Приказываю руководителю территориального округа СА Мюнхен — Верхняя Бавария и командиру 1-го штандарта СС представить рейхсфюреру СС списки отобранного в эту службу личного состава».

Гиммлер еще не закончил организационные мероприятия, как вдруг в Коричневом доме разразился скандал. Суть его заключалась в том, что сторонники Штеннеса поставили вопрос: в какой степени Гитлер должен отвечать за моральный облик руководства СА? Дело было в том, что Гитлер поставил во главе ее гомосексуалиста, позорившего революционную армию национал-социализма, — Эрнста Рёма, сделав его начальником штаба СА. Впрочем, свои склонности Рём никогда и не скрывал, заявив как-то: «Хочу отметить, что не принадлежу к числу бравых парней и не столь тщеславен, чтобы присоединяться к ним».

Попытки государства регулировать человеческие отношения с помощью законов он рассматривал как непродуктивные, цитируя высказывание Рихарда Вагнера: «Самообман, химера и ничего более».

Нападки видных национал-социалистов он встречал в штыки, заявляя пренебрежительно: «С господином Альфредом Розенбергом, этим неуклюжим и бестолковым моралистом, я нахожусь во враждебных отношениях. Некоторые его статьи адресованы непосредственно мне, поскольку я и не скрываю своей точки зрения. Полагаю, что в национал-социалистских кругах давно пора к этому привыкнуть».

В 1925 году поведение Рёма приняло скандальный оборот, поскольку он обвинил некоего берлинского шалопая — Германа Зигесмунда в краже своего чемодана. На судебном процессе тот показал: «Вечером 13 января господин Рём пригласил меня в казино „Мария“ на кружку пива. Когда мы сидели за столом, он вытащил из кармана портсигар, выронив при этом какую-то бумажку, которую я поднял. Примерно через полчаса я ушел оттуда, так как этот господин предложил мне вступить с ним в половые сношения, что было для меня противно. Только на улице я разглядел, что бумажка, поднятая мною, оказалась квитанцией из камеры хранения».

Зигесмунд получил чемодан, но оказалось, что в нем находилась лишь пачка каких-то писем.

Гитлер, конечно, знал об этой наклонности Рёма, но считал его склонности его личным делом. Более того, в одном из своих приказов, он подчеркнул, что «СА не заведение по воспитанию благородных девиц, а организация, имеющая своем составе суровых бойцов». Человеческие же привычки и слабости, в его толковании, никакой роли не играли.

Но увеселительные похождения Рёма носили далеко не частный характер, так как в СА он находил удовлетворение не только своих политических амбиций, но и эротических потребностей. Доверенные лица находили ему подходящих партнеров, но если любимец Рёма оказывался ему неверным или проявлял недовольство, его жестоко избивали. Одним из основных партнеров Рёма был некто Петер Граннинегер, которого в целях маскировки приняли в 1928 году на должность служащего в информационный отдел управления СА. Получая за свои услуги 200 марок в месяц, он подыскивал Рёму новых друзей. За короткое время ему удалось завербовать одиннадцать учеников мюнхенской реальной школы. Своих любимцев Рём назначал на различные довольно высокие должности, с которых были сняты сторонники Штеннеса. Стол для завсегдатаев в мюнхенской пивной «Братвурстглёкль» стал центральным пунктом их встреч.

За этим столом постоянно сиживали сам хозяин пивной Карл Центер и ставший затем шефом берлинской СА Эдмунд Хайнес. В последующем в Берлине Рём встречался в излюбленных заведениях гомосексуалистов «Кляйст-казино» и «Силуэт» с начальником берлинского штаба СА Карлом Эрнстом и бывшим капитаном Рербайном. Когда Гитлеру докладывали о проделках Рёма, он отговаривался, что, мол, гомосексуализм начальника штаба СА не доказан и если ему будут представлены обличительные материалы, то он сделает надлежащие выводы.

Рём же со своими приспешниками принимал меры, чтобы подобные доказательства до фюрера не доходили. Тем не менее в марте 1932 года в социал-демократической газете «Мюнхнер пост» стали появляться заметки о похождениях Рёма и даже публиковаться его письма. Среди друзей Рёма разразилась паника. Возникло подозрение, что некоторые здравомыслящие руководители СА могли переписать письма и отправить их оппонентам Гитлера, как, например, бывшему депутату рейхстага доктору Хельмуту Клотцу. Рём был настолько сбит с толку что поставил перед своим другом, журналистом и любителем приключений Георгом Беллем необычную задачу. Белл, получавший с социал-демократов ежемесячно до 300 марок за представляемую о нацистах информацию, должен был навестить бывшего майора Карла Майра, вместе с которым Рём в 1919 году «открыл» политика Гитлера. Но позднее Майр перешел на сторону демократов.

Майр относился к числу лидеров рейхсбанновцев, остававшихся верными республике и намеревавшихся воспротивиться в последнюю минуту приходу нацистов к власти. К нему-то и отправился Белл в Магдебург с просьбой воспрепятствовать появлению на страницах социал-демократических газет писем Рёма.

«Майр действительно в курсе всех дел и подтвердил, что некоторые свиньи намеревались покончить с Рёмом», — доложил по возвращении Белл.

Когда Гитлер в очередной раз отказался снять своего друга с должности, враги Рёма попытались осуществить это своими силами. По их просьбе верховный судья партии Бух, апостол национал-социалистской справедливости, стал вынашивать план устранения начальника штаба СА и четверых его важнейших сотрудников.

Бух, бывший майор кайзеровской армии, стал действовать очень осторожно. Он вспомнил о своем старом друге, бывшем штандартенфюрере СА фабриканте Эмиле Трауготте Данцайзене, вместе с которым в свое время создавал НСДАП в Бадене.

Бух рассказал ему о предательстве в партии. По его словам, штандартенфюрер СА Уль заслал в полицию многих тайных агентов, а Рём вместе с верными ему сподвижниками, графами дю Мулин-Эккартом и Шпрети, создал «национал-немецкую» клику в целях захвата власти в свои руки. А своим необузданным гомосексуализмом они наносят большой вред партии.

Данцайзен понял намеки Буха и в свою очередь навел нескольких бывших соратников, для которых убить человека ничего не стоило. Он сколотил бригаду, во главе которой поставил бывшего архитектора Карла Хорна. 16 марта 1932 года Хорн получил от Данцайзена, выехавшего для обеспечения собственного алиби в Австрию, письмо за подписью «Виланд II» с подробными указаниям.

В письме говорилось: «Сидящего в комнате номер 50 известного вам учреждения графа дю М. следует рассматривать в соответствии с параграфом 175. Он имеет большое влияние на своего шефа Р. Их обоих шантажирует некий господин Белл, проживающий в Гроттенмюле на озере Химзее. В том же доме снимает квартиру и начальник штаба округа Уль. К нему следует отнестись, как и к Беллу… Парни, исполните свой долг, не забыв про Р…»

В соответствии с планом бригада из восьми человек должна была подстеречь Белла, прикончить его ударом молотка, после чего повесить на дереве, прикрепив изображение свастики.

Затем на очереди был Рём.

Очередное письмо Хорна содержало следующий текст: «Комн. 50 ездит на большом „опеле“ 10/50. А/маш. постоянно стоит у дома. Колесные винты. Поездка в небытие».

Это означало, что Хорн должен ликвидировать начальника информационной службы СА Карла Леонарда дю Мулина-Эккарта, кабинет которого в Коричневом доме имел номер 50 и который приезжал на службу на автомашине, подстроив ему аварию.

Когда Хорн пришел на место действия, его вдруг охватили сомнения, и, вместо того чтобы ослабить гайки колес, он пошел к графу и рассказал ему все. Дю Мулина, который не был гомосексуалистом, осенила идея, и он попросил Хорна помочь ему раскрыть заговор и выявить всех его участников. Хорн согласился.

Было решено подстроить зачинщику ловушку. Хорн нашел домашний телефон Буха в Мюнхене-Золльне и позвонил ему:

— Это Хорн из Карлсруэ. Мне необходимо срочно с вами переговорить.

— Приходите сегодня в 4.15 пополудни на Хольцкирхнерский вокзал.

— Но я вас не знаю. Как вы будете выглядеть?

— На мне будут коричневые брюки-шорты, коричневая рубашка, коричневый пиджак, серое пальто и серая шляпа. Пальто я расстегну.

На вокзале однако Бух повел себя очень осторожно, чего Хорн не ожидал. По всей видимости, он разгадал игру Хорна и сказал, что вопрос уже исчерпан, поскольку информация о дю Мулине оказалась не совсем точной. Поэтому Хорн должен дать телеграмму Данцайзену: «Помолвка с Еленой не состоится».

Три выстрела, раздавшиеся поздним вечером следующего дня, свидетельствовали о том, что Бух от своих намерений не отказался. Стреляли в Хорна, когда он в 23 часа хотел войти в дом Эмиля Данцайзена в Мюнхене-Ляйме. Определить, по чьему заданию это было сделано, несложно. Граф Шпрети, адъютант Рёма, оказался случайным свидетелем того, что Бух видел Хорна выходящим из Коричневого дома. Руководству СА пришлось взять Хорна под свою защиту.

В дело вмешался Гиммлер, попытавшийся оградить Рёма от нападок Буха. 24 марта 1932 года Хорну стало известно, что Гиммлер вызывал к себе майора Б. и серьезно с ним поговорил. На этом история вроде бы закончилась.

Но Рём не очень-то верил уговорам Гиммлера и вместе с Беллом срочно выехал в Берлин, чтобы посоветоваться со своим нынешним политическим противником. 1 апреля он встретился с Майром и попросил того достать для него обличительный материал против реорганизатора СА Пауля Шульца, полагая ошибочно, что именно тот стоял за заговором. Через неделю Белл появился в редакции социал-демократической газеты «Форвертс», где поведал обо всей этой истории. Шеф «Форвертса» Фридрих Штампфер расценил его рассказ следующим образом:

«Ваша поездка была на самом деле бегством, поскольку… вас должны были убрать свои же люди. А сам Белл получил задание проинформировать нас о происходящем, чтобы в случае выполнения намеченного плана, мир узнал о виновных».

Гиммлер снова появился на сцене, на этот раз в берлинской резиденции Рёма. Какую роль он при этом сыграл, сказать сейчас трудно. Но как бы то ни было, он уговорил Рёма возвратиться в Мюнхен. Естественно, шеф службы безопасности не мог предотвратить слухи, возникшие в обществе в связи с партийным скандалом. У обоих графов, дю Мулина и Шпрети, сдали нервы, и они отправились в полицию, где сделали заявление, обвинив Буха и его пособников. В октябре 1932 года Данцайзен получил шесть месяцев тюремного заключения за запланированное им убийство. Бух же и Хорн осуждены не были.

Судебный процесс Данцайзена и последовавший вслед за ним иск газете «Мюнхнер пост» со стороны НСДАП вскрыли всю глубину морального падения нацистской партии. К тому же ирония судьбы заключалась в том, что относящиеся к полусвету руководители СА обратились за помощью к защитнику демократии Майру, опасаясь убийц из собственного лагеря. Мартин Борман, зять Буха и его доверенное лицо, в ярости заявил:

«Это не лезет ни в какие ворота. Один из видных руководителей партии встречается с идеологическим противником… и возводит хулу на членов своей партии, называя их свиньями».

Чем сильнее становился запах гнили, доносившийся из коричневого болота, тем с большей надеждой взирали на организацию Генриха Гиммлера многие члены партии. 5 октября 1932 года Борман, обратившись к секретарю Гитлера, Рудольфу Гессу, сказал: «Посмотрите внимательнее на СС. Ведь вы знаете Гиммлера и его способности».

Да и вне партии у здравомыслящих людей стало складываться мнение, что 50-тысячная эсэсовская армия пуританцев, не знающих жалости и сострадания, готова дать отпор кучке опустившихся гомосексуалистов СА. Недаром Гиммлер провозгласил на совещании своего руководства 13 июня 1931 года:

«Может быть, пройдут месяцы или недели до того момента, когда настанет время принятия решения. Мы будем там, куда нас направит наш фюрер».

Действительно, ждать долго СС не пришлось. Приближалось 30 января 1933 года, и на горизонте немецкой истории появились первые признаки «ночи длинных ножей». Правда, пока еще было неясно, кого она коснется — СА или СС.

Глава 4

ЗАХВАТ ВЛАСТИ

Третий рейх начался для Генриха Гиммлера с разочарования. Никто не предложил будущему рейхсфюреру СС занять в ходе «национальной революции», решившей 30 января 1933 года судьбу Германии и быстро преобразившей страну, занять какую-нибудь ключевую позицию. Штурмовые отряды овладели улицами, тиранизируя инакомыслящих. Приспешники Адольфа Гитлера получили государственные посты, Гиммлер же и его охранные отряды не были отнесены числу важных составляющих нового режима.

Кое-кто был даже склонен считать, что Гиммлер — один из тех, кто проиграл в борьбе за власть после захвата власти национал-социалистами. Новый германский канцлер не предоставил «верному Генриху» сколько-нибудь важную роль в только что созданном третьем рейхе. Человек, которого Гиммлер возил на мотоцикле в дождь, слякоть и холод, рискуя собственным здоровьем, и обеспечил ему своими охранными отрядами верховенство в партии, по всей видимости, забыл о шефе СС. Геринг, Геббельс, Фрик[74] и многие другие получили из рук национал-социалистского фюрера доходные местечки в государстве, а постоянно куда-то торопившийся Гиммлер был им проигнорирован.

Да и во время путча в Мюнхене 9 марта 1933 года, когда отрядами СА и СС было свергнуто законное баварское правительство во главе с представителем правокатолической партии доктором Генрихом Хельдом, Гиммлер не играл руководящей роли. Путч осуществлял бывший командир дивизии, в которой служил в свое время Рём, — Франц фон Эпп, прозванный эсэсовцами за свою приверженность к церкви «генералом богоматери». И именно его, а не Гиммлера Гитлер назначил имперским наместником Баварии. Гиммлер был лишь удостоен должности полицей-президента Мюнхена.

Особенно его удручало то обстоятельство, что самый важный его соперник в рядах СС, Курт Далюге, занял в далекой Пруссии весомый государственный пост, будучи протеже тогдашнего министра внутренних дел Пруссии Германа Геринга, который явно не симпатизировал Гиммлеру. Далюге назначили правительственным комиссаром по особым поручениям, ему подчинили полицию общественного порядка и присвоили звание генерал-лейтенанта, что побудило его разорвать отношения со своим номинальным шефом Гиммлером.

Чтобы призвать его к порядку, Гиммлер направил в Берлин своего сподвижника Райнхарда Гейдриха, ставшего к тому времени штандартенфюрером СС. В его задачу входили создание на Шпрее секретной службы и постоянная информация шефа о действиях Далюге. Гейдрих немедленно отправился к месту своего назначения вместе с женой Линой. В западной части города он арендовал дом и попытался установить контакт с Далюге.

Однако назойливый гость из Мюнхена не попал к ставшему респектабельным генералу, который заявил ему через свою секретаршу, что не может принять его, поскольку очень занят. Последующие попытки Гейдриха успеха также не имели. Так как он не прекращал своих намерений выйти на Далюге, тайная полиция Геринга пригрозила ему. Лина Гейдрих впоследствии вспоминала: «Моему мужу было известно, что Геринг подготовил приказ о его аресте».

Видя бесперспективность дальнейших усилий, посланец рейхсфюрера СС возвратился назад. Родившая вскоре мальчика Лина тоже уехала в Мюнхен.

Гиммлеру и Гейдриху стало ясно, что власть автоматически сама по себе к ним в руки не придет. Третий рейх нисколько не напоминал тогда тоталитарное государство. Начиная с 30 января 1933 года государственный аппарат страны был окутан плотной сетью иерархического соперничества и влияния, сквозь которую необходимо было прорваться, чтобы в Германии Адольфа Гитлера добиться власти.

Как и многие в Германии, руководители СС до 1933 года не имели четкого представления о характере взятия власти национал-социалистами. Они полагали как само собой разумеющееся, что их вожди возьмут бразды правления Веймарской республики в свои руки и ликвидируют демократию, оставляя детали руководству и мудрости Гитлера. Национал-социалистское движение и государство, по их мнению, должны были представлять собой единое целое, которому будут подчинены все интересы.

«Целью национальной революции должно быть тоталитарное государство, проникающее во все сферы общественной жизни», — заявлял Геббельс.

Гитлер также возвещал о необходимости «введения тоталитаризма в государстве», Вильгельм Фрик же полагал, что будет «создано сильное правительство, независимое от отдельных личностей, групп, классов, привилегий, партий и парламентов».

В действительности же все выглядело совершенно по-другому. Место партий демократического государства заняли различные национал-социалистские клики, а вместо рейхстага с его обязательным решением вопросов большинством голосов появился новый вид «парламентаризма», что, по существу, означало борьбу национал-социалистских лидеров между собой за собственные интересы.

НСДАП стала партией, пришедшей к управлению государством. Внешне она выглядела монолитно, на самом же деле отражала в себе все противоречия, присущие в историческом плане различным немецким политическим партиям. Взнузданная харизматическим руководством Гитлера, она тем не менее представляла собой конгломерат фракций и групп, возникших в стране в результате поражения в войне, инфляции, безработицы и ликвидации демократии.

Американский историк Роберт Л. Кёль называет четыре группы, на которые подразделялась гитлеровская партия. Вокруг самого фюрера группировалась клика так называемых «старых бойцов — ядро нацизма», оставшихся еще в живых представителей ранней истории партии. С ней была тесно связана вторая группа праворадикальных индивидуалистов, являвшихся в основном доктринерами расизма и вступивших в партию в период с 1925 по 1929 год, когда членство в ней еще не считалось престижным. Третья группа представляла собой смешение «народного национализма и мелкобуржуазного социализма». Возникла она в годы экономической депрессии (1930-1933 гг.), когда лавочники, квалифицированные рабочие и зажиточные крестьяне подпали под влияние «национальной революции». Четвертую группу составили выходцы из так называемой «порядочной буржуазии» — приверженцы довоенных порядков: бывшие офицеры, чиновники и предприниматели, вступившие в партию «немецкого обновления» и серьезно верившие в возможность возврата к старым временам во главе с барабанщиком Гитлером.

Если в период оппозиции в такой партии было трудно достичь полного единства, то после 30 января 1933 года внутрипартийный плюрализм стал оказывать самое серьезное влияние на государственные дела. Своеобразие взятия власти национал-социалистами вынудило к тому же Гитлера образовать коалиционное правительство совместно с политиками буржуазных правых партий и консервативными чиновниками.

Наряду с традиционными государственными органами возникли национал-социалистские образования. В каждом министерстве и управлении появились нацистские наблюдатели. В министерстве иностранных дел, например, был создан внешнеполитический отдел НСДАП, к которому впоследствии присоединилось так называемое бюро Риббентропа. В министерстве юстиции появился рейхскомиссар Франк. В министерство экономики был назначен в качестве рейхскомиссара бывший начальник штаба СА Вагенер. В сильно разросшейся государственной структуре стали хозяйничать гитлеровские сатрапы. Таким образом, в государстве возникли различные самостоятельные структуры. Рейхсфюрер молодежи Бальдур фон Ширах[75] стремился к созданию, как он сам заявлял, «молодежного государства в государстве», а тюрингский группенфюрер СА Лаш требовал образования государства СА, которое олицетворяло бы национал-социалистское мировоззрение. Гиммлер мечтал о государстве СС, а бывший полковник Константин Хирль[76], ставший впоследствии рейхсфюрером, вынашивал мысль о военном государстве.

Эти и им подобные вожди не утруждали себя теоретическими обоснованиями, стремясь забрать себе все, что только попадалось им под руку. Геринг, ставший премьер-министром Пруссии и имперским министром авиации, отобрал у министерства сельского хозяйства лесное управление и объявил себя главным лесничим рейха. Министр пропаганды Геббельс, возглавивший специально созданное для него министерство, образовал имперскую палату по вопросам культуры, вторгшись тем самым в сферу деятельности Бернхарда Руста[77].

Гитлеровские чиновники постоянно создавали все новые и новые частные империи. Так, Роберт Лей[78] , руководитель политической организации НСДАП и немецкого рабочего фронта, намеревался превратить их в национал-социалистский орден. Гиммлер же утверждал, что лишь СС представляет собой истинную элиту общества и поэтому должна стать орденом НСДАП. Идеолог партии Альфред Розенберг тоже претендовал на право создания национал-социалистского ордена в своей организации — ведомстве по воспитанию мировоззрения НСДАП. Начальник штаба СА Рём даже считал, что идея создания ордена уже воплощена в жизнь в так называемых социалистических отношениях в рядах штурмовиков.

Под этими двумя находился еще и третий конфликтный слой, глубоко проникший в суть национал-социалистского государства. В нем определились разногласия между государством и партией, а также между рейхом и землями. В имперском министерстве внутренних дел, возглавлявшемся доктором Вильгельмом Фриком, находились национал-социалисты, всерьез воспринимавшие лозунги Гитлера о тоталитаризме государства и стремившиеся создать управленческий аппарат в соответствии с прусскими традициями, где партии отводилась лишь чисто пропагандистская деятельность. Партийная бюрократия, естественно, противилась не только такой постановке вопроса, но и намерениям установить тотальную централизацию в сфере управления, где это министерство занимало бы ведущую роль. Дело в том, что любая административная реорганизация могла бы высветить темные дела и привилегии гауляйтеров, утвердивших себя подобно феодальным князьям. Реформа поэтому саботировалась немецкими землями, в первую очередь крупнейшей из них — Пруссией. Геринг, ставший, по существу, новым прусским королем, чтобы не попасть в подчинение имперским министерствам, переключил все важнейшие сферы деятельности прусской администрации на себя лично.

Возникает вопрос: какое же место в этом хаосе правительственной системы Гитлера заняла гиммлеровская организация СС? После провала миссии Гейдриха весною 1933 года ее рейхсфюрер этого еще не знал и сам.

Ему не оставалось ничего другого, как ждать своего часа. И он продолжал предыдущую деятельность, определенную им самим, обеспечивая неприкосновенность своего нового бога — Адольфа Гитлера и его безраздельного господства в партии. Поскольку он занимал пост президента полиции в «столице движения», ему иногда предоставлялась возможность, используя публикации в мюнхенской прессе, показать своему фюреру, как несправедливо тот поступил, проигнорировав самого бравого из бравых при разделе государственной добычи.

В середине марта Гиммлер приказал взять под стражу человека, которому оказывал помощь, будучи еще студентом, — убийцу Айснера графа Арко Велли. По заявлению самого Гиммлера, он раскрыл «намерение графа организовать покушение на рейхсканцлера Адольфа Гитлера». Через две недели Гиммлер «предупредил еще одно готовящееся покушение на рейхсканцлера», которого террористы якобы собирались подорвать ручной гранатой. В газетах появилось сообщение, что трое советских агентов заложили гранаты у памятника Рихарду Вагнеру, около которого должна была проехать автомашина Гитлера. Вездесущий президент полиции тем самым предупредил смертельную опасность, грозившую фюреру и всему немецкому народу. Более того, Гиммлер доложил: «По сообщениям из Швейцарии, нам стало известно, что коммунисты планируют целый ряд покушений на Адольфа Гитлера и других государственных деятелей».

Эти измышления Гиммлера затронули самое больное место нового хозяина имперской канцелярии. После пожара рейхстага 27 февраля 1933 года, приписываемого голландцу Маринусу ван дер Люббе[79], Гитлер стал опасаться террористов и взрывчатых веществ, постоянно опасаясь вероломных убийц.

Канцлер не проводил ни одного заседания кабинета министров, чтобы не затронуть этот вопрос. 7 марта он заявил: «Последствия удачного покушения имели бы для общественности ужасные последствия».

Через неделю после этого в протоколе очередного заседания кабинета было записано: «Канцлер считает необходимым установить твердый срок сдачи взрывчатых веществ населением. За последние годы было похищено 1500 тонн различных ВВ, из которых сдано лишь около 150 тонн».

Ему казалось, что меры, принимаемые для его личной охраны, явно недостаточны.

Вот как рисовал он себе картину вероятного покушения:

«Однажды на мансарде дома где-нибудь по Вильгельмштрассе поселится невзрачный человек, которого все будут считать школьным преподавателем, вышедшим на пенсию, с роговыми очками, плохо выбритый и с бородкой. В свою комнату он никого пускать не будет, поскольку там совершенно спокойно соберет снайперскую винтовку. Потом станет терпеливо час за часом, день за днем держать под прицелом балкон имперской канцелярии. И настанет день, когда он нажмет на спусковой курок».

Гитлер не чувствовал себя в безопасности даже в своих собственных четырех стенах. В кабинете он обычно сидел за столом с тремя товарищами по партии (Герингом, Геббельсом и Фриком) напротив остальных министров. Имперскую канцелярию охраняли солдаты рейхсвера, генералы которого не исключали возможности путча против национал-социалистского мессии. Кто другой мог оказаться здесь более полезным, нежели верный Гиммлер, столь заботящийся о своем фюрере? Гитлер отдал руководству СС распоряжение выделить для своей охраны специальное подразделение. Начальником лейб-гвардии был назначен баварский крепыш, группенфюрер СС Иосиф («Зепп») Дитрих[80].

Он отобрал 120 эсэсовцев, уже несших охранную службу, которые установили тройной кордон вокруг Гитлера. В сентябре 1933 года на нюрнбергском партийном съезде канцлер присвоил своей охране звание лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Тем самым Гитлер заложил основу будущего второго вермахта — войскам СС.

По примеру этого «штандарта» Гиммлер создал так называемые «зондеркоманды СС», а позднее и «подразделения готовности». В различных землях страны, начиная с лета 1933 года, возникли псевдополицейские подразделения и части, в задачу которых входили защита и охрана новых господ, а также проведение террора против политических противников. В 1934 году в Эльвангене и Ройтлингене появились первые «подразделения готовности», имевшие общую численность 800 человек, которые стали охотиться за демократами земли Вюртемберг. В Дрездене из добровольцев была образована «зондеркоманда 3», вслед за которой в Мюнхене и Арользене сформированы подобные же эсэсовские подразделения, предназначенные для охоты за людьми.

Таким образом, Гиммлеру удалось подключиться к деятельности, выходящей за пределы компетентности баварской полиции. Поскольку ему подчинялись самые дисциплинированные вооруженные отряды партии, вновь назначаемые начальники земельных полиций стали обращаться к нему за советом и помощью. Внук мюнхенского жандармского комиссара Конрада Гиммлера понял, что его будущее связано с полицией, и, используя полицейский аппарат, он сможет принадлежать к национал-социалистской иерархии.

Да и в Баварии Гиммлер сделал шаг вперед. 1 апреля ему была подчинена вся политическая полиция Баварии, он стал называться начальником политической полиции и возглавил одно из управлений баварского министерства внутренних дел. Он продемонстрировал теперь работу национал-социалистской полиции, преследуя с холодной бюрократической педантностью политических противников и предупреждая выходки местных лидеров СА. Более того, аресты католических священников стали осуществляться только с его разрешения. Политический террор был поставлен на научную почву. На территории бывшей пороховой фабрики под Дахау на базе нескольких старых каменных бараков Гиммлер организовал лагерь, в котором концентрировались арестованные коммунисты и социал-демократы. В лексиконе Германии появилось новое выражение «концентрационный лагерь», ставшее символом полицейского разгула Генриха Гиммлера.

Шефы полиции новой Германии поначалу усматривали в этом лагере лишь образцовую организацию гиммлеровского аппарата, в результате чего создалось мнение, что именно Гиммлер должен стать будущим начальником всей немецкой полиции. И он разработал план ее создания, считая, «что существовавшие полицейские органы не образуют единой организации, значительная часть полиции деградировала, а среди личного состава находится много деклассированных элементов и марксистов».

Гиммлер был полон решимости ликвидировать полицию демократического государства, заявив: «Я намерен создать из шестнадцати различных земельных единую имперскую полицию, так как она является одним из мощнейших рычагов, которыми располагает государство».

Летом 1933 года Гиммлер пояснил начальнику гессенской полиции, шарфюреру СС Вернеру Бесту, что полиция должна быть выведена из-под влияния «местных князьков — гауляйтеров», но это следует осуществлять осторожно и очень терпеливо. Потом спросил его, не желает ли Бест принять участие в создании имперской полиции, и получил от него согласие. Шарфюрер был не единственным полицейским чиновником, на которых Гиммлер собирался опереться в своем наступлении на Берлин. Его помощник Гейдрих составил даже список кандидатов в проектируемую имперскую полицию, среди которых оказались представители старой школы — такие, как мюнхенские криминалисты Флах, Мюллер[81], Майзингер и Хубер.

Однако на пути честолюбивого Гиммлера возникла труднопреодолимая стена, протянувшаяся через добрую половину немецких земель: премьер-министр Пруссии Герман Геринг стал насаждать в новую полицию своих приверженцев, стремясь установить контроль над вновь создаваемым полицейским аппаратом третьего рейха. Некоронованный король Пруссии имел преимущество перед своим соперником — подчиненную ему прусскую полицию.

Сразу же после прихода к власти в Пруссии Геринг изгнал из рядов прусской полиции 1457 неугодных ему чиновников и создал собственную лейб-гвардию — «подразделение особого назначения», которым командовал майор полиции Векке — председатель союза национал-социалистских полицейских чиновников. Для обеспечения своего господствующего положения Геринг воспользовался незаметным на первый взгляд отделом 1 А берлинского полицейского президиума, который еще во времена Веймарской республики, несмотря на запрет, осуществлял функции политико-полицейского информационного центра нацистов. На его основе и должна была быть создана прусская политическая полиция.

В лице оберрегирунгсрата доктора Рудольфа Дилса[82] прусский премьер нашел нужного человека, который понимал, как ему следует угодить. Не будучи нацистом, Дилс, ставший впоследствии родственником Геринга, пообещал ему создать такой инструмент власти, какого еще не было в истории Пруссии. Возглавив отдел 1 А, он вскоре увеличил численность его сотрудников с 60 до 250 человек.

Для вывода Дилса с его людьми из государственного подчинения Геринг издал соответствующие указы, освободив, в частности, новую организацию, ставшую впоследствии тайной государственной полицией, от необходимости выполнения параграфа 14 прусского административного закона, предписывавшего полиции действовать «только в рамках действующих законов», то есть соблюдая положения конституции и прав человека.

Полицейское управление Дилса выехало из здания полицей-президиума на площади Александерплац, заняв помещение бывшей школы искусств на Принц-Альбрехтштрассе 8, неподалеку от резиденции Геринга на Лейпцигерштрассе. Вновь созданный «особый отдел по борьбе с большевизмом» разместился в бывшем доме Карла Либкнехта. В конце апреля Геринг издал указ, по которому отдел Дилса стал называться «управлением тайной государственной полиции», подчиненным лично Герингу. Некий чиновник, которому было поручено изготовить почтовый штемпель для этого управления, придумал сокращенное название по первым буквам слов «государственная тайная полиция» — «гестапа». В народе изменили последнюю букву этого слова («гестапо»), и оно наводило ужас в стране в течение двенадцати долгих лет.

Для ликвидации последних очагов демократии Геринг весною 1933 года привлек кроме полиции еще и СА, которую объявил вспомогательной полицией, требуя «применения самых крайних мер, вплоть до оружия, для подавления деятельности враждебных государству организаций». Выступая перед штурмовиками, он заявил: «Я не буду соблюдать справедливость и так называемую законность, мое дело — уничтожать и искоренять и более ничего!»

Раз от разу слова его становились все более хлесткими. «Борьбу против коммунизма, — кричал он, — нельзя вести только полицейскими средствами. И я буду опираться на коричневорубашечников! Я объясню народу, что он должен защищать себя сам»,

Однако когда народ в коричневых рубашках — штурмовики — стали действовать против воображаемых врагов государства, болтун Геринг испугался, поняв, что Пруссия стала превращаться в ад, так как низменные инстинкты и социальная вражда, накопившиеся в батальонах СА и постоянно подогреваемые подстрекателями-ораторами и пропагандистами, вырвались наружу.

Мобильные команды СА буквально выметали все живое с улиц. Особенно свирепствовали они в центре Берлина. Отдел 1 С группы СА Берлина-Бранденбурга гнал перед собой так называемых врагов государства, загонял их в сараи, подвалы и погреба, издеваясь и избивая задержанных. Так обстояло дело на улицах генерала Папе, Канта и Хедемана. Террор бушевал и в провинции: Зонненбурге, Борниме, Кёнигсвустерхаузене, Кемне. Герингу стало ясно, что штурмовики вышли из-под его контроля. А ведь большая часть полиции Берлина носила форму СА, в различных учреждениях находились так называемые советники — представители СА. Над господствующим положением Геринга в столице нависли тучи.

Шеф гестапо Дилс посоветовал Герингу начать открытую борьбу с СА, но тот довольно долго колебался. Тогда Дилс взял инициативу на себя. Узнав, что штурмовики устроили в ряде районов Берлина свои застенки, Дилс вместе с полицейскими из состава особого батальона Векке, вооруженными пулеметами, направился на Хедеманштрассе в здание берлинского городского управления и приказал освободить заключенных. Как он затем писал: «Жертвы, представшие перед нами, были близки к голодной смерти. Их целыми днями держали стоя в узких шкафах, чтобы вырвать признания. Допросы начинались и кончались избиениями, через каждый час заключенные подвергались ударам железными прутьями, резиновыми дубинками и кнутами. При нашем появлении живые скелеты рядами лежали на полу на грязной соломе, многие с открытыми ранами».

Шеф гестапо стал очищать один за другим бункеры СА, рискуя быть избитым уголовниками. К концу мая «дикие» концентрационные лагеря в Пруссии прекратили свое существование. Некоторые гангстеры из числа штурмовиков с помощью представителей министерства юстиции Пруссии — во главе с прокурорами Вернером фон Хааке и доктором Йолем — предстали перед судом.

Борьба со штурмовиками принимала все более жесткие формы, однако Дилс вскоре понял, что ведет ее фактически в одиночку. К тому же, воспользовавшись сложившейся обстановкой, Гиммлер стал постоянно засылать своих людей в вотчину Геринга, угрожая его всевластию.

Дилса беспокоило и то обстоятельство, что в лагере Геринга имелось довольно большое число эсэсовцев. И он задавался вопросом: «Как долго они будут сохранять ему верность?» Если у начальника прусской полиции Далюге были личные причины держаться подальше от Гиммлера, то ведь имелись люди, на пути которых стояли функционеры, назначенные Герингом. Особое недоверие у него вызывали криминальрат Артур Нёбе и его наушник, долговязый ассесор Ганс Бернд Гизевиус.

Честолюбие Нёбе было широко известно. «Он станет либо большим человеком, либо будет повешен», — предсказывал, говоря о нем, комиссар полиции Либерман фон Зонненберг.

Нёбе любил часто повторять анекдот, который ему же приписывался. Когда он заявил, что «в мире не может быть никаких убеждений, и существуют лишь обстоятельства», ему был задан вопрос:

— Но ведь это слова бальзаковского Вотрена?

— Ну и что, — ответил Нёбе. — Ведь общеизвестно, что этот арестант стал позднее начальником уголовной полиции Парижа.

Дилс, который был человеком образованным, происходил из буржуазной среды, обладал связями в обществе и вел себя весьма независимо, порою изумлял даже Геринга, который однажды сказал ему:

— Предупреждаю вас, Дилс, ведь вы хотите сидеть одновременно на двух стульях!

— Шеф тайной государственной полиции должен уметь сидеть на различных стульях, господин премьер-министр, — ответил ему Дилс, улыбаясь.

Своим поведением Дилс вызвал подозрение у Нёбе, который посчитал, что тот на самом деле скрытый коммунист. Это его мнение было поддержано Гизевиусом, заявившим:

— Я бы объявил войну этому порхающему игрунчику.

Оба друга стали собирать изобличающие Дилса материалы, посвятив в свои дела Далюге, но тот не поверил в красное прошлое шефа гестапо, сказав:

— Вы вместе с Бельзебубом еще, пожалуй, изгоните и злого духа.

Он не знал, что Гиммлер давно уже поддерживал с ними контакт и был в курсе всех дел своего соперника Геринга.

В начале октября Гиммлер посчитал, что позиции Геринга ослаблены настолько, что можно было начинать штурм прусской цитадели. Руководство СС запросило разрешение Гитлера на перевод управлений СД и СС из Мюнхена в Берлин.

Одновременно группа эсэсовцев во главе с другом Далюге, Хербертом Пакебушем, ворвалась в квартиру Дилса на Потсдамерштрассе и стала производить там обыск, заперев его жену в спальне. Однако ей удалось дозвониться до мужа, и тот с полицейской командой из Тиргартена поспешил в свой дом. Пакебуш был арестован, не успев даже схватиться за пистолет.

Триумф шефа гестапо, однако, продолжался недолго. У Геринга появился Курт Далюге, объяснивший «недисциплинированность» Пакебуша тем, что у СС зародилось подозрение в отношении интриг Дилса против ее берлинской организации. Пакебуша освободили из-под стражи. Дилсу стало ясно, что Геринг не решился выступить открыто против СС. Когда же через две недели он узнал, что по распоряжению Геринга за его резиденцией установлено наблюдение полиции и СС, запаниковал и бежал за границу, решив отсидеться в богемском Карлсбаде.

Между тем Гитлер разрешил перевод в Берлин только управления СД, но и это было определенным успехом Гиммлера. На Айхеналлее появился старый друг Райнхарда Гейдриха, доктор Герман Берендс, сын владельца небольшого кильского ресторана, с которым бывший морской обер-лейтенант Гейдрих продолжал переписку. Берендс основал управление СД «Восток». Доверенное лицо Гейдриха, хауптштурмфюрер СС Хайнц Йост, был назначен представителем СС в тайную государственную полицию.

Проникнуть глубже в империю Геринга Гиммлеру не удалось, и он вынужден был примириться. Возвратившемуся Дилсу Геринг заявил:

— Гиммлер и Гейдрих в Берлине никогда не появятся.

9 ноября 1933 года Рудольф Дилс был удостоен чести надеть форму штандартенфюрера СС. В его личном деле однако появилась запись: «Подобен угрю, не открыт и себе на уме».

Таким образом, и вторая попытка Гиммлера нанести удар по полицейской империи своего товарища по партии Геринга не увенчалась успехом. Однако совершенно неожиданно он обрел союзника в лице министра внутренних дел рейха доктора Вильгельма Фрика. Этот реформатор после выборов в рейхстаг 12 ноября 1933 года решил отобрать у земель их последние суверенные права. По его мнению, там должны находиться лишь административные управления, руководимые Берлином. Централисты министерства — бывший председатель правительства Николаи и советник Медикус — предлагали предоставить имперской администрации право отдавать распоряжения землям. Реформа затрагивала вопрос и о полиции. До последнего времени все 16 земель имели собственную полицию, контролируя ее организацию, задачи и служебные права. Имперское министерство внутренних дел могло осуществлять только общий надзор, оказывая определенное влияние разве лишь путем инвестиций.

Реформаторы предлагали и эти права передать в ведение имперского правительства. А это привело бы к контролю за всей полицией со стороны министра внутренних дел. Любые распоряжения и наставления, передислокация подразделений, назначение на должности и присвоение званий (от майора и выше) должны были осуществляться только с его разрешения.

По сути дела, подобные предложения были предусмотрены и в программе Гиммлера, которую он представил доктору Бесту, — лишение земельных князьков права командовать полицией.

Поскольку о плане реформаторов за пределами имперского министерства внутренних дел не было еще ничего известно, Геринг произвел упреждающий маневр. 30 ноября 1933 года он издал распоряжение, по которому тайная государственная полиция становилась самостоятельной в рамках прусского земельного управления. Все дела, заводимые в земельном министерстве внутренних дел, должны были передаваться ей, а сама она подчинялась непосредственно премьер-министру Пруссии. Кроме того, он назначил инспектора, осуществлявшего контроль за гестапо и имевшего право назначения ее начальника. Тем самым по проекту реформы Вильгельма Фрика был нанесен мощный удар.

Министр внутренних дел рейха оказался бессильным что-либо изменить и поставить Геринга на колени, так как не пользовался доверием Гитлера (когда-то он поклялся в верности Грегору Штрассеру). Реформаторы поэтому посчитали, что делу может, пожалуй, помочь лишь Генрих Гиммлер, преследовавший, по сути дела, те же цели. К тому же он приобрел определенную власть — за счет осуществления контроля за полицией партии, подразделения которой находились уже в большинстве земель.

Подчиненные Фрика, явно не без согласия Гитлера, помогли централисту Гиммлеру начать акцию против прусского сепаратизма. И тот постепенно в одной земле за другой стал устанавливать свое политическое руководство полицией. Уже в ноябре 1933 года Гиммлер становится шефом политической полиции Гамбурга, Любека и Мекленбурга-Шверина. В декабре — Анхальта, Бадена, Бремена, Гессена, Тюрингии и Вюртемберга и в январе 1934 года — Брауншвейга, Ольденбурга и Саксонии. Ко времени подачи Фриком в январе 1934 года проекта закона «О реорганизации полиции рейха» в рейхстаг, Гиммлер контролировал политическую полицию всех земель, за исключением Пруссии и Шаумбург — Липпе.

Геринг, однако, не только не думал сдаваться, но и нанес новый удар. Когда 19 февраля 1934 года Фрик издал декрет, по которому «право командования всеми видами земельной полиции переходило к нему», Геринг 9 марта опубликовал распоряжение о том, что берет все полноту полицейской власти в свои руки и подчиняет себе начальника управления полиции прусского министерства внутренних дел.

Несмотря на оттяжку решения данного вопроса, морфинист Геринг все же понимал, что его игра проиграна. Более того, он ожидал еще большей опасности, тучи которой начали сгущаться на горизонте, нежели та, которую представляли собой Фрик и Гиммлер. По всей стране все громче раздавались звуки марширующих колонн, грохот барабанов, рев фанфар и боевые кличи четырехмиллионной организации штурмовиков — армии ничем не занятых людей, мечтавших о власти.

И он решил примириться с Фриком и Гиммлером. В конце марта Геринг начал переговоры с имперским министерством внутренних дел, выторговывая себе куш за передачу прусских министерств под юрисдикцию имперского правления, сохранив за собой министерство финансов и администрацию премьер-министра. Далюге перешел в министерство Фрика и возглавил всю гражданскую полицию рейха. Что же касается политической полиции, то Геринг пошел на известный компромисс, не передав ее полностью в подчинение рейхсминистерства внутренних дел, но назначив инспектором гестапо по пожеланию Гиммлера Гейдриха. Нёбе стал шефом земельной уголовной полиции.

Генрих Гиммлер достиг поворотного пункта своей карьеры. Немецкая полиция наконец-то попала под контроль СС. Праздновать победу было, однако, рано, поскольку отношения его с Герингом оставляли желать лучшего. Не успел Геринг, провозгласивший, что «не следует спотыкаться на каждом убитом», ввести новых хозяев на Принц-Альбрехт-штрассе, 8 и переправить своего близкого друга Дилса в безопасное место — в Кёльн в качестве начальника тамошнего окружного управления, как в гестапо поступили сведения, свидетельствовавшие о приближении тяжелого кризиса государства Адольфа Гитлера.

В сообщениях отражалось брожение, царившее в рядах штурмовиков, руководство которых давало ясно понять, что оно не согласно с курсом, взятым «Адольфом» после 30 января 1933 года.

Глава 5

НОЧЬ ДЛИННЫХ НОЖЕЙ

В пивных, где обычно собирались штурмовики, недовольство Адольфом Гитлером росло. Широкое распространение получил лозунг: «Адольф предает нас!» Даже мелкие лидеры чувствовали, что восхвалявшаяся до недавних пор революционная армия национал-социализма стала превращаться в чужеродную организацию.

В течение долгих лет штурмовиков готовили к взятию власти. Когда же этот день наступил и она была взята мирно, в соответствии с конституцией, партия не знала, что теперь делать с СА. Перед штурмовиками была поставлена задача «воспитания» молодежи и предполагалось слияние с ними рейхсвера с целью создания многомиллионной национал-социалистской народной армии.

Начальник штаба СА Эрнст Рём, усматривал в своей организации ядро будущих вооруженных сил, часто заявлял: «Я — Шарнхорст новой армии».

На деле же офицеры рейхсвера его не признавали, а президент Гинденбург[83] не подавал ему руки, считая Рёма гомосексуалистом и бузотером. Будучи командиром роты во время Первой мировой войны на Западном фронте, Рём понял, что прусская военная школа уже не соответствует требованиям времени и условиям ведения современной войны. Он заявил: «Необходимы нововведения. Нужны новая дисциплина и другой организационный принцип. Генералы — сапожники. Новые идеи им даже не придут в голову».

При этом Рём полагал, что знает, в чем заключается эта новая идея: милицейский принцип и народная армия, основу которой должны составить его штурмовики. Необходимо только научить их военному делу и как следует вымуштровать. А когда произойдет замена рейхсвера, он, как реформатор, встанет во главе вооруженных сил новой Германии.

Кадры для народной армии уже имелись. В распоряжении Рёма находились пятисоттысячная армада, в пять раз превышавшая численность рейхсвера. В ее составе были пять армий и 18 корпусов СА. Руководил всей этой армией штаб, на ведущих должностях которого находились бывшие офицеры. Рём скопировал военную структуру до мелочей. В ротах за порядком следили дежурные офицеры, документация исходила из наставлений и уставов сухопутных войск. Полки СА имели нумерацию бывших полков кайзеровской армии.

Руководство рейхсвера внимательно наблюдало за военными мероприятиями Рёма. Профессиональные военные видели в СА идеальное пополнение солдат будущей армии, которая будет создана после снятия ограничений Версаля и введения всеобщей воинской обязанности.

По приказу Гитлера обе эти силы были объединены, но единого организма не получилось. Рём оказался на пути Вальтера фон Райхенау[84], генерал-майора, артиллериста и спортсмена, возглавлявшего аппарат военного министерства. Одни коллеги считали его карьеристом, другие принимали даже за нациста, так как он вместе со своим начальником — министром рейхсвера генерал-полковником Вернером фон Бломбергом[85] — еще до 1933 года уверовал в Гитлера. У генерала Райхенау имелся собственный план создания новой армии: годных к военной службе штурмовиков следовало включить в состав рейхсвера, а опасные амбиции Рёма нейтрализовать.

Райхенау предложил, чтобы СА взяла на первых порах на себя задачи по созданию милицейских основ для обеспечения обороны страны, прежде всего на востоке. Для этих целей необходимо было сформировать пограничную охрану на границе с Польшей с соблюдением милицейских принципов. Кроме того, на СА возлагались задачи по довоенной подготовке будущих рекрутов — с помощью рейхсвера.

В середине мая 1933 года было достигнуто соглашение между СА и рейхсвером о подчинении СА, СС и союза фронтовиков «Стальной шлем» военному министерству. Обергруппенфюрер СА Фридрих Вильгельм Крюгер был назначен шефом управления допризывной подготовки и получил задание готовить ежегодно с помощью специалистов рейхсвера 250 тысяч штурмовиков. Вместе с тем Рём был обязан вовлечь в СА военизированные подразделения правых партий, прежде всего самых дисциплинированных и многочисленных членов союза «Стальной шлем»,.

В отношении «Стального шлема», насчитывавшего около миллиона членов, у Райхенау была особая задумка. Генерал убедил его руководителя Теодора Дустерберга, что в результате слияния с СА Рём окажется в меньшинстве. И если в погранохране и управлении допризывной подготовки на руководящих постах окажутся офицеры рейхсвера, то песенка Рёма будет спета. Хотя вторая часть плана и была осуществлена, идея со «Стальным шлемом» провалилась. Рём включил в состав СА только 314 тысяч его членов, разделив свою организацию на три группировки, важнейшие посты в которых заняли активные члены СА.

Заявив, что имеет 4,5 миллиона сторонников, Рём перешел в контрнаступление. Он потребовал предоставления ему командных постов в пограничной охране и установления контроля за воинскими складами в Восточной Германии. Против этого возражало руководство рейхсвера, считавшее, что вооруженным защитником страны может быть только рейхсвер. В военном министерстве было принято решение прекратить заигрывания с идеей Рёма о милицейской системе комплектования вооруженных сил. С декабря 1933 года была узаконена всеобщая воинская повинность.

Но Рём не уступил. Назначенный министром без портфеля имперского правительства, он распорядился ввести вооруженную охрану своих армейских штабов. Более того, поскольку именно Франция на Женевской конференции по разоружению настаивала на создании в Германии милицейских вооруженных сил, он стал самостоятельно вести переговоры с французским военным атташе в Берлине. А в начале февраля 1934 года направил свои требования руководству рейхсвера в письменной форме. Бломберг на одном из совещаний с командным составом был вынужден констатировать: «Рём считает, что оборона страны должна быть прерогативой СА, рейхсверу же следует поручить функции осуществления допризывной военной подготовки».

Генерал-полковник фон Бломберг обратился за принятием решения по данному вопросу к Гитлеру, который до тех пор от него уклонялся. Хотя канцлер и сочувствовал концепции Рёма, он понимал, что без военных специалистов не сможет осуществить свою экспансионистскую программу. Не желая говорить своему другу «нет», Гитлер попытался пойти на компромисс. 28 февраля 1934 года он пригласил руководство рейхсвера и СА в зал заседаний военного министерства и обратился к ним с «проникновенной речью», призывая сохранить мир. В его присутствии Бломберг и Рём заключили соглашение, по которому рейхсвер объявлялся вооруженным защитником третьего рейха, а СА получало право ведения допризывной и резервистской подготовки. На следующий день с бокалами шампанского шефы СА и рейхсвера театрально пожали друг другу руки в берлинской штаб-квартире Рёма на Штандартенштрассе.

Но не успели гости разойтись из банкетного зала, как Рём заявил во всеуслышание:

— То, о чем объявил этот ефрейтор, нас не касается. Я не собираюсь придерживаться соглашения. Гитлер вероломен и должен отправиться, по крайней мере, в отпуск. Если он не с нами, то мы сделаем свое дело и без Гитлера.

Виктор Лутце, обер-лейтенант в отставке, командующий армией СА в Ганновере, слушал пьяные речи Рёма с величайшим изумлением, посчитав их за государственную измену, которую и поспешил предотвратить. В начале марта 1934 года он обратился к Рудольфу Гессу[86], заместителю фюрера, и рассказал ему о высказываниях Рёма. Но Гесс не решился докладывать об этом Гитлеру. Тогда Лутце выехал в Берхтесгаден, где встретился с Гитлером, доложил тому о происшедшем и рассказал о недовольстве в рядах штурмовиков руководством третьего рейха. Гитлер отреагировал на это вяло.

— Надо обождать, — заметил он, — и посмотреть как будут развиваться события.

Поскольку фюрер не принял никаких мер в отношении своего друга Рёма, Лутце доверился генерал-майору Райхенау, которому показал подготовленное им письмо, адресованное своему начальнику штаба с предупреждением о недопустимости ведения дальнейшей кампании против рейхсвера. Райхенау поблагодарил обергруппенфюрера СА и сказал одному из своих приближенных офицеров, когда тот отошел на значительное расстояние (дело происходило на учениях в Браунфельзе):

— Лутце не опасен, тем более что он может стать начальником штаба.

Дело в том, что генерал фон Райхенау с некоторого времени вел переговоры с бригадефюрером СС Райнхардом Гейдрихом, шефом тайной государственной полиции и службы безопасности, принявшим решение о необходимости ликвидации Рёма вместе с руководством СА. Но ему потребовалось определенное время, чтобы склонить Гиммлера на согласие со своим планом. Рейхсфюрер СС колебался, и не без оснований: решение о ликвидации Рёма могло открыть ящик Пандоры, ядовитое содержание которого отравило бы отношения между СС и СА на долгие времена.

Видимо, инстинктивно Гиммлер держался подальше от противников Рёма. Бывший подпрапорщик не забывал те годы, когда обстоятельства свели его с капитаном Рёмом. Да и в первые месяцы национал-социалистской эры Гиммлер оказался в ближайшем окружении последнего. Они не только произносили высокопарные речи, но и часто вместе обедали. Совместно со штандартенфюрером СА Улем Гейдрих сформировал мобильную группу молодчиков, которые 3 апреля 1933 года пробрались в Австрию, где в одном из небольших ресторанов вблизи Дурьххолцена убили отколовшегося от Рёма Георга Белля. А на последнем дне рождения Рёма 28 ноября 1933 года Гиммлер «пожелал тому, как солдат и друг, всего самого наилучшего», заявив, что «с большой гордостью будет и впредь считать себя в числе самых преданных его соратников». Оба были крестными отцами первого ребенка Гейдриха. Так что даже после скандального выступления Рёма против Гитлера в Берлине Гиммлер попытался образумить того и удержать от необдуманных шагов против фюрера.

Однако верность Рёму, о которой он неоднократно заявлял, уступила весною 1934 года место соображению о большей важности союза с Герингом, так как он мог стать предпосылкой передачи прусского гестапо в подчинение руководства СС. Из этого исходил и план Гейдриха: без Геринга заполучить гестапо было бы невозможно, а для сотрудничества с ним необходим отход от Рёма. К тому же Герман Геринг больше всех других национал-социалистских бонз опасался штурмовиков Рёма. Создавая сеть полицей-президентов и советников СА в различных землях, Рём угрожал всемогуществу Геринга в Пруссии. Победа его над рейхсвером означала бы крушение надежды Германа стать самому в будущем главнокомандующим вермахта[87].

И Гиммлер решился перейти на другую сторону баррикады. Сделать это было нетрудно, так как Рём неосторожно перессорился почти со всеми властными группировками режима. Так что каждый из них был заинтересован в ликвидации его вместе с окружением и надеялся извлечь выгоду от разгрома СА. Рейхсвер и Геринг избавились бы от нежелательного конкурента, партийные аппаратчики и блюстители добродетели — от возмутителя спокойствия, а СС — от того, что ее еще связывало с СА.

И игра Райнхарда Гейдриха началась. Такая партия, как НСДАП, возникшая во времена убийств по приговорам тайных судилищ и разгула добровольческого корпуса, криминализировавшая политику, не знала других средств решения внутрипартийных разногласий кроме насилия.

«То, что кого-то уводят за угол, не воспринимается у нас слишком трагично. Такая деятельность является составной частью нашей организации», — философствовал Георг Белль, пока его собственные убийцы из числа тех же штурмовиков не подтвердили правоту таких высказываний, в числе которых были его же слова: «Мы называем это самозащитой, вы — убийством. Считаю вполне обоснованным, если в интересах партии кто-то и будет устранен».

В случае с Рёмом это означало: только мертвый начальник штаба СА может обеспечить власть предержащим безопасность со стороны штурмовиков. Формальное возбуждение судебного процесса против Рёма — гомосексуалиста, старейшего друга Гитлера, знавшего доподлинно все внутренние проблемы национал-социализма — было для фюрера неподходящим делом. Поэтому Рём должен был умереть.

В конце апреля 1934 года Гейдрих приступил к работе. Пока Гиммлер объезжал эсэсовские полки, чтобы подготовить их личный состав к выступлению против бывших товарищей — штурмовиков, Гейдрих собирал материалы, которые должны были доказать Гитлеру и руководству рейхсвера антигосударственную суть планов Рёма.

Отягчающий материал Гейдрих получал через унтерштурмфюрера СС Фридриха Вильгельма Крюгера, носившего форму обергруппенфюрера СА и являвшегося шефом управления военной подготовки штурмовиков. Гейдриху помогли также сведения, полученные от почетного фюрера СА, бывшего генерала Первой мировой войны Фридриха Графа, дружески расположенного к СС, а также бывшего офицера шляйхерской школы, командира 7-й дивизии рейхсвера генерал-лейтенанта Вильгельма Адама. Материалов однако было явно недостаточно. Всего лишь некоторые сведения о складах оружия СА в Берлине, Мюнхене и Силезии и недовольные высказывания отдельных лидеров штурмовиков. Они не говорили о подготовки к государственному перевороту. Полковник фон Рабенау, комендант Бреслау, считал, что восстание СА маловероятно. Шеф штурмовиков Силезии Хайнес фон Гёринг, узнав, что рейхсвер не планирует никаких акций против СА, отпустил половину своей охраны в отпуск.

Более того, Рём считал своим долгом извещать полицию и рейхсвер об антиправительственных выступлениях, в частности о высказываниях бывшего генерала Курта фон Шляйхера[88].

Многие штурмовики почитали Гитлера как Бога.

— Я живу с фюрером в сердце, — заявил однорукий Ханс Петер фон Хайдебрек. — Если я перестану верить в фюрера, мне лучше умереть.

Когда же его по приказу этого идола повели на расстрел, он успел крикнуть: «Да здравствует фюрер! Хайль Гитлер!»

Штурмовики не думали о государственной измене и не собирались проявлять неповиновение или устраивать путч. Они хотели лишь оказать некоторое давление на Гитлера, чтобы получить надлежащее им место в государстве и армии. Для достижения этих целей Рём даже начал своеобразную и дозированную нервную войну против фюрера, полагая, что тот постепенно пойдет ему на уступки. Он стал выезжать в свои корпуса и проводить военные учения, выступать с речами, в которых говорил о необходимости «второй революции национал-социализма».

Рем не понимал, что тем самым вызывает страх у обывателей, опасавшихся, что армия штурмовиков захватит власть в стране. Военные усматривали в нем своего самого смертельного врага. Начальник абвера рейхсвера капитан 1-го ранга Конрад Патциг считал, что разнузданные действия руководства СА, «от которых поднимались волосы дыбом», были направлены на вытеснение рейхсвера. Отсюда напрашивался вывод: с СА необходимо кончать. Большинство офицеров придерживалось мнения: «настала пора почистить авгиевы конюшни».

Главный политический стратег рейхсвера, генерал фон Райхенау, усмотрел в Гейдрихе родственного по духу партнера и предоставил в его распоряжение казармы, оружие и транспорт для проведения карательной операции. Еще в 1932 году Райхенау сказал капитану Феликсу Штайнеру, ставшему впоследствии генералом войск СС:

— Говорю вам, что они (штурмовики) будут еще есть из наших рук.

Гейдрих начал подготовку карательных команд. Уже в начале июня комендант концлагеря Дахау оберфюрер СС Теодор Айке провел со своим подразделением учение по нанесению удара по штурмовикам Рёма с молниеносными выдвижениями отрядов в направлениях Мюнхена, Лехфельда и Бад Висзее. Унтерштурмфюрер СС Макс Мюллер получил распоряжение подготовиться к выступлению со своей мюнхенской моторизованной ротой. В качестве места сбора для него были определены «Турецкие казармы», расположенные неподалеку от управления баварской политической полиции. Соответствовавшая подготовка проводилась и в здании СД на Леопольдштрассе, 10.

С севера на юг и с запада на восток Гейдрих проводил мобилизацию своих сил, считая, что основными центрами возможных столкновений могут быть Бавария, Берлин, Силезия и Саксония. Кольцо вокруг ничего не подозревавших штурмовиков стягивалось все туже. Затем шеф СД перешел к следующей фазе своей подготовки. Следовало уточнить, кого конкретно надлежало ликвидировать? И Гейдрих разослал своих доверенных лиц, вхожих в руководство СА, для составления списков кандидатов в покойники.

При появлении первых списков, включавших в основном видных руководителей СА, у Гейдриха появилась идея об одновременной ликвидации вообще всех противников режима. Вследствие этого списки постоянно пополнялись и становились все длиннее. Оберштурмфюрер СС Ильгес, работавший в главном управлении СД, спросил как-то своего знакомого:

— Знаете ли вы, что означает кровожадность? У меня создается впечатление, что нам скоро придется плавать в потоках крови.

Такие списки составляли многие — Геринг, гауляйтер Баварии Вагенер и другие. СС, СД и гестапо буквально соревновались в подборе кандидатов. Иногда между ними возникали споры, «созрел» ли тот или другой для выполнения приговора. Шеф баварской СД Вернер Бест считал, например, что надо бы исключить из списка обергруппенфюрера СА Шнайдхубера, тогда как Гейдрих заявлял, что тот столь же опасен, как и другие. Геринг вычеркнул фамилию своего бывшего шефа гестапо Дилса, который в свою очередь составлял свой список.

Но вот в гестапо поступили сообщения, поставившие планы Гейдриха под угрозу срыва. Гитлер и Рём неожиданно договорились перенести на некоторое время окончательное решение вопроса о рейхсвере и СА. 4 июня в ходе многочасовой беседы они пришли к решению отправить с 1 июля всех штурмовиков в отпуск на месяц. А 8 июня газета «Фёлькишер беобахтер» опубликовала коммюнике отдела прессы главного командования СА, из которого следовало, что начальник штаба СА Рём по настоянию врачей уходит на несколько недель в отпуск по болезни для прохождения курса йодистого лечения в Бад Висзее. Коммюнике заканчивалось словами: «Чтобы избежать недоразумений и возможных кривотолков начальник штаба СА заявляет, что после восстановления своего здоровья возвратится к исполнению своих обязанностей в полном объеме».

Рейхсвер вздохнул спокойнее, его генералам казалось, что Рём проиграл сражение. Старый боевой товарищ Рёма, капитан Герман Хефле, проходивший службу в военной академии рейхсвера, рассказал тому о разговорах, имевших место в среде военных: «Заявление прессы о болезни Рёма является прямым доказательством того, что положение Рёма как начальника штаба СА пошатнулось. Это впечатление не могут изменить даже позднейшие заявления».

Гейдрих был напуган. Развитие событий не оставляло ему времени на длительные размышления. Находившихся в отпусках штурмовиков нельзя было бы обвинить в подготовке путча. Берлинский фюрер СА Эрнст планировал поездку на Канарские острова, а группенфюрер СА Георг фон Деттен, начальник политического управления главного командования СА, намеревался провести отпуск в Бад Вильдунгене. И Гейдрих должен был начать действовать, чтобы не опоздать со своим спектаклем. Все было спланировано, карательные отряды подготовлены. Оставалось только выяснить реакцию Гитлера.

Фюрер уже давно вел двойную игру, отражавшую скорее его слабость, чем рациональное мышление. С одной стороны, он поддерживал коричневорубашечников (как своеобразный противовес рейхсверу), а с другой — его вполне устраивала идея роспуска СА. У него не хватало решимости потребовать самороспуска штурмовых отрядов, но и не было сил противостоять решительным требованиям Рёма. (В приемной комнате рейхсканцелярии был однажды услышан громкий возглас Гитлера: «Нет, нет, я так не могу. Ты требуешь слишком много».)

И Гитлер вынашивал надежду, что эту проблему за него решат другие. Он иногда вроде бы соглашался с некоторыми требованиями Рёма и посылал того к министру финансов в полной уверенности, что граф Шверин фон Крозик[89] откажет ему в субсидиях, четко проаргументировав свой отказ. Гитлер считал, что ему, может быть, удастся избавиться от СА, поставив вопрос о разоружении. Во время посещения Берлина 21 февраля 1934 года британским лордом — хранителем печати Энтони Иденом Гитлер вышел с предложением: имперское правительство готово демобилизовать две трети СА и разрешить установление контроля со стороны Лиги Наций за остающейся третьей в обмен на военно-политические уступки западных держав.

И тут же Гейдрих, Гиммлер и Геринг объяснили ему, каким образом можно решить проблему СА. Проявив некоторую нерешительность, Гитлер все же согласился с их планом.

Дальнейшие события окончательно привлекли его на сторону заговорщиков.

17 июня вице-канцлер, представитель центра Франц фон Папен[90], в своем выступлении перед студентами Марбургского университета обрушился на лиц, «действующих своекорыстно, бесхарактерно, неискренне и не по-рыцарски, нагло прикрываясь лозунгами немецкой революции». В его речи прозвучали такие слова, как «смешение понятий», «жизненная необходимость» и «жестокость»… «Ни один народ не в состоянии постоянно поддерживать восстание в низах… методы террора, применяемые властями рейха… необходимость принятии решения, будет ли новая немецкая империя христианской или же окажется под влиянием сектантства и полурелигиозного материализма…»

Широкая поддержка выступления Папена в стране открывала власть имущим глаза на оппозицию в среде консервативной буржуазии, пережившей национал-социалистские преобразования. Министерство пропаганды сразу же запретило публикацию этого выступления в газетах. Гитлер даже испытал беспокойство, как бы недовольные штурмовики не объединились с недовольной буржуазией. Тем более что в гестапо поступили сообщения о первых попытках установления таких связей.

Ниточки вели и к группенфюреру СА, принцу Августу Вильгельму Прусскому. Сын последнего кайзера из рода Гогенцоллернов, которого звали Ауви, рассматривался в монархических кругах как несомненный кандидат на пост главы государства после смерти восьмидесятишестилетнего президента генерал-фельдмаршала фон Гинденбурга. Ауви поддерживал Вернер фон Альвенслебен, управляющий «Союза по защите западно-европейской культуры». Еще до 1933 года тот установил контакты с Гитлером и Шляйхером. Гитлер даже прислал Вернеру свою фотографию с личным посвящением («Моему верному другу»). В газете «Фёлькишер беобахтер» от 30 июня 1934 года, однако, было сказано, что он «является человеком, не пользующимся доверием Адольфа Гитлера, и известен в Берлине как весьма сомнительная личность».

Этот Альвенслебен заявлял каждому, хотели ли его слушать или нет, что он станет следующим немецким кайзером. Как-то раз, когда пресс-шеф Геринга Мартин Зоммерфельдт обедал вместе с консервативным политиком фон Гляйхеном, к их столу с заговорщическим видом подошел Альвенслебен. На иронический вопрос фон Гляйхена, что у того, вероятно, в кармане уже есть список членов будущего кабинета министров, Альвенслебен нагнулся и прошептал: «Рейхсканцлер — Адольф Гитлер, вице-канцлер — Курт фон Шляйхер, рейхсвер — Эрнст Рём, глава государства — принц Август Вильгельм Прусский». Когда он отошел от них, Зоммерфельдт спросил Гляйхена, что в этой болтовне соответствует истине. Тот пожал плечами и ответил:

— Половина на половину.

Об этом разговоре стало известно Гитлеру, который понимал, что в день смерти Гинденбурга буржуазная оппозиция непременно поставит вопрос о кресле президента. Кандидатура принца скорее всего будет поддержана рейхсвером. Реставрация же монархии положит конец национал-социализму. Это необходимо было предотвратить.

Фюрер тут же принял решение навестить генерал-фельдмаршала в его восточно-прусском поместье Нойдек, чтобы лично убедиться о состоянии его здоровья и установить, каким временем он еще располагает. Гитлер вынашивал собственный честолюбивый план стать президентом. Взять власть в свои руки при живом президенте ему мешали не только престиж Гинденбурга, но и присяга, принесенная генералами рейхсвера на верность главе государства. В случае же смерти Гинденбурга Гитлеру представилась бы реальная возможность соединения постов канцлера и президента, провозгласить себя «фюрером и рейхсканцлером», но для этого рейхсвер должен был стать на его сторону.

Поднимаясь по лестнице замка Нойдек, Гитлер встретился с военным министром генерал-полковником Вернером фон Бломбергом, которого вызвал к себе президент, как только ему стало известно о выступлении Папена. Бломберг сказал:

— Необходимо срочно восстановить внутренний мир в рейхе. Радикализму не место в новой Германии.

Гитлер понял намек. Если он хочет, чтобы рейхсвер был на его стороне, необходимо пожертвовать Рёмом.

На обратном пути в Берлин 21 июня 1934 года Гитлер окончательно пришел к решению о проведении «ночи длинных ножей» (режим против Рёма).

На следующий день у Виктора Лутце в Ганновере зазвонил телефон. Гитлер приказал ему немедленно прибыть в имперскую канцелярию. Как потом писал Лутце: «Фюрер принял меня сразу же, провел в свой кабинет, пожал руку и попросил поклясться о молчании до завершения дела». А «дело» заключалось в том, что Рём должен быть устранен, так как при его участии проведены многочисленные совещания руководства СА, на одном из которых принято решение вооружить штурмовиков и направить их против рейхсвера якобы для того, чтобы освободить фюрера от его влияния.

В дневнике Лутце далее записано:

«Фюрер сказал, что знает о моей непричастности ко всему этому, и приказал не подчиняться более приказам из Мюнхена, а выполнять только его личные распоряжения».

25 июня военный министр фон Бломберг узнал о намерении Гитлера избавить рейхсвер от коричневого кошмара. Фюрер сообщил ему, что собирается созвать все руководство СА на совещание к Рёму в Бад Висзее, там их всех арестовать и «рассчитаться», с каждым лично. Через два дня после этого командир лейбштандарта «Зепп» Дитрих побывал у начальника организационного отдела рейхсвера и попросил выделить оружие «для выполнения секретного и очень важного задания фюрера», о характере которого Бломберг знал.

«Зепп» Дитрих должен был нанести главный удар. С двумя своими ротами ему надлежало отправиться в Баварию, соединиться с подразделением коменданта концлагеря Дахау Айке и затем внезапно выступить в Бад Висзее для захвата Рёма вместе с его окружением. Поскольку у Дитриха не было транспортных средств, он договорился с рейхсвером о направлении на небольшую железнодорожную станцию неподалеку от Ландсберга-на-Лехе автомобильного батальона, куда намеревался прибыть по железной дороге, чтобы доставить своих людей в Бад Висзее.

Райхенау, Гейдрих и Гиммлер обговорили все детали намечавшейся акции, объединив свои усилия. 22 июня Гиммлер объявил барону фон Эберштайну, руководителю территориального округа СС «Центр», вызванному в Берлин, что Рём планирует проведение государственного путча. Эберштайну надлежало сконтактироваться с командующим военным округом рейхсфера и привести все подразделения СС в боевую готовность. 23 июня полковник Фромм, начальник общего отдела штаба сухопутных войск, оповестил своих офицеров о готовящемся путче Рёма, заявив, что СС — на стороне рейхсвера и эсэсовцам надлежит выдать оружие, если они того пожелают. 24 июня командующий сухопутными войсками генерал барон Вернер фон Фрич[91] приказал командующим военными округами принять меры предосторожности в связи с готовящимся путчем штурмовиков. А 27 июня Гиммлер, вызвав к себе всех руководителей территориальных округов СД, поставил перед ними задачу: установить наблюдение за начальствующим составом СА и немедленно докладывать обо всем подозрительном в главное управление СД. Любопытно, что, хотя полки рейхсвера и штандарты СС были уже приведены в боевую готовность, в казармах то и дело раздавались сигналы учебной тревоги, а пистолеты офицерского состава сняты с предохранителей. При этом мало кто действительно верил в намерение штурмовиков осуществить путч.

Командующий военным округом в Силезии генерал Эвальд фон Кляйст, на которого обрушился целый поток предупреждений о готовящемся путче штурмовиков, вызвал к себе силезского шефа СА Хайнеса и спросил того, что они намереваются предпринять против военных. Хайнес под честное слово заверил его, что они ничего не замышляют. Генерал решил, что скорее всего рейхсвер и СА «натравливает друг на друга кто-то третий, по-видимому Гиммлер», и выехал в Берлин, где доложил генералу фон Фричу свои соображения. Командующий сухопутными войсками вызвал к себе Райхенау. Генерал-майор невозмутимо посмотрел на обоих сквозь свой монокль и сказал:

— Вполне возможно, что так оно и есть. Но теперь уже поздно.

Чтобы заглушить последние сомнения, Гейдрих обрушил на головы генералов и офицеров рейхсвера целую лавину сфабрикованных документов, в том числе якобы подготовленные руководством СА списки подлежавших ликвидации лиц, начиная с генералов Бека[92] и Фрича. Командующие военными округами и коменданты городов получили списки, в которые были включены практически все старшие офицеры, часть которых будто бы собирались ликвидировать, а других выбросить из рядов рейхсвера.

У начальника штаба VI военного округа (Мюнстер) полковника Франца Хальдера появился некий обергруппенфюрер СА, потребовавший ознакомить его со служебной документацией, поскольку в ближайшие дни командование все равно должно перейти к СА. Хальдер отказался исполнить приказание, тем более что штурмовик даже не назвался, быстро ушел и более не показывался. Доложив в военное министерство о случившемся, Хальдер предположил, что этот человек вообще не был представителем СА, а провокатором.

Другим трюком Гейдриха явилась рассылка сфабрикованных приказов Рёма (в редких случаях, когда они подвергались сомнению, находились какие-то оправдания).

Карл Эрнст, руководитель СА земли Берлин-Бранденбург, обратился к ставшему группенфюрером СС Далюге, вышедшему, как мы отмечали, из рядов штурмовиков и занимавшему в то время пост министериальдиректора в рейхсминистерстве внутренних дел, с просьбой устроить ему встречу с Фриком, чтобы разоблачить распространяющиеся в столице слухи о готовящемся путче СА. Но Далюге постарался, чтобы встреча Эрнста с министром не состоялась. Более того, Далюге направился к заместителю начальника абвера рейхсвера и рассказал, что только что встречался с одним из руководителей СА, принимавшим участие в совещании по подготовке путча, который хотел предупредить рейхсвер об опасности.

Генерал фон Райхенау поддержал затею Гейдриха со сфабрикованными документами. Когда начальник абвера Патциг[93] обнаружил на своем письменном столе подброшенный ему приказ Рёма, предписывающий вооружение штурмовиков, из чего следовал вывод о подготовке нападения на подразделения рейхсвера, он показал его Райхенау. Генерал с возмущением воскликнул:

— Далее ждать нечего!

Фальсифицированные документы направлялись не только в рейхсвер, но даже самому Гитлеру. Не проходило ни одной встречи Бломберга с канцлером, во время которых тот не жаловался бы на начавшееся вооружение СА. Гитлер по-прежнему оставался ахиллесовой пятой противников Рёма. Хотя он и согласился с запланированной акцией против Рёма, у него все же проявлялись признаки сомнения. Была ли то последняя искорка человеческой лояльности по отношению к старому боевому товарищу или же ему было тяжело отбросить последний противовес рейхсверу и отказаться от партнера в борьбе за обеспечение равновесия режима? Как бы то ни было, у Адольфа Гитлера тогда отмечались периоды нерешительности и неуверенности.

28 июня офицеры командования VII военного округа (Бавария) еще не были уверены, стоит ли Гитлер на стороне рейхсвера или же СА. Если бы они знали о содержании разговоров канцлера с фон Краусером, обергруппенфюрером СА, заместителем Рёма, их неуверенность возросла бы еще больше. За несколько часов до казни Краусер рассказал группенфюреру СА Карлу Шрайеру, сидевшему с ним в одной камере, о разговоре с Гитлером, состоявшемся 29 июня. Вот что записал в своем дневнике Шрайер: «Гитлер сказал ему, что хотел бы воспользоваться совещанием в Висзее, чтобы основательно поговорить с Рёмом и другими руководителями штурмовиков и устранить все разногласия и недоразумения. При этом он даже высказал сожаление, что мало заботился о старых боевых товарищах, а о Рёме говорил умиротворенно, считая, что тот должен оставаться на своем посту».

В решающие дни перед ликвидацией Рёма Гитлер высказывал три различные версии о будущей судьбе начальника штаба, а фактически шефа СА. Военному министру фон Бломбергу он заявлял, что собирается арестовать Рёма и «рассчитаться» с ним. Лутце говорил, что Рём будет смещен, фон Краусеру же обещал примириться с другом. Такие колебания фюрера не входили в планы Гиммлера, Геринга и Гейдриха. Поэтому они решили лишить Гитлера возможности вмешаться в последний акт своих действий.

Случай пришел заговорщикам на помощь. Утром 28 июня Гитлер в сопровождении Геринга вылетел в западные районы страны, чтобы присутствовать на свадьбе вестфальского гауляйтера Иосифа Тербовена[94]. «Национал-социалистская корреспонденция» написала позже, что Гитлер выехал туда, чтобы «произвести впечатление абсолютного спокойствия, дабы не вспугнуть предателей». Историки приняли эту версию на веру, считая, что тем самым он хотел предоставить противникам Рёма возможность приступить к своим действиям без излишнего шума.

Однако никто из историков до сих пор не обратил внимание на то, что такая тактика Гитлера не соответствовала намерениям противников Рёма, не собиравшихся даже маскировать свои действия. Как раз наоборот: они хотели подготовить общественность к предстоявшей кровавой бане. Так, 25 июня Рудольф Гесс выступил с речью, транслировавшейся по всем немецким радиостанциям: «Горе тем, кто нарушит верность, считая, что окажет услугу революции поднятием мятежа! Адольф Гитлер — великий стратег революции. Горе тем, кто попытается вмешаться в тонкости его планов в надежде ускорить события. Такие лица станут врагами революции».

25 июня Райхенау распорядился исключить капитана в отставке Эрнста Рёма из членов «Союза немецких офицеров» за недостойное поведение. Как отметил Уилер-Беннет: «Это была мера, отдававшая духом инквизиции и заключавшаяся в передаче жертвы карающей деснице небес».

В тот же день Геринг провозгласил в своей очередной речи: «Кто нарушит доверие Гитлера — совершит государственное преступление. Кто попытается его разрушить, разрушит Германию. Кто же совершит прегрешение, поплатится своей головой». Это был явный вызов Рёму. Что же касается выезда Гитлера из Берлина, то режиссеры драмы были только довольны его отсутствием. Лутце записал в своем дневнике: «У меня сложилось впечатление, что определенные круги заинтересованы в том, чтобы ускорить осуществление „дела“ именно в то время, когда фюрер может судить о происходящем лишь по телефону».

Не успел Гитлер 28 июня сесть за свадебный стол, как ему позвонил из Берлина Гиммлер (все роли были распределены заранее). Гиммлер зачитал фюреру тревожные сообщения о махинациях штурмовиков и заявил, что стоящий рядом с ним Геринг готов в случае необходимости их интерпретировать.

Гитлер был настолько взволнован, что тут же уехал в свои апартаменты в эссенской гостинице «Кайзерхоф», куда вызвал вскоре ближайших сотрудников, в числе которых были Геринг и Лутце. Лутце позднее рассказал: «Телефон в его покоях в „Кайзерхофе“ звонил почти непрерывно. Фюрер крепко задумался, но было видно, что он уже готов нанести удар».

Заговорщики тут же провели следующий финт: из Берлина прилетел Пауль (Пилли) Кёрнер, правая рука Геринга, госсекретарь прусского министерства внутренних дел, который привез новые сообщения от Гиммлера. Из них следовало, что СА готовилась начать восстание по всей стране.

Поднявшийся с кресла Гитлер воскликнул:

— С меня довольно. Необходимо дать наглядный урок зачинщикам.

Так был сделан последний решающий шаг. Гитлер приказал Герингу возвратиться в Берлин вместе с Кёрнером и по его сигналу нанести удар не только по СА, но и по буржуазным противникам режима. Геринг не стал терять время. Утром 29 июня он поднял по тревоге лейбштандарт «Адольф Гитлер» и полицейскую группу «Генерал Геринг».

Он составил письмо, которое в опечатанном виде передал в руки Гейдриха. Тот в свою очередь направил его унтерштурмфюреру СС Эрнсту Мюллеру в главное управление СД с указанием переправить командующему округа СС «Юго-восток». Письмо содержало следующий текст: «Рейхсканцлер объявил чрезвычайное положение в стране и передал все властные полномочия в Пруссии премьер-министру Герингу. А он передает все исполнительные права в Силезии группенфюреру СС Удо фон Войрш, командующему этим округом». Далее следовало указание на арест определенных лидеров СА, разоружение охраны штабов СА, занятие бреславского полицей-президиума и установление контакта с земельной полицией.

Между тем Гитлер в эссенском «Кайзерхофе», обдумывая возможности захвата врасплох руководства СА, решил возвратиться к плану, изложенному им военному министру фон Бломбергу: пригласить их всех в Бад Висзее и там арестовать. Вечером 28 июня он позвонил Рёму и рассказал о грубом обращении штурмовиков Рейнской области с иностранным дипломатом. Он объявил о необходимости всем собраться и поговорить начистоту, иначе далее дело не пойдет. Встречу он назначил на субботу 30 июня на одиннадцать часов утра в апартаментах Рёма. На встречу надлежало пригласить всех обергруппенфюреров, группенфюреров и инспекторов СА.

Рём безмятежно провел день 29 июня, совершая со своим адъютантом Бергманом далекие прогулки по окрестностям курорта, радуясь разговору с Гитлером и приветствуя товарищей, начавших прибывать в курортное местечко и располагавшихся в пансионате «Ханзельбауэр». А противная сторона готовилась к действиям. В частях рейхсвера была объявлена тревога. Руководство СС приказало личному составу подразделений немедленно возвратиться в казармы и вооружиться. Гитлер в 15 часов провел радиопереговор с военным министерством, перебравшись в гостиницу «Дрезден» в Бад Годесберг.

Командир лейбштандарта прибыл туда в 20 часов. Гитлер в это время проводил совещание с пятнадцатью национал-социалистскими функционерами, в числе которых были Геббельс, Лутце и адъютанты Гитлера — Брюкнер, Шауб и Шрек. От фюрера Дитрих получил приказ: «Вылетайте в Мюнхен и позвоните мне оттуда!»

Около полуночи группенфюрер СС доложил о своем прибытии. В соответствии с новым приказом он должен был немедленно направиться в Кауферинг, небольшую железнодорожную станцию около Ландсберга-на-Лехе, встретить там две свои роты и выступить в Бад Висзее.

Остававшаяся в Берлине в бывших кадетских корпусах в Лихтерфельде часть лейбштандарта была поднята по тревоге около часа ночи по звонку из военного министерства.

Все шло по плану, который был однако изменен Гитлером после двух срочных донесений Гиммлера.

В одном из них Гиммлер сообщал, что подготовка берлинских штурмовиков к путчу закончена: в 16 часов 30 июня они будут собраны по тревоге, а «ровно в пять часов дня (как потом Гитлер рассказывал в рейхстаге) начнется захват правительственного здания». Фюрер в Бад Годесберге, конечно, не знал, что основная масса штурмовиков на самом деле находилась в увольнении, а берлинский руководитель СА Карл Эрнст, который якобы остался в Берлине, чтобы лично руководить акцией, в действительности выехал со своей женой в Бремен, намереваясь отплыть оттуда в Тенериф.

Второе донесение Гиммлера было передано Гитлеру лично баварским гауляйтером и министром внутренних дел Адольфом Вагнером: «В Мюнхене штурмовики вышли на улицы и дебоширят, выкрикивая лозунги против фюрера и рейхсвера».

Как потом оказалось, мюнхенские штурмовики, собравшиеся, как обычно, по своим пивным, были вызваны к пунктам сбора написанными от руки записками неустановленных авторов, извещавшими: «Рейхсвер против нас». К тому же мероприятия, проводившиеся в подразделениях рейхсвера, не прошли незамеченными. Когда обергруппенфюрер СА, начальник мюнхенских штурмовиков Август Шнайдхубер и группенфюрер СА Вильгельм Шмидт услышали о выходе своих штурмовиков на улицы города, они тут же распорядились, чтобы все расходились по домам. Шмидт прихватил с собой две анонимные записки, к которым ни он, ни Шнайдхубер не имели никакого отношения.

Когда начальнику штаба мюнхенского военного округа полковнику Кюхлеру стало известно, что колонна штурмовиков движется в направлении аэродрома Обервизенфельд, он вызвал майора Ганса Дерра и дал ему задание выяснить обстановку. Шел уже второй час ночи. Но тот на аэродроме штурмовиков не обнаружил, однако на обратном пути увидел на площади Кёнигсплац подразделение СА численностью до 300 человек, к которым их командир как раз обратился со словами:

— А теперь возвращайтесь спокойно по домам и ждите решение фюрера. Каким бы оно ни было: отправить ли всех нас в отпуск, запретить ношение формы или еще что — мы неизменно остаемся вместе с ним.

Оба ночных сообщения привели Гитлера в панику. Он был уверен: предатели демаскировали себя, и Рём показал свое истинное лицо. Надо было с ними кончать. Обуреваемый этой бредовой идеей, он приказал немедленно отправиться в Мюнхен, намериваясь затем побывать в Бад Висзее.

В два часа ночи фюрер, разбитый, уставший и дрожавший от волнения, прибыл на боннский аэродром Хангеляр и сел в трехмоторный Ю-52 вместе с сопровождавшими его лицами. Плюхнувшись на переднее сиденье кабины, он молча смотрел на ночное небо. Туман стал понемногу рассеиваться, наступало утро нового дня, самого ужасного в предвоенной истории Германии. Предстояла кровавая оргия, сопровождаемая насилием и жестокостью.

Лутце подумал о Рёме, и ему на ум пришли поэтичские строки:

Рассвет, как всегда, восхищает,Но раннюю смерть предрекает.Вчера мы — на шумных балах.Сегодня с простреленной грудью в кустах.

Когда самолет приземлился в мюнхенском аэропорту Обервизенфельд, Гитлер выскочил из него и подбежал к двум офицерам рейхсвера, которых вызвал по радио, пройдя как в трансе мимо выстроившихся партийных бонз и руководителей СА. Офицерам фюрер сказал отрешенно:

— Это — самый черный день в моей жизни. Но я поеду в Бад Висзее и учиню строжайший суд. Вызовите генерала Адама.

И сразу же направился в баварское министерство внутренних дел.

В пятом часу утра группенфюрер СА Шмидт был разбужен телефонным звонком из министерства внутренних дел: «Фюрер ожидает группенфюрера с докладом».

«Прежде, чем он ушел, — рассказывала потом Мартина Шмидт, — он стал искать две записки, сказав: „Это может доказать, что я не имею к путчу никакого отношения“, но тал их и не нашел».

Но он даже не смог дать Гитлеру каких-либо объяснений. Не успел Шмидт появиться, как канцлер подскочил к нему, сорвал знаки различия, обозвал предателем и заорал:

— Вы арестованы и будете расстреляны!

Шмидта увели и направили в мюнхенскую тюрьму предварительного заключения «Штадельхайм» где за несколько минут до этого оказался и обергруппенфюрер СА Шнайдхубер.

Пока гауляйтер Вагнер собирал по тревоге ударные отряды СС и баварской политической полиции и отправлял их с заданием произвести аресты некоторых руководителей СА и видных противников национал-социализма, Гитлер в сопровождении эскорта на двух автомашинах помчался в Бад Висзее.

Было уже 6.30 утра. В пансионате «Ханзельбауэр» все еще спали. Хозяйка пансионата стала было говорить о высокой чести, выпавшей на ее долю, но спутники Гитлера, быстро миновав ее, встали со снятыми с предохранителей пистолетами у дверей постояльцев. Лутце немного задержался, чтобы просмотреть гостевую книгу и определить, кто в какой комнате находится, так что едва не опоздал поприсутствовать при аресте Рёма.

Вот как он описывает эту сцену: "Гитлер стоял у двери комнаты Рёма. Одни из полицейских постучал и попросил открыть по срочному делу. Через некоторое время дверь приоткрылась и сразу же была широко распахнута.

В дверь прошел фюрер с пистолетом в руке и назвал Рёма предателем. Приказав тому одеться, объявил об аресте".

Сразу же после этого фюрер перебежал к противоположной двери и стал в нее барабанить. Через несколько секунд в двери показался обергруппенфюрер СА Эдмунд Хайнес, за ним виднелся какой-то мужчина. Эту сцену впоследствии использовал в своей пропаганде Геббельс, обрушившийся на гомосексуализм и заявивший:

— Нашим глазам представилась картина столь отвратительная, что вызвала состояние рвоты.

Гитлер поспешил к следующим дверям, а Лутце заскочил в комнату Хайнеса и проверил, нет ли оружия в одностворчатом шкафу.

— Лутце, я ничего не сделал, — воскликнул Хайнес. — Помогите мне.

Однако тот ответил смущенно:

— Я не могу ничего сказать, а тем более что-то сделать.

Вскоре все «гнездо заговорщиков» было очищено. Арестованных отправили в подвал пансионата и заперли в отсеках под охрану полицейских. Вскоре их отправили в мюнхенскую тюрьму «Штадельхайм». Перед самым отъездом Гитлера у пансионата появилась прибывшая из Мюнхена грузовая автомашина с вооруженной охраной Рёма. Положение обещало стать критическим. Но Гитлер не растерялся, выступил вперед и, откашлявшись, обратился к прибывшим командным тоном (начальник охраны, штандартенфюрер СА Юлиус Уль, был в числе арестованных) с требованием покинуть Бад Висзее. Растерявшиеся охранники тут же отправились назад в Мюнхен. Отъехав немного в северном направлении, грузовик, однако, остановился, так как у штурмовиков появились какие-то сомнения, и они заняли выжидательную позицию. Поэтому Гитлер предпочел возвратиться в Мюнхен кружным путем через Роттах-Эгевн и Тегернзее.

Прибывший в это время в тюрьму ее начальник Роберт Кох обнаружил на своем письменном столе распоряжение определять в камеры, начиная с семи часов утра, высших чинов СА. На Центральном вокзале, окруженном эсэсовцами, полицейские встречали прибывавших руководителей штурмовиков и после проверки документов либо отпускали, либо арестовывали.

Один за другим в «Штадельхайм» были направлены: фон Краусер, Манфред фон Киллингер, Ганс Петер фон Хайдебрек, Ганс Хайн, Георг фон Деттен, Ганс Иоахим фон Фалькенхаузен и ряд других.

В десять часов Гитлер приехал в штаб-квартиру национал-социализма — Коричневый дом, который к тому времени был взят под охрану рейхсверовскими солдатами. По сигналу фюрера Геббельс позвонил Герингу, назвав кодовое слово «колибри». Теперь Гиммлер и Гейдрих могли поднять по тревоге все подразделения СС. В округах СД вскрывали опечатанные, заранее разосланные конверты, и команды палачей начинали действовать. Террор охватил всю страну.

Первыми жертвами его в Баварии стали фон Кар, сорвавший в 1923 году «пивной путч» Гитлера. (обезображенный труп бедняги был обнаружен в болоте около Дахау), и Петер Бернхард Штемпфле, слишком много знавший о личных секретах фюрера (найден с тремя пулями в сердце и переломанной спиной).

Эсэсовские ищейки разыскивали мюнхенского врача Людвига Шмидта, тесно сотрудничавшего в свое время с противником Гитлера — Отто Штрассером, но найти его не смогли: некий тюремный вахмистр скрывал его в тайнике в здании самой тюрьмы. Был схвачен и музыкальный критик, доктор Вильгельм Эдуард Шмид, проживавший на другой улице. На то, что его фамилия писалась с одним "д" вместо двух "т" и что он был доктором философии, а не медицины, никто не обратил никакого внимания. Позже семья получила из концлагеря Дахау гроб, который не имела права даже открыть.

В эти дни и часы Адольф Гитлер вел себя как фанатик. Вне себя от ярости, он потребовал от имперского наместника фон Эппа предания Рёма суду военного трибунала, заявляя, что измена того доказана. Фон Эпп после ухода канцлера, потрясенно посмотрев на своего адъютанта принца цу Изенбурга, только и мог сказать: «Сумасшедший».

В 11.30 Гитлер выступил перед избежавшими ареста мюнхенскими руководителями СА в сенаторском зале Коричневого дома. Группенфюрер Шрайер вспоминал об этом так: «Не успел он открыть рот, как на губах его показалась пена, чего я ни у кого ни разу не наблюдал. Голосом неоднократно прерывавшимся от возбуждения, фюрер стал рассказывать о происшедшем. Рём со своими приближенными совершили самое большое вероломство в мировой истории… Рём, которого он поддерживал в самых различных ситуациях и был ему всегда верен, оказался предателем по отношению к нему, совершив государственную измену, собираясь его арестовать и убить. Он отдал бы Германию на растерзание ее врагам… Франсуа Понсе (французский посол), один из главных действующих лиц, вручил Рёму, всегда нуждавшемуся в деньгах, 12 миллионов марок в качестве взятки… Рём с его заговорщиками будут наказаны в показательном порядке: он приказал их всех расстрелять. Первая группа — Рём, Шнайдхубер, Шмидт, Хайнес, Хайдебрек и граф Шпрети будут расстреляны уже сегодня вечером».

Гитлер несколько упредил события, так как Рём в этот вечер не был расстрелян, а в отношении других приказа он вообще еще не подписал. Да и человека, который должен был совершить казнь, «Зеппа» Дитриха, в Мюнхене еще не было. Он появился только в 12.30 дня, приведя в качестве оправдания за опоздание мокрые дороги и необходимость смены колеса на грузовике рейхсвера, на котором он следовал. Кроме того ему пришлось дозаправиться в артиллерийской казарме Ландсберга.

Две роты лейбштандарта, находившиеся на площади Каролиненплац, Гитлер приказал расположить в казармах саперов.

Возвратившийся Дитрих три часа просидел в комнате для адъютантов, ожидая дальнейших распоряжений, слыша только невнятный гул голосов, доносившийся из-за закрытых дверей зала для заседаний, где Гитлер обсуждал со своими приближенными судьбу арестованных руководителей штурмовиков.

Настал звездный час партийного судьи Буха, которому в 1932 году не удалось расправиться с Рёмом и его окружением. А между Рудольфом Гессом и издателем национал-социалистской прессы Максом Аманом даже возник спор, кому из них будет предоставлена честь расстрелять Рёма.

Только что назначенный шефом СА Лутце сидел там же, ошеломленно слушая речи собравшихся. Такую чистку СА он себе не представлял. Когда Гитлер спросил, кто, по его мнению, должен быть расстрелян, Лутце уклонился от ответа, сказав, что не знает всех подробностей дела.

В 17 часов вечера дверь открылась, и вышедший из зала Мартин Борман[95], зять судьи Буха, отвел Дитриха к Гитлеру. Тот сказал Дитриху: «Отправляйтесь в казарму, возьмите шесть унтер-офицеров и одного офицера и расстреляйте арестованных руководителей СА за государственную измену».

Борман передал Дитриху список арестованных, находившихся в «Штадельхайме». На шести из них стояли галочки, отмеченные Гитлером зеленым карандашом: Август Шнайдхубер — обергруппенфюрер СА и президент полиции Мюнхена (камера 504), Вильгельм Шмидт — группенфюрер СА из Мюнхена (камера 497), Ганс Петер фон Хайдебрек — группенфюрер СА из Штеттина (камера 502), Ганс Хайн — группенфюрер СА из Дрездена (камера 503), Ганс Иоахим граф фон Шпрети-Вайльбах — штандартенфюрер СА из Мюнхена (камера 501) и Эдмунд Хайнес — обергруппенфюрер СА и президент полиции из Бреслау (камера 483).

Имя Эрнста Рёма отмечено не было. Почти сразу после этого Гитлер вместе с Эппом выехал на аэродром Обервизенфельд, чтобы возвратиться в Берлин. По пути принц цу Изенбург слышал, как фюрер сказал своему спутнику:

— Я помиловал Рёма за его заслуги, а Краусера — за награды.

Возникает вопрос: не испугался ли Гитлер убийства друга?

Но эта мысль даже не пришла в голову Дитриха. Он взял переданный ему список и попросил группенфюреров СС наследного принца цу Вальдэкка Пирмонта выехать в тюрьму и подобрать там подходящее место для экзекуции. Затем «отобрал шесть хороших стрелков, дабы избежать возможных осложнений», как он отметил позже. В 18 часов вечера Дитрих был уже в тюрьме и распорядился вывести заключенных. Но осторожный чиновник Кох позвонил в министерство юстиции и, поскольку министра — доктора Галса Франка на месте не оказалось, решил выждать.

Более того, он подверг сомнению список без подписи, а так как дебаты их затянулись, ограниченный и туповатый Дитрих возвратился в Коричневый дом за новыми инструкциями. Из начальства там оказался лишь министр внутренних дел Вагнер, который написал на списке:

"Выдайте по приказу фюрера группенфюреру СС Дитриху лиц, которых он вам назовет.

Адольф Вагнер, министр".

Приехавший в тюрьму Франк попытался помешать экзекуции и позвонил Хессу. Тот однако запретил ему вмешиваться в эти дела и потребовал привести приговор в исполнение. Франк решил тогда хотя бы соблюсти формальности и объявил Шнайдхуберу, что тот приговорен к смертной казни. Штурмовик отнесся к его заявлению с недоверием и поднял такой шум, что Франк вынужден был прервать с ним разговор. Возвратившийся Дитрих приступил к исполнению приказа.

Кох отдал распоряжение вывести во двор тюрьмы шесть указанных ему заключенных, каждого в сопровождении двоих полицейских. Когда перед ними появился Дитрих, Шнайдхубер закричал:

— Коллега «Зепп», что происходит? Ведь мы невиновны.

На грубом крестьянском лице Дитриха не дрогнул ни один мускул. Он щелкнул каблуками, приняв стойку «смирно», и провозгласил:

— Вы приговорены фюрером к смертной казни. Хайль Гитлер!

Штурмовиков одного за другим подводили к стенке. Эсэсовский офицер встречал их словами:

— Фюрер и рейхсканцлер приговорил вас к смертной казни. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Прозвучало эхо ружейных выстрелов.

Даже нервы Дитриха не выдержали, и он ушел, не дождавшись конца. В полдень следующего дня он погрузил своих эсэсовцев в вагоны, а сам вылетел в Берлин.

По стране прокатилась геринго-гиммлеровская варфоломеевская ночь.

С того момента, когда Геббельс передал по телефону кодовое слово «колибри», машина террора заработала вовсю и во владениях Геринга. Вице-канцлер Франц фон Папен узнал об этом, когда адъютант Геринга, майор Боденшатц, попросил его прибыть в резиденцию прусского премьер-министра на Лейпцигерплац. Фон Папен потом вспоминал: «Я нашел Геринга в его рабочем кабинете. В присутствии Гиммлера он заявил, что Гитлер предоставил ему все полномочия для ликвидации путча Рёма в Берлине».

Вице-канцлер почувствовал себя обойденным и выразил протест. Пока оба были заняты разговором, шеф СС вышел в комнату ожидания, где сидел сопровождавший Палена Фриц Гюнтер фон Чирски. И тот услышал, как Гиммлер, подойдя к телефону и сняв трубку, сказал: «Можно начинать».

На улицах города показались автомашины земельной полиции и грузовики с эсэсовцами. Район Тиргартена, где проживали важнейшие чины СА, был оцеплен. Штурмовики при аресте не оказывали сопротивления. Одновременно было окружено и ведомство вице-канцлера, где застрелили его пресс-секретаря фон Бозе. Остальных увезли.

По тревоге был поднят лейбштандарт. Командир батальона штурмбанфюрер СС Вагнер срочно формировал мобильные команды, поставив во главе одной из наиболее боеспособных командира роты хауптштурмфюрера СС Курта Гильдиша, всегда беспрекословно выполнявшего любое приказание. С восемнадцатью эсэсовцами своей роты тот отправился в распоряжение шефа гестапо Райнхарда Гейдриха, в приемной которого находились уже восемь сотрудников тайной государственной полиции в гражданской одежде.

Вскоре из кабинета вышел Гейдрих. Он заявил: «Путч Рёма… чрезвычайное положение… приказ фюрера… действовать немедленно». Эти слова Гейдрих произносил неоднократно. Затем он возвратился в кабинет и стал вручать списки лиц, подлежавших ликвидации. Команда Гильдиша должна была выполнять особое задание: произвести аресты так называемых врагов государства. Гейдрих приказал: «Вы займетесь делом Клаузенера, которого лично и расстреляете. Поэтому сразу же отправляйтесь в рейхсминистерство путей сообщений!»

Как бы между прочим, он спросил гауптштурмфюрера, знает ли тот лично Клаузенера. На отрицательный ответ Гильдиша, поднял в приветствии правую руку и сказал, отпуская его: «Хайль Гитлер!»

По пути к министерству путей сообщений Гильдиш размышлял, каким образом ему следует расстрелять очередную жертву. На поясе у него висел парабеллум калибра 9 миллиметров, а в правам кармане брюк лежал маузер калибра 7,65 миллиметров. На него ротный и решил положиться. Было ли это все, о чем он думал? Да. Другие мысли его не занимали. Он даже не подумал, какое преступление мог совершить доктор Эрих Клаузенер, министериальдиректор министерства путей сообщений, председатель католической акции и бывший начальник отдела полиции прусского министерства внутренних дел. А ведь его следовало застрелить без приговора суда и адвокатов.

В час дня министериальдиректор вышел из своего кабинета, чтобы помыть руки в туалете. Увидев в коридоре эсэсовца в каске и при оружии, он тут же возвратился назад. Тут в кабинет вошел Гильдиш, и объявил ему об аресте. Доктор Клаузенер подошел к платяному шкафу, чтобы достать пиджак, но в этот момент Гильдиш выхватил маузер и выстрелил ему в голову.

Клаузенер упал на пол. Гильдиш подскочил к телефонному аппарату, стоявшему на письменном столе, и набрал номер Гейдриха. Доложил о расстреле и тут же услышал неестественно высокий голос, приказавший ему симулировать самоубийство Клаузенера. Гильдиш положил маузер на пол рядом с правой рукой убитого и выставил у двери часового.

Через пятнадцать минут Гильдиш предстал перед Гейдрихом. Шеф гестапо разъяснил ему, что застреленный чиновник был «опасным предводителем католиков», и поставил перед эсэсовцем новые задачи. Он должен был вылететь в Бремен, арестовать там шефа берлинских штурмовиков Карла Эрнста и доставить его в Берлин. Следующей жертвой усердного эсэсовца стал медик — штандартенфюрер СА доктор Эрвин Виллиан.

Подобно Курту Гильдишу 30 июня 1934 года в подвластной Герингу Пруссии орудовали сотни эсэсовских роботов. Они не размышляли, не задавали никаких вопросов, а лишь повиновались, молча выполняя порученное задание. Им называли имена жертв, и они нажимали на спусковые курки пистолетов и винтовок.

Кое-кому все же удалось избежать смерти. Так, министр в отставке Готтфрид Тревиранус, услышав звонок в дверь посланцев Гиммлера, как был в спортивном костюме, перемахнул садовую ограду и бежал за границу. Капитан Эрхард, партнер Гитлера по 1923 году, скрылся в лесу с охотничьим ружьем и был затем переправлен друзьями в Австрию.

Генерал-майору Фердинанду фон Бредову, предшественнику Райхенау, опубликовавшему в Париже книгу «Дневник генерала рейхсвера», как предполагали нацисты, один из иностранных военных атташе предложил провести ночь в посольстве, но он отказался. А через несколько часов его труп с пробитой пулей головой был доставлен в Лихтерфельде.

Кровожадность эсэсовцев росла час от часу. Будучи инициированной официальным распоряжением устранить врагов государства и бунтовщиков, она быстро переросла в личную месть. Например, окружной руководитель СС Эрих фон Бах-Зелевски натравил двоих эсэсовцев на своего соперника, помещика барона Антона фон Хоберга, который и был убит в своей гостиной.

Личные счеты приняли особый размах в Силезии, где окружной шеф СС Удо фон Войрш вообще потерял контроль за своими людьми. Заместителя полицейпрезидента Бреслау, штурмбанфюрера СС Энгельса убили в лесу, выстрелив картечью из дробовика. Бывшего начальника штаба силезского округа СС Зембаха утопили в пруду под Бригом, после чего уничтожили и его убийцу.

Главной движущей силой стала месть. В Хиршберге был убит адвокат доктор Фёрстер, принявший в свое время участие в процессе против местного национал-социалиста. Советника муниципалитета Вальденбурга по строительным вопросам ликвидировали за то, что отказал незадолго до этого своему убийце в выдаче лицензии на строительство жилого дома.

Впрочем, Геринг и Гиммлер также действовали в целом ряде случаев из личных побуждений. Они предприняли шаги, чтобы отыскать местонахождение Грегора Штрассера, хорошо знавшего их обоих. Штрассер был вторым человеком в национал-социалистской партии, пока в 1932 году не отошел от Гитлера по тактическим соображениям. Он предупреждал фюрера, заявляя, что «Гиммлер представляет самую большую опасность для него самого и движения в целом», Геринга же Штрассер оценивал как «величайшего эгоиста, который не поступится даже одним пфеннингом, когда речь зайдет о его личной выгоде».

И Геринг, и Гиммлер не исключали возможности примирения Штрассера с Гитлером, зная о том, что фюрер намеревался даже назначить того имперским министром внутренних дел. Да и шаги по их сближению были уже предприняты: 23 июня Гитлер вручил своему бывшему сопернику почетный знак НСДАП в золоте и партийный билет за номером 9. Поэтому Штрассера надо было срочно ликвидировать.

Уже в полдень 30 июня он был арестован, а через несколько часов застрелен прямо в камере номер 16 гестаповской тюрьмы. Официально же было заявлено, что Штрассер покончил жизнь самоубийством.

Генерал Курт фон Шляйхер сидел за письменным столом в своем доме по улице Грибницштрассе в Нойбабельсберге, когда повариха Мария Гюнтель ввела к нему в кабинет двух мужчин в гражданской одежде. Один из них спросил: «Вы генерал фон Шляйхер?» Как потом показала повариха, генерал повернулся в сторону спрашивавшего и ответил утвердительно. Сразу же раздались выстрелы. Жена генерала, сидевшая в своей комнате у радиоприемника, вбежала в кабинет и тоже была застрелена. Однако в бумагах убитого гестапо не нашло ни одного документа который свидетельствовал бы о его связи и сотрудничестве с Рёмом, Штрассером или Франсуа Понсе. С Рёмом фон Шляйхер встречался в последний раз в июне 1933 года, а с Франсуа Пенсе, как тот напишет позже, никогда не говорил хоть что-нибудь, что могло бы навести на мысль, что он… связан с каким-то заговором. Имя Рёма он вообще называл с презрением и отвращением. Бредовая идея о путче Шляйхера-Рёма была столь невероятной, что ее ни разу не упомянули в своих выступлениях даже сотрудники министерства пропаганды. На проведенной послеобеденной конференции для иностранной прессы один из журналистов задал вопрос, существовала ли какая-нибудь связь между смертью генерала фон Шляйхера и штурмовиками Рёма. Был дан категорический ответ: «Никакой связи нет».

Геринг и Гиммлер были обеспокоены. Не нанесет ли рейхсвер ответный удар в связи с убийством эсэсовцами известного в политических кругах генерала? Однако ничего подобного не произошло. Фон Райхенау не тот человек, который из-за одного убитого разрушил бы весь замысел. В своем коммюнике он отметил: «В последние недели было установлено, что бывший военный министр, генерал в отставке фон Шляйхер, поддерживал контакты с враждебными государству кругами штурмовиков и иностранными державами. Было доказано, что он словами и делами выступал против нашего государства и его руководства. Этот факт определил необходимость его ареста в ходе проводившейся чистки. В момент задержания сотрудниками уголовной полиции Шляйхер попытался оказать сопротивление, применив оружие. В ходе возникшей перестрелки генерал в отставке и его вмешавшаяся в разборку жена были смертельно ранены».

Убийство фон Шляйхера вызвало однако некоторые трения между самими ликвидаторами. Геринг позднее попытался объяснить, что хотел только арестовать генерала, а вот команда гестапо упредила его и осуществила убийство прямо на месте. У него даже возникло намерение приостановить кровавую оргию. Из провинции поступали известия, что эсэсовские команды становились все развязнее, а ему хотелось соблюсти реноме порядочного человека и консерватора, чем он всегда кичился.

Вице-канцлер фон Папен одним из первых столкнулся с возникшими противоречиями. Когда он покидал резиденцию Геринга, выход ему преградила эсэсовская охрана. Тогда адъютант Геринга, Боденшатц, подбежал к ним и крикнул: «Мы еще посмотрим, кто здесь командует — премьер-министр Геринг или СС».

Некоторые из ожидавших смерти штурмовиков сумели воспользоваться разногласиями между Герингом и Гиммлером. Группенфюрер СА Зигфрид Каше убедил Геринга в своей невиновности, и тот отпустил его. А госсекретаря фон Бюлова Геринг вообще вычеркнул из списка лиц, подлежавших ликвидации, как и принца Ауви.

Возвратившийся из Мюнхена в 22 часа Гитлер буквально огорошил Геринга и Гиммлера, сообщив им, что Рём должен остаться в живых. Оба перепугались, так как события 30 июня теряли для них всякий смысл, если Эрнст Рём не будет ликвидирован. Уже вечером 29 июня Гиммлер сказал жене Риббентропа Аннелизе: « Рём — мертвец».

Гитлер не хотел слишком большого усиления власти своих приспешников, к тому же он не был еще диктатором. Рём был нужен ему для поддержания искусственного равновесия в режимной иерархии и удержания собственного господства,

Гитлер начал тонкую игру, возложив известную долю ответственности за расправу над виднейшими руководителями штурмовиков в «Штадельхайме» на своих подчиненных, за каждым шагом которых он, конечно же, уследить не мог. На заседании кабинета министров Гиммлер заявил, что берет на себя ответственность за расстрел «предателей», хотя «доля вины каждого из них не была полностью доказана, и он не давал конкретных распоряжений на казнь». Лидеру штурмовиков Юттнеру[96] он заявил даже, что хотел провести судебное расследования, но события разворачивались слишком стремительно.

Оставшиеся в живых штурмовики и прежде всего новый начальник штаба СА Виктор Лутце поверили своему фюреру на слово. Гитлер удачно провел психологический маневр: чем большую ярость вызывали Гиммлер и Геринг своими экзекуциями, тем отчетливее просматривалось стремление его, Адольфа Гитлера, к справедливости.

«Речь сейчас не идет о расстрелах, осуществленных по приказанию фюрера», — писал в те дни Лутце.

Он вполне серьезно полагал, что Гитлер приказал расстрелять лишь шестерых лидеров СА.

Гиммлер и Геринг в ночь с 30 июня на 1 июля стали уговаривать Гитлера пожертвовать Рёмом. Фюрер привык принимать сторону сильнейших. Поэтому те, кто и на этот раз поверил его обещаниям, проиграли.

Об этом догадывался человек, пробиравшийся весь в крови сквозь лесные заросли в районе Потсдама, падавший на землю и снова встававший, держась за стволы деревьев. Это был обер-лейтенант в отставке Пауль Шульц, принимавший в свое время участие в реорганизации СА после путча Штеннеса, друг Грегора Штрассера.

По странной логике вещей Шульц, один из ярых противников гомосексуалиста Рёма, был признан в результате событий 30 июня чуть ли не его сообщником. За ужином он был арестован «пятью молодыми парнями в гражданской одежде, причем кое-кто из них был без воротничков и галстуков, но с пистолетами в руках». Шульц был доставлен в комнату номер 10 гестапо, откуда его вывезли в открытой автомашине в сопровождении трех человек в сторону Потсдама, где намеревались пристрелить «при попытке к бегству». Поскольку была суббота и на дорогах скопилось много автомашин, гестаповцы свернули на трассу, ведущую в Лейпциг. Найдя более или менее удобное место, они приказали ему выйти из машины. Тут Шульц бросился бежать. По нему открыли огонь и одна из пуль попала в спину, но ранение оказалось несмертельным. Шульц упал и не двигался, изображая убитого. Когда его преследователи пошли к автомашине за брезентом, в который собирались завернуть труп, Шульц вскочил и что было сил побежал прочь.

С трудом преодолев несколько сотен метров, он кинулся в противоположном направлении, чтобы сбить преследователей. Оказавшись на окраине деревни Зеддин, заметил автомашины с прожекторами, ощупывавшими прилегающую местность, и спрятался за ближайшим сараем. Пролежав некоторое время, Шульц пробрался к речке Нуте и спрятался в камышах, где смыл кровь. Тут он вспомнил, что один из его хороших знакомых — контр-адмирал Любберт, вышедший на пенсию, недавно поселился в Берлине и вряд ли был известен полиции. Ему повезло: адмирал укрыл беглеца. Гестаповцы и эсэсовцы, прочесавшие на следующий день весь район с привлечением местных жителей, обнаружили только кровавое пятно за сараем.

У Шульца были друзья, имевшие связь с Гитлером, чем он и решил воспользоваться. Написав карандашом письмо, сумел передать его фюреру. Гитлер пообещал сохранить жизнь старому боевому товарищу и обеспечить его безопасность. Но Шульц, хорошо знавший фюрера, не поверил ему и не решался выйти из укрытия. Друзья долго его уговаривали. Дело окончилось тем, что Гитлер в конце концов выслал его из Германии.

Настроение Гитлера менялись очень быстро. Если утром 1 июля он собирался сохранить жизнь своему единственному другу Рёму, то после обеда, поддавшись на уговоры Геринга и Гиммлера, отдал распоряжение бригадефюреру СС Теодору Айке ликвидировать его. Но и в этом случае понадеялся, что Рём избавит его от необходимости отдать приказ о расстреле, уйдя из жизни. Получив соответствующую инструкцию, Айке приготовил пистолет с одним патроном, который намеревался вручить шефу СА. В сопровождении штурмбанфюрера СС Михаэля Липперта и группенфюрера СС Шмаузера он выехал в «Штадельхайм».

Когда они в три часа дня оказались у директора тюрьмы Коха, тот опять не поверил на слово и позвонил министру юстиции Франку. Поскольку и тот разделил сомнения Коха, Айке вырвал телефонную трубку из рук директора тюрьмы и прорычал, что это дело господина министра вообще не касается, так как он получил распоряжение от самого фюрера, чего вполне достаточно. После этого Кох вызвал старшего надзирателя Лехлера и распорядился провести всех троих в камеру номер 474.

Рём сидел на нарах, раздетый до пояса, и лишь слегка повернул голову, когда в камеру вошел Айке, заявивший: «Ваша жизнь кончена. Фюрер дает вам шанс подвести ее итоги».

Затем он положил на столик пистолет и последний экземпляр газеты «Фёлькишер беобахтер» с заголовками, набранными крупным шрифтом: «Рём арестован и находится под стражей — чистка в СА». Айке дал Рёму десять минут на размышление и вместе со своими подручными вышел из камеры.

Четверть часа трое эсэсовцев ждали в коридоре около двери камеры, но выстрела так и не услышали. Айке посмотрел на часы и вынул пистолет, то же проделал и Липперт. Бригадефюрер распахнул дверь камеры и крикнул: «Начальник штаба, будьте готовы!»

Посмотрев на Липперта, Айке увидел, что пистолет дрожит в его руке, и прохрипел: «Не торопись и целься спокойно».

Прогремели два выстрела, Рём упал на пол и простонал: «Мой фюрер, мой фюрер».

«Об этом вы должны были думать раньше, теперь уже поздно», — с издевкой произнес Айке.

Рём тяжело дышал. Тогда один из эсэсовцев (до сих пор неясно, кто из двоих) выстрелил ему еще раз в грудь.

Эрнст Рём, основатель СА, единственный друг Гитлера, соперник рейхсвера, был мертв. Это произошло 1 июля 1934 года в шесть часов вечера.

За кончиной Рёма последовали новые залпы экзекуционных отрядов. В застенках СС в доме «Колумбия» хлопали двери камер, раздавались отрывистые команды. Наступал рассвет 2 июля, а расстрелы все продолжались. Находившиеся вместе с группенфюрером СА Карлом Шрайером в камере оберфюрер СА фон Фалькенхаузен был убит в два часа ночи, группенфюрер СА фон Деттен — в 2.30, а через полчаса — фон Краузер, которого Гитлер обещал помиловать.

Еще через полчаса подошла очередь Шрайера. Дверь камеры резко распахнулась. Появился эсэсовский офицер, широко расставивший ноги. За ним виднелись два эсэсовца. К винтовкам были примкнуты штыки.

«Шрайер, выходите, — крикнул офицер. — По распоряжению фюрера вы подлежите расстрелу».

«Я требую проведения следствия», — возразил Шрайер.

«Еще чего не хватало, — отреагировал тот. — Ваше предательство раскрыто, и вы будете расстреляны. Держите выше голову и умойтесь, чтобы выглядеть свежее».

Шрайера вывели из камеры, но затем вернули назад. Его должны были расстрелять в кадетских корпусах в Лихтерфельде, а автомашина вовремя не прибыла. Прошло еще несколько минут. Вот как рассказывал позднее Шрайер о том, что произошло дальше: "Меня провели по лестнице к воротам, около которых стояла небольшая спортивная автомашина. Когда в нее сели двое вооруженных эсэсовцев, собирались посадить и меня. Но в этот момент появился огромный «мерседес», из которого выпрыгнул неизвестный мне штандартенфюрер СС, замахал руками и крикнул: «Стойте, стойте! На этом все закончено. Фюрер дал слово Гинденбургу, что расстрелы будут прекращены».

Было около четырех часов утра 2 июля. Первая волна массовых убийств в третьем рейхе прошла. 83 человека были убиты без суда и следствия, без права на защиту, оказавшись жертвами партийно-клановой разборки.

Гитлер провозгласил:

«В те часы… я был верховным судьей немецкого народа».

Кабинет министров поспешил придать государственному преступлению видимость высочайшей справедливости, издав 3 июля указ, состоявший из одного предложения: «Меры, принятые 30 июня и 1 и 2 июля 1934 года для ликвидации попытки государственного переворота, связанного с изменой, считать вынужденными и оправданными».

В казармах рейхсвера были слышны крики «ура», а в офицерских казино звон бокалов с шампанским.

«Схвачены все, — позвонил по телефону генерал фон Райхенау шефу абвера Патцигу».

«Жалко, что я при сем не присутствовал», — добавил при этом генерал-майор фон Вицлебен.

Военный министр фон Бломберг отметил «солдатскую решительность» и «достойное мужество», с которыми «фюрер выступил против бунтовщиков и предателей и разгромил их».

Лишь ротмистр в отставке Эрвин Планк, бывший госсекретарь имперской канцелярии, предупредил генерала барона фон Фрича: «Если вы будете спокойно и бездеятельно смотреть на подобное, то вас рано или поздно постигнет та же участь».

И он как в воду смотрел. Фрич пал в результате интриги, Вицлебен окончил жизнь на крюке мясника во дворе народного суда, а бывший тогда обер-лейтенантом граф Шенк фон Штауффенберг[97] 20 июля 1944 года попытался исправить ошибку молодости.

Даже Бломберг не стал приветствовать радостный подъем в войсках в связи с событиями 30 июня. Полковник Хайнрики записал некоторые его высказывания перед начальниками отделов своего министерства: «Войска не показали выдержки, которую следовало от них ожидать. Непристойно выражать радость, когда погибли люди».

Он понял, что отнюдь не рейхсвер оказался победителем в событиях 30 июня. По всем пунктам в фаворе оказались охранные отряды Генриха Гиммлера, укрепившие свою власть в партии. Уже 9 июля партийное руководство объявило СД единственной разведывательно-информационной организацией НСДАП. А 20 июля Гитлер заявил: «Учитывая большие заслуги СС, в особенности в связи с событиями 30 июня 1934 года, провозглашаю ее самостоятельной организацией в рамках НСДАП».

Гитлер разрешил СС иметь вооруженные подразделения. Тем самым были перечеркнуты планы рейхсвера стать единственной вооруженной силой в государстве.

День 30 июня 1934 года оставил глубокий след в истории третьего рейха. Развязанный эсэсовцами террор ускорил становление единоличной власти Гитлера, основал ось Геринг-Гиммлер, которая до самого начала Второй мировой войны определяла положение в партийной иерархии, и доказал, что СС готова безоговорочно выполнять любые приказы Адольфа Гитлера. Вместе с тем во властной структуре партии произошел глубокий раскол, определявший глубокие противоречия между СС и СА.

Многие тысячи штурмовиков не смогли забыть дни унижения и позора, когда они практически превратились в заложников охранных отрядов. Символичным было и то, что Лутце по приказу Гитлера назначил группенфюрера СС Далюге ответственным за чистку и реорганизацию СА в восточных районах страны. Ведущие в политическом отношении органы руководства СА (политическое и административное управления) были ликвидированы, в связи с чем Лутце дал указание: «Возлагаю на группенфюрера СС Далюге обязанность осуществить роспуск высших органов руководства СА и прием принадлежавшего им (имущества): мебель, канцелярские материалы, автомашины и тому подобное».

Только в начале августа СА вновь стала хозяйкой в собственном доме и смогла уже самостоятельно закончить чистку. Группенфюрер СА Бекенхауэр сформировал особый суд с различными комиссиями, в задачу которых входило выявление сообщников Рёма и проверка всего руководства СА в соответствии с приказом фюрера от 9 августа 1934 года на предмет «образа жизни, морали, карьеризма, материализма, растрат, пьянства, мотовства и чванства». Комиссии приступили к работе, но вскоре вместо порученного стали собирать данные о действиях СС в день 30 июня и позже.

Время от времени раздавались заявления штурмовиков, в которых прорывалась их ярость, боль и ненависть к СС. Так, штурмфюрер СА Герман Бекке, состоявший в ее рядах с 1925 года, как-то сказал: «Все это время я боролся за чистоту и справедливость, а теперь мне угрожают арестом. Разве мы, старые члены СА, не достойны считаться элитой после многолетней борьбы с коммунистами и социалистами, когда полиция срывала с нас одежду, когда мы подвергались гонениям и увольнению с работы? Вместо этого нам угрожают снова».

Офицер 168-го полка СА доложил 28 июля:

«Я приказал своим подчиненным неукоснительно выполнять распоряжения СС… однако сколь унизительно и оскорбительно вели себя молодые эсэсовцы по отношению к нашим старым заслуженным товарищам».

Шарфюрер СА Фельтен из Оффенбаха возмущался: «Многие товарищи жаловались на поведение эсэсовских патрулей на улицах города, в особенности на Кайзерштрассе… Да мне и самому пришлось столкнуться с подобным случаем. Около часу ночи мимо меня проезжал на велосипеде кандидат в члены СС, который крикнул мне: „Ты почему не отдаешь честь, не выспался, что ли?“ На мое требование остановиться, он не отреагировал, поспешив удалиться. Если бы он слез с велосипеда, я объяснил бы в доходчивой форме этому парнишке, как следует себя вести по отношению к соратнику Адольфа Гитлера, члену партии с многолетним стажем, штурмовику, имеющему почетный знак СА».

И таких примеров было множество. Они свидетельствовали о том, что СА стала ненавидеть СС. Никогда более эти две армии национал-социализма не примирились, между ними постоянно шла бесшумная, невидимая война.

Виктор Лутце в ночь с 17 на 18 августа 1935 года в ресторане штеттинской гостиницы «Пройсенхоф» в окружении двух десятков своих товарищей и трех эсэсовцев, сидевших за заставленными пивными кружками столами, бросил перчатку своему противнику, воскликнув: «Придет день, когда самостийные и незаконные деяния 30 июня будут отомщены. Немец — человек, склонный к справедливости, поэтому нарушение справедливости выйдет виновным, как говорится, боком, и их ждет горький конец».

Штандартенфюрер СС Роберт Шульц, присутствовавший при этом, с плохо скрытой угрозой процедил сквозь зубы: «К сожалению, тогда не все оказалось выкорчеванным с корнем. Действия были слишком мягкосердечными. Не просто на свободе, но и в рядах СА остались люди, которые хорошо понимали игру, затеянную Рёмом».

Лутце заявил, что эсэсовцам не следует изображать из себя моралистов, а лучше посмотреть на самих себя. Те возмутились, однако Лутце не обратил внимание на их протесты, крикнув: «Кто при любом удобном случае провозглашал здравицы в честь Рёма и клялся ему в верности? По крайней мере, не из руководства СА. Хотите, я назову имя этого человека? Разве то, что приписывается Рёму, было делом рук СА? Свинство устраивалось не СА, точнее говоря, не только СА, а пожалуй, в большей степени противоположной стороной. Надо ли назвать имена? Я могу это сделать немедленно!»

Шульц нашел выход из положения, обратившись к Лутце: «Начальник штаба, времени уже около двух часов ночи, пойдем лучше спать».

Подозвав официанта, он попросил принести счет. Все сидевшие в зале поднялись, в том числе и Виктор Лутце. Выходя, он громко произнес: «Я всегда буду это утверждать, даже если меня завтра же снимут с должности и отправят в концентрационный лагерь».

Глава 6

ОРГАНИЗАЦИЯ СС КАК ОРДЕН

Рейхсфюрер СС как-то пригласил на свой доклад в Мюнхене офицеров, промышленников, помещиков и профессоров. Те с любопытством, но и с некоторым недоверием приехали. Обычно национал-социалистское руководство обзывало их декадентами и подозревало в симпатиях к евреям. Однако вместо обычной критики Генрих Гиммлер обратился к ним с предложением вступить в СС и содействовать подъему авторитета этой организации и укреплению ее традиций.

Он аргументировал это тем, что любое государство нуждается в элите. В национал-социалистской Германии такую элиту представляет СС. Но она сможет выполнить свои задачи только в том случае, если сумеет объединить «истинные солдатские традиции, взгляды и убеждения с воспитанностью и умением немецкого дворянства, с созидательной энергией промышленников на основе расового превосходства немцев над остальными народами и с учетом требований времени».

Один из присутствовавших рассказал потом лечащему врачу Гиммлера, Феликсу Керстену, что высказывания рейхсфюрера «вызвали всеобщее изумление», поскольку к такой тональности нацистов они не привыкли. В результате почти все они вступили в ряды СС.

Этот эпизод показывает, насколько умело Гиммлер мог представлять свои охранные отряды, реабилитируя их в глазах общественности. Существовало даже мнение, что СС резко выделяется на фоне плебейских масс коричневорубашечников.

«Так называемые представители высшего общества предпочитали всем другим партийным организациям членство в СС», — утверждал Вальтер Шелленберг[98], шеф внешней разведки.

А архиепископ Фрайбурга доктор Грёбер заявил: «У нас во Фрайбурге СС считалась самой порядочной организацией национал-социалистской партии».

Для многих немцев элитные притязания СС не казались чем-то необычным, так как подобного типа группировки существовали в разные времена. Ни одно государство, будь то демократическое или диктаторское, не обходилось без элиты. Англосакские демократии и партийная иерархия Советов являлись доказательством того, что режим, опирающийся на интеллигентные слои населения, не подвержен кризисам.

Веймарская республика продемонстрировала, чтo случается с государством, отказавшимся от элиты. К тому же Гиммлер приукрашивал свои высказывания консервативной романтикой, столь милой духу немцев. Биограф Гитлера, Конрад Хайден, отмечал, что в 1934 году в СС господствовал консервативный принцип в противоположность «революционным настроениям штурмовиков». Даже террор 30 июня не поколебал в сознании бюргеров уверенности в респектабельности эсэсовского ордена. Осознание краха руководства штурмовиков, бесчинствовавших на улицах городов, было сильнее традиционного чувства законности.

«Освобождение народа от господства аморальных людей заслуживает самой высокой оценки», — писала газета «Франкфуртер цайтунг», сформулировав мысли большинства немцев. Были забыты убийства буржуазных противников режима и предсмертные крики лидеров штурмовиков. В стране поселилась надежда, что коричневорубашечники никогда более не будут нарушать покой граждан. Немцы тогда еще не предполагали, что нападки на свободу очень часто прикрываются лозунгами «борьбы с преступностью» прикрываются исторической необходимостью.

К тому же эти люди из СС носили излюбленную немцами шикарную форму: ее черный цвет искоренял плебейский коричневый. На головах одетые во все черное эсэсовцы (френчи, галстуки, портупея, брюки-бриджи и сапоги) носили черные же фуражки с серебряными знаками мертвой головы.

Создатель этой формы одежды сделал все возможное, чтобы привлечь внимание любящих иерархию немцев, снабдив ее различными загадочными отличительными знаками. Шитый из алюминиевых нитей угол на правом предплечье означал «старого бойца», ромб с буквами «СД» — принадлежность к органам безопасности. Погоны отражали все градации званий. У офицеров, вплоть до гауптштурмфюрера, они были выполнены из шести алюминиевых шнуров, расположенных в один ряд, далее — вплоть до штандартенфюрера — с тройным плетением, Оберфюреры и выше носили погоны с тройным плетением из двойной нити. Петлицы различались еще больше, особенно у старших офицеров. Так, штандартенфюреры носили дубовый лист, оберфюреры — два дубовых листа, бригадефюреры — два дубовых листа со звездочкой, группенфюреры — три дубовых листа, обергруппенфюреры — три дубовых листа со звездочкой, а рейхсфюрер имел три дубовых листа в дубовом же венке.

Вся их внешность должна была демонстрировать принадлежность к элите, гвардии строгих пуританцев, радеющих о благе государства, и выражать беспрекословное послушание и готовность к выполнению любых приказов фюрера.

Рейхсфюр широко раскрывал двери СС для пропуска в нее подходящих лиц из высших слоев общества. В ее филиалы — спецподразделения СД, офицерский состав войск СС и подразделения для особых поручений — могли попасть только представители господствующих классов, привыкших повелевать, — дворянства, буржуазии и финансово-промышленных кругов. Гиммлер столь старательно создавал свою растущую империю, что не заметил, сколь противоречивым оказалось это создание его рук. Законом своей жизни партийная гвардия национал-социализма провозгласила расистско-биологический отбор. Однако она была вынуждена привлекать в свои ряды людей, не слишком-то отвечавших этим требованиям, но обладавших престижем, деньгами и выработанным многими поколениями властным характером.

В СС пошли люди, радикально изменившие социальную картину охранных отрядов, поскольку до 1933 года в них различались три основных типа эсэсовцев: бывшие военнослужащие из состава добровольческого корпуса, интеллигенты с незаконченным в результате экономического кризиса образованием и мелкобуржуазные ветераны, из которых выделялась небольшая руководящая клика, сохранившая свои позиции до самого конца третьего рейха. В целом же к началу Второй мировой войны 90 % старых членов СС вышли на пенсию.

Только десять процентов прежнего состава пережили натиск новичков, хлынувших в СС с марта 1933 года, «мартовских фиалок», как их называли ветераны. Начало обновленного СС положили дворяне. Незадолго до захвата власти в ее ряды вступили известные аристократы, среди которых можно назвать эрцгерцога Мекленбургского, наследного принца цу Вальдекка и Пирмонта, принцев Христофа и Вильгельма Гессенских, графов Базевиц — Бера и фон Пфайль-Бургхауса, баронов фон Тюнгена, фон Гайра, фон Райценштайна и фон Мальзен-Поникау.

Весною 1933 года СС пополнилась новой группой представителей голубой крови, таких, как принц фон Хоэнцоллерн-Эмден из дома Зигмаринген и граф фон Шуленбург. Представители почти всех известных в прусско-немецкой военной истории семей тоже состояли в СС (фон Даниэльсы, граф фон Рёдерн, граф Штрахвиц, барон фон Гольц, фон Планиц, фон Койдель, фон Альвенслебен, фон Подбельски, фон Тройенфельд, фон Натузиус и многие другие). Дворянство в черной форме заняло целый ряд постов в высших кругах руководства. В 1938 году они составляли 18,7 % обергруппенфюреров, 9,8 % группенфюреров, 14,3 % бригадефюреров, 8,8 % оберфюреров и 8,4 % штандартенфюреров.

Вслед за дворянами в СС потянулись сыны средней буржуазии. В отличие от своих предшественников, они были представителями XX века — в большинстве своем интеллигентами с высшим (в основном юридическим) образованием, воспитанными на идеях немецкого молодежного движения. Почти все буржуа оказались в службе безопасности, составив там костяк юридическо-интеллектуальных сотрудников, далеких от окопного социализма, а также мелкобуржуазного, вульгарного национал-социализма периода борьбы за власть. Вальтер Шелленберг, Райнхард Хён, Франц Сикс и Отто Олендорф стали образцом эсэсовских технократов, лишенных сентиментальности, так называемых «социальных инженеров», которые обслуживали диктатуру фюрера желаемыми ему формально правовыми и организационными формулировками и действиями. Это были люди умные, без всяких иллюзий, не подверженные никакому идеологическому воздействию, кроме стремления к власти, духовно в то же время опустошенные и не признававшие общечеловеческие нормы.

Родственная им группа также из среды буржуазии стала командой молодых экономистов, занявших посты в управлении эсэсовскими предприятиями. Они мало чем отличались от технологов, заполонивших конторы современных фирм и осуществляющих всю организационную работу. Их в еще меньшей степени интересовало эсэсовское мировоззрение; мероприятия Гиммлера в сфере экономики они рассматривали как наиболее надежное обеспечение своей карьеры. Для большинства из них характерна запись, сделанная в личном деле восходящей тогда звезды в области экономики черного ордена штандартенфюрера СС доктора Вальтера Зальпетера: «Он старается приукрасить собственное честолюбие национал-социалистской идеологией».

Еще одну группу «мартовских фиалок» составляли буржуазные представители офицерского корпуса рейхсвера, вошедшие в состав подразделений для особых поручений, которые уже в скором времени возвысились над фельдфебельскими натурами типа «Зеппа» Дитриха. Но под один знаменатель они не подходили. Так, бывший генерал-лейтенант рейхсвера и шеф «Стального шлема» Пауль Хауссер, монархист в душе, в качестве инспектора этих подразделений принес консервативный дух в предшественницу войск СС.

Такие же реформаторы, как выходец из Восточной Пруссии майор Феликс Штайнер и летчик лейтенант Вильгельм Биттрих, рассматривали подразделения для особых поручений в качестве экспериментальных.

СС не обошлась и без представителей крестьянства. Молодые, не имевшие никаких перспектив в будущем парни пополнили в основном подразделения, определенные в охрану концентрационных лагерей. Более интеллигентные из них попытали счастье в юнкерских школах СС в Бал Тёльце и Брауншвейге, дававшие возможность получения офицерского звания без предварительного образования, как это требовалось в рейхсвере.

Гиммлер ввел в СС новую фигуру — почетного фюрера. Имевшим определенное влияние чиновникам, партийным функционерам, ученым и дипломатам он присваивал это звание с правом ношения формы. У них не было никаких служебных обязанностей, но и распоряжений они отдавать не могли. Гиммлер преследовал цель сделать СС еще более приемлемой для общества и вместе с тем оказывать определенное влияние на нужных ему людей.

Некоторые недальновидные историки полагали, что в лице оппозиционно настроенного дипломата, госсекретаря барона Эрнста Вайцзеккера, имевшего титул бригадефюрера СС, гауляйтера Форстера, обергруппенфюрера СС и ряд других Гиммлер имел свою пятую колонну в государственном аппарате и партии, но они ошибались.

Почетные эсэсовцы — кёльнский регирунгспрезиден Рудольф Диль и Мартин Борман, например, не разрешали гестапо и СД внедриться в соответствующие управленческие структуры. Несмотря на это, Гиммлер продолжал вербовать новых рекрутов в свою империю, иногда включая целые организации, если они позволяли ему войти в привилегированные слои общества. Один из таких примеров — конные союзы в аграрно-помещичьей среде: Восточная Пруссия, Голштиния, Ольденбург, Ганновер, Вестфалия, члены которых носили эсэсовскую форму, гарантируя Гиммлеру определенное влияние в обществе. Так, наездник Гюнтер Темме, унтершарфюрер СС, добился в 1935 году победы на соревнованиях по скачкам в Кляйн-Флотбекке, а в 1937 году эсэсовские конники завоевали все призы на внутригерманских конно-спортивных соревнованиях.

Некоторые члены конных союзов, однако, позволяли себе некоторые вольности, в связи с чем печатный орган СС «Черный корпус» сделал им внушение: «В первую очередь вы должны сохранять национал-социалистский дух и соблюдать все добродетели и качества, выработанные в СС за долгие годы ее существования: верность фюреру, подчинение и строгую дисциплину».

Тем не менее одиннадцать конников отказались в 1933 году принять присягу фюреру и были отправлены в концентрационный лагерь. Руководителя конного союза Восточной Пруссии барона Антона фон Хоберга эсэсовцы 2 июля 1934 года расстреляли за связь с рейхсвером, а через десять лет был казнен спортсмен-конник, штурмбанфюрер граф Ганс Виктор фон Зальвиати за участие в покушении на Гитлера.

Пакт с конниками предоставил Гиммлеру возможность войти в круги аграриев, союз же с полумонархической организацией «Кифхойзер» открывал доступ к бывшим военнослужащим, хотя во главе ее стоял верный кайзеру генерал пехоты Вильгельм Райнхард. Он и ультраконсерватор генерал граф фон Гольц стали обергруппенфюрерами СС.

Казначей рейха представитель старой эсэсовской гвардии Франц Ксавер Шварц в 1941 году пренебрежительно отозвался в адрес Райнхарда: «Сожалею, что такой человек стал обергруппенфюрером СС и носит теперь ее прекрасную форму, оставаясь внутренне прежним».

Гиммлер попытался также привлечь в ряды СС ветерана морской бригады капитана 1-го ранга Германа Эрхарда, хотя сам же в приказе номер 53 от 10 октября 1931 года указывал: «Тот, кто использует членство в различных организациях партии, со своими сторонниками преследует цель разрушения НСДАП».

Когда уже была достигнута полная договоренность, идея эта провалилась из-за выступления Эрхарда перед собравшимися моряками. Он в частности, сказал: «Ветераны бригады! Вы знаете, что мы только сейчас, после долгих раздумий сочли себя готовыми вступить в одну из формаций новой империи. Я приветствую такое решение! Ибо только в борьбе можно узнать противника и начать его уважать или презирать. Из этого мы будем исходить и в будущем».

Национал-социалистское руководство было столь раздосадовано этим выступлением, что Гиммлеру пришлось отказаться от своей затеи о включении всей бригады в состав СС. Так что в нее вступили лишь отдельные ее представители, в том числе бывший адъютант Эрхарда, Хартмут Плаас, ставший штурмбанфюрером СС и казненный впоследствии в одном из концлагерей за участие в заговоре против Гитлера в 1944 году.

Гиммлеру не хватало денег на содержание дорогостоящей организации. Но его выручали немецкие промышленники и банкиры, объединившиеся в середине 1934 года в Союз друзей рейхсфюрера СС, члены которого по различным причинам искали близости с Генрихом Гиммлером. В качестве спонсоров выступали представители самых различных группировок и направлений — оппортунистически настроенный член правления «ИГ-Фарбен» доктор Генрих Бютефиш; убежденный нацист, госсекретарь в министерстве пропаганды доктор Вернер Науман; глава концерна Флика Фридрих Флик и скрытый противник национал-социализма, директор фирмы «Бош» Ганс Вальц.

Союз этот возник на базе созданного по инициативе экономического советника Гитлера Вильгельма Кепплера летом 1932 года «Комитета по исследованию экономических проблем», в который вошли президент рейхсбанка Шахт, представитель объединенных сталелитейных заводов Альберт Фёглер и кёльнский банкир барон Курт фон Шрёдер. Хотя Шахт и Фёглер покинули потом этот союз, членами его стали представители многих фирм и объединений. Они надеялись своим членством и выплатой СС определенных сумм обеспечить собственные интересы и защититься от возможных ее выпадов. Членский список гиммлеровского союза выглядел подобно торговому реестру: Немецкий банк, Дрезденский банк, частно-коммерческий банк, Рейхсбанк, банковский дом Штайна; океанские пароходные компании «Норддойчер Ллойд» и гамбургско-американская линия; Немецко-американское нефтяное общество, керосиновое общество, Континентальное нефтяное общество; заводы по производству продуктов питания доктора Августа Эткера, лакокрасочные предприятия И. Г. Фарбен, среднегерманские сталелитейные заводы, заводы Сименса-Шуккерта, цементные заводы, заводы Рейнметалл-Борзиг, заводы Германа Геринга.

Секретарь союза Кранефус проводил регулярные заседания, на которых присутствовали представители руководства СС. Вначале они проводились два раза в году, затем ежемесячно, как правило, в берлинском Доме летчиков. Гиммлер постоянно напоминал на них о своевременности взносов на «культурные, социальные и благотворительные мероприятия СС».

Спонсорские взносы шли на счет "С" в банковский дом Штайна, в правлении которого сидел Шрёдер. Ежегодные поступления составляли один миллион марок. Отсюда они перечислялись на специальный счет "Р" в Дрезденском банке, где старший гиммлеровский адъютант Курт Вольф мог получить нужные суммы по чеку. Гиммлер не скупился за это на присвоение почетных званий СС.

Для тех же, кто не стремился надеть форму с мертвой головой, предназначался другой вид партнерства, при котором не надо было приносить клятву на верность Гитлеру и не подчиняться внутренним приказам СС, создавалась так называемая категория сочувствующих, как правило, анонимная для посторонних.

Подобные лица «состояли» в каждом полку СС и были обязаны делать ежегодный взнос не менее одной марки (окончательная сумма взноса определялась самими сочувствующими).

Для этой категории людей Гиммлер приказал изготовить особый нагрудный знак в серебре, который не поступал в торговую сеть. На нем в овале были изображены свастика, победные руны и буквы ФМ (лицо, оказывающее материальную помощь). Кроме того, стал издаваться журнал «Сочувствующий», тираж которого перед началом войны составил 365 000 экземпляров. Для интересующихся было отпечатано обращение, рассылавшееся по домашним адресам. В нем говорилось:

Стать эсэсовцем — большая честь,Но не меньшая — быть сочувствующим.Так будем же все исполнять свой долг —Каждый на своем месте,Чтобы Германия вновь стала великой!

Пропагандистские усилия принесли ожидаемый успех. За короткое время число сочувствующих превысило количество активных членов СС, были пополнены и пустующие кассы охранных отрядов: в 1932 году 13 217 сочувствующих внесли 17 000 марок, в 1933 году 167 272 сочувствующих —357 000 марок, а в 1934 году 342 492 сочувствующих — 581 000 марок. Столь разнородные элементы, хлынувшие в СС, нарушили ее единство. Ветераны охранных отрядов внезапно обнаружили в своих рядах людей, которые не знали даже основ национал-социализма.

В связи с этим имперский казначей Шварц не хотел даже надевать форму СС, считая, что многие из тех, кто ее носит, "не соответствуют этому ни внутренне, ни внешне. Такого же мнения придерживался и группенфюрер Бергер. Будущего шефа гестапо Генриха Мюллера, носившего на своем рукаве почетный знак старого бойца, партийное руководство Верхней Баварии и Мюнхена 4 января 1937 года назвало карьеристом и честолюбием, «никогда не работавшим активно в партии и не имеющим поэтому никаких особых заслуг».

В отделе кадров главного управления имперской безопасности штандартенфюрер СС доктор Генрих Бютефиш был охарактеризован как человек, «ориентирующийся на концерны и международное сотрудничество. Для него само собой разумеющимся подразумевалось положение, при котором концерн — это государство в государстве и он имеет собственные законы и интересы». Оберфюрера СС барона фон Шрёдера в одном из донесений в августе 1937 года назвали «бывшим сотоварищем рейнских сепаратистов и другом Конрада Аденауэра, но никак не активистом СС».

В конце концов Гиммлер осознал опасность, угрожавшую единству СС, в которую влилось большое число людей, «пришедших не по зову сердца и не являющихся идеалистами». И хотя он заявил, что эта опасность преодолена, в действительности она оставалась до конца существования СС.

Тем не менее Гиммлером были предприняты некоторые шаги. Так, в середине 1933 года он временно прекратил прем новых членов, а с конца 1933 года по конец 1935 года из рядов СС были исключены 60 000 человек, как недостойные находиться в организации. Это были в основном явные оппортунисты, алкоголики, гомосексуалисты, люди с нечистым арийским происхождением и боевики, отличившиеся в свое время в избиениях политических противников, но теперь не вписывающиеся в облик новой гитлеровской гвардии. Чистка коснулась и безработных.

«Людей, трижды меняющих свое рабочее место без веских на то оснований, мы будем выбрасывать. Бездельники нам не подходят», — провозгласил Гиммлер.

Особенно жестко он преследовал гомосексуалистов, рассматривая их как наносящих личное оскорбление и преступников, заслуживающих самого сурового наказания. Не пощадил Гиммлер даже «старого бойца», начальника одного из главных управлений, группенфюрера СС Курта Витье. В «Черном корпусе» 22 мая 1935 года была помещена заметка, которая сообщила что «Витье вынужден покинуть свой пост из-за болезни». Гиммлер в одном из своих выступлений лицемерно отметил: «К большому сожалению, и с тяжелым сердцем я вынужден был согласиться с уходом Витье, но надеюсь на его скорое возвращение в наши ряды».

Руководители СА знали истинный характер «болезни» Витье. Лутце даже съязвил: «Потребовалось довольно долгое время, чтобы сместить Витье под давлением со всех сторон».

В 1937 году Гиммлер потребовал не только изгонять гомосексуалистов из СС, но и подвергать их тюремному заключению, а затем и суду. Не менее жестко реагировал он и на нечистоту арийской крови. С 1 июня 1935 года все офицеры, начиная со штурмфюреров, а с 1 октября 1935 года каждый обер— и гауптшарфюрер, а затем вообще все эсэсовцы были обязаны представить свидетельства, что ни они сами, ни их жены не имеют в своем роду евреев.

Так что эсэсовцам, включая седовласых сподвижников Гиммлера, приходилось рыться в церковных книгах и регистрационных фолиантах, чтобы доказать свое арийское происхождение. Рядовые и унтер-офицеры поднимали документы до 1800 года, а офицеры и курсанты — до 1750 года. Когда еврейская кровь обнаруживалась у рядовых, их безжалостно изгоняли из СС по решению комиссии, если сами они не подавали рапорта об увольнении.

В отношении высших чинов Гиммлер, однако, делал снисхождение. Так, оберштурмфюрер М., женившийся на женщине с четвертой частью еврейской крови, был оставлен в рядах СС, хотя ему и пришлось отказаться от вступления своих сыновей в охранные отряды. В предках группенфюрера Вальтера Крюгера оказалась еврейка но материнской линии по записи 1711 года. И его дочери не разрешили выйти замуж за штурмбанфюрера СС Клингенберга. Правда, сына его приняли в лейбштандарт «Адольф Гитлер».

Но даже исключение 60 000 человек не смогло обеспечить необходимого внутреннего единства СС. Гиммлер решил, что для полного единения, наряду с организационными мерами, ужесточением правил приема и кодексов чести, необходим корпоративный дух — превращение организации в орден.

В качестве исторического образца он выбрал орден иезуитов. И это не случайно. Штурмовик Карл Эрнст не случайно часто называл Гиммлера «черным иезуитом», а Гитлер — «моим Игнатием из Лойолы». В ордене иезуитов рейхсфюрер СС нашел необходимую ему доктрину: беспрекословность повиновения и культ организации. Шеф внешней разведки Вальтер Шелленберг впоследствии показал, что Гиммлер сформировал свою организацию «по принципам иезуитского ордена».

Сходство СС с иезуитами было просто поразительным: огромные привилегии; свобода в вопросах соблюдения всемирной юрисдикции; строгие правила приема; абсолютное, слепое повиновение руководителю, который в одном случае назывался папой, а в другом — фюрером. Было у них и другое сходство. Иезуиты основали в XVII веке собственное государство среди индейских племен Парагвая, никому не подчинявшееся. Гиммлер также мечтал о создании государства Бургундии, которое не подчинялось бы рейху и имело собственное правительство, управление и армию, а также посла в Берлине.

Общими для них были и возникавшие кризисы. Если у иезуитов, находившимся под покровительством католической церкви, все время появлялись новые враги, то у СС противники были даже в нацистской партии.

Проблемы также оказались схожими. Так, в иезуитском ордене велись долгие споры, должен ли он стать мечом контрреформации или же стать инструментом монастырской набожности. А в СС рассматривался вопрос, быть ли ей международной закваской национал-социализма или верной собакой режима.

Да и организация ордена СС имела и своего предшественника. Основатель иезуитского ордена Игнатий из Лойолы (1491-1556) поставил во главе иезуитов генерала, у которого было четыре ассистента — советника (своеобразное правительство). У Гиммлера, который сам возглавил орден СС, вместо ассистентов существовали соответствующие управления. Высшим органом руководства была адъютантура во главе с бригадефюрером СС Карлом Вольфом, преобразованная в 1936 году в личный штаб рейхсфюрера СС и в 1939 году получившая права главного управления. Главное управление СД возглавлялось группенфюрером СС Райнхардом Гейдрихом и отвечало за вопросы безопасности. Главное управление по расовым и поселенческим вопросам возглавлялось обергруппенфюрером СС Вальтером Дарре и отвечало за идеологическую и расовую чистоту членов организации. Суд СС возглавлялся бригадефюрером СС Паулем Шарфе, также ставшим в 1939 году начальником главного управления. Административное главное управление во главе с преемником Витье — Августом Хайсмайером[99] ведало управленческими, финансовыми и техническими вопросами всех подразделений, кроме СД.

К 1942 году были сформированы еще четыре главных управления (три из них на основе административного). Оперативное возглавил группенфюрер Ганс Юттнер[100], ему подчинялись войска СС. Кадровое во главе с группенфюрером СС Максимилианом фон Херфом занималось офицерским составом и вопросами замещения вакантных должностей. Экономико-административное возглавлялось группенфюрером СС Освальдом Полем и занималось хозяйственно-экономическими вопросами, а также ведало концентрационными лагерями. Управление обергруппенфюрера Хайсмайера ведало вопросами образования и воспитания в учебных заведениях в национал-социалистском духе. В качестве его преемника в разукрупненное главное административное управление был назначен группенфюрер Готтлоб Бергер.

Эти главные управления осуществляли контроль за округами, районами, полками, батальонами и ротами, входившими в организацию СС, для чего туда время от времени направлялись специальные представители, как правило, без предварительного оповещения. Они проверяли состояние дисциплины, несение службы и профессиональные знания офицеров.

На местах к контролерам из Берлина относились с предубеждением, поэтому группенфюрер СС Цех, часто выезжавший с проверками, заявил о необходимости изъятия слова «контроль» из служебного лексикона, так как «руководство не контролирует подразделения, а лишь инспектирует».

Гиммлером вместе с тем овладела идея придать членам его организации статус касты господ единого образца. Главное управление по расовым и поселенческим вопросам получило задание разработать новые требования, предъявляемые каждому поступающему в СС. Хауптштурмфюрер СС профессор доктор Бруно Шульц подготовил специальную шкалу для расовой комиссии, которая решала теперь вопрос о приеме новых членов.

Свою шкалу профессор подразделил на три группы, исходя из расовой характеристики, состояния здоровья и общей подготовки. Интеллектуальные способности им не учитывались. Гиммлер считал, что будущий сверхчеловек должен быть обязательно блондином с голубыми глазами, и намеревался освобождаться от представителей других рас. Поэтому расовая таблица Шульца предусматривала пять градаций: группа «чисто нордическая», группа «нордическая и фальская», группа выходцев из этих двух рас и частично средиземноморских — от смешанных браков, группа метисов балтийского и альпийского происхождения и группа помесей неевропейского происхождения.

Приему в СС подлежали представители трех первых групп. Гиммлер полагал, что через несколько лет руководящие посты в государстве будут занимать только блондины, а через 120 лет немецкий народ станет исключительно германо-нордической расой.

Но не только расовая принадлежность должна была решить эту проблему. От будущего эсэсовца требовалось и пропорциональное строение тела — по системе из девяти пунктов того же Шульца. Даже высокорослые люди не подходили, если у них были какие-либо отклонения физического плана: несоответствие, например, размеров бедра и голени или длины ног и верхней части туловища.

Принимались кандидаты, получавшие первые четыре оценки шкалы Шульца: «идеальное телосложение»; «отлично»; «очень хорошо»; «хорошо». Комиссию могли благополучно пройти еще две категории, если при оценках «удовлетворительно» и «небольшие отклонения» кандидаты имели хорошие манеры и являлись представителями нордической расы.

Гиммлер утверждал: «Несмотря на полную дисциплинированность, кандидат не может выглядеть холопом. Его походка и руки также должны соответствовать тем идеалам, которые мы хотим иметь».

Кандидат, успешно прошедший расовую комиссию, подвергался многочисленным экзаменам и проверкам, заимствованным Гиммлером у иезуитов. Послушники у иезуитов должны были преодолеть в течение двух лет тяжелые испытания и выполнить целый ряд всевозможных заданий, проходя проверку бедностью, целомудрием и послушанием, прежде чем становились схоластиками. Кандидаты в члены СС также подвергались различным тестам и лишь после этого принимали присягу эсэсовца. Прохождение кандидатом предусмотренных ступеней приобщалось к национал-социалистским праздникам.

9 ноября, в годовщину мюнхенского «пивного путча», кандидат становился соискателем и получал право ношения эсэсовской формы, но без погон и петлиц. 30 января, в день взятия власти, он получал временное удостоверение личности эсэсовца. 20 апреля, в день рождения Гитлера, кандидат, получив постоянное удостоверение личности, надев погоны и петлицы, приносил следующую присягу фюреру:

Клянусь тебе, Адольф Гитлер,Как фюреру и канцлеру германской империи,В верности и храбрости.Торжественно обещаю тебе и назначенным тобою начальникамПовиноваться беспрекословно до самой смерти.И да поможет мне Бог.

Церемония принятия присяги должна была дать возможность новичку прочувствовать ту мистическую связь, которая объединяла харизматического фюрера с его одетыми в черную форму культовыми служителями. Особо магические свойства эта церемония приобретала в подразделениях для особых поручений. Обычно она проходила 9 ноября в Мюнхене в 22 часа в присутствии самого Гитлера. Некий Эмиль Хелферих до сих пор с волнением вспоминает «полуночное принятие присяги перед Зданием полководцев (Фельдхеррнхалле) в Мюнхене. Рослые молодые парни с серьезными лицами, безупречной выправкой и оружием в руках — настоящая элита. У меня выступали слезы на глазах, когда тысячи человек, освещенные факелами, хором произносили слова присяги. Это было похоже на молитву».

Но на этом испытания новичка еще не кончались. В период с 20 апреля до 1 октября он должен был получить спортивный знак и изучить эсэсовский катехизис, вопросы и ответы к которому должны были еще более погрузить его в атмосферу культа Гитлера.

Вот пример такого вопросника:

В о п р о с. Почему мы верим в Германию и фюрера?

О т в е т. Потому, что верим в Господа Бога, создавшего Германию и пославшего нам фюрера Адольфа Гитлера.

В о п р о с. Кому мы должны служить в первую очередь?

О т в е т. Нашему народу и его фюреру Адольфу Гитлеру.

В о п р о с. Почему ты повинуешься?

О т в е т. По внутреннему убеждению, из веры в Германию, фюрера, движение, охранные отряды.

Некоторое время новичок должен был отработать в службе труда и отслужить в вермахте. И только после этого его назначали в подразделение СС при наличии положительной характеристики из вермахта. 9 ноября кандидат принимал новую присягу. На этот раз новичок клялся не только за себя, но и за свою семью, завести которую сможет только с разрешения главного управления по расовым вопросам или самого Гиммлера «при соблюдении расовых и наследственных требований».

Затем молодой член ордена получал кортик и входил в среду, в которой были перемешаны сектантский фанатизм, феодальные манера поведения, романтический культ германцев, современная политико-экономическая организация дела и холодный государственный расчет. Вот тут-то и наступал решающий этап формирования сверхчеловека в орденском духе, основой которого явился без сомнения культ прусского офицера. Любой приказ Гиммлера и повседневная служебная рутина должны были подчеркивать элитарность СС и отличие ее от других партийных организаций. Немаловажную роль в этом играло использование традиций средневекового рыцарства.

Эсэсовский судья Шарфе так обосновал особое положение СС: «Эсэсовец несравним с любым другим членом партии, так как готов защищать движение и его руководство, не щадя живота своего. А это требует особого к нему отношения».

Более того, он считал, что эсэсовец не может быть подвержен ни гражданскому, ни даже партийному суду, но только суду и решению руководства СС.

И в действительности весь офицерский состав СС, начиная с штурмбанфюрера, был выведен из-под юрисдикции обычной юстиции. После аферы с Рёмом и его приспешниками СС порвала с судом чести СА. В ноябре 1935 года Гиммлер ввел положение: «Любой эсэсовец имеет право и обязанность защищать свою честь с оружием в руках». Из далекой истории была возвращена дуэль.

В одном из своих приказов Гиммлер расписал с педантичностью школьного учителя порядок дуэли. Получив оскорбление, эсэсовец должен был «предпринять в течение 3-24 часов шаги для выяснения вопроса или получения удовлетворения, на считая выходных дней и праздников». Если удовлетворение получено не было, он обязан заявить своему противнику, что «сообщит тому через своего посредника о своем решении». Секундант по возможности «должен был иметь чин не ниже чина оскорбителя и предстать перед ним в служебной форме одежды для решения условий дуэли и выбора оружия. Письменные извещения применимы только в исключительных случаях и должны отправляться заказным письмом».

В понятие соблюдения чести, по мнение Гиммлера, входило и самоубийство, которое разрешалось официально. Характерный пример: дело оберштурмфюрера СС Иоханнеса Буххольда, приговоренного к смертной казни за избиение подчиненного.

22 июня 1943 года его непосредственный начальник хауптштурмфюрер СС Блейль доложил: «Я напомнил Буххольду о действующем распоряжении рейхсфюрера СС и оставил ему в камере пистолет, заряженный одним патроном и снятым с предохранителя, с тем чтобы он в течение 6 часов мог воспользоваться предоставляющейся ему возможностью самому искупить свой поступок».

«Милость» рейхсфюрера СС оберштурмфюрер закрепил в письменной форме, написав, как это было предписано, на листе бумаги:

"Подтверждаю правильность судебного разбирательства и вынесенный приговор.

Буххольд, оберштурмфюрер СС".

После этого Гиммлер распорядился: «Труп передать родственникам для захоронения. Буххольд смертью искупил свою вину. Родственникам оказать необходимую помощь, как если бы он пал на поле брани».

Понятие чести, присущее прусским офицерам, Гиммлер перенес на весь личный состав охранных отрядов. Но эту псевдодемократизацию он уравновешивал строгим иерархическим порядком. Кроме того, он ввел три «инсигнии», повышающие роль и значение этой иерархии.

Для «старых бойцов» с номерами эсэсовских удостоверений личности до 10 000 он ввел серебряное кольцо с миниатюрным символом СС — мертвой головой. Постепенно круг избранных был расширен, и в 1939 году почти каждый офицер, занимавший свою должность не менее трех лет, имел такое кольцо.

В качестве своеобразного тотема служил почетный офицерский кортик, ставший одним из важнейших реквизитов современного немецкого рыцарства. Он вручался офицерам от унтерштурмфюрера за особые заслуги, а также выпускникам юнкерских училищ. К концу войны такие кортики имели: из 621 штандартенфюрера — 362, из 276 оберфюреров — 230, из 96 группенфюреров — 88, из 92 обергруппенфюреров — 91 и из 4 оберстгруппенфюреров — каждый.

На мистика Гиммлера большое впечатление произвело сказание о кельтском короле Артуре (500 г. н. э.), который собирал за своим столом двенадцать самых храбрых и благородных рыцарей и решал с ними все насущные вопросы. Вот и у Гиммлера за столом собиралось постоянно только двенадцать человек. Да и число высших иерархов в ордене также составляло число двенадцать.

Вместе с тем Гиммлер решил ввести для избранных и особое отличие, поручив в 1937 году профессору Карлу Дибичу разработать для них гербы. В помощь ему была образована исследовательская группа «для изучения наследства предков», которая занялась раскопками древних захоронений. Как заявил группенфюрер Поль: «Мы будем исходить из гербов древних германцев, являвшихся символом германских родов и их предков. Но для этого необходимо провести тщательные исследования».

В пантеоне славы «Валгалла» Гиммлер усмотрел подходящее оформление своей затеи: в его Гральсбурге избранники усаживались за стол в трапезной, имевшей 35 метров в длину и 15 в ширину. У стола стояли кресла из свиной кожи, к спинкам которых были прикреплены серебряные пластинки с именами эсэсовских рыцарей. Каждый из приглашенных имел собственную комнату в замке, обставленную в том или ином историческом стиле и посвященную конкретной исторической личности.

Хозяин замка, по словам министра вооружений Альберта Шпеера[101], «наполовину школьный учитель, наполовину взбалмошный дурак», подумал и о церемонии захоронения своих рыцарей. Под трапезной находилось сводчатое подвальное помещение со стенами толщиною 1,80 метра из натурального камня, где располагалась святая святых ордена — культовая империя мертвых.

Посреди зала находилось углубление, в которое вели две ступени, обрамленное каменным пологом, а вдоль стен стояло двенадцать каменных пьедесталов. После сожжения гербов умерших или погибших обергруппенфюреров урны с их пеплом должны были устанавливаться на этих пьедесталах. Четыре вентиляционных отверстия были устроены таким образом, чтобы дым во время сожжения гербов удерживался в форме столба.

Замок, принадлежавший в свое время разбойнику, рыцарю Вевелю фон Бюрену, был единственным сооружением такого типа на высоком холме неподалеку от Падерборна, в Вестфалии, возвышавшимся подобно громадному серому треугольнику над рекою Вевель и окрестностями. Заложенный во времена гуннов, он был перестроен в XVII веке.

Бытует легенда, что один из предсказателей поведал Гиммлеру, будто бы при очередном нашествии с Востока уцелеет только один замок в Вестфалии, после чего он и занялся его поиском. В действительности же все обстояло гораздо прозаичнее: ландрат района Бюрена, отвечавший за сохранность замка, с удовольствием избавился от лишних хлопот, передав замок СС. 27 июля 1934 года Гиммлер получил его в аренду с условием оплаты одной марки в год. Через некоторое время он заявил министру экономики Шмитту, что намерен расположить в замке офицерскую школу СС и потребовал выделения значительных средств на его реконструкцию.

Романтик Гиммлер, считавший СС вторым по счету немецким орденом, планировал превратить замок в духовный центр организации — средоточие нового ордена, аналог Мариенбургу в Западной Пруссии, где когда-то магистры немецких рыцарей устанавливали свое господство над славянами и хоронили выдающихся рыцарей под клиросом церкви в тамошнем замке.

В своем личном штабе Гиммлер создал «отдел Вавельсбург», во главе которого поставил штандартенфюрера СС Зигфрида Тауберта, ставшего в 1937 году комендантом замка. Архитектор Герман Бартельс подготовил план его перестройки в соответствии с строками иезуита Иоганна Хорриона, созданными в начале XVII века:

Возвышайся же Вавельсбург,Опираясь на прочные скалыИ отважно неся свою благородную главуВысоко к облакам.Построенный гуннами (если верить легенде),Избравший после многих хозяевСвоим господином тебяИ ставший домом, тебя достойным…

Отряд добровольных помощников вместе с эсэсовскими экспертами заложили основу гиммлеровской цитадели. В южном крыле крепостного треугольника были оборудованы личные апартаменты рейхсфюрера СС, к которым примыкали зал с внушительной коллекцией оружия и библиотека с 12 000 книг. По соседству располагались зал заседаний и зал верховного суда СС. В той же части постройки были сооружены гостевые апартаменты Гитлера, который так ни разу там и не побывал, но согласно распространявшимся слухам должен там быть похоронен.

Реконструкция замка, продолжавшаяся до самого конца войны, обошлась государству в 13 млн марок. Гиммлер полагал, что это будет идеологический центр и мировоззренческая опора охранных отрядов. Вместе с тем он считал необходимым, как заявил в 1937 году, «чтобы в каждом полку СС имелся культурный центр, объединяющий в себе величие Германии и ее прошлое, достойный культурного народа».

В 1936 году Гиммлер образовал «Общество поддержки и ухода за памятниками немецкой культуры», подразумевая под ними лишь те, которые были близки ему в идеологическом плане — периода германской предистории, языческой эры, раннего средневековья и эпохи колониальной экспансии немцев на Восток, осуществлявшейся немецким рыцарским орденом. Сюда же относились сооружения и захоронения, имевшие антихристианскую и антиславянскую направленность, как, например, памятный знак, установленный в связи с казнью Карлом Великим 4500 саксонских язычников в 782 году. Гиммлер заявил даже: «Эти вещи интересуют нас, поскольку играют большую роль в мировоззренческой и политической борьбе».

Особое значение для него имело сооружение памятной стелы в честь короля Генриха I, представителя саксонской династии, покорителя славян (876-936). В день тысячелетней годовщины со дня смерти короля, 2 июля 1936 года, живой Генрих поклялся мертвому, что восточная миссия саксов будет продолжена и завершена.

А годом позже он распорядился перенести останки Генриха I в Кведлинбургский собор. И каждый год в памятный день, когда раздавались звуки колокола, отбивавшего полночь, он приходил к королю на молчаливую беседу.

Гиммлер использовал любую возможность «вступить в контакт» со священным мертвецом, считая, что обладает способностью заклинать духов и беседовать с ними, во всяком случае, как он говорил своему другу Керстену, «с теми из них, кому уже прошло более ста лет после смерти. Находясь в полусне, я видел появлявшийся дух короля Генриха, который давал мне ценные советы». Зачастую Гиммлер даже начинал свой разговор со слов: «А король Генрих поступил бы в таком случае следующим образом».

Гиммлер столь часто занимался своим героем, что ему, наверное, стало казаться, будто бы в него действительно переселяется душа короля.

Этот оккультизм и общение с прошлым должны были придать эсэсовскому ордену чувство избранности и обосновать якобы историческое предопределение принадлежности всех эсэсовцев к последнему звену длинной цепи германской знати. В «Памятке СС» говорилось: «СС действует в соответствии с неподдающимися изменениям законами, как национал-социалистский орден нордических людей и как принесшее присягу сообщество их родов».

К этому определению Гиммлер добавил: «Мы должны быть не только внуками, но и предками будущих поколений, отвечающими за вечную жизнь немецко-германского народа».

Культ предков и германизма был, по всей видимости, необходим Гиммлеру для придания СС идеологического единства, которого у организации не было. Но даже орденская мистика не могла затушевать того обстоятельства, что СС не обладала собственной концептуальной доктриной.

В мировоззренческом плане СС оперировала теми же посылками, что и другие национал-социалистские формации, — раболепством перед Гитлером, гипертрофированным национализмом и бредовой расовой теорией. Правда, Гиммлер и Дарре выдвинули несколько собственных идей, но они касались вопроса крестьянских поселений и имели поэтому только ритуальное значение. В конце концов даже в третьем рейхе они оказались утопией.

Не имела СС и своей идеологии, что неоднократно отмечалось различными инстанциями. Просветительные ее мероприятия были наиболее слабо посещаемыми. Даже офицерский состав предпочитал им пивные застолья, что отмечал даже группенфюрер СС Цех. А штандартенфюрер СС доктор Цезар, начальник отдела обучения и воспитания, жаловался в январе 1939 года, что занятия по расово-политическим проблемам проходят с трудом, заявив: «Люди уже устали от этой тематики, так что приходится переходить к вопросам национал-социалистского мировоззрения, но даже и этот метод себя не оправдывает». Поэтому в дальнейшем стали возрождать идеологизированные и довольно пошлые исторические темы.

Так, Гиммлер попытался укрепить корпоративный дух охранных отрядов также за счет исторических псевдогерманских народных обычаев, стремясь изолировать эсэсовцев от окружающего их мира путем введения новоявленного язычества. Школьный учитель в форме рейхсфюрера СС вторгся в личную жизнь своих подчиненных: любовь, семья и религия — все подвергалось его цензуре.

В 1936 году Гиммлер потребовал, чтобы эсэсовцы женились и заводили семьи в возрасте от 25 до 30 лет. Приказ же 1931 года давал ему возможность избежать нежелательных невест путем наложения своего вето.

Эсэсовцы были обязана представить в главное управление по арийским вопросам заполненные ими и их невестами специальные анкеты, пройти медицинскую комиссию, представить свидетельства об арийском происхождении обоих и приложить снимки невесты в купальном костюме и себя в плавках. Затем главное управление решало на основе полученных данных, достойны ли кандидаты внесения в «родовую книгу» СС. По офицерскому составу решение принимал лично Гиммлер.

Да и сам брачный процесс проходил под эгидой СС. Вместо церковного бракосочетания была введена брачная церемония, организуемая местным эсэсовским начальством, с обменами кольцами между женихом и невестой, поднесением хлеба и соли после возвращения их из бюро записи актов гражданского состояния.

Гиммлер стремился отделить членов своего ордена от церкви. Ни один священник не имел права присутствовать ни при рождении детей, ни при их смерти. Сами же эсэсовцы становились офицерами, лишь отвернувшись от церкви и признав себя верующими в одного только бога — фюрера.

Место священника при бракосочетании занял местный эсэсовский фюрер, а вместо крещения первому ребенку от имени рейхсфюрера СС подносились подарки — серебряный стаканчик, серебряная ложечка и голубой шелковый платок, при рождении четвертого ребенка — подсвечник с надписью: «В вечной цепи рода ты являешься только звеном».

С приближением Рождества Гиммлер сталкивался с трудностями, так как это был самый любимый праздник немцев. В 1936 году он заявил: «Мы поставим заслон благодушию в наших рядах, часто приводившему немецкий народ к смертельной опасности…»

Чтобы как-то успокоить женщин, он решил ввести взамен Рождества праздник зимнего солнцестояния, на который из своей мануфактуры в Аллахе рассылал в эсэсовские семьи подарки — подсвечники и тарелки.

Действительность же нарушила планы Гиммлера. Рождество продолжало отмечаться, а приказ о бракосочетании фактически игнорировался. В 1937 году 307 эсэсовцев за нарушение этого указа рейхсфюрера исключили из рядов СС. Однако недовольство продолжало расти, и Гиммлер был вынужден пойти на смягчение своих требований. Уже в июне 1937 года он распорядился не трогать нарушителей, если они представят после бракосочетания документы, удовлетворяющие положениям расовых предписаний. А 1 ноября 1940 года им было дано указание восстановить исключенных за нарушение приказа о бракосочетании эсэсовцев, если в расовом отношении у них все было в порядке. Церковную программу Гиммлеру осуществить также не удалось. Две трети личного состава с церковью так и не порвали: 54,2 процента считали себя евангелистами и 23,7 процента — католиками. С началом войны даже в войсках СС стали появляться отдельные католические священнослужители, а в добровольческих подразделениях было разрешено посещение богослужений.

Разочаровала Гиммлера и рождаемость детей в эсэсовских семьях. Вместо распропагандированной им системы «четырех детей» в 115 650 семьях женатых эсэсовцев количество детей составило по положению на 31 декабря 1939 года в среднем 1,1, а в семьях офицерского состава — 1,41 ребенка. Даже созданная им в 1936 году организация «Лебенсборн» с дешевыми детскими садиками закрытого типа рождаемости не увеличила. Да и услугами этой организации пользовались в 1939 году всего 8000 из общего числа 238 159 членов эсэсовского ордена.

Антицерковная пропаганда приносила СС больше вреда, чем пользы, отпугивая многих от вступления в ее ряды. Даже аристократы стали интересоваться вермахтом в большей степени, чем СС, тем более что военная служба в их среде была традиционной. Уменьшилось и число сочувствующих. Их взносы в 1936 году составили только 400 000 марок. Эсэсовский казначей Поль в связи с этим признался: «Организация сочувствующих… перевалила свой пик».

Падение популярности СС привело к росту увольняющихся из управленческих структур ордена фюреров различного ранга, уходивших на более высокооплачиваемые должности в промышленности. Их число только в 1938 году составило 44 человека.

Вместе с тем большую озабоченность кадровиков вызывало и несоответствие занимаемым должностям значительного числа офицерского состава среднего звена (командиров батальонов и полков, начальников районного масштаба, штабных референтов). В представленной Гиммлеру справке говорилось:

«Из 513 фюреров указанной категории, по нашей оценке, только 128 человек, что составляет 26 процентов, полностью соответствуют своим должностям и могут быть рассмотрены на выдвижение».

Магистр черного ордена оказался перед дилеммой, решить которую так и не смог, — рост империи СС и нехватка руководящего состава. Поэтому он был вынужден принимать в СС людей, которые никоим образом не соответствовали нордическим идеалам.

Следует отметить, что СС обладала неким критериумом, который отличал ее от окружающей среды, да и от партии, — своеобразным стилем жизни. Это был не национал-социалистский фанатизм, хотя он и находил свое отражение в многочисленных приказах Гиммлера, и не усиленное навязывание собственных мнений, а, как отметил тогдашний министр финансов граф Шверин фон Крозик, «обязательство, направленное не как в партии на достижение поставленной политической цели, а на выражение определенных черт характера».

К тому же в СС нашла свое отражение ментальность добровольческого корпуса, выраженная в словах ее интерпретатора Эрнста Юнгера: «Главное — не то, за что мы ведем борьбу, а — как мы ее ведем».

Один из его учеников, ставший позднее юрисконсультом гестапо и обергруппенфюрером СС, доктор Вернер Бест сформулировал эту идею как «героический реализм». Еще в 1930 году он провозгласил:

«Борьба необходима, она вечна, цели ее определяются временем и обстоятельствами, поэтому они могут меняться. Следовательно, речь идет не об успехе этой борьбы… И мерилом нравственности является не содержание, не „что“, а „как“, то есть форма».

Такое высказывание стало основой эсэсовского образа мыслей, формулировку которого дал Гиммлер: «Слова „невозможно“ быть не должно».

Стремление показать свою дееспособность и готовность к выполнению постоянно возникающих задач создавало видимость состояния доисторической борьбы людей за выживание, позволяя членам ордена забывать о существующих нормах бытия.

Молодой Бест в 1930 году верил еще в «благородную борьбу» и «героическую мораль», представляя себе некоего бойца как автономную личность и честного субъективиста, ответственного только перед самим собой. Но эсэсовцы получали приказы сверху, становясь пленниками своеобразной этики, рассматривавшей преступления и некую государственно-политическую необходимость как объекты чисто технологического характера.

«Тот, кто не придает никакого значения вопросу, за что он ведет борьбу, обращая внимание лишь на то, как он ее ведет, способен при определенных условиях геройски действовать и в преступных целях, — дал свою оценку этой проблеме Буххайм, закончив свою мысль словами: — Такой боец, ошибочно полагающий, что он сам решает свою судьбу, попадая в зависимость от тоталитарного аппарата и выполняя его волю, либо не замечает этого вообще, либо замечает слишком поздно».

Вернер Бест осознал это поздно. Романтика героического реализма разрушилась, когда он вместе с Райнхардом Гейдрихом стал создавать полицейский аппарат террора третьего рейха, а охранные отряды превратились в действенный инструмент диктатуры фюрера.

Глава 7

ГЕЙДРИХ И ГЕСТАПО

6 июня 1932 года произошло событие, буквально всколыхнувшее правление НСДАП в Мюнхене. В письме, адресованном рейхсляйтеру по организационным вопросам Грегору Штрассеру, гауляйтер провинции Галле-Мерзебург Рудольф Йордан[102] сообщал потрясающие вещи: в ближайшее окружение Адольфа Гитлера проник агент мирового еврейства!

«Как мне удалось узнать, — писал Йордан, — в правлении партии служит некий Райнхард Гейдрих, отец которого, Бруно Гейдрих, проживает в г. Галле. Имеются все основания полагать, что этот человек — еврей… Было бы целесообразно, поручить управлению партийных кадров провести по данному факту расследование».

К своему письму гауляйтер приложил копию статьи из «Музыкальной энциклопедии» Гуго Римана, в которой руководящие партайгеноссен в Мюнхене смогли прочесть следующее:

«ГЕЙДРИХ, Бруно (наст. фамилия — Зюсс), род. 23 февраля 1865 г. в г. Лойбен (Саксония)…»

Штрассер приказал доставить ему личное дело подозреваемого, из которого выяснил, что штурмбанфюрер СС Райнхард Гейдрих на самом деле с 1 октября 1931 года работает в руководстве СС и возглавляет небольшую и довольно таинственную организацию, называющуюся «служба безопасности рейхсфюрера СС».

Возник вопрос: мог ли Генрих Гиммлер вверить безопасность партии ярых антисемитов в руки еврею?!

Штрассер вызвал к себе авторитетнейшего генеалога партии доктора Ахима Герке и поручил ему заняться родословной подозреваемого. Две недели потребовались тому для тщательного расследования, на базе которого 22 июня 1932 года появилось «заключение о расовом происхождении обер-лейтенанта флота в отставке Райнхарда Гейдриха». В нем однозначно утверждалось:

«Из прилагаемых выписок вытекает, что обер-лейтенант… Гейдрих является немцем по происхождению. Примесей цветной или еврейской крови не обнаружено… Все полученные данные документально подтверждены, их подлинность проверена».

Согласно исследованиям Герке, слух о еврейских корнях Гейдриха был связан с тем, что его бабушка — «Эрнестина Вильгельмина Гейдрих, урожденная Линднер, во втором браке была замужем за подручным слесаря Густавом Робертом Зюссом и как мать многочисленных детей от первого брака с Бруно Гейдрихом нередко называла себя — Зюсс-Гейдрих. Следует также заметить, что и подручный слесаря Зюсс не являлся лицом еврейского происхождения».

Далее Герке сообщал: "Второй брак матери Гейдриха привел к ошибочному утверждению, опубликованному в «Музыкальной энциклопедии» Римана в 1916 году: «ГЕЙДРИХ (наст. фамилия — Зюсс)». В более поздних изданиях энциклопедии это добавление было опущено по требованию семьи Гейдрихов.

Генеалог посчитал, что на этом в деле Гейдриха можно поставить точку. В действительности же история с происхождением шефа СД только начиналась. Чем выше забирался Райнхард по крутой лестнице национал-социалистской иерархии, превращаясь, как писал швейцарец Буркхарт, в «молодого зловещего бога смерти третьего рейха», тем крепче прирастал к нему слух: «эсэсовец № 2 — еврей».

После падения гитлеровского режима современники и историки продолжили не без злорадства смаковать генеалогическую загадку шефа СД, причем каждый старался дополнить версию о неарийском происхождении Гейдриха новыми подробностями.

Так, бывший заместитель начальника группы в управлении внешней разведки оберштурмбанфюрер СС Вильгельм Хёттль поведал, что в середине 30-х годов Гейдрих будто бы трижды судился и трижды выигрывал процессы против лиц, открыто называвших его неарийцем. «Более того, — вспоминал Хёттль, — Гейдрих якобы распорядился уничтожить не только все документы, касавшиеся его происхождения, но также и надгробие на могиле своей еврейской бабушки Сары Гейдрих на Лейпцигском кладбище».

Бывший личный врач Гиммлера, доктор Феликс Керстен, писал, что вскоре после захвата власти Гитлер, узнав правду о происхождении Гейдриха, вроде бы высказался в его пользу.

В свою очередь, бывший обергруппенфюрер СС Вильгельм Штуккарт[103] сообщал, что слышал от министериальдиректора Херинга, что Гейдрих «считался евреем или частичным евреем».

В круг «посвященных» в генеалогические тайны Гейдриха, разумеется, не мог не входить адмирал Вильгельм Канарис. Бывший сотрудник абвера берлинский пианист Хельмут Маурер утверждал, например, что еще в 1940 году тот смог получить в загсе города Галле компрометирующие материалы о семье Гейдриха, позволившие Канарису шантажировать своего главного соперника и тем самым оберегать абвер от провокаций СД.

Мало кто заметил, что эти «посвященные» часто противоречат друг другу. Так, если верить Мауреру из абвера — в 1940 году он нашел материалы, которые, как утверждал Хёттль, уже давно уничтожены Гейдрихом. Но если Хёттль искал неарийские корни Гейдриха со стороны матери, то Маурер настаивал, что евреи в родословной шефа СД присутствовали по отцовской линии. Утверждение же о том, что шеф абвера якобы держал Гейдриха «под колпаком», благодаря полученному компромату, опровергает биограф Канариса Карл-Хайнц Абсхаген: «По неопровержимым свидетельствам ближайшего окружения Канариса, адмирал находился в постоянном страхе перед Гейдрихом и… только получив известие о его гибели в мае 1942 года, смог вздохнуть с явным облегчением»

Публикация в 50-х годах XIX века исследований доктора Герке выбила из мозаики «теории» о мнимом Гейдрихе-еврее еще один камешек. Стало ясно, что иудейской бабушки по имени Сара Гейдрих никогда не существовало. Однако и это не поколебало убежденности приверженцев «еврейской версии». Бывший обвинитель на Нюрнбергском процессе Роберт Кемпнер, например, заявлял, что заключение, составленное нацистом Герке, ровным счетом ничего не доказывает, так как оно «было составлено в унисон с принятым ранее решением Гитлера и Гиммлера прикрыть Гейдриха».

Кемпнер ухитрился не заметить, что свое заключение Герке составил в июне 1932 года, тогда как решение Гитлера могло появиться скорее всего в марте 1933 года, то есть почти через год.

Английский биограф Гейдриха Чарлз Уайтон решил, что нашел выход из тупика, предложив свою версию. По его словам, Герке в своем исследовании умышленно проигнорировал бабушку Гейдриха по материнской линии, как и ее предков, в чем нет ничего удивительного, так как эта женщина «была или чистой еврейкой, или в крайнем случае имела еврейскую кровь»

Израильский историк Шломо Аронсон опровергает подобную аргументацию. По его мнению, «Уайтон не смог понять сути устроенной Гейдриху проверки. Он не заметил, что вопрос о материнской линии вообще не затрагивался в расследовании, так как не вызывал с нацистской точки зрения никаких сомнений. Проверке подвергалась только отцовская линия предков Гейдриха, „расовая чистота“ которой и была в итоге доказана».

Можно сказать, что Аронсон, автор опубликованной летом 1966 года докторской диссертации на тему «Гейдрих и период становления гестапо и СД», в подобных вопросах разбирался достаточно профессионально. Занявшись составлением генеалогического дерева семейства Гейдрихов, ученый смог выявить всех предков шефа СД по отцовской линии с 1738 года, а по материнской — с 1688 года. При этом ему не удалось обнаружить у них ни капли еврейской крови.

Удивительное упорство, с которым иные историки и поныне держатся за «еврейский след» в родословной шефа СД, отражает скорее всего потребность общества отыскать за маской нордического сверхчеловека некую внутреннюю чудовищность — стремление заглушить в себе собственные еврейские корни путем уничтожения всех попадавшихся ему под руку евреев.

Даже Гиммлер в кругу доверенных лиц высказывался в том плане, что «Гейдрих — человек с внутренней раздвоенностью, характерной для людей смешанной крови». Тот же Буркхардт отмечал, что лицо Гейдриха представлялось ему состоявшим из двух половинок: «Казалось, на тебя смотрят одновременно два различных человека».

Он передает и услышанную им от эсэсовцев историю, будто бы шеф СД, сильно перебрав, вошел, шатаясь, в собственную ярко освещенную ванну и увидел в настенном зеркале свое отражение. Выхватив из кобуры пистолет, он дважды выстрелил с криком: «Наконец-то, ты попался мне, каналья!» Швейцарец прокомментировал эту историю следующим образом: «А ведь он стрелял во второго человека, взглянувшего на него из зеркала с другой половины лица, но избавиться от него не смог».

С какой бы тщательностью ни рассматривали биографы Гейдриха, часто называвшегося даже среди эсэсовцев «белокурой бестией», они в конце концов приходили к выводу, сделанному в свое время Георгом Христофом Лихтенбергом: «Нельзя до конца узнать человека, даже если много с ним общаешься». Гейдрих не был ни Сен-Жюcтом национал-социалистской революции, ни фанатиком расизма, ни классово пристрастным деятелем люциферовского толка.

Некоторые историки сравнивают Гиммлера и Гейдриха с деятелями Французской революции — Максимилианом Робеспьером и Антуаном Сен-Жюстом. Сравнение этих дуэтов пар однако не совсем корректно, так как шеф СД намного превзошел в своих преступлениях французского прототипа Робеспьера и был далек от идеализма доктринера и революционного фанатика Сен-Жюста. В Гиммлере и Гейдрихе скорее сочетались два экстремально выраженных прототипа XX века — идеолог и технолог.

И как бы ни фальсифицировали некоторые исследователи историю, Гиммлер и Гейдрих остаются людьми, отрицательно относившимися к сложившимся традициям и нарушавшими все мыслимые нравственные и человеческие нормы.

Гейдрих всегда стремился к власти. Это сочеталось в нем с подозрительностью, присущей господствующему классу. Но он не испытывал той ненависти к своим жертвам, которая отличала Сен-Жюста. Евреи были для Гейдриха. лишь объектами планово-технических мероприятий, бездушными фигурами в ужасной «очистительной акции», проводившейся руководством государства.

Ненавидеть-то он, конечно, ненавидел, но главным образом своих личных врагов. Со злобной местью преследовал Гейдрих, например, гросс-адмирала Эриха Редера, уволившего его в свое время с флота, отвергая все попытки примирения. Идеологической же неприязни Гейдрих не испытывал. К любому мировоззрению, включая коричневое, он относился с презрением. Спортсмен, занимающийся фехтованием, верховой ездой, лыжами и пятиборьем, он исполнял обязанности инспектора по физической подготовке при рейхсфюрере СС. Как это не странно, но он оказывал помощь даже еврейским спортсменам. Так, он способствовал выезду чемпиона страны по фехтованию Пауля Зоммера в Америку и снабдил польского олимпийца Кантора необходимыми документами и деньгами.

У Гейдриха не было безоговорочной веры в Гитлера, как у Гиммлера, и он мог вполне представить себе Германию без Гитлера, но не без себя самого. Бывшие близкие его сотрудники и сегодня еще придерживаются мнения, что, будь Гейдрих жив, он, вполне вероятно, мог бы оказаться в числе заговорщиков 20 июля 1944 года. На это указывает его высказывание в Бад Кройцнахе в 1941 году, «в котором Гейдрих утверждал, что СС окажется в числе первых среди тех, кто обезвредит Гитлера, если тот станет делать глупости».

До самой своей смерти он оставался не более как техником и утилизатором власти. Ручные гранаты чешских подпольщиков, которыми 27 мая 1942 года был убит управляющий имперского протектора Богемии и Моравии, были предназначены не жестокому феодалу, а продувной бестии — эсэсовскому рационалисту, представлявшему своей политикой «кнута и пряника» столь большую опасность для чехословацкого правительства в изгнании, что оно не нашло никакого другого выхода из создавшегося положения, как ликвидацию Гейдриха.

Постоянная трескучая болтовня Гиммлера раздражала Гейдриха, и он довольно часто излагал свою неприязнь к нему жене Лине, поскольку бредовые расистские фантазии рейхсфюрера будоражили аппарат СС. Подвыпивши, Гейдрих громыхал: «Посмотрите на его лицо, на его нос, типично еврейский, настоящий жидовский паяльник!»

Лина Гейдрих разделяла его мнение, испытывая отвращение ко всей семье Гиммлера. О Магде после воины она отозвалась нелицеприятно: «Она была худущей, хотя и носила трико пятидесятого размера… Эта мелкобуржуазная, не понимавшая юмора и страдавшая агорафобией блондинка буквально командовала своим мужем вплоть до 1936 года».

Сколь сильно было это влияние, Лина почувствовала на себе. По настоянию своей жены Гиммлер потребовал, чтобы шеф СД расстался с необузданной супругой. Но Лина оказалась сильнее жены Гиммлера. Во время вечеринки у Геринга она нанесла ответный удар. Случаю было угодно, чтобы Гиммлер был избран тогда тамадою. Вот что она рассказала потом о случившемся:

«Вечер проходил в траурно-комическом настрое. Я сидела за столом как каменная. И тут Гиммлер задал вопрос: „Вы что-то совсем притихли?“ На это я ответила: „А вас это удивляет?“ Потом мы пошли танцевать. Гиммлер был плохим партнером. Во время танца он произнес: „Ах, фрау Гейдрих, все будет хорошо“. Это было типичным для Гиммлера: теоретически он требовал нашего развода, но, увидев меня, потерял решительность. И к этому вопросу никогда более не возвращался».

Райнхард Гейдрих весь кипел от ярости, осознавая свою зависимость от этого мистика. Уверенный в своем интеллектуальном превосходстве, Гейдрих, по выражению группенфюрера СС Бруно Штреккенбаха, относился к рейхсфюреру СС «как прусский лейтенант к стареющему генералу». К Гиммлеру он всегда обращался чуть ли не раболепствующим тоном, называя его «господин рейхсфюрер», что вообще-то было в эсэсовских кругах не принято. И постоянно восклицал: «Так точно, господин рейхсфюрер… Если господин рейхсфюрер так считает, я немедленно приму необходимые меры и тут же доложу господину рейхсфюреру… Слушаюсь».

С Линой же он был откровенен и неоднократно заявлял: «Гиммлер всегда жонглирует и лавирует, не беря на себя никакой ответственности».

Гиммлер часто непроизвольно вздрагивал при виде входившего с докладом ближайшего своего помощника. Керстен отмечал: «У меня подчас складывалось впечатление, что Гиммлер после такого доклада чувствовал себя изнасилованным… Гейдрих строил свои доклады мастерски, давая сначала краткую характеристику личности или рассматриваемому вопросу, затем приводил аргументы по восходящей их значимости, после чего делал вывод или вносил предложение, от которого Гиммлеру было трудно отвертеться».

Однако у него иногда хватало мужества или упрямства, и он после ухода Гейдриха хватал телефонную трубку, заявляя, что по только что рассмотренному вопросу ему необходимо переговорить с Гитлером. Потом отдавал распоряжение прямо противоположного свойства, ссылаясь якобы на приказ фюрера. А однажды даже накричал на Гейдриха, заикаясь: «Вы, вы… и ваша логика. Вы всегда выстраиваете все очень логично. Все, что я ни предлагаю, вы перевертываете наоборот. Вы надоели мне со своей постоянной критикой».

Гейдрих не стал спорить, поспешив согласиться, и мир был восстановлен.

Гиммлер всегда настороженно относился к возможным соперникам, однако шефа СД за такового не считал. Рейхсфюрер СС усматривал в нем черты, которые, по его мнению, препятствовали проявлению политического тщеславия в национал-социалистском государстве. Для людей, стремившихся к власти, была, как он считал, характерна ледяная холодность, которая не допускала не только дружеских отношений, но и проявления лояльности. Беспокойная натура Гейдриха, его интеллигентность, его стремление быть всегда и везде первым — в СД, в спорте или борделе — свидетельствовали о наличии у него внутренней пустоты, в которой бесследно исчезали идеологии и люди.

Гейдрих избегал друзей, но не знал и врагов, да и с женой Линой его связывала лишь сексуальная потребность. Где бы он ни появлялся, все его избегали, даже спортсмены, признававшие силу удара его шпаги.

После смерти Гиммлера осталось некоторое число бывших сотрудников, долго еще вспоминавших о том, как он заботился о них. У Гейдриха же, «человека с железным сердцем», как его называл Гитлер, не было никаких друзей. То, что о нем думали в эсэсовских кругах, выразил как-то командир лейбштандарта «Зепп» Дитрих после смерти Гейдриха: «Слава Богу, наконец-то, эта свинья подохла».

Даже продажные женщины с неохотой открывали ему свои будуары. В свои эротические походы он постоянно брал адъютанта, и очень часто жрицы любви обращали свой взор именно на его сопровождающего, а не на человека с глазами волка. Лишь немногие понимали, что за видимым снобизмом шефа СД скрывалась повышенная чувствительность, в которой смешивались комплекс неполноценности неудавшегося морского офицера с актерским менталитетом его родителей. В жестокости, как некоторые другие, удовлетворения он не находил. Когда его как-то навестил Буркхардт, Гейдрих произнес сквозь зубы: «За границей нас считают кровавыми псами, не так ли? Для одиночек это звучит, пожалуй, слишком грубо, но мы должны быть твердыми как гранит».

Человек, неуверенный в себе, постоянно раздираемый противоречиями между агрессивностью и стремлением к признанию обществом, был словно бы создан стать младшим партнером Гиммлера, не угрожавшим его властным позициям. Об этой взаимозависимости они знали оба — прежде всего из чувства самосохранения. Без Гиммлера, несменяемого шефа охранных отрядов, путь наверх для честолюбивого Гейдриха был бы закрыт. Гиммлер же, в свою очередь, без Гейдриха, с его динамикой и острым умом, будучи, по сути дела, мещанином, вряд ли смог бы противостоять могущественным противникам в национал-социалистской иерархии.

Поначалу казалось, что их партнерство будет иметь однобокий характер. Молодой мужчина болезненного вида, которого Гиммлер встретил в июне 1931 года в пансионате «Вальдтрудерингер хайм» и склонил к работе в службе безопасности, находился в подавленном состоянии: у него отняли самое дорогое — офицерскую карьеру.

Жизнь Райнхарда Гейдриха, родившегося 7 марта 1904 года в Галле-на-Заале, проходила как и у большинства горожан в республиканской послевоенной Германии. Сын оперного певца и актрисы, окончивший местную гимназию в шестнадцать лет, он вступил в фрайкор генерала Меркера, преследуемый послевоенной нуждой и инфляцией. Возвратившись домой, Гейдрих знал, кем станет, — офицером. Он избрал морскую службу, считая, что только она сможет удовлетворить его тягу к приключениям и обеспечить безбедное существование.

В 1922 году Гейдрих оказался в Киле, где и надел форму морского кадета. В ходе учебы на борту учебного крейсера «Берлин» он встретился с капитаном 3-го ранга Вильгельмом Канарисом, одним из первых распознавшим способности «умной бестии». Долговязый кадет с необычными монголовидными глазами произвел на него неприятное впечатление, хотя и отличался математическими и навигаторскими способностями.

Жена же Канариса Эрика, дочь фабриканта Карла Ваага из Пфорцхайма, хорошо разбиравшаяся в искусстве, восхищалась игрою на скрипке этого кадета. Аронсон, израильский биограф Гейдриха, отмечал: «Во время игры Гейдрих был мягким и нежным, демонстрируя прекрасные манеры и неплохие музыкальные способности. При этом он нередко плакал, в чем проявлялись особенности его характера — соединение цинизма и жестокости с мягкостью и сентиментальностью».

В 1924 году Канарис был отозван в Берлин, курсант же Гейдрих делал свои первые шаги в морской карьере: в 1926 году — обер-фенрих, в конце того же года — лейтенант, затем курсы и назначение офицером связи на флагманский корабль «Шлезвиг-Голштиния». Позднее он служил в этой должности в различных подразделениях на Балтийском море. В 1928 году Гейдриху присвоили звание обер-лейтенанта, так как он считался перспективным офицером. У сослуживцев, однако, любовью и уважением не пользовался, получив из-за манеры говорить фальцетом прозвище «коза». Матросы его просто ненавидели за высокомерие.

Гейдриху казалось, что его офицерская карьера уже обеспечена. Но любовное приключение летом 1930 года разрушило ее. Как-то вечером они вышли в море из Киля на байдарке вместе с будущим ландратом Мором и вскоре увидели опрокинувшуюся лодку с двумя девицами. Попрыгав в воду, парни спасли их.

Одной из девушек оказалась красавица Лина фон Остен, дочь школьного учителя с острова Фемарн. Знакомство Гейдриха с нею скоро перешло в связь, закончившуюся их помолвкой в декабре 1930 года, несмотря на возражения отца.

Нужно сказать, что Гейдрих был в то время патологическим коллекционером женщин. И вот тут-то появилась одна его старая знакомая, предъявившая свои требования. Гейдрих попытался хладнокровно от нее отделаться. Но дочь директора «ИГ Фарбен», студентка из Рендсбурга, изыскала возможность доложить об инциденте адмиралу Эриху Редеру[104]. Начальство предложило Гейдриху порвать с Линой, а когда он отказался, Редер передал этот вопрос на рассмотрение офицерского суда чести.

В начале 1931 года суд приступил к работе. В него вошли адмирал Ханзен, начальник военно-морской базы, капитан 1-го ранга Густав Кляйкамп, бывший преподаватель Гейдриха на курсах связи, и еще два офицера.

Своим высокомерным поведением и попытками свалить всю вину на девицу, ожидавшую от него ребенка, Гейдрих восстановил суд против себя. Посчитали, он нарушил кодекс офицерской чести. Адмирал Редер без промедления уволил Гейдриха «за недостойное поведение».

Этим приказом молодой офицер был выброшен с высот ультраконсервативного флота в самые низы — миллионную армию безработных, осаждавших тогда биржи труда по всей стране. Он мог бы, конечно, устроиться, скажем, инструктором по парусному спорту или найти себе какое-нибудь местечко в яхт-клубе, но с морской формой ему пришлось бы проститься. Чтобы хоть в какой-то степени удовлетворить свое тщеславие, он вступил в морской штурмовой отряд. Но это не было никакой политической демонстрацией. По этому поводу Лина сказала: «Он был кадровым офицером, для которого морская карьера означала все. Определенный интерес для него представлял спорт. Но в политике он ничего не понимал и никогда ею не интересовался».

Сама же Лина, относившаяся, по словам Хёттля, «к тому типу женщин — злых, тщеславных и себялюбивых, которые описаны в романах Эдды», довольно хорошо разбиралась в политике. Она была без ума от Гитлера и считала, что ее муж должен найти свое призвание именно в национал-социализме. Сестра Гейдриха, Элизабет, помогла ей в осуществлении этого плана. Она вспомнила о крестной тетке Райнхарда, сын которой был одним из руководителей мюнхенской СА и считался влиятельным человеком. Карлхен (друг детства Гейдриха — барон Фридрих Карл фон Эберштайн) должен был помочь «Райни» (Райнхарду). И он действительно помог.

Благодаря барону, Гейдрих познакомился с Генрихом Гиммлером, который в то время как раз искал человека для запланированной им службы безопасности. И 14 июня 1931 года Райнхард оказался у него на квартире. Гиммлер объяснил ему свое намерение и дал двадцать минут времени, чтобы начертить на листке бумаги примерную структуру СД. Подготовленная Гейдрихом структура Гиммлеру понравилась, и уже 5 октября 1931 года в Гамбург пришло указание из Мюнхена: «Партайгеноссе Райнхард Гейдрих, членский номер 544916, вводится в состав штаба рехсфюрера СС с 1 октября сего года».

Получив звание штурмфюрера СС, Гейдрих приступил к работе.

Еще в начале 1931 года Гитлер дал ему указание создать специальную службу для обеспечения собственной безопасности. И Гиммлер начал организацию отдела в штабе своего руководства, названного им по образцу структуры генерального штаба 1 С, в задачу которого входило ведение разведки противника. Сохранив за собой общее руководство, шеф СС поручил бывшему моряку всю практическую работу.

Прихватив несколько папок, Гейдрих занял одну из комнат Коричневого дома, начав карьеру руководителя секретной полиции. Уже в конце месяца он был представлен на одном из совещаний мюнхенского руководства СС в качестве будущего начальника секретной службы, должного навести порядок в рядах партии, в которую просочились шпики и саботажники из враждебных национал-социализму партий и организаций. Вскоре во все эсэсовские подразделения было направлено распоряжение следующего содержания: «В каждом секторе и на каждом участке создать немедленно реферат 1 С, через который впредь должна проходить вся информация. Такой же реферат надлежит создавать и в каждом штандарте (полку) СС».

Не успев обзавестись сотрудниками, Гейдрих покинул Коричневый дом, поскольку его обитатели стали проявлять к нему излишнее любопытство, и разместился в двухкомнатной квартире частного дома по Тюркенштрассе, 23. Следуя традициям криминальных и шпионских романов, он отдал распоряжение, чтобы на любых переговорах, кроме него, присутствовал лишь один сотрудник. Через некоторое время, не удовлетворившись контактами с имевшимися шпиками и осведомителями, он стал расширять свой аппарат.

В апреле 1932 года Гейдрих предпринял поездку по стране, чтобы придать организационные формы созданной им сети. Вследствие того, что республиканское правительство запретило СА и СС, он переименовал свой отдел в «службу прессы и информации». В последующем отдел получил официальное название «службы безопасности» — СД.

Гейдрих забрал всех шпиков и осведомителей из подразделений СС и собрал их у себя, создав из них первое спецподразделение СС. Оно оставалось в составе охранных отрядов, хотя, по сути дела, являлось СС в СС. Создал он и собственную территориальную организацию, которая отбросила тень на все сектора и участки СС. В ее задачу входили выявление враждебных элементов в НСДАП и наблюдение за действиями партий противников. Каждая деталь этих донесений заносилась в специальную картотеку, находившуюся теперь уже по Цуккалиштрассе, 4 в Мюнхене.

На этом Гейдрих однако не остановился, а пошел дальше, стремясь превратить СД в монополиста в области сбора необходимых для партийного руководства сведений. Когда же Адольф Гитлер пришел к власти, Гейдрих решил превратить свою службу в новую полицию рейха.

С некоторым удивлением Гиммлер наблюдал за энергичными действиями своего подчиненного. Былая меланхолия Гейдриха, казалось, навсегда уступила место служебному рвению. Свои распоряжения он отдавал резким, несколько нервным и необычно высоким голосом. Гиммлер с удовольствием поощрял все его начинания, и Гейдрих перепрыгивал с одной ступеньки служебной лестницы на другую: 10 октября 1931 года — штурмфюрер, 1 декабря 1931 года — гауптштурмфюрер, 19 июля 1932 года — начальник службы безопасности, 29 июля 1932 года — штандартенфюрер, 21 марта 1933 года — оберфюрер.

Шеф СС инстинктивно чувствовал, что случай привел к нему «прирожденного контрразведчика», обладавшего здравым умом, знавшим все нити и понимавшим, за какие их них следует дернуть, чтобы привести в движение живую регистрационную машину. Гейдрих обладал всеми свойствами начальника секретной службы: жестокостью, отсутствием сентиментальности, постоянным поиском информации и пренебрежением к людям.

Из всех видов спорта он предпочитал фехтование. И это не случайно. Острое внимание к действиям противника и немедленное парирование его выпадов, молниеносная реакция на непредвиденные ситуации стали второй натурой Гейдриха. Шелленбергу, например, он казался диким зверем, «бывшим постоянно настороже, чувствовавшим опасность и относившимся подозрительно ко всему и всем». Обладая неким шестым чувством, он был способен разгадывать самые тонкие ходы противников. Когда рехсфюрер СС делал замечания по поводу докладов и объяснений тех или иных лиц, Гейдрих очень часто высказывал свое мнение по ходу доклада, замечая: «Не верю» или «Пустая болтовня». А на вопрос Гиммлера, проверил ли он собранные данные, шеф СД отвечал, что интуиция его никогда не подводит, и был в большинстве случаев прав.

Гиммлер давал ему следующую характеристику: «Он обладал необычайным даром оценки людей и мог предсказать с поразительной точностью поступки не только врагов, но и друзей. Его сотрудники не осмеливались никогда обманывать его в чем-либо».

Райнхард Гейдрих был, казалось, рожден стать начальником секретной службы тоталитарного государства. Оберштурмбанфюрер СС Хёттль высказывал даже мысль, что именно Гейдрих «обращал внимание Гиммлера на то, как следовало поступать с позиций рейхсфюрера СС, и что не кому иному, как Гейдриху, принадлежала идея превращения охранных отрядов в полицейскую силу третьего рейха».

Гейдрих разработал плотную систему контроля за жизнью страны, которая должна была обеспечить тотальное господство НСДАП и вестись под его, Райнхарда Гейдриха, наблюдением. В грубых чертах он представлял себе структуру политической полиции, которая должна была отличаться от своих предшественников в одном решающем пункте. Ранее полиция вступала в дело лишь при возникновении реальной опасности и ограничивалась задержанием государственных преступников, как говорится, по свежим следам. Полиция же Гейдриха должна была нащупывать врагов государства еще до того, как они сами осознавали свою оппозиционность, не говоря уже о каких-либо проявлениях сопротивления.

Деятельность полиции становилась тем самым ничем не ограниченной и распространялась на все сферы жизни нации. Из оборонительного органа государства она становилась наступательным. Более того, она превращалась в орган «воспитания народа» и «очистки нации от нежелательных идей и мыслей». Хауптштурмфюрер СС, сотрудник СД Альфред Шведер сформулировал задачи этой полиции следующим образом: «Она должна привести немецкий народ к единому образу мышления и исключить антинародные деструктивные действия».

Концепция Гейдриха ликвидировала все оковы, возлагавшиеся на традиционную полицию законами государства и международного права. Правовед СД Вернер Бест предписывал ей вездесущность.

Другими словами, Гейдрих хотел иметь полицию, обладавшую безграничной властью, с главной задачей обеспечения диктатуры фюрера — Адольфа Гитлера. Можно ли было возложить подобную задачу на полицию Веймарской республики, которая исходила из необходимости соблюдения законов и положений конституции? Ни в коем случае! Можно ли было доверять руководству, придерживающемуся норм прусского законодательства? Нет и еще раз нет!

И Гейдрих знал, как следовало поступить. СД следовало занять все ключевые позиции в новой политической полиции, сама же она выводилась из подчинения министерства внутренних дел. На заключительном этапе полиция и СС должны были стать единым охранным органом государства. Более того, Гейдрих вынашивал планы превращения полиции, СС и государственной бюрократии в одно целое.

Проекты шефа СД увлекли Гиммлера, хотя «старые бойцы» и предупреждали его, что объединение СС с полицией нанесет огромный ущерб популярности черного ордена. Рейхсфюрер СС намеревался стать полицейским владыкой третьего рейха. Тем более что Гейдрих уже начал использовать Баварию в качестве своеобразного испытательного полигона.

9 марта 1933 года в результате национал-социалистского переворота в Баварии Гиммлер был назначен палицей-президентом Мюнхена, а через неделю — политреферентом баварского министерства внутренних дел и начальником политической полиции Баварии. Он тут же сделал Гейдриха своим заместителем.

В Баварии они делали первые шаги. И этот опыт намеревались в скором времени перенести на всю страну. В баварском министерстве внутренних дел Гиммлер создал управление «начальника политической полиции Баварии», а Гейдрих приступил к ее созданию, внедряя в ее состав сотрудников СД. Если ранее политическая полиция являлась частью полиции общественного порядка, то теперь Гейдрих вывел ее из подчинения полицейского управления и сделал самостоятельной.

Затем шеф СД стал создавать отделы и рефераты политической полиции в окружных и районных правлениях, подчинявшихся непосредственно начальнику политической полиции Баварии. Эти отделы и рефераты получили право привлекать полицию общественного порядка к своим акциям.

Следующим шагом стало подчинение концентрационных лагерей, образованных гауляйтером и министром внутренних дел Баварии Адольфом Вагнером для разгрузки переполненных политическими заключенными тюрем, начальнику политической полиции.

В соответствии с распоряжением «о защите народа и государства», изданным президентом страны, полиция имела право отправлять в концентрационные лагеря граждан в качестве «превентивной меры» даже по малейшему подозрению в антигосударственной деятельности. Теперь Гиммлер неожиданно для себя получил большую власть. Уже никто не мог удержать его стремления к политической чистке. Формально подчиняясь министру внутренних дел, Гиммлер, пользуясь своим статусом рейхсфюрера СС, реально оставался самостоятельным даже и по отношению к Рёму, начальнику штаба СА.

Гиммлер и Гейдрих не замедлили воспользоваться своим почти ни от кого независимым иерархическим положением. Вскоре Дахау превратилось в нарицательный символ ужаса и варварства, хотя первая волна национал-социалистского террора уже прокатилась. Гиммлер потом вспоминал: «Хотя по требованию различных министерств из концентрационных лагерей в Пруссии и других землях было выпущено большое число политзаключенных в течение 1933 года, я в Баварии на это не пошел».

Баварский наместник фон Эпп был недоволен «большим числом нарушений законов и самоуправства при арестах» и написал 20 марта 1934 года Вагнеру, что подобный произвол может «поколебать доверие народа к законам». Но Вагнер не стал вмешиваться.

Тогда в дело вмешался обычно индифферентный имперский министр внутренних дел Фрик, направивший Гиммлеру 30 января 1935 года свой протест. «Я уже неоднократно указывал на довольно большое число заключенных в Баварии, — писал он, — не получая убедительных объяснений по этому поводу со стороны политической полиции… И число их не сокращается, превышая общее количество по всей стране, включая Пруссию».

Однако Гиммлер проигнорировал и это предупреждение.

Баварское экспериментальное поле стало тесным для Гиммлера и Гейдриха, да и остальные 16 земельных управлений полиции еще не были объединены в одних руках. Им приходилось торопиться, так как Геринг в Пруссии успел уже создать политическую полицию — гестапо, которая в структурном отношении мало чем отличалась от аппарата Гиммлера-Гейдриха: она тоже была выделена в самостоятельную организацию, подчинена одному человеку и стала независимой от государства и партии.

Развернувшаяся среди национал-социалистских лидеров борьба за власть привела Гиммлера и его помощника к цели даже быстрее, чем они ожидали. Слабый в общем-то реформатор Вильгельм Фрик, видя сепаратистские устремления Геринга, не нашел другого выхода из положения, как позвать на помощь шефа СС, так как они оба стремились к созданию централизованной имперской полиции. Фрик позволил Гиммлеру последовательно накладывать лапу на одну земельную полицию за другой.

И прусская крепость пала, как только обострилась борьба между Германом Герингом и Эрнстом Рёмом. Геринг заключил с Гиммлером мир, передал в его подчинение прусское гестапо, получив взамен поддержку охранных отрядов в кровавой расправе над начальником штаба СА.

В конце апреля Гиммлер и Гейдрих взяли и в Пруссии бразды правления полицией в свои руки. Гиммлер стал заместителем начальника и инспектором тайной государственной полиции (гестапо), а Гейдрих — его заместителем. Одновременно им удалось расширить и свою властную базу в партии. Партийное руководство признало СД в качестве единственной секретной службы НСДАП. Заместитель фюрера отдал 9 июня 1934 года распоряжение «не создавать в партии впредь никаких информационных, разведывательных или контрразведывательных служб, кроме службы безопасности рейхсфюрера СС, даже в форме организаций для внешнеполитических целей».

Но эта победа СД оказалась преждевременной, поскольку сам Гейдрих к тому времени в какой-то степени потерял веру в свое детище. Баварский опыт показал ему иллюзорность создания с помощью СД новой полиции. Полицейские чиновники старой школы во всех отношениях превосходили молодых выскочек из СД. Понимая это, Гейдрих за несколько дней до прихода национал-социалистов к власти, 27 января 1933 года, ушел с поста руководителя службы безопасности, оставшись в штабе рейхсфюрера СС в качестве офицера по особым поручениям (к тому времени он был уже штандартенфюрером СС). Так что три четверти года аппарат СД оставался без Гейдриха.

Он был достаточно реалистичен, чтобы понять: его организация не в состоянии создать структуру новой полиции из-за численного недостатка сотрудников (осенью 1933 года СД насчитывала всего 100 человек; в Штуттгарте было, например, только пять сотрудников). К тому же Гейдрих стал сомневаться в том, имеет ли какое-то будущее СД в качестве самостоятельной организации. Лина рассказывала впоследствии израильскому историку Аронсону, что муж говорил ей в то время: «Партия нам более не нужна. Она сыграла свою роль, открыв путь к власти. СС же должна внедриться в полицию и создать совершенно новую организацию».

Таковой была его цель, когда он по заданию Гиммлера, вновь встав во главе ведомства тайной государственной полиции, попытался объединить земельные полиции под эгидой СС. При этом он использовал старых опытных полицейских руководителей, превращая их в верных государству аппаратчиков, пусть даже не слишком окрашенных в коричневый цвет. Главным для прагматика Гейдриха было не их мировоззрение, а профессиональные, навыки и знания. И среди мюнхенских криминалистов он нашел группу специалистов, хотя те даже не скрывали своего отрицательного отношения к СД.

Криминальоберинспектор Райнхард Флеш и его коллеги, среди которых были Генрих Мюллер, Франц Иосиф Хубер и Иосиф Майзингер, работавшие во втором и шестом отделах баварского полицейского управления, ожидали, что им вот-вот предложат уйти. Опасения их были не напрасными, так как, за исключением Майзингера, все они до 1933 года находились, как говорится, по другую сторону баррикад, являясь сторонниками демократических партий.

Лишь Майзингер принадлежал к «старым бойцам», приняв участие в событиях 9 ноября 1923 года.

Что касается криминальинспектора Мюллера, унтер-офицера и летчика в Первую мировую войну, то он работал в мюнхенском полицейском управлении с 1919 года и слыл ярым противником коммунизма. Мюллер принимал участие в расстрелах красных в период низвержения Баварской советской республики, а во времена Веймарской республики занимался как раз вопросами борьбы с коммунистами, прибегая иногда к противозаконным действиям.

Правда, тогдашнему руководству было известно, что, если бы это входило в его обязанности, он не менее рьяно выступал бы и против правых. Обладавшего неимоверным тщеславием Мюллера считали явным приверженцем существующей государственной системы.

Мюнхенские национал-социалистские партийные деятели высказывали опасение, окажется ли профессионально пригодным для новой Германии этот человек, исправно ходивший в церковь, жертвовавший всего 40 пфеннингов на национал-социалистское движение и бывший к тому же зятем издателя газеты баварской народной партии — «Дер Вюрмтальботе».

В характеристике, данной Мюллеру 4 января 1937 года, было сказано: «Он прет вперед, невзирая ни на что, и, пробиваясь локтями, постоянно старается демонстрировать свою старательность. При этом не стесняется рядиться в чужие перья».

А партийный секретарь мюнхенского района Пазинг добавил к этому: «Мы с трудом можем представить его в качестве члена партии».

Тем не менее у шефа СД хватило фантазии и холодного расчета взять этого рутинера к себе на службу в числе других членов группы Флеша. Не был забыт и антинацист Хубер, естественно, не пользовавшийся никаким авторитетом в местной организации НСДАП.

Гейдрих вызвал к себе Хубера и достал «черный» список. Не говоря ни слова, в гнетущей тишине, он пальцем водил по строчкам, затем вдруг задал неожиданный вопрос: «Так какой из Хуберов вы?»

Хубер дал пояснения. После короткой беседы чиновник покинул комнату, где проходила их встреча. Для Гейдриха стало ясно, что Франц Иосиф Хубер, как и остальные отцы семейств из мюнхенского полицейского управления, будет со всем рвением работать на новый режим, против которого когда-то боролся.

Мюнхенское партийное руководство никак не могло взять в толк, как это «ненавистный противник национал-социалистского движения» вдруг станет стражем режима. И этот человек, «старавшийся совсем недавно заслужить похвалу начальства своими действиями, направленными против нацистов», человек, назвавший в свое время великого фюрера Адольфа Гитлера «приблудным безработным мазилой и дезертировавшим австрийцем», будет теперь работать с ними.

Мюллер и его коллеги были готовы оправдать такую терпимость по отношению к себе. Вместо увольнения со службы мюнхенские криминалисты получили даже повышение: их приняли в число сотрудников СД. Унтерштурмфюреры СС Мюллер, Флеш, Хубер и целый ряд других бывших полицейских с удовольствием нашили на рукава ромбы с эмблемой СД, хотя в душе и сохранили к ней отрицательное отношение.

Гейдрих не ограничился баварцами, использовав также группу берлинских профессионалов, предводителем которых был оберрегирунгсрат Артур Нёбе, ничем не уступавший в профессиональных вопросах Мюллеру.

После казни Нёбе, единственного из группенфюреров СС, принявшего участие в заговоре против Гитлера 20 июля 1944 года, на свет появилась его характеристика, данная преемником Гейдриха — Эрнестом Кальтенбруннером[105], поразительно напоминавшая приведенную здесь характеристику на Мюллера: «Противоречивая натура с болезненным тщеславием… Человек, готовый, не считаясь ни с чем, отбросить в сторону все, что могло бы помешать ему в продвижении наверх».

Нёбе, сын берлинского школьного учителя, 1894 года рождения, саперный обер-лейтенант, работавший в берлинской криминальной полиции с 1920 года, оказался хорошим последователем своего циничного окружения.

Он занимался то наркотиками, то грабежами и убийствами. В 1931 году стал криминалькомиссаром, вступил в нацистскую партию, соблазненный ее обещаниями (тем, что Веймарская республика не могла дать полиции) — повышение зарплаты, техническое оснащение, объединение усилий в борьбе с преступностью, защита от необъективной критики прессы и усиление мер наказания. Более того, он вступил в СА, затем в СС и перевелся в гестапо, где возглавил отдел по исполнению принятых решений. Вскоре, однако, Нёбе пожалел о своем переходе в гестапо из-за начавшейся борьбы между Гиммлером-Гейдрихом и протеже Геринга Рудольфом Дилем. Представив Гейдриху компрометирующие материалы на Рёма, он надеялся уйти из гестапо. Это ему удалось лишь частично.

Кроме мюнхенской и берлинской групп, Гейдрих привлек к себе чиновников и юристов и из других частей Германии, в том числе Вернера Беста, судью из Гессена, который стал ближайшим его сподвижником, а впоследствии и противником.

Сын почтового чиновника Карл Вернер Бест, родившийся 10 июля 1903 года в Дармштадте, изучив право в университетах Фрайбурга, Франкфурта и Гиссена, пошел по судейской линии. Он был сторонником сильной государственной власти, националистом и романтиком — учеником Эрнста Юнгера, считавшим войну «необходимой и естественной формой жизненного процесса». В 1930 году им была опубликована статья, представлявшая собой программное исследование народного «правового» государства. Утверждая «роль государства как высшего проявления надиндивидуального стремления к власти», Бест не поддерживал идеалы либерального государственного устройства и лишал право его общепринятого смысла и значения.

По мнению Беста, право — лишь средство борьбы за власть, «разграничивающее результаты этой борьбы — приход к власти одной стороны и потерю ее — другой». Бест писал: «Целью любой государственной власти является установление господства. Чем всестороннее это господство, тем совершеннее государство».

Он не удовольствовался только словами. Когда в Веймарской республике в середине 1931 года возникла ситуация, связанная с возможностью коммунистического переворота, Бест собрал в пансионате «Боксхаймерхоф» под Вормсом своих сторонников и обратился к ним с предложением проведения национал-социалистского контрпереворота. Тогдашние дискуссии и резолюции стали потом известны как «боксхаймские документы». Красной нитью в них проходило требование Беста: «После самоустранения властных структур и ликвидации коммуны СА и отряды местной самообороны должны взять в свои руки осиротевшую власть и обеспечить строжайшую дисциплину среди населения. Лиц, имеющих оружие, надлежит расстреливать на месте без суда и следствия».

Один из участников того сборища сообщил в полицию о планах Беста, которая тут же на это среагировала, и гессенская юстиция сняла блюстителя прав с работы. Против него было возбуждено судебное дело, однако лейпцигский суд прекратил судопроизводство в октябре 1932 года «из-за недостатка улик». После прихода нацистов к власти теоретик полицейского государства и сам связался с полицией. Один из его друзей, доктор Генрих Мюллер, назначенный рейхскомиссаром Гессена, предложил ему возглавить земельную полицию, на что Бест и согласился.

Но у нового президента гессенской полиции вскоре начались стычки с гауляйтером Шпренгером из-за критического отношения Беста к партийным делам. И в октябре 1933 года ему пришлось уйти. Однако Бест, вступивший в 1932 году в СС и после ухода из полиции возглавивший южный и юго-западный командно-территориальные округа СС, значился уже в списках Гейдриха. В конце 1934 года он вызвал к себе Беста, когда приступил к созданию гестапо, не зная еще его внутренней сущности. Дело в том, что, несмотря на теоретические выкладки по вопросу национальной государственной власти, в нем глубоко укоренились тенденции юриста, придерживавшегося определенных нормативных взглядов. К тому же он являлся самым настоящим чиновником, имел здравое суждение и был не согласен с действиями и постулатами новоявленного поколения сотрудников СД, типа Вальтера Шелленберга.

Но до этого было еще далеко, Гейдрих только налаживал аппарат принуждения «гестапо» — инструмент, при одном упоминании которого миллионы немцев вздрагивали от ужаса.

Гейдрих сознательно поддерживал ужасное реноме гестапо, считая, что слухи, будто бы государственная тайная полиция все знает и жесточайшим образом пресекает любые противорежимные действия, будут содействовать превращению ее в орудие устрашения диктатуры фюрера и способствовать ликвидации любой оппозиции. Позднее Гейдрих признался, что и замышлял гестапо как удовлетворение результатом достигнутой цели.

Впрочем, основы гестапо были заложены еще прусским премьером Герингом. Он выделил специальные политические отделы уголовной полиции и подразделения, занимавшиеся вопросами, связанными с государственной изменой и контршпионажем, из состава уголовной полиции и создал из них отдельную организацию. В апреле 1933 года появилось новое полицейское управление государственной тайной полиции. В его состав входили: 1-й отдел — организационные и управленческие вопросы; 2-й отдел — право; 3-й отдел — собственно политическая полиция и 4-й отдел — шпионаж и контршпионаж.

Подобная структура была введена и в более низкие инстанции. Политическая полиция официально подчинялась непосредственно премьеру, став самостоятельной правительственной структурой Пруссии. В прусском законе от 30 ноября 1933 года было прямо записано, что начальник любого учреждения гестапо должен действовать по прямым указаниям премьер-министра в случаях, если это не предусмотрено соответствующими распоряжениями.

Министерство внутренних дел лишилось любого влияния на политическую полицию. А с 1 апреля 1934 года полицейские управления уже всей страны не имели более права иметь в своем составе политические отделы. Если учесть, что уже упоминаемым распоряжением президента («защита народа и государства») от 28 февраля 1933 года полиции разрешалось производить обыски и аресты без соответствующего правового обоснования, конфисковывать имущество, прослушивать телефонные разговоры и вскрывать почтовые отправления, то можно представить себе, какой властью располагало гестапо.

Но и этого Гейдриху было недостаточно. Он не уставал окрашивать во все цвета опасности, будто бы угрожавшие режиму, следуя вполне определенным традициям шефов полиции всех диктатур при создании аппарата террора — изысканию все новых врагов государства.

Совершенно неожиданно для многих шеф гестапо Гейдрих перестал пребывать в анонимности и открыто предстал перед общественностью. В начале 1935 года в одном из своих выступлений он обратил внимание членов партии на то обстоятельство, что «в результате разгрома вражеских организаций противник еще не уничтожен, враги режима лишь перестроились и теперь необходимо вести их поиск на новом этапе». Далее он пояснил: «Основными нашими противниками являются все те же силы: мировое еврейство, масонство и значительная часть чиновников от религии. Но еще большую опасность представляет скрытый враг, проводящий свою работу нелегально… Его целью является разрушение единства в руководстве государством и партией… Размах этой сети неимоверно велик».

Таким образом, можно было приступать к созданию террористического аппарата, машины насилия. Были образованы три главных управления гестапо. Первое главное управление (административные вопросы и право) возглавил оберштурмбанфюрер СС Бест. Третьим стал командовать штандартенфюрер СС Гюнтер Пачевски. Второе (собственно гестапо из шести отделов) принял унтерштурмфюрер СС Флеш. Генрих Мюллер встал во главе отдела «Марксизм» (наблюдение и вскрытие запрещенных социалистической и коммунистической партий). Франц Иосиф Хубер возглавил отдел «Реакция, правая оппозиция, церкви» (наблюдение за противорежимными устремлениями во вненационал-социалистских организациях, начиная с католической церкви и кончая «Стальным шлемом»), Иосифу Майзингеру[106] достался отдел «НСДАП, аборты, параграф 175, расовые нарушения» (выявление настроенных против Гитлера элементов в партии, гомосексуалистов, случаев аборта, связи с евреями), доктор Роде руководил отделом «Экономика» (контроль за легальными союзами и объединениями, включая «Немецкий трудовой фронт»), советник адвокатуры Тесмер занимался вопросами оформления ордеров на арест и направления заключенных в концентрационные лагеря, а правительственный советник Харль Хассельбахер — масонством и религиозными сектами.

Созданная Герингом сеть наблюдения и контроля уплотнялась. Борьба против государственных врагов могла теперь быть усилена, поскольку для сотрудников гестапо стало ясно, кто же они — враги. При Геринге — это коммунисты и марксисты, новые же хозяева на Принц-Альбрехтштрассе внесли в этот вопрос полную ясность. «Ныне врагом государства является каждый, кто выступает против народа, партии и государства, их основ и политических акций», — поучал гауптштурмфюрер СС Альфред Шведер.

Криминалькомиссар Вендцио на специально организованных занятиях для сотрудников провозглашал: «Под врагами мы подразумеваем коммунистов, марксистов, еврейство, политизированную церковь, масонство, политически недовольных (нытиков), национальную оппозицию, реакцию, „Черный фронт“ (Штрассер, Праг), саботажников, уголовников и преступников, гомосексуалистов, шпионов и предателей. Для всего этого разношерстного сброда характерна единая цель — борьба против духовной и расистской субстанций немецкого народа».

Для регистрации возможных противников режима была заведена специальная картотека. Ее завели как в столице, так и в провинциальных управлениях гестапо на три группы лиц. К первой — А 1 относились те, кто подлежал аресту в первую очередь при подготовке к проведению мобилизации в стране (они отмечались скрепками красного цвета прикреплявшимися на левой стороне карточки). Во вторую — А 2 входили личности, которых было необходимо взять под стражу уже при объявлении мобилизации (отмечались скрепками зеленого и голубого цвета). Третью — А 3 составляли граждане, не представлявшие непосредственной опасности (отмечались скрепками зеленого цвета), за которыми, однако, в случае осложнения ситуации требовалось установить наблюдение.

Для своих врагов гестапо красок не жалело. Вторая скрепка, прикрепляемая к правой стороне карточки, обозначала явного врага государства: скрепка темно-красного цвета предназначалась для коммунистов, светло-красного — для марксистов, коричневого — для террористов, фиолетового — для кляузников и сутяг. Два раза в год — 1 апреля и 1 октября — карточки проверялись на соответствие указанным в них характеристикам.

Такая детализация врагов государства требовала значительных сил и средств. Если вначале в соответствующем отделе берлинского полицейского управления насчитывалось 35 сотрудников, то уже к 1935 году их было 607 человек. Бюджетные расходы гестапо поднялись с одного миллиона марок в 1933 году до 40 миллионов в 1937 году.

Управления гестапо были введены во всех территориальных округах и землях. Они начали вмешиваться даже в дела военной разведки и контрразведки. Постепенно лапы гестапо были наложены и на государственную границу. Пограничные комиссариаты, подчинявшиеся ранее земельным управлениям полиции, были переданы в качестве внешних служб гестапо. Позднее создали специальную пограничную полицию, которая занималась не охраной границ, а выполняла полицейско-государственные функции, выявляя врагов режима и предателей. Подчинялась она III главному управлению гестапо.

На границах гитлеровской Германии опустился «железный занавес». От глаз гестапо не могли ускользнуть даже беженцы. Был введен розыск определенных лиц, осуществлявшийся как на государственном, так и местном уровнях. И здесь нашли широкое применение цветовые гаммы. Карточки розыска кирпично-красного цвета заводились на бежавших заключенных; белого цвета с красной окантовкой на лиц, личности которых подлежали выяснению. Не были забыты и буквенные обозначения: А — подлежит задержанию, В — подлежит задержанию личностей без места жительства, С — выяснить местонахождение, Д — выяснить личность, Е — разыскивается как пропавший, F — потеряны документы, G — подлежит скрытному наблюдению, V — профессиональный преступник, подлежит задержанию.

Розыскная работа гестапо становилась легче по мере узурпации власти полицией. Так, лиц, не имевших гражданства, либо высылали из страны, либо направляли в концентрационные лагеря — с соблюдением соответствующего оформления. Бест 26 июля 1937 года распорядился: «Прием лиц, не имеющих гражданства, в один из подчиненных мне концентрационных лагерей должен осуществляться в соответствии с циркуляром гестапо номер 240. Лагерное начальство после прибытия этого лица направляет мне его удостоверение личности вместе с лагерной карточкой и фотографией».

Такое лицо могло быть выпущено из лагеря только в том случае, если какое-то иностранное государство заявляло о своей готовности принять его у себя.

Имея право отдавать приказы на арест и отправку людей в концентрационные лагеря, гестапо получило мощное оружие. Права и законы не соблюдались, так как ни один судья, прокурор или защитник не мог воспрепятствовать направлению тех или иных лиц за колючую проволоку.

Учреждением, ответственным за отдачу распоряжений на арест, стало главное управление гестапо. Оно могло направить любого немца в концлагерь без указания сроков пребывания там — в обход юридического законодательства. Нижестоящие учреждения гестапо имели право и сами решать такие вопросы, однако срок в таких случаях определялся в семь дней, по истечении которых распоряжение следовало подтвердить. Количество заключенных в концлагерях при Гейдрихе резко выросло. Только за 1935-1936 годы было арестовано более 7000 человек. Тот же Бест заявил: «Любая попытка придерживаться иной политической точки зрения должна рассматриваться как проявление болезни, угрожающей здоровому народному организму, и устраняться, невзирая на субъективную волю ее носителя».

Несмотря на все это, число противников гестапо тоже росло. Юристы и государственные чиновники стремились если не остановить победный марш гестапо, то, по крайней мере, его затормозить. При этом они всеми силами стремились выбить свое любимое оружие — концентрационные лагеря. Имевшие мужество правозащитники, вскрывали творившиеся в концлагерях безобразия и нарушения законов, надеясь на вмешательство высокопоставленных национал-социалистских руководителей.

Находились юристы, которые пытались вмешиваться в деятельность Гиммлера и Гейдриха еще в 1933 году, когда те стали закладывать в Баварии основу будущей системы террора. Прокуратурой земельного суда в Мюнхене был вскрыт целый ряд загадочных случаев смерти заключенных концлагеря Дахау. Юристы обратились 2 июня 1933 года в баварское министерство юстиции и потребовали провести соответствующее расследование, «не взирая на лица». Во второй половине июня того же года зафиксировали смерть четырех узников — Шлосса, Хаусмана, Штрауса и Нефцгера, замученных лагерным персоналом. В конце сентября 1933 года мюнхенская прокуратура настояла на судебно-медицинском вскрытии трупа Гуго Хандшуха. Заключение гласило: «Кровоподтеки от ударов тупыми предметами… приведшими к смерти». В конце октября 1933 года прокуратура попыталась раскрыть причину «самоубийства» заключенных Вильгельма Франца и Дельвина Катца. И в этом случае «вскрытие обоих трупов показало постороннее вмешательство… Смерть наступила вследствие удушения».

Прокуратура и в дальнейшем обращалась в министерство юстиции с ходатайством о проверке лагерных порядков в Дахау и их соответствия правовым нормам. Она выдвинула также обвинение против коменданта лагеря оберфюрера СС Хильмара Ваккерле, лагерного врача Нойернберга и секретаря канцелярии Мутцбауэра, «содействующих подобным порядкам». Гиммлер был вынужден, как говорится, «сдать» коменданта лагеря, но резко выступил против предания состояния дел в лагере огласке и начала судебного процесса. Министру внутренних дел Баварии предложили прекратить расследование преступлений в Дахау «по политико-государственным соображениям».

В дальнейшем Гиммлер запретил доступ прокурорских работников в концлагерь. По его настоянию имперский комиссар юстиции Ханс Франк отдал указание генеральному прокурору «приостановить ход расследования дел в Дахау до последующих распоряжений». Баварская прокуратура тем не менее вышла 12 июля 1934 года с новым ходатайством «продолжить расследование противоправных дел в концентрационном лагере Дахау и установить виновных».

Гейдрих немедленно отреагировал на это, заявив: «Выдвижение мюнхенской прокуратурой нового требования о расследовании положения дел в Дахау свидетельствует, какими методами, притянутыми буквально за волосы, она работает, чтобы приписать этому концлагерю мнимые преступления».

В концлагере поторопились замести следы, а 27 сентября 1934 года обер-прокурор Винтерсбергер прекратил следствие.

Хитрым маневром Гиммлер ухитрился обуздать прокуратуру. Он уговорил ведущего прокурора Вальтера Штеппа вступить в СС с присвоением ему звания гауптштурмфюрера под предлогом предоставить ему возможность разобраться с непорядками в Дахау. Из критика баварского гестапо Штепп превратился в его функционера, став через год заместителем начальника.

Однако и в Пруссии тоже шла борьба против гестаповского произвола в концентрационных лагерях. Первый руководитель прусской тайной государственной полиции Дилс разогнал так называемые «дикие», образованные главным образом штурмовиками концентрационные лагеря. Ему удалось также привлечь к выдвинутой им идее ведения борьбы с политическими преступлениями, используя власть и авторитет министерства внутренних дел, двух сотрудников министерства юстиции, сторонников национал-социализма — обер-прокурора Вернера фон Хааке и прокурора Гюнтера Джоэля. Они образовали центральную прокуратуру, которая стала разбираться в основном с содержащимися там гангстерами из числа штурмовиков.

Отдельные демарши предпринимались и в отношении некоторых учреждений гестапо. Так, например, фон Хааке обрушился на начальника шверинского гестапо штурмфюрера СС Иоахима Хофмана, создавшего по собственной инициативе концлагерь, в котором заключенные подвергались истязаниям (на гестаповском жаргоне — «вулканизировались»). В конце концов Хааке арестовал Хофмана. Как потом вспоминал фон Хааке: «Передо мной оказался человек фанатичного, садистского склада, с необычно замороженными чувствами. Он напомнил мне Гейдриха — не только своей сутью, но движениями и даже жестами».

Судом по уголовным делам Хофман был 6 апреля 1934 года приговорен к 13 годам заключения. Его пособники получили различные сроки наказания.

Этот пример воодушевил и других юристов. Генеральный прокурор Бреслау Вальтер Шеффер после кровавых событий 30 июня арестовал 20 эсэсовцев, в том числе двух штандартенфюреров, по обвинению в убийствах. Они были выпущены на свободу только после вмешательства статс-секретаря министерства юстиции Роланда Фрайслера[107]. Уход Дилса и присоединение Геринга к лагерю Гиммлера-Гейдриха оставили правозащитников даже без той половинчатой помощи, которую они имели. А в ноябре 1934 года Геринг с яростью заявил на заседании прусского государственного совета: «Есть еще прокуроры, которые испытывают радость, отправляя членов партии, обладающих почетными знаками, в тюрьмы. Но мы положим конец их грязным делам!»

И все же некоторые юристы не позволяли себя запугать. В начале 1935 года саксонский прокурор Вальтер обвинил руководство концлагеря Хоэнштайн в истязаниях заключенных и потребовал начать судебное разбирательство в отношении гестаповца Эриха Фогеля. Когда лагерных палачей осудили на длительные сроки заключения, саксонский гауляйтер Мучман попытался оказать давление на суд и потребовал оправдать подследственных. Однако имперский министр юстиции Франц Гюртнер[108] выразил протест, заявив: «Жестокости и зверства, смахивающие на восточный садизм, не могут быть ничем оправданы».

Суд не изменил своего решения, но месть нацистов последовала незамедлительно. Два судебных заседателя были исключены из партии, прокурору преложили выйти из СА. Более того, в дело вмешался Гитлер, который помиловал осужденных и приказал прекратить судебное разбирательство в отношении Фогеля.

Явный произвол побудил Гюртнера, бывшего в думе национал-либералом, сделать рискованный шаг. Он исходил из того, что деспотизм фюрера и гестапо можно обуздать лишь в том случае, если бы удалось сохранить минимум правовых норм. Министр попытался найти союзника в лице только что назначенного рейхскомиссаром по вопросам юстиции Ханса Франка, который намеревался произвести делиберализацию уголовного права, исходя из расплывчатого понятия защиты так называемых народных ценностей, но не одобряя произвола всесильной полиции.

В конце 1933 года Франк и Гюртнер образовали ведомственную комиссию по разработке уголовного права. Франк следил за соблюдением национал-социалистского стиля и выражений; входивший в состав комиссии Роланд Фрайслер выдерживал юридическую лексику, распределяя материал по параграфам; Гюртнер же вносил положения, которые могли бы хоть как-то ограничить произвол Гитлера и гестапо. Его мысль о ликвидации концентрационных лагерей была в принципе одобрена Франком.

Летом 1934 года Франк и Гюртнер осмелились напроситься на аудиенцию у Гитлера. Встреча произошла в большом зале заседаний имперской канцелярии в присутствии Гиммлера. В своих мемуарах Франк так вспоминает об этом визите: «Я внес предложение положить конец системе концлагерей, и чем раньше, тем лучше. Дальнейшие аресты должны быть прекращены немедленно. Дела лиц, находящихся под стражей, следует проверить узаконенным порядком и разобраться с жалобами в отношении издевательств и надругательств. Рейхсминистр юстиции Гюртнер поддержал меня решительным образом, но мы остались в одиночестве».

Гитлер отклонил предложения юристов, заявив, что «время для этого еще не пришло». Проект нового уголовного кодекса, представленный Франком, был через несколько недель отправлен в архив.

Гюртнер стал размышлять, каким образом можно было бы в какой-то степени все же ограничить власть гестапо, и стал собирать материалы о многочисленных случаях скрытых смертей заключенных концлагерей. Его предложение об оказании необходимой юридической помощи арестантам Гиммлером было отклонено. В обосновании своего решения тот несколько позже заявил: «Лагерное руководство, представленное порядочными людьми, не считает необходимым введение каких-либо дополнительных мер».

Для придания большего веса своему отказу он сообщил Гюртнеру 6 ноября 1935 года: «Ваше предложение разрешить заключенным пользоваться юридической помощью, то есть адвокатами, я доложил фюреру и канцлеру I. II. 1935 года. Фюрер запретил привлекать адвокатов и поручил мне сообщить вам о его решении».

Оппозиция слабого и слишком осторожного министра юстиции столкнулась с железной волей Гиммлера и Гейдриха. Кроме того, большинство юристов выросло и было воспитано в традициях законодательного позитивизма XIX века, быстро уступившего свои позиции эйфории нацистского культа фюрера.

Тональность немецкой юриспруденции в то время определялась не мягкосердечным правозащитником Шеффером и не сторонником нормативных требований Гюртнером, а правоведами типа Карла Шмитта, настаивавшими на необходимости «творческого правового сотрудничества с фюрером».

В журнале «Юристише вохеншрифт» в 1934 году было выдвинуто требование: «порвать с буквоедством позитивистского права». Так что немецкие судьи стали безоговорочно и бездумно воспринимать власть гестапо. Прусский верховный суд принял 2 мая 1935 года решение о том, что мероприятия гестапо впредь могут быть обжалованы не через судебные инстанции, а путем подачи апелляций на имя шефа гестапо.

Гамбургский же административный суд 7 октября 1935 года посчитал правомерным и законным, что «в национал-социалистском государстве законодательство и юстиция не противостоят друг другу, и поэтому юстиция не должна придерживаться точки зрения, не вызванной политической деятельностью государства».

Бест с удовлетворением воспринял шаги служителей Фемиды, направленные на сближение с нацистским руководством, и разослал принятые ими решения для информации во все учреждения гестапо.

Шаг за шагом основная масса юристов и судей стала воспринимать то определение, которое цинично провозгласил Бест в отношении полиции:

«Полиция не действует с нарушением существующих прав и законов, поскольку исходит из указаний своего начальства — вплоть до высшего руководства государства. И пока она выполняет волю этого руководства, то просто не может поступать противозаконно».

Министр юстиции Гюртнер возмущался, говоря, что не может показаться где-либо без того, чтобы не попасть на глаза иностранным журналистам, сразу же задающим вопросы о положении в концентрационных лагерях. Обербургомистр Берлина Зам поинтересовался, каково же мнение по этому вопросу министра внутренних дел Вильгельма Фрика. Гюртнер только махнул рукой, сказав: «Геринг и Гейдрих весят более чем 100 Фриков».

На самом деле Фрика в это время стали одолевать сомнения, правильно ли было доверить руководство объединенной полицией такому опасному человеку, как Гиммлер, которого он сам же призвал на помощь в борьбе против Геринга.

Сомнения Фрика разделяли и некоторые высокопоставленные чиновники, которые хотя и нашли, как говорится, общий язык с режимом, были недовольны все усиливающейся властью гестапо. По иронии судьбы в состав этой фронды вошли начальник аахенского окружного управления Эггерт Реедер, ставший позже группенфюрером СС, и его кёльнский коллега, штандартенфюрер СС Рудольф Дилс, бывший в свое время любимцем Геринга и одним из организаторов гестапо.

Фрик и эти двое стали, как говорят спортсмены, умело перебрасываться мячом, пытаясь несколько снизить влияние гестапо хотя бы в провинции. 16 июля 1934 года Фрик разослал указание, в котором говорилось, что "независимость гестапо от управленческих структур на местах имеет временный характер и была введена в связи со сложной политической обстановкой в стране из-за вызывавших опасения действий Рёма. "Более того, министр потребовал установления «тесного сотрудничества» управленческих структур с гестапо с постоянной отчетностью перед ними полицейских служб. Тем самым Фрик попытался подчинить ему гестапо.

Редер в августе 1934 года сообщил министру внутренних дел, что «готов принять на себя политическую ответственность за свой округ» и рассматривает начальника государственной полиции как подчиненное себе лицо, выполняющее определенные задачи на порученном ему участке". А Дилс написал Герингу 4 ноября 1934 года: «Отделение политической полиции от государственного управления приведет к осложнениям длительного порядка, которые вам, господин премьер-министр, должны быть известны. Нарушение управленческой целостности вызвано господством партии в государстве… Поэтому необходимо покончить с понятием „политическая целесообразность“, поскольку оно является основой для все более растущего недоверия и недопонимания, которые только затрудняют работу государственного аппарата».

Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох потребовал от Фрика вмешательства, пожаловавшись на действия гестапо. 23 сентября 1935 года Фрик обратился по этому поводу к Гиммлеру, заявив: «Считаю сложившиеся ныне отношения между оберпрезидентом Восточной Пруссии и начальником тамошнего управления государственной тайной полиции недопустимыми, поскольку это влияет отрицательно на авторитет государства».

Гиммлер ответил в присущем ему духе: «Фюрер принял решение ничего не менять в управлении государственной полиции Кенигсберга».

Тем не менее государственные чиновники стали оказывать определенное давление на местный полицейский аппарат, что побудило Гиммлера с Гейдрихом обратиться в министерство внутренних дел с предложением выработки нового положения о гестапо.

После многомесячных споров и дискуссий 10 февраля 1936 года положение было, наконец подписано. Хотя оно и подтверждало сложившееся состояние дел, все же в параграфе 5 было сказано:

«Управления государственной полиции подчиняются соответствующим начальникам окружных управлений и должны выполнять их указания, сообщая им о всех проводящихся политико-полицейских мероприятиях».

Этот частичный успех воодушевил чиновников министерства внутренних дел, и они стали оказывать сопротивление Гиммлеру и Гейдриху в неотрегулированных до конца организационных вопросах. Практически, однако, гестапо получило все полномочия. В апреле 1934 года было создано «Центральное бюро политических руководителей полиции земель», которое стало координировать работу земельной полиции с мероприятиями гестапо.

Таким образом, Гиммлер фактически стал полновластным хозяином политической полиции всего рейха. Открытым оставался только вопрос, в какой форме шеф СС мог командовать всей полицией, включая ее гражданские подразделения. Чиновники министерства внутренних дел вынашивали мысль подчинить объединенную полицию своему министру и ослабить позиции Гиммлера, выдвинув на передний план его берлинского конкурента, обергруппенфюрера СС и генерал-лейтенанта полиции Курта Далюге.

Соперник Гиммлера Далюге, будучи начальником прусской земельной полиции, еще в мае 1933 года обдумывал план создания самостоятельной политической полиции. Реформатору Фрику план Далюге понравился, и он стал видеть в нем будущего шефа немецкой полиции. Когда прусское министерство внутренних дел вошло в состав имперского министерства, Фрик назначил Далюге начальником вновь созданного полицейского управления. Стремительный взлет Гиммлера нарушил их планы, тем не менее Фрик дал задание юристам своего министерства разработать структуру объединенной имперской полиции — без главенствующей роли Гиммлера.

Будущую структуру полиции он представлял себе следующим образом: она будет включена в состав министерства внутренних дел. Начальником полицейского управления министерства станет в качестве инспектора Гиммлер, заместителем его — генерал полиции Далюге. Как свидетельствует историк Ханс-Иоахим Нойфельдт, тактика Фрика преследовала цель «предоставить Гиммлеру политико-представительскую роль, тогда как реальное руководство объединенной полицией будет поручено Далюге».

Но Гиммлер отклонил предложения Фрика. 9 июня 1936 года шеф СД Гейдрих от имени рейхсфюрера СС потребовал предоставления тому всей полноты власти. Гиммлер должен был быть возведен в ранг министра с такими же полномочиями, как и командующие родами войск вермахта; впредь именоваться «рейхсфюрер СС и шеф немецкой полиции», что означало бы фактически предоставление ему права командования полицейским аппаратом. Министру внутренних дел он станет теперь подчиняться «лично», но не в служебном плане. Фрик возмутился и направился на прием к Гитлеру, чтобы выразить свой протест. Фюрер успокоил разволновавшегося министра: партайгеноссе Гиммлер ранга министра не получит, а будет лишь присутствовать на заседаниях коллегии министерства в качестве статс-секретаря. Однако Фрик возвратился назад сломленным: Гитлер дал ему понять, что вопрос о назначении Гиммлера уже решенное дело.

Действовать после этого он стал сдержанно, внеся предложение, чтобы партийная должность рейхсфюрера СС была объединена с государственной, то есть с деятельностью шефа немецкой полиции. И все же в своих проектах он после титулов Гиммлера дописывал «имперского министерства внутренних дел». Не изменил он и своего требования получить в качестве своего «постоянного заместителя» Делюге. Шеф СС, в свою очередь, тоже немного сдал назад, отказавшись от министерского ранга и согласившись подчиняться министру внутренних дел «лично и непосредственно», что в национал-социалистской терминологии фактически мало что значило. Согласился он и с назначением Далюге в качестве своего постоянного заместителя, но лишь «в случае его (Гиммлера) отсутствия».

Не успел Гитлер подписать 17 июня 1936 года указ о назначении шефа объединенной имперской полиции, как Гейдрих подсказал Гиммлеру, как следует понимать это назначение. Гиммлер не должен был ограничиваться только полицейским управлением министерства, а потребовать для себя решения вопросов прессы, право на ношение и торговлю оружием, контроля паспортного режима, ведение личных дел не только всех сотрудников полицейского управления, но и начальников полиции округов и районов.

Что же оставалось в ведении Далюге? Гиммлер отодвинул его в сторону, оставив за собой Гейдриха и определив для него ключевую роль. Реформировав полицейское управления в главное, шеф объединенной полиции образовал два управления: полиции безопасности, в которое вошли государственная тайная и уголовная полиции и которое возглавил группенфюрер СС Райнхард Гейдрих; и полиции общественного порядка, объединившее обычную полицию, жандармерию и общинную полицию, которое было подчинено обергруппенфюреру СС и генералу полиции Курту Далюге.

Гиммлер и на этот раз оказался победителем: полиция гитлеровской Германии была теперь у него в руках. Он мог приступить к выполнению второй части своего далеко идущего плана — объединению СС и полиции в один охранный орган третьего рейха.

Глава 8

СЛУЖБА БЕЗОПАСНОСТИ

27 января 1937 года прусское земельное управление уголовной полиции, главный координирующий орган всех криминалистов Германии, расположенный на площади Александерплац в центре Берлина, объявил всеобщую готовность. Через несколько часов все его региональные отделы и отделения на территории рейха получили циркуляр, в котором говорилось о «первоочередной задаче в сфере борьбы с преступностью на текущий момент».

Штаб-квартира требовала «незамедлительно предоставить ей списки всех находящихся на свободе правонарушителей, числящихся за местными полицейскими структурами и подпадающих под категории профессиональных преступников, злостных рецидивистов и особо опасных нарушителей нравственности». При составлении списков надлежало присвоить каждому преступнику личный порядковый номер. Директива гласила: «В случае проведения мероприятия (операции по задержанию и аресту преступников) будет указываться только порядковый номер подлежащего аресту рецидивиста».

Через месяц все было готово к началу акции. 23 февраля в директиве шефа германской полиции было сказано: 9 марта «превентивно взять под арест 2000 рецидивистов и общественно опасных нарушителей нравственности». В тот же день заработали телетайпы берлинского центра, рассылая приказ на периферию, и по всему рейху прокатилась волна арестов. Как и предписывалось сверху, в ходе операции было задержано ровно 2000 человек. Всех их заключили в концентрационные лагеря: Заксенхаузен, Заксенбург, Лихтенбург, Дахау.

Данная акция открыла наиболее щекотливую страницу в истории неполитической полицейской деятельности третьего рейха, определенную понятием «профилактическая борьба с преступностью».

Многие годы господа с Александерплац пробивали идею, заключавшуюся в том, что с помощью жесточайших мер профилактики (защитные или превентивные аресты), можно предотвратить совершение рецидивистами новых преступлений. Руководство полиции безопасности подхватило эту идею.

В рамках «профилактики» возглавляемое Райнхардом Гейдрихом управление, в состав которого входила и уголовная полиция, получило возможность объявлять врагами нации целые группы населения и, подводя их под программу «профилактической борьбы с преступностью», подвергать репрессиям, не считаясь с существующим законодательством.

Согласно параграфу 42 имперского уголовно-процессуального кодекса только суд мог выносить решение о превентивных арестах да и то лишь в том случае, если преступник однозначно представлял угрозу общественной безопасности. Однако для политической полиции это обстоятельство не могло стать помехой. Тем более что решения судов, исполнявших излишне педантично свои обязанности, казались сотрудникам Гейдриха слишком либеральными и нормативными.

В итоге полиция безопасности присвоила себе исключительные полномочия подвергать «профилактическому аресту» так называемых злостных рецидивистов, что в третьем рейхе означало немедленное водворение любых лиц за колючую проволоку. Руководители полиции позаботились и об основании своих действий. Согласно их мнению, суд был способен определить степень общественной опасности преступника только в рамках одного конкретного преступления, тогда как полиция, обладая необходимым опытом и полной информацией о внешних и внутренних обстоятельствах, приведших к преступлению, могла дать совокупную оценку правонарушителю.

Оставалась, однако, одна неприятная мелочь: полиция на тот период не обладала никакими юридическими полномочиями для проведения превентивных арестов. Ни один закон этого не допускал. Однако руководителям полиции безопасности удалось найти выход и из этого тупика. Так, эсэсовский юрист Вернер Бест заявил в одном из своих докладов, что правовая основа для полицейских действий все же имеется. «В народном правосознании, — уверял он, — как полицейские службы, так и отдельные соотечественники, являются органами народа, которым в рамках утвержденных руководством правил народного правопорядка надлежит для достижения общенародных целей тесно сотрудничать. И в рассматриваемом случае органы народа работают вместе с той лишь разницей, что полиция действует активно, а преступник, подвергаемый аресту, — пассивно». Хладнокровнее и циничнее не придумаешь: преступник помогает полиции тем, что дает себя арестовать и засадить в концлагерь!

Таким образом, практика применения «профилактической борьбы с преступностью» отняла у органов юстиции право на независимое расследование отдельных преступлений. Как писал мюнхенский историк Мартин Бросат, "с народным сообществом стали обращаться как с грядкой. Регулярно, в определенное время все неудавшиеся ростки и побеги надлежало «прочесывать» и «выпалывать». Хотя в тот период времени в Германии и не наблюдалось значительного роста преступности, полиция безопасности по нескольку раз в год отдавала команды на все новые аресты. Шеф объединенной полиции или подчиненный ему начальник полиции безопасности решали, когда должен состояться очередной «сброс» уголовников в концентрационные лагеря.

Пример профилактических арестов иллюстрирует, какой властью обладал в иерархии третьего рейха группенфюрер СС Райнхард Гейдрих. С июля 1936 года, когда Генрих Гиммлер возглавил всю полицию Германии и назначил своего начальника СД шефом полиции безопасности, Гейдрих получил в свои руки такой аппарат подавления, какого не знала немецкая история.

Разумеется, при непосредственном участии жаждущих власти Гиммлера и Гейдриха само понятие «полиция безопасности» получило совсем другое содержание, чем задумывалось в начале. Ранее юристы рассматривали полицию в общем и целом. По мнению правоведов, она подразделялась на две группы: административную (транспортная или промышленная полиция, вневедомственная охрана) и исполнительную (уголовная, политическая полиция, полиция охраны общественного порядка, жандармерия). Гиммлер же посчитал возможным, как мы говорили выше, выделить из исполнительной полиции важнейшие ее составные части — политическую и уголовную и объединить эти структуры во вновь образованную полицию безопасности, которую подчинил Гейдриху. На базе же оставшейся части исполнительной и административной полиции была создана другая структура — полиция общественного порядка, которую возглавил конкурент Гейдриха — Курт Далюге.

И Гейдрих и Далюге подчинялись со своими управлениями непосредственно Гиммлеру как шефу объединенной полиции и являлись структурными составляющими имперского министерства внутренних дел. Однако в связи с тем, что управление полиции безопасности по административно-правовым причинам не могло самостоятельно проводить аресты и допросы, оно было вынуждено опереться на две уже существующие полицейские инстанции.

Первая из них — отдел тайной государственной полиции — высший земельный орган гестапо в Пруссии и одновременно — высший имперский административный орган политической полиции на территории всех немецких земель[109].

Второму — прусскому земельному отделу уголовной полиции, направлявшему соответствовавшую работу во всех землях Германии, административно подчинялась вся уголовная полиция государства.

После образования управления полиции безопасности обе эти инстанции вошли в состав на правах так называемых имперских консультативных центров. В свою очередь, первый (административно-правовой) отдел был выделен из этого управления и перешел в состав имперского МВД. Эти три структуры, разделенные по различным инстанциям и адресам, и составили в итоге костяк управления полиции безопасности. В его структуре были образованы следующие подразделения:

— административно-правовой отдел (начальник — оберфюрер СС Вернер Бест, адрес: ул. Унтер-ден-Линден, 72-74);

— отдел политической полиции (начальник — штандартенфюрер СС Генрих Мюллер, адрес: ул. Принц-Альбрехтштрассе, 8);

— отдел политической контрразведки (начальник — оберфюрер СС Вернер Бест, адрес ул. Принц-Альбрехтштрассе, 8);

— отдел уголовной полиции (начальник — штурмбанфюрер СС Артур Нёбе, адрес (со второй половины 1938 года): пл. Вердершер Маркт, 5-6).

Таким образом, в руках управления полиции безопасности сконцентрировалась огромная власть. Оно постоянно стремилось захватить под свой контроль все новые сферы национальной жизни, и в итоге ему удалось создать для себя некое внеправовое поле, в которое не позволено было вторгаться никакому государственному органу или юридическому авторитету.

В связи с тем что управление являлось структурным подразделением МВД, Гейдрих формально подчинялся имперскому министру внутренних дел. На практике же он вообще не посвящал рейхсминистра Фрика в свою работу. А тот факт, что подчиненные Гейдриху ведомства, как и его личная штаб-квартира, располагались вне стен министерства, не являлся случайным.

Гейдрих работал не покладая рук, чтоб уберечь свой аппарат от какого-либо внешнего влияния. Юркие эксперты подчиненного ему управления сочиняли документы, целью которых было доказать доверчивым гражданам, что полицейский произвол не что иное, как высшее проявление права.

Работа полиции больше не нуждается в правовых установках, считал Бест, так как каждое волеизъявление Гитлера само по себе «создает закон, а также отменяет ранее установленные законы».

Профессор Райнхард Хён пошел в своих умозаключениях еще дальше. Он считал, что сами юридические понятия «государство» и «личность» следует забыть, так как государство не самоцель, а только лишь средство для достижения целей народа, поставленных фюрером.

С изъятием этих юридических понятий отдельные граждане уже не могли выступать против полицейского произвола. Никакое мероприятие органов безопасности не могло быть оспорено ни в административном суде, ни через предъявление иска о возмещении ущерба, ни через обвинение в оскорблении личности, и уж конечно, ни с попытками обвинения властей в незаконном лишении свободы. Гражданам оставался только один путь борьбы за свои права: действия полиции безопасности могли быть обжалованы путем обращения к ее же начальнику.

При подобном правовом беспределе Гейдрих мог сам решать, насколько будет простираться его власть над беззащитными согражданами. Он становился царем и богом над жизнью и свободой немцев. И, как уже было сказано, получил возможность бесконтрольно подвергать людей арестам и заточению в концлагеря. Хотя в опубликованной имперским МВД 12 апреля 1934 года базовой директиве о превентивных арестах и говорилось, что «помещение в концентрационный лагерь в виде наказания за совершение преступных или противоправных действий — недопустимо» и может быть «произведено только по решению суда», руководители полиции безопасности присвоили себе право исправлять или ужесточать приговоры судебных инстанций.

Нередко, когда осужденные покидали тюрьмы после отбытия вынесенных судом сроков наказания, у ворот их уже поджидали люди Гейдриха. Автоматически заточению в концлагеря подвергались следующие категории граждан: лица, обвинявшиеся в измене родине; коммунистические функционеры (даже после отбытия ими тюремного наказания); все осужденные, а также и неосужденные члены международных религиозных объединений, чьи пацифистские лозунги интерпретировались как призывы к разложению оборонной мощи государства.

Гейдрих и его полиция сами решали судьбу политически неблагонадежных (по их мнению) граждан. Теперь они могли передавать их судам или же депортировать в лагеря. В основном избирался второй путь, тем более что превентивный арест в отличие от полицейского не подлежал судебному контролю. 27 февраля 1937 года Гейдрих направил в гестапо следующее предписание:

«Предлагаю в будущем не прибегать к полицейским арестам, чтобы избежать судебного расследования правомерности полицейских мероприятий. Постановление о полицейском аресте… не является необходимостью, если имеется возможность вынести решение о превентивном аресте».

Гейдрих не ограничивался лишь политическими мотивами, постоянно расширяя понятие «враг государства». Когда не хватало политических критериев, притягивались уголовно-полицейские аспекты, и «враг государства» становился «подрывным элементом». Под предлогом превентивных мер по борьбе с преступностью полиция безопасности обратила свое внимание на те группы населения, которые так или иначе отказывались подчиняться требованиям нацистского режима. Так что понятие «подрывной элемент» становилось все расплывчатее.

Постепенно выкристаллизировались три основные группы лиц, подлежавших направлению в концлагеря. К первой относились «профессиональные» преступники и преступники в обычно понимаемом смысле слова: граждане, три раза отсидевшие в тюрьмах или понесшие дисциплинарные наказания сроком не менее шести месяцев. Ко второй — «асоциальные элементы»: нищие, бродяги, цыгане, праздношатающиеся, проститутки, гомосексуалисты, сутяги, алкоголики, драчуны и задиры, нарушители правил дорожного движения, психопаты, душевнобольные, спекулянты. К третьей — лица без определенных занятий и те, кто в двух случаях отказывался от предлагаемой работы без должного на то основания".

Полиция безопасности сама определяла, какие люди подпадали под ту или иную категорию и кого следовало отправить в концентрационный лагерь (в прежние времена в Германии люди никогда не становились жертвами подобного произвола).

Вместе с тем с успехами полиции безопасности были связаны внутренние противоречия и слабости, не радовавшие ее шефа Гейдриха. Взять хотя бы то обстоятельство, что быстрый взлет его по служебной лестнице вызвал зависть многих видных руководителей СС. Даже Гиммлер стал понемногу притормаживать его дальнейшее продвижение наверх.

В Германии Адольфа Гитлера право быть впереди завоевывали только те, кто умело владел своим мачете в джунглях борьбы за компетенции и власть. Вместо парламентских дискуссий начались баталии за полномочия: политическая власть определялась принадлежностью к определенным кругам, умением приспосабливаться к обстановке, наличием прав. Должностное положение подчас ничего не значило. Так что господство Гейдриха было неполным. Отдавая приказы на арест, он не мог контролировать концлагеря. Поэтому он и предложил Гиммлеру передать ему управление лагерями, всячески обосновывая необходимость и целесообразность объединения полиции и концлагерей в одних руках.

Концентрационный лагерь являлся, по сути дела, основой гиммлеровского полицейского государства, представляя собой молчаливую и постоянную угрозу для любого немца. Концлагерь с колючей проволокой, по которой пропущен электрический ток, и вышками с часовыми придавал системе контроля полиции, возглавляемой СС, гнетущую реальность: буквы «ка цет» должны были войти глубоко в сознание каждого человека и парализовать оппозиционный дух. Как сказал Ойген Когон: «Основной задачей концлагерей являлась изоляция действительных или мнимых противников национал-социалистского господства. Обособление, клевета, унижение человеческого достоинства, слом и уничтожение — вот каковыми были действенные формы этого террора».

Эсэсовские господа сознательно отказались от превращения лагерей в места для политического перевоспитания. Вполне вероятно, что некоторые легковерные национал-социалисты и думали, что политический противник может быть перевоспитан в лагере и через некоторое время выпущен на свободу. В действительности же концлагеря были с самого начала задуманы как инструмент террора и сохранения режима. До самого начала войны, когда концлагеря были превращены в места размещения армии рабов, их главная задача заключалась в том, чтобы держать страну в страхе. Такие мясорубки, как Дахау, Бухенвальд и Заксенхаузен, должны были показать немцам, к чему могут привести выступления против диктатуры фюрера.

«Забудьте своих жен, детей и семьи. Здесь вы все передохнете как собаки!» — поприветствовал как-то начальник лагеря Карл Фрич поступивших к нему заключенных. Проникавшие из-за колючей проволоки слухи и передававшиеся из уст в уста истории о «конюшне» в Бухенвальде, где заключенных расстреливали в затылок; о «собачьих будках» в Дахау, в которых можно было лежать только плотно прижавшись друг к другу на одном боку; о «плановых несчастных случаях» в каменоломне Маутхаузена и другие подробности сеяли панику среди населения Германии.

Этот инструмент диктатуры фюрера не должен был долее оставаться вне сферы влияния полиции безопасности — вот на чем настаивал Гейдрих. 10 февраля 1936 года последовало распоряжение, согласно которому управление концентрационными лагерями передавалось гестапо.

Однако выполнено оно не было, так как Гиммлер и не собирался передавать концлагеря шефу полиции безопасности, сохранив контроль за ними за собой. По сути дела, повторилась история, имевшая место в марте 1933 года в Баварии, когда зашла речь о концлагере Дахау и Гиммлер запретил Гейдриху вмешиваться в это дело, назначив вместо него другого человека.

Им был Теодор Айке, послушный инструмент в руках рейхсфюрера СС, которого Гиммлер вызволил из психиатрической клиники Вюрцбурга, куда он был помещен своим злейшим врагом, гауляйтером Бюркелем, как «опасный для общества душевно больной человек». За эту услугу «папа Айке» был благодарен Гиммлеру до конца своих дней.

Эльзасец Айке учился в 1919 году в техникуме в Ильменау, но был вынужден бросить учебу из-за нехватки денег. Поступил там же в полицию в качестве осведомителя, но был изгнан в 1920 году. По окончании затем полицейской школы в Коттбусе на должность назначен не был. Прослужил две недели в полиции в Веймаре и был уволен. В приеме на работу в полицейское управление Сорау ему отказали. Человеку, которого постоянно преследовали неудачи, оставалась последняя надежда на национал-социалистов и эсэсовскую карьеру. И вот в конце 1933 года оберфюрер СС Айке был назначен Гиммлером комендантом концлагеря Дахау.

Лагерный персонал, не видевший до того ничего хорошего в жизни, вымещал свою затаенную обиду и злобу на заключенных. Бенедикт Каутский, один из заключенных, позже вспоминал, что «встретил в Дахау в составе лагерного персонала самых тупых и ленивых представителей населения, не нашедших ничего лучшего, как вступить в ряды СС». Малейшие частицы порядочности и сердечности были выбиты кулаками Айке.

Впоследствии сам комендант жаловался, что нашел в Дахау «коррупционную охрану в количестве 120 человек». Сюда присылали из Мюнхена тех, от кого просто хотели избавиться. Однако он навел порядок в собственном доме, применяя подчас варварские меры. Установив разработанный до мелочей лагерный порядок, Айке пригрозил заключенным, что тот, кто откажется повиноваться, «будет расстрелян на месте как бунтовщик, а потом еще и повешен». Охране же он не уставал внушать ненависть к «врагам государства».

«Любая жалость, — втолковывал он в присутствии будущего коменданта концлагеря Аушвиц Хёса, — недостойна эсэсовцев. Слабакам не место в ее рядах, и они поступят правильно, если подадутся в монастырь. Мне нужны только твердые, решительные люди, готовые безоговорочно выполнить любой приказ, недаром же у них на фуражках изображены черепа». Постепенно в Дахау был сформирован целый полк, которым Гиммлер был восхищен настолько, что решил назначить Айке управляющим всеми концентрационными лагерями. После событий 30 июня 1934 года убийца Рёма обрел все необходимые полномочия, став шефом охраны концентрационных лагерей, получившей в 1936 году название «Мертвая голова», и инспектором всех лагерей.

Гейдрих попытался поломать его властные полномочия, но напрасно, так как Айке подчинялся непосредственно Гиммлеру.

Поэтому Гейдрих стал тайно собирать компрометирующие материалы по лагерям, подчиненным Айке. К тому времени тот объединил многие небольшие, разбросанные по всей стране концентрационные лагеря в четыре крупных — Дахау, Заксенхаузен, Бухенвальд и Лихтенбург, в которых в 1937 году 4833 охранника приходились на 10 000 заключенных. Жалобы на скотское обращение с арестованными, однако, не прекращались.

Проанализировав тогдашнее положение дел в лагерях, Бросцат сделал вывод: «В качестве наказаний во всех концентрационных лагерях применялись в основном: постоянные избиения, помещение в одиночку, штрафные работы, ужесточение требований (запрещение переписки и получения почты), привязывание к деревьям. Не прекращались и убийства заключенных».

Гейдриховские юристы стали подвергать критике обращение с заключенными в лагерях, но не из человеколюбия, а исключительно по политическим причинам. В октябре 1935 года гестапо направило в концентрационные лагеря директиву, предписывавшую комендантам докладывать в государственную прокуратуру о случаях смерти заключенных, по которым нет официально оформленного медицинского заключения. Айке же продолжал настаивать на самых жестких мерах в отношении арестантов, так как даже малейшее послабление, по его мнению, немедленно используют «враги государства» в своих целях.

Тогда Гейдрих приказал установить строгое наблюдение за лагерями, для чего в них были созданы политические отделы, сотрудники которых вели регистрацию всех происшествий, проводили допросы заключенных и заводили на них картотеки. Посланцы Гейдриха подчинялись соответствующему учреждению полиции безопасности, представляя собой «государство в государстве». Их боялись не только заключенные, но и охрана.

Айке почувствовал опасность и забил тревогу. 10 августа 1936 года он написал своему покровителю: «В управлении государственной тайной полиции курсируют слухи, что осенью 1936 года подразделения „Мертвая голова“ будут выведены из моего подчинения и переданы соответствующим окружным управлениям СС. Слухи эти исходят из канцелярии доктора Беста… Штандартенфюрер СС Бест заявлял неоднократно, что в концлагерях творятся безобразия и что давно пора передать их в ведение гестапо».

Айке внимательно наблюдал за действиями Гейдриха и готовился к отпору. В феврале 1937 года он даже запретил истязания заключенных, приведя нижеследующее обоснование: «Будучи истинным национал-социалистом, я вполне понимаю действенность подобных мероприятий, но считаю необходимым в настоящее время от них отказаться, так как возникает опасность, что министерством внутренних дел может быть сделан вывод о напей неспособности к надлежащему обращению с заключенными».

Вместе с тем Айке предупреждал своих подчиненных о необходимости быть начеку, исходя из того, что противник может находиться в собственных рядах. «Надо, — говорил он, — вести борьбу за признание и право на существование».

Опасения его были, однако, мало обоснованы, так как Гиммлер и не намеривался передавать концлагеря в ведение ставшего слишком могущественным шефа полиции безопасности. Так что Айке оставался заметным пробелом в контрольной сети Гейдриха.

Да и в полицейском секторе Гейдрих натолкнулся на «минное поле», установленное властными бюрократами, нанесшими государственному аппарату третьего рейха больше вреда, чем подпольная работа всех противников режима, вместе взятых. Видное место среди них занимал генерал полиции Далюге, которого Гиммлер с помощью самого же Гейдриха поставил на третью ступень высшей полицейской иерархии.

Вообще-то Далюге был довольно слаб да и пассивен, и вряд ли смог бы вести открытую борьбу со своим конкурентом Гейдрихом. Однако в его подчинении оказались подразделения полиции, корпоративный дух которых был сравним, пожалуй с духом, царившим в свое время в прусской армии. Прусская полиция считалась гордостью Веймарской республики, сохраняя свой престиж и в первые годы установления третьего рейха. Из 150 000 полицейских около трети ушли в создававшийся вермахт, остальные стали костяком новой полиции общественного порядка. Они были обласканы новым режимом: вместо кровавых стычек на улицах с недовольными своим положением людей и низким денежным содержанием во времена Веймарской республики они получили вполне спокойную жизнь, блестящую форму одежды и лучшие возможности для достижения служебной карьеры. Существовала у полицейских и возможность добровольного вступления в СС.

Определенную опору Далюге составляли чиновники министерства внутренних дел из числа бюрократов прежних времен. И даже в большей степени, чем сам Далюге, помешать гегемонистским планам Гейдриха старался министериальдиректор Вернер Брахт, ведущий юрист министерства и начальник отдела администрации и права управления полиции общественного порядка.

Гейдрих все настойчивее требовал от Делюге, чтобы «все вопросы политического порядка относились к компетенции полиции безопасности». Брахт возражал против этого, заявляя: «Тогда полиция в конце концов превратится в покорного исполнителя распоряжений других ведомств, не располагая никакими возможностями к появлению собственной инициативы».

Вскоре Брахт и Гейдрих оказались в состоянии окопной войны, ведя борьбу за любое проявление компетентности. Несмотря на образование собственного управления, полиция общественного порядка имела, образно говоря, свои опорные пункты на «территории противника». Управление Далюге в частности, занималось всеми организационными вопросами местных полицейских учреждений, ведало бюджетом уголовной полиции и проблемами ее размещения (в том числе и гестапо).

Особенно упорно шла борьба за реальное руководство уголовной полицией. Дело в том, что национал-социалистский режим создавал целый ряд новых структур, оставляя в то же время нетронутыми прежние организации. Так, если на высшем уровне уголовная полиция была вместе с гестапо объединена в управление полиции безопасности, то на среднем и низших уровнях сохранялся прежний административный уклад. Это означало, что, получая указания от Нёбе и являясь органами полиции безопасности, местные отделы оставались в подчинении соответствующих полицейских управлений округов и районов. Вот и получалось, что косвенно они являлись как бы органами управления полиции общественного порядка.

Гейдрих требовал разделения власти и в местных управлениях полиции, но Брахт на это не реагировал.

Тогда Гейдрих по согласованию с Гиммлером ввел инспекторов полиции безопасности в каждом военном округе, задачей которых являлось объединение уголовной полиции и гестапо на местах. Обретя двух господ, отделы уголовной полиции стали обращаться к сильнейшему. «С момента введения инспекторов полиции безопасности участились случаи вмешательства в сферы моей компетентности, что наносит ущерб моему авторитету, — жаловался полицей-президент Дрездена бригадефюрер СС Карл Пфломм, — Я не могу нести ответственность за положение дел в округе, когда у меня из рук вырываются один за другим целые куски моей работы».

Гейдриховские инспектора должны были не только ослабить положение полицей-президентов, но и устранить слабости своей империи — наладить на местах сотрудничество уголовной полиции и гестапо.

Гейдрих привлекал к себе сотрудников уголовной полиции обещаниями, о которых они во времена Веймарской республики могли только мечтать: им разрешалось бороться с преступностью, невзирая на мнение общественности и юстиции. В близких к Гейдриху кругах вынашивались планы ликвидации государственной прокуратуры и передачи полиции права выносить приговоры.

Однако не все шло у него так, как ему того хотелось. Даже за стойкой «смирно» и национал-социалистскими тирадами Артура Нёбе скрывалось стремление помешать проникновению гестапо в уголовную полицию. Благодаря Нёбе в управлении успешно работали так и не ставшие нацистами его заместитель Пауль Вернер, исполнительный распорядитель Ханс Лоббес и начальник сектора по борьбе с безнравственностью Герхард Наук.

Не без основания гестаповцы с завистью и недоверием следили за делами своих коллег из уголовной полиции. Бригада Генриха Мюллера, работавшая с рвением и фанатизмом на новый режим, регистрировала каждую ошибку и каждый промах уголовной полиции. Но и у них оставалась затаенная обида, о чем свидетельствуют документы гестапо за 1937 год. Неизвестный аналитик провел сравнение между гестапо и уголовной полицией, из которого следовало: «Гестаповцы не пользовались любовью общественности, более того, вызывали даже чувство враждебности. Что же касается уголовной полиции, то здесь — полное понимание и признание правомерности ее действий».

Гестаповец Мюллер не упускал ни одной возможности, чтобы упрекнуть своего «друга Артура» в некомпетентности и неспособности ведения дел. Нёбе знал, что Мюллер находил у Гейдриха полное понимание, требуя, чтобы уголовная полиция переходила в борьбе с преступностью на методы, применяемые гестапо.

Таким образом, Гейдрих мог всецело опираться в своих планах и действиях только на гестапо, численности персонала которой оказывалось явно недостаточно, чтобы своевременно регистрировать подозрительные инициативы и поступки 80-миллионного народа. О больших пробелах в сети надзора и контроля Гейдриха свидетельствует появление баварцев из Кёпенига, высших чиновников, в течение трех лет позволявших морочить себе головы банде политических авантюристов, алкоголиков и психопатов.

Эту группу возглавил бывший мюнхенский фабрикант Эмиль Трауготт Данцайзен, который еще в 1932 году был замешан в подготовке покушения на Рёма. Когда ни орденов, ни титулов не последовало, он посчитал себя обманутым партийным руководством и решил отомстить на свой лад.

Среди «старых бойцов» он нашел нескольких человек, недовольных по различным причинам партийными делами. Среди них были Альберт Амплетцер, бывший знаменосец гитлеровского «пивного путча» 1923 года, понесший ряд уголовных наказаний, в частности за присвоение 16 000 марок из кассы мюнхенского клуба боксеров, и Эрих Груль, сотрудник мюнхенского партийного правления, психопат и наркоман.

В конце 1934 года они организовали группу с задачей способствовать своим сторонникам в получении приличных, хорошо оплачиваемых должностей и создания информационного центра, которого боялись бы партийные боссы. У Данцайзена появилась блестящая идея назвать его «службой безопасности», рассчитывая, что перед ней в новой Германии будут открыты все двери.

И «служба безопасности Данцайзена» скоро превратилась в Мюнхене в силу, против которой никто и не пытался выступать. Через некоторое время в ней насчитывалось уже 69 сотрудников, связи которых простирались от командно-административного управления СС «Юг» до политического отдела мюнхенского полицей-президиума и даже Коричневого дома. Они собирали сведения об отдельных правительственных лицах и учреждениях, имея своих доверенных лиц на биржах труда Баварии — в Пфарркирхене, Деггендорфе, Вайсенбурге, Швайнфурте и Бамберге.

Одним из ближайших сподвижников Данцайзена стал бывший оберфюрер СА Ханс Калленбах. Гестапо позже установило: «Он слыл человеком с большими связями, вплоть до фюрера. Каждый, кто хотел чего-то добиться, пытался воспользоваться его услугами».

Из числа «старых бойцов» в Баварии, получивших благодаря Калленбаху работу, почти все становились его доверенными лицами. Даже заместитель начальника баварской земельной биржи труда полагал, что Калленбах получил задание по устройству старых бойцов на работу во всей Германии.

Данцайзен попытался шантажировать высоких партийных функционеров, в числе которых был и мюнхенский полицей-президент, сведениями, полученными им от доверенных лиц. Тогда-то государственная тайная полиция и обратила на него внимание. Весною 1937 года паутинная сеть мнимой «службы безопасности» была вскрыта. Но друзья Данцайзена продолжали считать, что сотрудничали с действительной службой безопасности.

Гейдрих был в достаточной степени реалистом, чтобы видеть пробелы в своей системе контроля. Одного гестапо было для него уже мало. Надо было открывать второй фронт и создавать действенную организацию, которая была бы также подчинена ему, — новую службу безопасности.

Долгое время прежняя СД не пользовалась авторитетом. Приход нацистов к власти произошел без существенной помощи этой службы. К осени 1933 года в СД насчитывалось всего 100 сотрудников да еще столько же — на общественных началах. Гиммлер в своих действиях ее практически игнорировал. Служба безопасности пребывала длительное время в неизвестности, так как даже эсэсовцам ее предназначение стало непонятным.

Шарфюрер СС Адольф Айхман считал, что эта служба предназначена для сопровождения высоких бонз («сиди себе в автомашине да поглядывай по сторонам», — предполагал он), и перешел туда, однако вскоре «испытал большое разочарование». Отто Олендорф принимал СД за разведывательную организацию, но вынужден был констатировать, что «в 1936 году СД не вела никакой разведки».

Партийные аппаратчики не обращали на СД практически никакого внимания. Гауляйтер Шпренгер выгнал осенью 1933 года Беста, являвшегося уже тогда сотрудником СД, с его должности в полицейском аппарате земли Гессен. Когда летом 1933 года СД повела подкоп под премьер-министра земли Брауншвейг Клаггеса, министра юстиции Альперса и шефа полиции Йеккельна, чтобы сбросить их с занимаемых постов, то Клаггес обратился с жалобой на действия СД в высший партийный суд. Гиммлер был вынужден выбросить белый флаг. Руководитель брауншвейгской СД был изгнан из СС и брошен в концлагерь, а начальник его штаба предан партийному суду. В порядке компенсации за моральный ущерб Гиммлер присвоил Клаггесу, не бывшему даже эсэсовцем, звание группенфюрера СС, а Альперсу — штандартенфюрера СС.

Престижу СД был нанесен существенный урон, так что партийному руководству пришлось даже принять меры для ее моральной поддержки.

В глазах историков СД с первых же шагов своего существования представляла собой своеобразную тайную секту, по выражению Ойгена Когона, «носительницу даже в рядах партии ужаса и страха».

В действительности же в первые годы нацистского режима СД представляла собой скорее некую группировку высокоинтеллектуальной молодежи. Однако она уже тогда выполняла важнейшую функцию по охране партийного руководства.

После 30 января 1933 года с трудом сколоченная в голодные годы НСДАП стала разваливаться. Партийная элита заняла в Берлине командные государственные посты, партийные же бонзы среднего и нижнего звеньев в провинции, захватив добычу, превратились в феодалов. И в этих джунглях противостоявших друг другу партийных клик только СД оставалась централизованной организацией партийного руководства. Зачастую в сотрудничестве с полицией СД вела наблюдение за интригами новых господ, создавая систему контроля.

Организаторы слежки могли при этом сослаться на задание партийного руководства, призвавшего их разоблачать вражеские элементы в НСДАП. В июне 1934 года Рудольф Гесс заявил, что СД — единственная контрразведывательная организация партии.

Романтика секретной службы и противопоставление СД «маленьким Гитлерам» привлекли в нее группу молодых интеллектуалов, ставивших своей целью, наряду с профессиональным продвижением по службе, «улучшение национал-социализма», как потом писал один из них — Гюнтер д'Алквен[110].

Они пришли в СД, оставив позади себя руины социальной дезинтеграции, охватившей среднее сословие Германии в 30-е годы, будучи арьергардом бюргерства, в довоенные ценности которого уже не верили. Юноши 1900-1912 годов рождения находились на флангах молодежного движения, воспитываясь в духе противления неустойчивой демократии Веймара и стремления к созданию на месте «декадентской» республики нового, лучшего, специфически немецкого государства, превосходящего во всех отношениях западные государственные образования.

Разложение бюргерства, травма Версаля и представление о том, будто бы строжайшая дисциплина и личная самоотверженность смогут поднять отечество на прежнюю высоту, связывало этих людей. Патриотические лозунги учителей подкреплялись их энтузиазмом Многие юноши изучали юриспруденцию, а надо отметить, что в немецких университетах того времени господствовало представление о приоритете государственной власти. Студенты воспитывались в позитивистских традициях права, в соответствии с которыми профессор Бергбом еще в 1892 году заявил, что даже самый мерзкий закон имеет для юриста обязательную силу.

Таким образом, будущие правоведы превращались в юристов-функционеров, считавших своей главной задачей обеспечение требований государственной власти путем создания системы законов и предписаний. Государство было для них божеством, которому необходимо приносить любую жертву. Право имело поэтому одну-единственную функцию — предоставление государству необходимых юридических средств, чтобы оно могло беспрепятственно осуществлять свои намерения и планы.

Но какому государству они намеревались служить? Диктатура вполне соответствовала вождистскому умонастроению молодежи, так как переносила ответственность с безликого общества на вполне определенного человека из плоти и крови. Для сыновей бюргеров такая диктатура вполне могла быть и национал-социалистской. Готовность к принятию диктатуры росла по мере того, как на глазах молодых немцев заканчивалась социальная катастрофа бюргерства. Экономический кризис 30-х годов полностью оторвал молодежь от ее исторических корней, ибо и она была охвачена антикапиталистическим протестом своих отцов.

Недовольство международными банками и концернами содействовало укоренению в сознании многих из них мнения, что антисемитизм — верное средство для осуществления экономических реформ. При этом укоренилась доктринерская догма господства, связанная с харизматическим фюрером. Лишение социальных корней принесло с собой постепенный отход от нравственных основ буржуазного общества. Господство и власть, как таковая, сделались этической нормой самозванной элиты, выросшей из вульгарного национал-социализма.

В результате среди молодежи стало господствовать мнение, что новый порядок в третьем рейхе должен носить «разумный характер», диктатура одного человека — быть рациональной, а сама национал-социалистская революция — соответствовать основным правилам человеческого общежития. На деле же молодые национал-социалистские интеллектуалы столкнулись с примитивным стремлением к власти, пустой болтовней бонз и конъюнктурщиков, манией величия партийных аппаратчиков. Таковым третий рейх они себе не представляли.

И тут они узнали, что в СС создана организация, имеющая своей задачей вскрытие возникших в государстве недостатков и их исправление. Организация эта имела определенное влияние, так как за СД стоял Генрих Гиммлер, человек, стремительно идущий вверх. Для многих СД была надеждой и спасением. Сын ганноверского крестьянина, юрист и экономист Отто Олендорф, 1907 года рождения, член НСДАП с 1925 года, одним из первых разобрался в ее сущности.

Преподаватель в Кильском институте мировой экономики, он вместе со своим другом и учителем, профессором народного хозяйства Йенсом Петером Йессеном выступал против того, что считал вырождением национал-социализма, — государственно-социалистических, коллективистских направлений в партии. В конце концов он оказался на допросе в государственной тайной полиции. В письме своей жене Олендорф жаловался: «Во мне что-то изменилось. У меня нет более прежнего беспечного чувства безопасности в борьбе за наш национал-социализм».

Для него это был конец, так как партия не разрешала ему публично выступать с кафедр. Выход из создавшегося положения ему подсказал Йессен, который посоветовал обратиться к профессору Райнхарду Хёну, занимавшему тогда должность начальника отдела в центральном управлении СД в Берлине, располагавшемся на Вильгельмштрассе, 102. Олендорф отправился туда и был удивлен тем, что Хён привлекает к себе критически думающих людей. Так он был принят в СД.

Вместе с ним в СД пришли и другие интеллектуалы. К молодым сотрудникам службы безопасности первого периода теперь добавились еще более молодые национал-социалистские академики. К гессенцу Бесту и саксонцу Херберту Мельхорну в октябре 1933 года присоединился журналист Герман д'Алквен, а затем юрист из Вильгельмсхафена Герман Берендс.

Каждый из них приглашал своих знакомых и друзей в СД, так что в отделе Хёна скоро появились ученый-государственник доктор Франц Сикс со своим учеником Хельмутом Кнохеном, без пяти минут профессором литературы, а также саарбрюкенец Вальтер Шелленберг, 1910 года рождения, правовед и государственник, который еще во время учебы в Бонне был осведомителем СД. В нем Гейдрих усмотрел личность.

Привлечение этой интеллектуальной элиты СД избавило Гейдриха от опасности, угрожавшей динамике его полицейско-государственного аппарата. Поскольку до тех пор гестапо играло ключевую роль в его системе, он опасался, что будет слишком от нее зависеть. К тому же, несмотря на новые методы работы, в этой организации были еще сильны рудименты прусско-немецкой традиции управления и администрирования. Даже гестаповский юрист Бест оказался приверженцем старой чиновничьей системы и противником попыток Гейдриха внедрить революционную динамику вместо профессиональных знаний.

Между Гейдрихом и Бестом возникли некоторые трения, поскольку юрист слишком строго придерживался чиновничьей объективности.

Сотрудники Беста из его же собственных высказываний сформулировали текст, который повесили над рабочим столом Беста: «Против объективной работы возражений быть не может». Когда Гейдрих, как-то зайдя к нему в кабинет, прочитал эту надпись, то среагировал с издевкой: «Для министерских советников, с которыми вы здесь ведете переговоры, это может быть и справедливо. Но при существующем положении этот бюрократический тезис является полнейшей бессмыслицей и чепухой».

Трения между ними возникали и по кадровым вопросам. Гейдрих хотел видеть на ключевых позициях, гибких и ловких людей, не связанных юридическими нормами. Бест же считал, что ими могут быть только юристы. В отношении юристов Гейдрих придерживался мнения, высказанного однажды фюрером: «Я не буду спокоен, пока каждый немец не осознает, что быть юристом позорно».

Настоящий конфликт произошел, когда Гейдрих в начале 1935 года осуществил маневр, приведший впоследствии некоторых историков в замешательство. Неожиданно для всех он разделил СД на две части. Первую назвал «партийной формацией», в которую вошли все сотрудники полиции безопасности и которой надлежало стать инструментом объединения чиновничества с СС. Вторая часть должна была стать «разведывательной организацией» — «подвижным инструментом, органом ощущений и чувств на теле народа, видящим и слышащим все, что происходит у противника и во всех областях жизни».

Этим шахматным ходом Гейдрих избавился от давления гестаповских чиновников: Бест, Мюллер и Хубер перешли в партийную формацию СД.

Разведывательной СД Гейдрих предоставил неограниченное поле деятельности, заявив, что СД должна превратиться в своеобразный «Интеллидженс сервис» великогерманской империи.

Аппарат контроля СД был расширен и улучшен. В управлении безопасности на Вильгельмштрассе, где находился начальник штаба Гейдриха штандартенфюрер СС Зигфрид Тауберт, были созданы новые отделы.

Сама организация аппарата подтверждает предположение биографа Гейдриха Шломо Аронсона, что молодые сотрудники СД, «очарованные мыслью заняться таинственной шпионской деятельностью и разведывательными делами», были подвержены джеймс-бондовскому угару. В качестве прототипов они использовали персонажи из уголовных и приключенческих романов, в которых давалась явная переоценка британской секретной службы. В одной из таких книг Гейдрих вычитал, что ее шеф называл себя одной лишь буквой "Ц", что он не преминул скопировать. Поэтому в документации СД значилось: «Ц приказал» или «Решение по этому вопросу примет лично Ц». Был заведен даже штамп, на котором значилось: «Доложить Ц».

Не обошлось и без цифровой кабалистики: центральные управления обозначались римскими цифрами: I — организационные вопросы, II — контрразведка, III — зарубежная разведка. Входящие в них отделы имели арабскую нумерацию: I 1 — отдел надзора, I 2 — отдел, ведающий организационными вопросами, I 3 — отдел кадров, I 4 — реферат.

Центральные управления и отделы возглавлялись за редким исключением академиками и докторами. Во главе отдела организационных вопросов стоял дипломированный инженер доктор Вильгельм Альберт, начальником отдела надзора являлся юрист и экономист доктор Херберт Мельхорн, отдел борьбы с мировоззрением противника возглавлял профессор Франц Сикс[111], начальником отдела сведений о районах проживания стал профессор Райнхард Хён, а отдела противодействия разведывательным службам противника — оберфюрер СС Хайнц Йост[112].

Из этого штаба тянулись нити к семи командно-территориальным управлениям СД, созданным не в границах военных округов, а по территориальным принципам. Каждому из них подчинялись два-три округа, в составе которых оказались учреждения СД, располагавшиеся в сельских районах или больших городах.

Весною 1937 года управление СД «Северо-запад» отдало распоряжение, «чтобы каждый начальник провинциальных учреждений СД имел во всех населенных пунктах своего района нескольких доверенных лиц (не менее одного), которые в свою очередь должны располагать сетью осведомителей. Осведомители, однако, не должны знать, что работают на службу безопасности. Желательно, чтобы доверенные лица имели специальные блокноты, на листках которых телеграммным слогом ежедневно излагали свои сведения. Требовать от них пространных сообщений нецелесообразно, так как большинство людей пишут неохотно».

В число доверенных лиц рекомендовалось привлекать «всех людей, обладающих общими познаниями и способных мыслить логически и по-деловому, в первую очередь — учителей, районных партийных руководителей, членов СА и СС, руководителей крестьянских объединений, врачей и вышедших на пенсию чиновников».

В армии осведомителей СД членов партии или СС было совсем мало. Один из руководителей СД Хайнц Хеппнер уже после войны подсчитал, что в самой СД только около десяти процентов сотрудников были выходцами из СС, да еще процентов десять работали на общественных началах. Метастазы же ее раковой опухоли проникали во все слои немецкого общества. В самой СД, как на Вильгельмштрассе в Берлине, так и на местах, служили весьма представительные судьи, предприниматели, представители искусства. Так, в кобленцском округе в 1938 году из 24 человек, сотрудничавших на общественных началах, было 4 академика; из 11 доверенных лиц — 4 чиновника, 4 полицейских, 1 врач, 1 учитель и 1 ветеринар.

Со шпиками и доносчиками СД не работала. Полицейский теоретик Шлирбах утверждал, что «для национал-социалистского государства было бы недостойно пользоваться услугами шпиков и агентов». В служебных же записках полиции безопасности говорилось: «Использование профессиональных агентов не разрешается!» Адольф Айхман вспоминал, что в числе их доверенных лиц не было ни одного шпика, «да эти лица в само управление не заходили».

Лишь при Вальтере Шелленберге в управлении стали вестись дела в двух папках на доверенных лиц. В папке А имелись данные на доверенное лицо с указанием псевдонима, приводилась краткая биография без указаний имен, результаты проверки, расписка о сотрудничестве, перечень его сообщений или участия в каких-либо мероприятиях, связи. В папке Б собраны его донесения с указанием их ценности и оценкой (от «отлично» до «полностью непригодно») и приведена ведомость выданных ему средств. Настоящее имя доверенного лица указывалось в специальной картотеке.

Численность аппарата СД увеличивалась из года в год. Уже в 1937 году число сотрудников дошло до 3000, количество же доверенных лиц и осведомителей достигло 50 000.

Кардинальным, однако, оставался вопрос: за чем вести наблюдение и какие сведения получать? В период становления СД все было ясно и просто: выявлять и ликвидировать агентов противника в рядах национал-социалистов и раскрывать планы и намерения врагов. 30 января 1933 года НСДАП пришла к власти и установила контроль за полицейским аппаратом, так что борьба с противником могла вестись уже силами полиции.

Некоторое время СД выступала как вспомогательная полиция. 4 июля 1934 года Гиммлер объявил ее «единственной политической контрразведывательной службой», а через полгода дал указание: «СД должна выявлять противников национал-социалистской идеи, возглавить их ликвидацию и вести всю контрразведывательную деятельность государственного полицейского аппарата». Исполнительские функции ей, однако, запрещались. Взять на себя роль помощницы гестапо она, естественно, не пожелала, придумав себе новую миссию: стать духовной полицией, инструментом национал-социалистского контроля за мышлением людей.

Гиммлер так высказался по этому поводу:

«СД является крупнейшей мировоззренческой информационной службой партии и в конечном счете — государства… Службу безопасности интересуют только первостепенные мировоззренческие вопросы».

В качестве стража идеологической чистоты в государстве СД обеспечила себе новую область работы. В соответствии с высказыванием Гиммлера врагами были «коммунизм, еврейство, масонство, ультрамонтанизм, деятельность политизированных конфессий и реакции». По сути дела, это была новая формулировка старой задачи «борьбы с противником».

И СД превратилась в контрразведывательную организацию, прощупывая весь народ в поисках каких-либо идеологических отклонений, любых изменений «сердечной тональности сограждан». С Вильгельмштрассе шли непрерывным потоком циркуляры, телеграммы и телефонные звонки.

Так, окружное управление СД «Рейн» запросило Кобленц 25 ноября 1937 года: «Во многих докладах и информациях последнего времени имеются утверждения, что приговоры особых судов вызывают у населения резкую критику. Просим вас уточнить, какие именно решения судей… дают повод для критических замечаний…»

В сводном отчете из Кёльна за номером 037 говорится: "Позиции национал-социализма здесь в свете выступлений католической церкви довольно шатки. По сути дела, стоит вопрос, победила ли окончательно национал-социалистская революция или нет… Отмечаются случаи нападения на членов организации гитлерюгенда[113] Олива в Кёльне, срыва ее плакатов (Аугсбург, Альтенхофен), агитации против этой организации, ругани и хулиганских выходок".

21 марта 1937 года берлинское управление СД разослало циркуляр:

«Усилить наблюдение за появившимися в ряде населенных пунктов рейха организациями „Сионистского союза“… Установить строгий контроль за каждым его членом. При необходимости требуйте введения прослушивания их телефонных переговоров и перлюстрации переписки».

Тень СД преследовала немцев повсюду. Так, оберштурмфюрер СС Грилленбергер сообщал 26 января 1938 года с туристического теплохода «Дер дойче», находившегося в круизе по портам Италии: «Отпускник Фриц Шванебекк, 1901 года рождения, проживающий в Мюккенберге, при исполнении государственного гимна вел себя без надлежащего внимания и почтения… 60 туристов возвратились на борт корабля с большим опозданием… Есть случаи высказывания недовольства в отношении распоряжений по обмену валюты…»

Перед проведением выборов СД развертывала весьма активную деятельность, о характере которой свидетельствует, например, распоряжение, полученное местным учреждением СД в Эрфурте 4 апреля 1938 года: «… Докладывайте о всех лицах, которые, по имеющимся у вас данным, могут проголосовать против. Бюллетени для голосования подозрительных лиц будут подготовлены специально: на них на пишущей машинке без ленты пробьют цифры, под которыми идут их фамилии в списках. Цифры эти становятся отчетливо видны при обработке бумаги снятым молоком».

Дела на подозрительных граждан пухли, в них регистрировалось чуть ли не каждое их слово. В деле на главного редактора газеты «Франкфуртер цайтунг» были собраны многие его статьи периода Веймарской республики, из которых «отчетливо прослеживались его истинные политические воззрения». Даже ведущий национал-социалистский журналист Шварц ван Бергк попал под подозрение, написав в статье о Палестине, что и евреи могут сражаться за свое дело и умирать. По этому вопросу имеется высказывание обершарфюрера СС Хагена следующего содержания: «По моему мнению, недопустимо, чтобы журналист в национал-социалистской газете открыто признавал, что из пропагандистских соображений определенные заслуги евреев в Палестине умалчиваются».

СД не жалела сил и средств, приписывая нежелательным лицам еврейское происхождение. Так, профессорам Эрнсту и Генриху Серафимам, прибывшим в Германию из Польши, еврейское происхождение было приписано как «вполне подтвержденный факт». Для подкрепления этом версии сотрудник СД Аугсбург получил задание завербовать в Польше подходящего студента, который представил бы необходимые данные о генеалогической ветви этих профессоров. Особое внимание обращалось на то, чтобы заказчик остался неизвестным.

Гейдриха уже не удовлетворяло негласное установление господства над страной. Для тоталитарного контроля за мыслями людей необходим был шум, громкие идеологические лозунги, публичные выступления лидеров, строгая цензура. На первых порах Гейдрих использовал еженедельную национал-социалистскую газету Гюнтера д'Алквена «Черный корпус».

Эссенец д'Алквен, сын торговца шерстью, недовольный национальным бюргерским укладом, царившим в родительском доме, стал одним из первых руководителей местной организации гитлеровской молодежи, быстро усвоив, чтo требует партия от работников прессы. Сотрудник убогого издательства «Бремерской национал-социалистской газеты», выпускавшего написанные от руки манускрипты, он постоянно испытывал недостаток денежных средств. Контактируя с популярной в нацистских кругах газетой «Фёлькишер беобахтер», отличавшейся стерильностью, д'Алквен решил занять более высокую должность в журналистской иерархии.

Достичь более высокого положения сразу ему не удалось. Однако в начале 1934 года Гюнтеру была предложена должность главного редактора берлинской газеты «Ангрифф». Но он должен был предварительно составить редакционную программу. Впоследствии д' Алквен рассказывал: «И я совершил глупость, пожалуй, самую большую в своей жизни — я сказал правду… Я высказал мысль о целесообразности конструктивной оппозиции, так как в противном случае государство может погибнуть от обескровленных кровеносных сосудов».

Естественно, его кандидатура была отклонена.

Через несколько месяцев после этого Гюнтер ехал в одном купе вагона поезда вместе с начальником главного управления СС Виттием, направляясь на встречу с силезскими эсэсовцами. Разговорившись, он поведал ему свою историю. «Дружище, Гюнтер, — успокоил его тот, — я переговорю с Генрихом. Ведь теперь СА да и любой мелкий ремесленный союз имеют свои газеты. Почему бы не иметь ее и СС?»

Подобная же идея появилась и у партийного издателя Макса Амана. Идея понравилась Гиммлеру, который решил назвать газету «Черный корпус». Поэтому предложение Виттия оказалось своевременным, и д'Алквен получил назначение на должность главного редактора собственной газеты СС.

Любитель поучать, Гиммлер не преминул прочитать двадцатичетырехлетнему гауптштурмфюреру СС довольно продолжительную лекцию о газетном деле, по окончании которой д'Алквен сделал вывод, что «тот не имел ни малейшего представления об этом». Что касалось названия газеты, то д'Алквен предложил в качестве заголовка «Движение», но Гиммлер не согласился. За два дня до выхода газеты д'Алквен вместе с партийным художником-карикатуристом Хансом Швайцер-Мёльнером усиленно трудились над оформлением первой страницы. Руководство СС в это время достигло соглашения с партийным издательством Франца Эера, что оно возьмет на себя распространение 40 000 экземпляров газеты.

6 марта 1935 года в свет вышел первый номер, в подзаголовке которой значилось: «Газета охранных отрядов НСДАП, орган руководства СС». Редакция, насчитывавшая шесть сотрудников, расположилась но адресу: Берлин, Циммерштрассе, 88. К концу 1935 года газета, выходившая по четвергам, имела уже объем в 20 страниц общим тиражом 189 317 экземпляров. В 1937 году тираж достиг 500 000, а в годы войны — 750 000 экземпляров.

Этот успех объяснялся тем, что «Черный корпус» шокировал и в то же время околдовывал читателей. Резкие выступления против церкви и евреев, нападки на бюргерство и чиновничество, постоянные грубые выпады по отношению к людям, критически настроенным к государственным порядкам, позволяли в то же время кое-что читать и между строк. В народе «Черный корпус» получил даже имидж «единственной оппозиционной газеты», поскольку она действительно порой выражала оппозицию по отношению к партийным аппаратчикам, внутрипартийной коррупции и должностным махинаторам.

21 января 1937 года в газете была помещена статья, в которой говорилось: «После спада революции возникает опасность оцепенения. Об этом свидетельствует история. Мы, национал-социалисты, изучаем историю, чтобы сделать соответствующие выводы. Одним из них является необходимость появления новой формы оппозиции…»

В газете появлялись и достаточно смелые высказывания о том, что «на некоторые должности назначены национал-социалисты, не соответствующие им по своим способностям и знаниям.., что целый ряд партийных деятелей относятся к лицам, не имеющим партийных билетов, как к людям второго сорта, достойным презрения, не говоря уже о тех, кто по молодости лет был, может быть, даже марксистом…»

Когда летом 1935 года мюнхенские нацисты стали бить витрины еврейских магазинов, «Черный корпус» отозвался на эти события следующим образом: «Еврейский вопрос является одной из жгучих проблем нашего народа, но он не может быть решен уличным террором».

По теме «Здоровое народное восприятие» «Черный корпус» утверждал, что «обладающему самосознанием и чувством собственного достоинства судье нет необходимости обосновывать свое решение длинными объяснениями». Даже полиции эта газета рекомендовала подходить к понятию «врага государства» с большей осторожностью, поскольку «необдуманными и необоснованными действиями можно принести больше вреда нежели пользы». В другой статье предлагалось «проанализировать статистику числа случаев вынесенных обвинений, основанных на сведении личных счетов и доносах».

В связи с этим многие читатели испытывали определенное доверие к эсэсовской газете. Д'Алквен в редакционной статье от 18 февраля 1937 года писал: «Читатель должен был понять с самого начала, что мы не только хотим быть читаемой газетой, но и читаем сами, собирая необходимые материалы из настроений, мнений и опыта народа».

Именно эта статья навела шефа СД Гейдриха на мысль использовать газету в своей системе контроля и надзора. «Черный корпус» стал не только рупором, но и постоянным каналом непрерывно поступавшей информации о жизни и настроениях граждан. Гейдрих быстро нашел общий язык с д'Алквеном. Центральное управление СД будет поставлять в газету сведения своего информационного аппарата, а редакция направлять ему значительную часть читательской почты. Д'Алквен заготовил даже преамбулу, которая гласила: «В приложении пересылаем вам выдержки из читательской почты с просьбой дать им свою оценку. Благодарим заранее за труд. Хайль Гитлер».

7 июня 1938 года берлинец Пауль Кох прислал в газету письмо, в котором сообщал, что «мясник Густав Шивек, имеющий свою лавку на Штральзундерштрассе, 37, постоянно заворачивает отпускаемый товар в бумагу, на которой напечатана реклама еврейских магазинов, и спрашивал: нельзя ли направить его на путь истинный, набив морду?»

21 июня редакция отправила письмо начальнику отдела службы безопасности Сиксу. 8 июля в газету пришел ответ, гласивший: «Сообщаем для сведения, что письмо Пауля Коха направлено в соответствующее учреждение государственной полиции. О результатах расследования вы будете извещены».

Редакторы «Черного корпуса» быстро привыкли выпускать газету в тесном сотрудничестве со службой безопасности, используя ее архивы. Так, заместитель главного редактора, оберштурмфюрер СС Рудольф, запросил управление СД, «является ли некий Моргенштерн евреем или полукровкой», на что быстро получил ответ. Редакция газеты испытывала постоянную помощь коллег из центрального управления, получая необходимые материалы.

Важнейшие статьи предварительно обсуждались на редакционном совете. Обершарфюрер СС Хаген записал после переговоров с участием Рольфа д'Алквена, младшего брата Гюнтера, также входившего в состав редакции: «В отношении публикаций по еврейскому вопросу принято решение не выступать против принятой в настоящее время линии, до тех пор, пока не будет достигнуто окончательное соглашение с министерством экономики о фондировании выезда евреев из страны».

Сейфы управления СД стали открываться охотнее и чаще, как только там стало понято, что «Черный корпус» может активно дополнять недостающие СД функции. Полемические вопросы, поднимавшиеся в газете, часто производили на граждан более сильное впечатление, чем постоянные, но не очень-то понятные угрозы гестапо, так как отражали демоническую силу всезнания, почерпнутого из информации СД.

Так, газета буквально огорошила ультраконсервативный «Союз немецких офицеров» опубликовав выдержки из антинацистских выступлений членов союза на его земельном съезде, которые были занесены в закрытый протокол. Публицист Вильгельм Штапель был шокирован, когда газета привела цитату из письма, хранившегося в его столе, гласившую, что «на сторону Гитлера можно перейти лишь с консервативным отвращением и ужасом». Некий Вернер Грунд из Цвиккау, поблагодаривший британского премьер-министра Чемберлена за его усилия по сохранению мира, был немало удивлен, увидев этот текст в газете. А прокурор Вольфганг Денк из Лейпцига был ошеломлен публикацией его письменного обращения в правительство в защиту женщины, посаженной в концлагерь.

Время от времени газета официально признавала выдвинутые ею необоснованные обвинения или сделанные какими-то другими организациями и лицами неправомерные сообщения. Летом 1940 года, например, она поместила заметку, согласно которой «висбаденская судебная палата, приговорившая вначале к четырем годам тюремного заключения некоего местного жителя, обвиненного как подрывной элемент на основании публикации „Черного корпуса“, впоследствии во всем, к счастью, разобралась».

Согласованные действия СД и газеты могли бы принести еще большую пользу, если бы Гейдрих хотя бы соблюдал установленные в рейхе правила партнерства между прессой и секретной службой. Талантливый демагог, Гюнтер д'Алквен противился попыткам Вильгельмштрассе навязать «Черному корпусу» собственные тактические приемы. Ряд выступлений газеты противоречил интересам СД, характер и суть которой в то время для многих еще были непонятны. Между обоими партнерами поэтому стали накапливаться противоречия. Главный редактор газеты не допускал предварительной цензуры своих материалов со стороны СД, не пожелал принести в жертву своего попавшего под подозрение сотрудника Хайнара Шиллинга и возмущался использованием для маскировки некоторых действий СД удостоверений сотрудников «Черного корпуса». Люди Гейдриха же со своей стороны заявляли, что газета зачастую перебарщивает в своих нападках на действительных, а то и мнимых врагов режима и все в меньшей степени использует материалы, предлагаемые СД, в результате чего участились проколы.

Постепенно отношения между Вильгельмштрассе и Циммерштрассе охладели настолько, что Гейдрих был вынужден назначить в редакцию своего представителя — штурмбанфюрера СС фон Кильпинского, который должен был наладить хорошие отношения между обоими учреждениями.

Д'Алквен жаловался: «Мне очень жаль, что сотрудники СД, которые хотят с нами сотрудничать, обращаются со мною, как с каким-то посторонним человеком». Олендорф так сформулировал претензии своей службы к «Черному корпусу»: «Статьи газеты зачастую исходят из ложных предпосылок, делая необоснованные обобщения… Бросая тень на действительность, они вряд ли смогут воздействовать должным образом на читателей… и даже более того, своими формулировками и тоном они побуждают порядочных национал-социалистов встать на сторону лиц, подвергшихся, может быть и не без основания, ее нападкам».

Олендорф потребовал, чтобы их сотрудничество исходило из ряда условий, согласно которым «Черный корпус» станет впредь осуществлять свои выпады против тех или иных лиц, предварительно убедившись в соответствии фактам выдвигающихся обвинений и в готовности СД оказать свою помощь в этих вопросах, и чтобы поднимаемая проблематика предварительно согласовывалась с СД в целях более лучшего использования имеющихся у нее материалов и знаний".

Но редакция газеты отказалась признать руководящие претензии СД.

Да и Гейдрих убедился в том, что дальнейшая работа с общественностью с использованием «Черного корпуса» больших успехов ему не сулит. Перед ним вновь встал старый вопрос: в чем должна заключаться главная задача службы безопасности? Как выход из создавшегося положения напрашивалось слияние обоих его аппаратов — службы безопасности и гестапо — в единое целое.

Глава 9

ГЛАВНОЕ УПРАВЛЕНИЕ ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

Райнхард Гейдрих почувствовал опасность: служба безопасности и гестапо — две составляющие его аппарата господства — могли парализовать друг друга. Обе они постоянно стремились к расширению своих властных полномочий и установлению тщательного контроля за нацией, и для обеих великая Германия Адольфа Гитлера оказалась слишком малой.

Стала ясна допущенная в свое время ошибка, когда, начиная с 1935 года, в период становления СД не была точно определена сфера ее деятельности и не установлены компетенции по отношению к гестапо.

Обе эти службы занимались, по сути дела, одним и тем же делом, что зачастую приводило к столкновениям между ними. Возникала даже своеобразная конкуренция. Так, отдел II А (марксизм) гестапо охотился за теми же самыми коммунистами-подпольщиками, что и отдел II 2 (левые партии и организации) СД.

Чтобы положить конец конкуренции между ними, Гейдрих издал 1 июля 1937 года распоряжение о разграничении их полномочий.

«Ни конкуренция, ни попытки подчинения одна другой, но ликвидация параллелизма в работе и взаимодействие служб — вот каково требование времени», — призывал Гейдрих. Гестапо должно заниматься марксизмом, фактами измены родине и эмиграцией, СД же — наукой, народным творчеством и народным духом, искусством, образованием, партиями, вопросами государственного управления, конституцией, связями с заграницей, масонством, а также имеющимися объединениями и союзами.

И все же оставалось довольно обширное поле деятельности, где еще могли сталкиваться обе службы: церкви, секты, религиозные и мировоззренческие организации, пацифизм, еврейство, правозащитники, антигосударственные группировки («черный фронт» союзная молодежь и тому подобное), экономика, пресса. Поэтому и здесь было произведено разделение «труда»: СД должна была заниматься «всеми общими и основополагающими вопросами», гестапо же — «отдельными случаями, требующими вмешательства государственной полиции».

Длинный перечень поставленных перед СД задач не исключал опасений, что гестапо окажется в состоянии оттеснить ее в мировоззренческую область. В управлении службы безопасности в связи с этим стала проводиться экспертиза, доказывавшая правомерность руководящего положений СД. Гестапо же, мол, возникло по причине юридически-административной необходимости. Третий рейх нуждается «в мощном гаранте государственной безопасности, что соответствует целям и задачам политического движения». А это может обеспечить именно СД.

Фраза эта взята из меморандума, составитель которого неизвестен. В нем же говорилось, что задача гестапо — борьба с «антигосударственными явлениями», тогда как СД должна заниматься устранением «антинародных устремлений».

Этим посылкам давалась нижеследующая трактовка:

«Антигосударственная деятельность — это юридический феномен и она может быть доказана в тех случаях, когда какая-то личность своими действиями нарушает законы, защищаемые государством. Что же касается антинародных проявлений, то они, как правило, не преследуются законом, но таят в себе гораздо большую опасность для народа, а следовательно, и для государства, чем непосредственные антигосударственные проступки».

Вместе с тем СД старалась найти для себя новые сферы деятельности, которыми оказались зарубежный шпионаж и вопросы, связанные с расширением жизненного пространства.

Как уже было сказано, в вопросы шпионажа электролизовали умы молодых сотрудников. Вообще же создание службы внешней разведки было, по сути дела, случайным явлением, поскольку проистекало из того, что СД преследовала противников государства и за границами рейха. Одним из таких врагов оказался в свое время лидер «черного фронта» Отто Штрассер, который из Праги попытался начать донкихотовский крестовый поход против бывшего своего партийного шефа Гитлера.

Особую опасность для руководства СД представлял его нелегальный радиопередатчик, нарушавший тоталитарный контроль за мыслями граждан в третьем рейхе. СД удалось установить, что передатчик этот обслуживал инженер Рудольф Формис, бывший ранее техническим руководителем радио Штутгарта. И Гейдрих принял решение: «Формиса следует устранить». 10 января 1935 года он вызвал к себе бывшего механика, унтерштурмфюрера СС Альфреда Науйокса[114] и отдал ему приказ: «Доставьте Формиса в Берлин!»

СД выяснило, что радиопередатчик Штрассера находился в 20-30 километрах юго-восточнее Праги. Науйокс получил документы на имя коммерсанта Ханса Мюллера и выехал вместе со своей приятельницей, берлинской преподавательницей гимнастики Эдит Кесбах, на «мерседесе» за номером ИП 48259. И он нашел то, что искал: передатчик находился в деревушке Добрис, в одной из комнат местной гостиницы «Цахори». Тогда он поселился в этой же гостинице в номере 4, расположенном почти рядом с номером Формиса. Изготовив слепок от его ключа, Науйокс телеграфировал в свое управление: «Нашел». Получив через несколько дней инструкции, он начал действовать.

В 21.30 23 января Науйокс подал сигнал карманным фонарем из окна своего номера, делая круговые движения. Через несколько минут к нему в окно влез присланный на помощь сотрудник СД Вернер Гетч. Оба сразу же вышли в коридор и направились к комнате Формиса. Полагая, что его в номере нет, они попытались открыть дверь своим ключом. Но тот оказался дома. Тогда Науйокс постучал в дверь и на вопрос: «Что вам угодно?» — ответил, что ему позабыли положить кусочек мыла.

Формис открыл дверь, и в тот же миг эсэсовцы ворвались в его номер. Он попытался достать пистолет, но один из них выстрелил. Рудольф Формис был убит. Прежде чем на шум появилась прислуга, Науйокс и Гетч успели подложить под передатчик фосфор и поджечь его.

Гейдрих пришел в ярость от действий своих эсэсовцев, явно смахивавших на эпизоды из гангстерских фильмов. Однако и в следующие годы СД оставалась сборищем детективов-любителей, хотя и стала проникать в секретные службы. Начался систематический сбор иностранной информации, а некоторые сотрудники приступили к налаживанию сети информаторов через своих живших за рубежом знакомых.

Шпионскую деятельность возглавил оберфюрер СС Хайнц Йост, не имевший никакого опыта работы в этой области, но назначенный начальником отдела III 2 (борьба с разведками противника). Постепенно к шпионской деятельности стали привлекаться и другие отделы. «Еврейский» отдел имел, например, собственный аппарат на Ближнем Востоке, который собирал материалы по еврейско-арабскому конфликту в Палестине. Центральным пунктом сбора информации стало там информационное бюро в Тель-Авиве, шефом которого был журналист Райхерт, имевший своих осведомителей в обеих лагерях. Основными его источниками были: у арабов — лидер националистов Ибрагим Ханти, издатель газеты «Аль Дифа», а у евреев — лидер сионистов Файвель Полкес, бывший одним из командиров нелегальной еврейской армии «Хагана».

«Доктор Райхерт взял на себя обязательство, — было отмечено в управлении СД, — сотрудничать только с СД, рассчитывая на ее поддержку в необходимых случаях, и передавать полученные важные в разведывательном отношении материалы через господина фон Ритгена (информационное бюро) о пометкой X или по указанным ему Хагеном адресам».

Действия Райхерта были довольно успешными. В 1937 году он добыл письмо британского экс-премьера Стенли Болдуина, в котором шла речь о секретном англо-турецком договоре, за текст которого итальянская разведка предлагала 150 000 фунтов стерлингов.

Но чем интенсивнее СД пыталась внедряться в секретные службы, тем сильнее становилось противодействие ей военного абвера, возглавлявшегося адмиралом Канарисом, который ранее старался поддерживать добрые, но осторожные отношения со своим бывшим курсантом Гейдрихом.

После первых столкновений между абвером и гестапо в период, когда шефом абвера был Патциг (1932-1934), военное руководство посчитало, что Канарис будет, пожалуй, более подходящей фигурой, чтобы противостоять Гейдриху. Капитан 1-го ранга, ставший вскоре адмиралом, бывший в свое время командиром подводной лодки, Канарис считался противником Веймарской республики и слыл человеком, имевшим тесные контакты с Гейдрихом. При встречах оба они с удовольствием вспоминали время, проведенное на борту учебного крейсера «Берлин». Жене Канариса, Эрике, так не хватало игры на скрипке чуть ли не домашнего музыканта Гейдриха!

Рассказывали, что однажды Канарис с женою, проходя по Дёллерштрассе в южном пригороде Берлина, заметил высокого эсэсовца, прогуливавшегося с блондинкой, везущей детскую коляску. Канарис воскликнул: «Да это же Гейдрих!» Когда того окликнули, он, щелкнув каблуками, отдал гитлеровское приветствие и проговорил тоном бывшего лейтенанта: «Господин каперанг изволит проживать в Берлине?»

На что Канарис ответил: «Совсем недавно».

«А мы вот уже несколько дней живем на Дёллерштрассе», — отреагировал Гейдрих.

«Что вы говорите?! Какое совпадение!»

Они стали встречаться. По воскресеньям после обеда чета Канарисов отправлялась играть в крокет в саду дома Гейдрихов, а вечером те приходили к Канарисам на ужин, приготовленный самим адмиралом, с последующим домашним концертом. Позже обе семьи сблизились еще больше. В августе 1936 года Канарис приобрел дом на Дианаштрассе в берлинском районе Шлахтензее, а через полгода на близлежащей Аугусташтрассе в новом доме поселился шеф СД.

И в служебных отношениях Канарис и Гейдрих сначала находили общий язык. 21 декабря 1936 года Канарис и Бест подписали соглашение (получившее название «Десять заповедей»), определявшее компетенции абвера и гестапо. По нему абвер стал заниматься зарубежной разведкой и контрразведкой, тогда как гестапо взяло на себя вопросы, подпадающие под параграф 163 (государственная измена) с ведением соответствующего расследования. Поскольку абвер в мирное время не располагал военной полицией, то получил право привлечения гестапо в случае необходимости. Соглашение вместе с тем отдавало предпочтение военной разведке и контрразведке. В одном из его пунктов было записано:

«При рассмотрении отдельных случаев прерогатива отдается военной разведке и контрразведке».

Гестапо соглашалось не вмешиваться в расследование тех или иных вопросов, если абвер высказывал такое пожелание.

В последующем в ходе расширения экспансии СД такое преимущество абвера подверглось корректировке. На собственный страх и риск СД стала проникать в разведывательные сети абвера за рубежом, но только путалась под его ногами. Да и в вопросах изучения промышленного потенциала и состояния военной промышленности зарубежных государств они стали сталкиваться. Разрыв между Канарисом и Гейдрихом ускорила афера, выявившая полный дилетантизм службы безопасности.

В конце 1936 года Гейдрих получил по своим каналам сообщение, что в Советском Союзе якобы формируется оппозиция, преследующая цель насильственного свержения Сталина. Во главе ее будто бы стоит маршал Михаил Тухачевский, заместитель наркома обороны. Шефу СД в голову пришла фантастическая идея: а что, если попытаться подсунуть это сообщение Сталину да еще подкрепить его несколькими сфабрикованными документами. В результате с помощью Сталина и советских государственных органов можно одним ударом уничтожить все армейское руководство России!

Гейдрих даже рассчитал, каким образом это следует осуществить. От периода тесных отношений сотрудничества между рейхсвером и Красной Армией должны же были остаться документы, записки и письма с подписями тех советских генералов, которых теперь можно было бы обвинить в заговоре против Сталина. Если немного подправить стиль изложения и привести его в соответствие с 1937 годом, то любой человек убедится в том, что советские генералы совместно с немецкими офицерами намерены выступить против хозяина Кремля. Гейдрих вызвал к себе Науйокса, который в ту пору заведовал лабораторией по изготовлению фальшивых паспортов и документов, располагавшейся на Дельбрюкштрассе. Вместе с ним в суть секретной операции был посвящен руководитель восточного отдела штандартенфюрер СС Герман Берендс, и работа закипела.

Напрасно гауптштурмфюрер СС Эрих Янке, один из немногих специалистов-разведчиков СД, предупреждал, что сомневается в истинности полученного сообщения о Тухачевском. Это вполне могло быть трюком советской секретной службы. Откуда поступила информация? От живущего в Париже русского эмигранта, бывшего генерала Николая Скоблина. А на кого он работал? На СД и одновременно на советскую секретную службу. Но Гейдрих знал что делал. Он посадил Янке под домашний арест и получил разрешение Гитлера подсунуть Советам изготовленные обличительные документы. На все про все ему было дано четыре дня.

С этими документами Берендс выехал в Прагу и сумел через нужных людей уговорить тогдашнего президента Чехословакии Бенеша передать документы в Москву. В ответ советская сторона немедленно прислала в Берлин своего особоуполномоченного, который вступил в переговоры с Гейдрихом. По сведениям, полученным Шелленбергом, Москва заплатила за эти документы три миллиона рублей золотом.

11 июня 1937 года ТАСС сообщил, что маршал Тухачевский и еще семь генералов Красной Армии приговорены особым трибуналом к смертной казни «за поддержание отношений, враждебных Советскому государству с военными кругами одной из крупнейших иностранных держав. Осужденные сотрудничали с ее разведывательной службой». Казнь Тухачевского и его соратников положила начало самой кровавой политической чистке в истории сталинской России. В течение года красный царь уничтожил 35 000 офицеров — почти половину офицерского корпуса: 90 процентов генералов и 80 процентов полковников. Точнее говоря, советская армия потеряла 3 из 5 маршалов, 13 из 15 командармов, 57 из 85 комкоров, 110 из 195 комдивов и 110 из 406 комбригов[115].

Через несколько месяцев шеф зарубежной СД получил донесение, озаглавленное «Политическое положение в Красной Армии». Гейдрих прочитал: «Замена подвергшегося репрессиям командного состава новыми кадрами… потребует длительного времени. Знания и способности спешно подготовленных и назначенных на должности командиров не выдерживают никакой критики».

Райнхард Гейдрих торжествовал. Мемуаристы СС, начиная с Вальтера Шелленберга и кончая Вильгельмом Хёттлем, а также О. Хассе в своем фильме «Канарис» передали слова, сказанные шефом СД и повторенные Уинстоном Черчиллем и Никитой Хрущевым: «Служба безопасности рейхсфюрера СС лишила опасную для всех советскую армию головы».

Примерно в это же время один из офицеров генерального штаба, остановив референта отдела «Иностранные армии» немецкого военного министерства подполковника Карла Шпальке, спросил того, слышал ли он, как Гейдрих похваляется, заявляя, что ликвидировал Тухачевского. В ответ подполковник рассмеялся и ответил: «Это просто хвастовство Гейдриха».

Подполковник Шпальке был тогда, пожалуй, единственным человеком, знавшим правду. В действительности Тухачевский пал не из-за деятельности Гейдриха и СД. В 1937 году Шпальке не мог обосновать свои данные по этому вопросу, ныне же имеется достаточно доказательств, что группенфюрер СС Гейдрих был всего лишь маленьким и совсем незначительным пособником советской секретной службы.

Сталин уже давно решил разделаться с Тухачевским, который стал представлять опасность для диктатора и его господства своим авторитетом и силой. И случилось это задолго до представления Гейдрихом сфабрикованных документов. Сталин готовился к нанесению удара по военным с конца 1936 года. В декабре 1936 года советской шеф государственной безопасности Ежов создал «особое управление», названное «спецбюро», которое начало проводить расследование в отношении Тухачевского. Вскоре был арестован один из ближайших его сподвижников генерал Виталий Путна. 27 января 1937 года на показательном процессе против Карла Радека маршал впервые был назван публично другом «предателя Родины» Путны. 3 марта в своем выступлении на заседании Центрального комитета КПСС Сталин говорил о чудовищном ущербе, «который может быть нанесен Красной Армии кучкой шпионов, находящихся в ее рядах». 11 мая Тухачевский был снят с должности заместителя наркома обороны и назначен командующим удаленного от центра военного округа на Волге. А через три недели арестован.

Если сравнить эту цепь событий с заявлениями эсэсовских мемуаристов, то можно сразу же увидеть, сколь малым был вклад СД в аферу против Тухачевского. Например, Хёттль говорит, что «систематическая работа по изготовлению фальшивок» по заданию Гейдриха началась в апреле 1937 года, то есть в то время, когда Путна уже находился под арестом, а Сталин заявил о «кучке шпионов» в Красной Армии. Шелленберг же утверждает, что сфабрикованные документы были подброшены советской стороне в середине мая 1937 года, а ведь 11 мая Тухачевского уже отстранили от дел.

Если СД и сыграла какую-то роль в ликвидации Тухачевского, то следует отметить, что советская секретная служба при этом работала сразу по нескольким направлениям. По крайней мере, можно предположить, что Ежов был заинтересован в получении обличительных материалов из Германии, страны, в которой Тухачевский бывал неоднократно по служебным делам и с которой сотрудничал. Он был довольно частым гостем на маневрах рейхсвера, пожимал старческую руку Гинденбурга. Так что шефу НКВД было проще всего получить необходимые документы и материалы от национал-социалистского правительства, которое не собиралось сотрудничать в военном отношении с большевиками — «врагами всего мира».

Конечно, интерес Советов к обличительным материалам на Тухачевского следовало держать в тайне. Поэтому в дело был вовлечен агент-двойник Скоблин — генерал, сражавшийся против большевиков в годы гражданской войны. А «всезнающий» шеф СД Гейдрих так и не понял, что его просто-напросто вовлекли в некую игру.

Нельзя не отметить и того обстоятельства, что, не получив от Канариса материалы периода тесных связей рейхсвера с Красной Армией, Гейдрих был вынужден выкрасть их в одном из учреждений вермахта. Эксперт по России Шпальке утверждал, что Канарис о планах Гейдриха в отношении Тухачевского ничего не знал.

Об афере он узнал от самого Гейдриха во время совместного выезда с ним на конную прогулку. Это известие было отрицательно воспринято Канарисом, так как он понимал, что подобные авантюристические проделки не доведут до добра. По мнению биографа Канариса Абсхагена, афера с Тухачевским резко изменила отношение адмирала к Гейдриху да и к гитлеровскому режиму в целом. Не прошло после всего этого и года, как шеф абвера, Вильгельм Канарис, принял решение лишить власти руководство службы безопасности. Осуществить это, однако, ему не удалось.

Но более опасным, чем отношение к абверу вермахта, для СД было недоверие партии, вызванное действиями службы безопасности внутри страны. В рзультате Рудольф Гесс объявил СД единственной разведывательной и контрразведывательной организацией НСДАП.

Однако такое монопольное положение было предоставлено СД с условием, что она никогда не будет вмешиваться во внутренние дела партии, а должна заниматься только вражескими элементами, просочившимися в ее ряды.

Гиммлер и Гейдрих отдали строжайшие распоряжения, чтобы ни один эсэсовец не принимал ни в какой форме участия во внутрипартийных дискуссиях. Предоставление любых донесений о партийных делах было запрещено, поступившие же со стороны сообщения направлялись в партийную канцелярию без обработки. Не только партия, но и гауляйтеры следили за тем, чтобы СД не превратилась в организацию, осуществлявшую слежку за НСДАП.

Однако после реорганизации СД два ее сотрудника — Райнхард Хён, руководитель отдела II 2, и его подчиненный Отто Олендорф посчитали, что СД должна вносить коррективы в национал-социалистскую политику и осуществлять полезную критику.

При первой же встрече Хён сказал Олендорфу:

«Поскольку официальная критика отменена, задачей СД должна стать информация руководства партии и государства о событиях в стране и в особенности о недостатках, недоразумениях, ошибках и тому подобном».

Да Олендорф и сам, как старый боец и бывший руководитель партийной группой Хоэнэггельсена из-под Хильдесхайма, ждал только случая выступить против казавшихся ему катастрофическими недостатков национал-социалистского движения.

Олендорф, в котором многие его товарищи по партии усматривали тип невротического, постоянно чем-то недовольного и знающего обо всем лучше других интеллектуала, видел угрожавшие «здоровому организму национал-социализма» опасности. Их он подразделял на две категории: коллективное устремление в экономику и социальную политику и государственно-абсолютистские тенденции в конституционных вопросах. Для себя самого он ввел такие понятия, как «большевизм», к представителям которого отнес Роберта Лея и Вальтера Дарре, и «фашизм» с Карлом Шмиттом, проповедовавшим установление цезаризма без всяких норм и институтов, но с национал-социалистским оттенком.

Олендорф и его шеф Хён на полном серьезе полагали, что СД сможет оказать положительное влияние на развитие национал-социализма. Их отдел даже разработал концепцию наблюдения за жизнью страны, а Хён поставил задачу сбора информации о настроениях и мнениях всех слоев населения, а также реакции его на мероприятия правительственных и партийных органов. Только таким путем руководству государства станет известно, считал он, как воспринимается его политика народом.

Государственник Хён начал свою деятельность со сбора информации в высших школах и университетах, где ему все было знакомо. В его отделе было около двадцати молодых сотрудников, но никаких секретарей и какого-либо оборудования. Олендорф возглавил секцию экономики и создал за короткое время рабочий штаб из специалистов в этой области. Они стали собирать со всех концов страны данные по экономическому положению и подвергать их критическому анализу. Олендорф даже разработал памятную записку о характере и целях их работы, которую озаглавил «Экономика в национал-социалистском государстве».

Он, в частности, отмечал, что перевод экономики на военные рельсы вызвал напряженность и однобокое развитие всего народного хозяйства, в результате чего «крупные предприятия укрепили свое положение за счет ослабления средних и мелких. Частная инициатива в ряде отраслей свернута. Появились различные закупочные и распределительные организации со всеми своими недостатками. Произошли изменения в ценообразовании и оплате труда. Поэтому задача государственного и народно-хозяйственного руководства заключается в определении границ, за которые выходить не следует. В связи с этим возрастает роль СД, которая должна своевременно докладывать об истинном положении дел, настроениях и ошибках».

Объективные отчеты Олендорфа понравились Хёну настолько, что он в апреле 1937 года назначил его руководителем штаба всего своего отдела. Олендорф тут же распространил свою систему на все области жизни страны, положение в которых подверг тщательному анализу. А вскоре на Вильгельмштрассе образовались три рабочих штаба, которые стали освещать положение дел в рейхе: реферат II 21, занимавшийся вопросами культуры, науки, образования и народного духа; реферат II 22 — проблемы права и управления, партии и государства, высших школ и студенчества и реферат II 23 — все области экономики.

Доклады Олендорфа становились вое более критическими. Просчеты и ошибки назывались собственными именами: усиление власти концернов, непомерно высокие государственные расходы, коллективистские устремления немецкого трудового фронта, нападки на среднее сословие, мания величия партийных деятелей. Сами того не осознав, информаторы оказались на минном поле партийной неприкосновенности. Через некоторое время партийные функционеры поняли, что оказались в поле зрения СД. И началось то, что Олендорф впоследствии охарактеризовал как «длительную борьбу, поражения и победы и вновь поражения, коснувшиеся управления СД и его лично».

Летом 1936 года Хён осуществил выпад против главного историографа национал-социализма профессора Вальтера Франка с целью внедрения собственных ученых в эту сферу. С помощью враждебно относившегося к СД гауляйтера Юлиуса Штрайхера[116], Франк нанес ответный удар, вытащив на свет ранние высказывания Хёна о национал-социализме, в которых тот, в частности, утверждал: «Гитлер со своими национал-социалистским движением вызвал, прежде всего, дух противоречия». Когда эти слова дошли до ушей партийного руководства, Гитлер высказал сомнения в отношении возможности дальнейшего пребывания профессора Хёна на своей должности. Гиммлер и Гейдрих были вынуждены освободить Хёна, который на несколько месяцев скрылся в Швейцарии, чтобы переждать угрожавшее ему исключение из партии.

С уходом Хёна под огонь партийных бонз попал Олендорф. Если вначале рейхсфюреру СС нравились хорошо подготовленные и аргументированные доклады Олендорфа, но, как только партийное руководство стало выражать свое неудовольствие, осторожный Гиммлер отвернулся от него. Его секретарь Рудольф Брандт сказал в связи с этим, что Олендорф будто бы не умеет и корректно вести себя с начальством: «Вместо того чтобы подносить рейхсфюреру таблички с руническими надписями и поддерживать его высказывания в отношении древних германцев и их культуры, он пытается поучать его в вопросах, мало для него понятных, выдавая с совершенно серьезным выражением лица неутешительные прогнозы».

Гиммлер даже пошел на то, чего обычно старался избегать: через голову шефа СД Гейдриха он вызвал к себе упрямца Олендорфа и намылил, как говорится, ему шею. Без обиняков он заявил тому, что проводимая СД работа в области внутренней жизни страны является по своей сути нелегальной, и партия этого никогда не потерпит, что задача СД определена как ведение контрразведывательной деятельности против противников, а все прочее только вредит интересам СС.

Решением Гейдриха Олендорф был освобожден от обязанностей руководителя штаба отдела и возвратился к тому, с чего начал, — к экономике. 4 сентября 1937 года Гейдрих отдал распоряжение, в котором говорилось:

«В сообщениях о жизни страны речь может идти только о ходе внедрения национал-социализма в различные ее сферы и случаях противодействия в областях культуры, жизни общин и в материальной сфере».

При таких условиях Олендорф не пожелал оставаться дольше в СД. Когда же он обратился к Гейдриху с просьбой разрешить ему уйти из управления, тот отказал, исходя из того, что ему еще могут пригодиться его знания. Да и Гиммлер не пожелал с ним расстаться.

Только весною 1938 года Олендорфу, ставшему к тому времени штандартенфюрером СС на общественных началах, удалось перейти в управление торговли. Судьба его однако по-прежнему была связана с СД, поскольку он вынужден был ежедневно по нескольку часов работать в прежнем своем управлении на Вильгельмштрассе.

Случай с Олендорфом был не единственным. Он показал, что любых экспериментаторов из СД не ожидает ничего хорошего. Ставленник Гейдриха, Вальтер Шелленберг, отмечал: «Сообщения с фронта (так в СД назывались органы разведки и контрразведки, непосредственно контактирующие с противником) свидетельствуют о нарастающей неуверенности сотрудников в своей судьбе. Вместе с тем отмечается стремление целого ряда лиц к уходу со службы из центральных управлений».

Гиммлер и Гейдрих столкнулись с необходимостью прояснения статуса СД. Еще до ухода Олендорфа разразился скандал, высветивший непрочность созданного Гейдрихом аппарата, который едва не лишил Гейдриха власти и не разрушил партнерства обоих руководителей СС.

Истоки его относились к маю 1936 года и были связаны со следователем берлинского полицей-президиума — судебным асессором Эрнстом, который занимался делом некоего Отто Шмидта. В досье на него было записано следующее: «Возраст 29 лет, в 1921-1922 годах три раза привлекался к судебной ответственности, отсидел две, затем три недели и еще месяц за воровство, в 1924 году — четыре месяца тюремного заключения — опять же за воровство, в 1927 году — месяц тюрьмы за растрату, в 1928 году — четыре месяца заключения за вымогательство и в том же году еще шесть месяцев за вымогательство с применением насилия, в 1929 году — две недели за обман».

В 1935 году Шмидт был арестован по подозрению в вымогательстве. Допрашивал его тогда следователь Юстус. Мошенник признался лишь в совершении нескольких мелких проступков. После этого он попал к Эрнсту, которому удалось развязать Шмидту язык. Разговорившийся преступник рассказал, что от его вымогательств пострадали десятки, даже сотни людей, в том числе и видные личности — по большей части гомосексуалисты. Среди названных были прокурор Рюдигер фон дер Гольц — сын бывшего командира балтийского добровольческого корпуса; потсдамский полицей-президент штандартенфюрер СС граф фон Ведель; министр экономики Функ и некий генерал Фрич.

Таким образом, обычное уголовное дело превратилось в политическое. Вопросами борьбы с гомосексуализмом занимался криминальрат Иосиф Майзингер. Поэтому дело Шмидта было передано на Принц-Альбрехтштрассе. Майзингер обратил внимание на фамилию Фрич. Был ли это главнокомандующий сухопутными войсками, генерал-полковник барон Вернер фон Фрич, выступавший против создания военизированных подразделений СС? Майзингер поручил расследование капитану охранной полиции Хойзереру.

8 или 9 июля 1936 года тот представил Шмидту целый ряд фотографий с указанием имен и занимаемых должностей запечатленных на них лиц. Увидев фотокарточку Фрича с подписью «генерал-полковник барон фон Фрич, главком сухопутных войск», Шмидт сказал: «Да, это он».

Затем Шмидт показал, что как-то в ноябре 1933 года в зале ожидания берлинского вокзала Ванзее он обратил внимание на мужчину, одетого в темное пальто с меховым воротником коричневого цвета, с темной шляпой на голове, белым кашне и моноклем в глазу. Вместе с неким Мартином Вайнгертнером по прозвищу «баварец Зеппл» этот человек направился в темную улочку рядом с вокзалом. Последовавший за ними Шмидт наблюдал сцену их полового акта. Затем этот господин направился к Потсдамской площади, где Шмидт и задержал его, представившись «комиссаром уголовной полиции Крёгером». Задержанный заявил, что он генерал фон Фрич и предъявил удостоверение личности.

Желая откупиться, этот господин сказал, что у него с собой всего 100 марок, но он может дать и больше. Тогда они поехали в Лихтерфельде, где тот зашел в дом номер 21 на Фердинандштрассе. Возвратившись, он вручил Шмидту 500 марок и пообещал еще 1000 на следующий день. Деньги эти были им получены. А в середине января 1934 года Шмидт получил еще 1000 марок в зале ожидания вокзала электрички Лихтерфельде-Ост. Вместе с ним был его приятель Хайтер, которого он представил как своего начальника и которому передал 500 марок.

Майзингер торжествовал. Случай дал ему в руки мощное оружие против командования сухопутных войск. И он стал раскручивать дело Шмидта, который в августе сообщил новому следователю Лёффлеру дополнительные подробности к своему предыдущему рассказу. Его сообщник Хайтер подтвердил сказанное. У Майзингера не было никаких сомнений: этот Фрич — не кто иной, как ненавистный генерал-полковник.

О результатах расследования Майзингер сообщил своему начальству, и уже вскоре шеф СС Гиммлер доложил об этом Гитлеру. Но в имперской канцелярии его ждало разочарование. Адольф Гитлер, бегло просмотрев восьмистраничный протокол допроса, приказал сжечь «это дерьмо». Военный специалист фон Фрич был ему еще необходим, и он не собирался принести его в жертву из-за каких-то мелочей.

К своему разочарованию, Гиммлер представил диктатору дело Фрича в неподходящий момент: Гитлер относился в то время к военным с уважением, предоставил им свободу действий и воздерживался от критики. По свидетельству его адъютанта полковника Фридриха Хосбаха, генерал-адмиралу Бёму Гитлер как-то сказал:

— Возможно, ко мне и придет кто-нибудь из партийного руководства и заявит: «Все хорошо и прекрасно, мой фюрер, но такой-то генерал выступает и действует против вас». На это я ему отвечу: «Я этому не верю». И если даже мне будут предъявлены письменные доказательства, я просто порву эту мазню, так как моя вера в вермахт непоколебима".

Поэтому и Гиммлер с Гейдрихом были вынуждены порвать свою писанину. Однако прежде чем уничтожить дело Фрича Гейдрих приказал снять копию с наиболее важных материалов. По всей видимости, он полагал, что делу этому можно будет все-таки дать ход. И день этот наступил даже раньше, чем он думал. Дело в том, что после проведения совещания в имперской канцелярии 5 ноября 1937 года Гитлеру стало ясно: фон Фрич и военный министр генерал-фельдмаршал Вернер фон Бломберг будут лишь тормозить его довольно рискованную внешнюю политику.

На совещании присутствовали фон Фрич, фон Бломберг, Геринг, Хосбах, главком ВМФ Редер и министр иностранных дел фон Нойрат. Гитлер заговорил о своих планах, которые считал настолько важными, что рассматривал их в качестве «своего политического завещания», как занес в протокол Хосбах. Основными положениями в них были: самое позднее к 1943 году Германия должна расширить свое жизненное пространство даже с применением силы. Австрия и Чехословакия будут присоединены к Германии. Фон Фрич и фон Бломберг высказали сомнения чисто военного характера: чешские укрепления на границе взять нелегко, а в случае возникновения войны между Италией и Францией следует считаться с сильной французской армией на западных границах Германии. Поэтому ведение войны возможно только при нейтралитете Англии и Франции.

«Дискуссия принимала временами резкие формы, в особенности тогда, когда спор разгорался между фон Бломбергом и фон Фричем, с одной стороны, и Герингом — с другой. Гитлер не вмешивался, лишь внимательно слушая», — записал Хосбах.

На основе дискуссии у Гитлера сложилось определенное мнение. С такими военными начинать рискованные военные операции по претворению в жизнь национал-социалистской внешней политики нельзя. И он сразу же охладел к военному руководству.

В связи с этим майзингеровское расследование дела Фрича стало вновь актуальным. Но возвратился ли к этому вопросу сам Гитлер? Вряд ли. Нашелся человек, заинтересованный в том, чтобы напустить свору гестапо на командование сухопутными войсками. Им оказался Герман Геринг, бывший формально еще шефом прусского гестапо, которого неоднократно обвиняли в дилетантизме. Он частенько подвергался насмешкам со стороны военных, хотя и стал уже генерал-полковником. Осенью 1941 года Майзингер рассказал другому адъютанту Гитлера, Фрицу Видеману, что именно Геринг отдал ему распоряжение восстановить дело Фрича.

Скорее всего, это случилось сразу же после упомянутого совещания в имперской канцелярии, ибо уже во время поездки главкома сухопутных войск в Египет, начавшейся 10 ноября 1937 года, для слежки за ним были приставлены два сотрудника гестапо. В их задачу входило, в частности, выяснение, станет ли он посещать там места сбора гомосексуалистов. В середине января 1938 года Майзингер решил перепроверить показания Шмидта. Криминальинспектор Фелинг установил, что в соседнем с двадцать первым номером доме проживал ротмистр в отставке Фрич. Таким образом, в деле генерала Фрича появилась неувязка.

Однако заветная мечта Геринга сделаться военным министром стала, казалось, близкой к осуществлению, когда берлинский полицей-президент граф Вольф Генрих фон Хелльдорф рассказал ему некоторые новости, носившие весьма щепетильный характер.

12 января 1938 года генерал-фельдмаршал фон Бломберг, вдовец с 1932 года, имевший двух сыновей и трех дочерей, женился на бывшей стенографистке одного из центральных учреждений Эрне Грун. Их бракосочетание отметил узкий круг друзей и знакомых, а в качестве свидетелей выступили Адольф Гитлер и Герман Геринг. Новобрачные тут же выехали в свадебное путешествие. А криминальрат Курт Хельмут Мюллер, начальник отдела центрального управления уголовной полиции, вскоре после этого получил целую пачку старых фотографий от своего коллеги Герхарда Наука из реферата, занимавшегося вопросами соблюдения нравственности.

«Присмотревшись к совсем обнаженной парочке, — вспоминал потом Мюллер, — я прочитал на обороте фотокарточки имена сфотографированных. Имя женщины мне показалось знакомым. На других фотографиях она попалась еще три раза». В отделе регистрации жителей города он выяснил, что дама была новой женой генерал-фельдмаршала.

Когда он доложил об этом своему шефу, Артур Нёбе воскликнул: «И этой женщине фюрер целовал руку!»

Начальник уголовной полиции поделился новостью с полицей-президентом. 23 января граф навестил генерала Вильгельма Кейтеля[117], бывшего тогда начальником одного из управлений военного министерства. Он хотел получить от того подтверждение, что дама на фото и есть жена фон Бломберга. Оказалось, однако, что Кейтель ее никогда не видел. Поскольку самого Бломберга на месте не было, Кейтель отослал Хелльдорфа к Герингу. Как свидетель при бракосочетании, он должен был знать жену фельдмаршала.

Таким образом, 23 января 1938 года в руках Геринга оказалась козырная карта. Он сразу же понял, что в случае скандала генерал-фельдмаршала отстранят от должности. Но кто займет его кресло на Бендлерштрассе? Вне всякого сомнения, соперник Геринга — генерал-полковник фон Фрич. Этого-то ему как раз и не хватало!

Герингу пришлось набраться терпения на целые сутки, так как Гитлер должен был возвратиться из баварского Бергхофа только вечером 24 января. И не успел Гитлер появиться в имперской канцелярии, как там оказался Геринг. Адъютанту Гитлера, Хосбаху, он даже пожаловался, что ему приходится сообщать фюреру неприятные известия. На этот раз дело шло о военном министре фон Бломберге. После своего доклада Гитлеру о сути вопроса, он как бы между прочим упомянул и Фрича. После ухода Геринга Хосбах отметил, что фюрер, «хотя и был взволнован, но не проявлял озабоченности или подавленности».

Скорее всего, этой же ночью Геринг и отдал распоряжение Майзингеру восстановить дело Фрича. Уже на следующее утро оно лежало на столе Гитлера, из чего следует, что было подготовлено всего за ночь, да этого сотрудники гестапо и не скрывали. Второй адъютант Гитлера, Шауб, позвонил уже под утро Хосбаху и передал ему распоряжение немедленно приехать в имперскую канцелярию — видимо, сразу же после передачи туда дела Фрича.

Увидев через несколько часов Гитлера, Хосбах был удивлен реакцией Гитлера. Он, по всей видимости, тяжело переживал двойной прокол Бломберга и Фрича, потеряв наивную веру в прусско-немецких военных. Адъютант Видеман писал, что он «никогда ранее за все четыре года нахождения с Гитлером не видел его в таком состоянии. Заложив руки за спину, фюрер ходил, согнувшись, взад и вперед по своему кабинету, бормоча, что уж если такое произошло с фельдмаршалом, то на этом свете можно ожидать чего угодно». Прибывший на доклад генерал Герд фон Рундштедт[118] нашел Гитлера «в страшном волнении, он производил впечатление человека, в котором что-то надломилось и который потерял веру в людей».

Было ли это хорошо разыгранной сценой? Сначала, наверное, нет. Но вскоре в Гитлере проснулся, очевидно, дикий инстинкт, когда он увидел шанс разделаться одним махом с руководством вермахта и взять командование армией в свои руки. Теперь уж военные не помешают ему осуществлять задуманную им внешнюю политику, пусть даже явно авантюрную.

И он напустил на военных Геринга. Поскольку Хосбах высказал сомнение в вине Фрича, Гитлер поставил перед Герингом задачу перепроверить показания Шмидта. Геринг дважды побывал на Принц-Альбрехтштрассе и получил подтверждение того, что он и Гитлер желали слышать: свидетель Шмидт повторил сказанное им ранее. Тогда Хосбах в ночь с 25 на 26 января отправился по собственной инициативе к генерал-полковнику фон Фричу и рассказал обо всем, что замышлялось против командования сухопутными войсками. Фрич был буквально огорошен, сказав только: «Это — наглая ложь!»

Было ясно, что крупнейший кризис в истории вермахта проходил в условиях беспрекословного солдатского повиновения и культа фюрера. Французский маршал МакМагон так выразился по этому поводу: «Генералы — люди, которые во всем мире проявляют менее всего мужества к действиям». Фон Фрич ничем не отличался от своих коллег, смотревших, как говорится, в рот Гитлеру. До самого своего конца он так и не понял, что сделал с ним его фюрер, и не видел пропасти, в которую наверняка свалился бы, если бы его не поддержали товарищи. С чувством фатализма и тупой покорности он шел навстречу не только своей судьбе, но и судьбе Германии. Позднее он написал о Гитлере: «Этот человек — судьба Германии — как в хорошем, так и в плохом. Он будет идти своим путем до самого конца, и если там окажется пропасть, то он увлечет с собою нас всех — тут уж ничего не поделаешь».

Но нашлись офицеры, которые не пожелали добровольно подчиниться року. Хосбах долго упрашивал Гитлера принять Фрича, и тот в конце концов согласился. Вечером 26 января генерал-полковник был вызван в имперскую канцелярию. Туда же был привезен Шмидт, который, увидев Фрича, воскликнул: «Это он!» Под честное слово Фрич заявил, что вообще не знает этого господина.

Хосбах, находившийся в комнате для адъютантов, вспоминал: "После довольно долгого ожидания я услышал быстрые шаги в сторону двери, ведущей в библиотеку. Открыв ее рывком, в комнату ввалился Геринг, прикрывавший обеими руками лицо, плюхнулся на диван и несколько раз произнес, задыхаясь: «Это был он, это был он!»

Когда Гитлер заявил, что честное слово генерал-полковника его не удовлетворяет, Геринг посчитал, что его час настал, и, отведя в сторонку адъютанта Гитлера, Видемана, сказал тому: «Послушайте-ка, вы же можете поговорить с фюрером. Передайте ему, что он должен поручить мне армию. Я готов представить свои соображения по четырехлетнему плану ее реорганизации».

Этим он, впрочем не удовлетворился. Услышав, что Кейтель вызван к фюреру на 13 часов дня 27 января, он утром навестил его, желая услышать, кто же рассматривается в качестве преемника фон Бломберга. Кейтель успокоил Геринга, ответив: «Речь может идти только о вас, так как вы не станете же подчиняться армейскому генералу, будучи главкомом ВВС».

Геринг попытался подключить еще одного человека — самого отстраняемого Бломберга, и тот посчитал вполне естественным, если его преемником станет именно он — Геринг.

Но Гитлер не позволил Герингу нарушить собственные планы. На обращение Видемана он ответил:

— Об этом не может быть и речи. Геринг не сможет проинспектировать даже авиацию. Я в этих вопросах и то понимаю больше него.

Кейтелю же было сказано:

— Речи об этом быть не может. Он (Геринг) получил четырехлетний план, по которому ему отводится роль главкома ВВС. Лучшего кандидата на этот пост не отыскать, так что пусть рассматривает это как государственную задачу.

Бломберг впоследствии вспоминал о своем разговоре с Гитлером: «В отношении Геринга он сделал несколько нелицеприятных замечаний, отметив, что тот слишком тяжел на подъем (кажется, даже сказал, что слишком ленив), поэтому его кандидатура рассматриваться не будет».

Что же касается увольняемого в отставку военного министра, то после визита Кейтеля и Видемана к Гитлеру в душе у Геринга возникла ненависть к военной касте, среди членов которой не нашлось ни одного человека, кто хоть пальцем бы пошевелил в его защиту или выразил просто по-человечески симпатию. «Они еще горько об этом пожалеют», — подумал генерал-фельдмаршал. И во время прощального визита к Гитлеру предложил, чтобы фюрер и рейхсканцлер сам возложил на себя обязанности военного министра. Гитлер постарался скрыть от присутствующих свой триумф.

Генерал Альфред Йодль[119], бывший тогда начальником отдела «Оборона страны» военного министерства, присутствовавший на этой церемонии, записал в дневнике: «У меня невольно возникло чувство, что только что пробил судьбоносный час для немецкого народа. Что ждет не только наш народ, а и весь мир в ближайшее время, попавший в зависимость от непредсказуемых действий этой своенравной женщины — судьбы?»

Гитлер принял свое решение на следующий день. Кейтелю было сказано, что военное министерство (переименованное в верховное главнокомандование вермахта) будет возглавляться самим фюрером, генерал же оставался в должности начальника штаба. 4 февраля 1938 года все сомневавшиеся в политике Гитлера были устранены: Бломберг и Фрич отправлены в отставку, министра иностранных дел фон Нейрата[120] сменил Иоахим фон Риббентроп, 16 генералов стали пенсионерами, 44 получили другие назначения. Министерство пропаганды заявило о необходимости «концентрации всех сил». Путь к катастрофе был открыт, а Адольф Гитлер превратился в ничем не ограниченного диктатора.

Чтобы закрыть уголовное дело на Фрича, Гитлер решил, что тот при взаимном молчании должен просто-напросто подать прошение об отставке. Однако, поскольку против его ухода выступило командование сухопутных войск, Гитлеру пришла идея, чтобы его делом занялся специальный суд. В процесс включились военные и юристы, которые выступили в защиту генерал-полковника. 27 января начальник юридического отдела военного министерства Генрих Розенбергер обратился к Кейтелю, заявив, что ни о каком специальном суде речь идти не может, так как разбором дел офицеров должен заниматься военный суд. В соответствии с параграфом 11 уложения члены суда для генерал-лейтенантов и выше и его председатель назначаются фюрером. Кейтель не решился идти к Гитлеру с подобным требованием и возразил: «Вы должны иметь в виду, что эти люди выдвинуты революцией и рассуждают совершенно по-другому, чем мы».

Розенбергера поддержал министр юстиции Франц Гюртнер, усмотревший в этом деле шанс ограничить растущую власть аппарата Гиммлера-Гейдриха. На примере Фрича он хотел показать, к какому произволу придет рейх, если судьбу людей будет единолично решать полиция. Когда Гитлер обратился к нему за советом, министр юстиции затребовал всю документацию и протоколы допроса из гестапо и подверг их анализу. Свое заключение в осторожной форме и на принятом бюрократическом языке он сообщил Гитлеру.

«Вынести решение о виновности или невиновности, — говорилось в заключение, — я не могу и не имею права — независимо от личности, ее положения и занимаемой должности — так как это прерогатива суда».

Диктатору не оставалось другого выхода, как согласиться с назначением военного суда. В его состав вошли главнокомандующие сухопутных войск, ВМФ и ВВС и оба председателя имперского военного суда. Вместе с тем Гитлер поручил судебным советникам Бирону и Карлу Закку провести предварительную экспертизу. Не забыл он, однако, и притормозить действия военных: председателем суда был назначен Геринг, а тайная государственная полиция получила указание заняться расследованием дела параллельно.

Сначала казалось, что верх берет гестапо, так как не успел еще главный следователь Закк приступить к работе, как Фрич по собственной инициативе отправился на Принц-Альбрехтштрассе и предоставил себя в распоряжение гестаповских следователей. Друзья Фрича буквально остолбенели, поскольку даже последнему новобранцу в течение многих лет вдалбливалось, что гестапо не имеет права ни арестовывать, ни допрашивать солдат. Территория частей и подразделений вермахта считалась неприкосновенной для сотрудников тайной полиции, независимо от их званий и должностей.

Фрич побывал там дважды. 27 января его подверг допросу оберфюрер СС Вернер Бест в присутствии советника по уголовным делам Франца Иосифа Хубера. А 28 января Фричу устроили очную ставку с основным свидетелем обвинения, Шмидтом. Допросы Фрича относились к самым длительным за всю историю гестапо. Бест чувствовал какое-то смутное беспокойство. Конечно, генерал-полковник не производил впечатления самоуверенного человека, он явно нервничал и прилагал усилия к тому, чтобы как-то обосновать возникновение разговоров о гомосексуализме. Даже рассказал, что как-то просто оставил у себя переночевать двоих юнцов. Неблагоприятное впечатление оставили и долгие дебаты Фрича со Шмидтом.

Тем не менее история, рассказанная Шмидтом, не показалась Бесту достоверной. К тому же упоминание графа фон дер Гольца в качестве якобы его клиента оказалось химерой. О своих сомнениях Бест доложил Гиммлеру. Рейхсфюрер СС ответил: «А ведь и у воров есть свое понятие о чести».

Эти его слова следовало понимать, что мошенники в таких случаях лгать не будут. Тем не менее предыдущие показания Шмидта были перепроверены, в результате чего выяснилось, что все его показания — чистая выдумка.

Доверенное лицо Нёбе, Ханс Бернд Гизевиус, доложил своему шефу, что в случае с Фричем произошла ошибка, о которой Гиммлер и Гейдрих знали, но ничего не предприняли, чтобы приостановить дело. Шелленберг подтвердил: «Когда у Гейдриха появились сомнения, дело уже лежало на столе Гитлера».

На Принц-Альбрехтштрассе опустился «железный занавес» молчания. Не было произнесено ни слова и не был даже сделан какой-нибудь намек об истинном положении дел с Фричем. Более того, гестапо предприняло отвлекающий маневр. Его руководство распорядились допросить всех солдат, бывших денщиками генерал-полковника. Не были забыты и его бывшие адъютанты, а также матери тех двоих парней, которые у него как-то заночевали. Майзингер же принимал необходимые меры к тому, чтобы завравшийся свидетель Шмидт вновь и вновь подтверждал свои прежние показания.

Былое доверие Гиммлера к Гейдриху пошатнулось. К тому же ему, как отмечал генерал Йодль, приходилось «постоянно выслушивать упреки со стороны высших офицеров вермахта». На Принц-Альбрехтштрассе почти ежедневно поступали сообщения, что среди офицеров нарастает решимость покончить с властью обеих полиций: и политической, и безопасности. Гейдриху стало известно, что к его противникам присоединился и адмирал Канарис.

Он вызвал к себе Шелленберга, приказав захватить пистолет с патронами. Вместе с Гейдрихом они пошли в казино гестапо. Время летело быстро, Гейдрих нервничал. Взглянув на часы, он произнес: «Если в течение этого часа они не выступят в Потсдаме, то можно считать, что опасность миновала».

Только тут до Шелленберга дошло, что Гейдрих вполне серьезно считал возможным выступление против него гарнизона Потсдама.

И в действительности некоторые военные планировали такие действия, однако в последний момент спасовали, ограничившись патетическими высказываниями. Начальник генерального штаба Бек пытался понять глубинный смысл аферы с Фричем, а новый главком сухопутных войск генерал-полковник Вальтер фон Браухич[121] решительно воспротестовал против действий гестапо. Генерал-полковник фон Фрич послал Гиммлеру письменный вызов на дуэль, но его секундант, генерал фон Рундштедт, вызов этот не передал, а оставил у себя в качестве сувенира. Только полковник Хосбах и шеф абвера Канарис при поддержке защитника Фрича графа фон дер Гольца и советника Закка бескомпромиссно выступили против чернорубашечников.

Закк и фон дер Гольц подвергли сомнению показания Шмидта. Им удалось доказать, что генерал-полковник фон Фрич никогда не имел удостоверения, якобы показанного им Шмидту, и не жил на Фердинандштрассе. Фрич вообще не курил и не носил пальто с меховым воротником. Тем не менее место происшествия, описанное Шмидтом, сомнению не подвергалось.

Тогда графу фон дер Гольцу пришла на ум мысль проверить адресные книги. И он нашел однофамильца генерала ротмистра в отставке фон Фрича, проживавшего на Фердинандштрассе, 20. Закк со своими людьми поспешил по указанному адресу и установил: ротмистр фон Фрич действительно был на вокзале Ванзее, вступал там в связь с неким мужчиной. У ротмистра было пальто с меховым воротником, и он был заядлым курильщиком. Более того, этот Фрич действительно пытался откупиться от шантажиста, предъявив квитанции о снятии со своего счета в Дрезденском банке за номером 10220 указанных Шмидтом сумм.

Граф фон дер Гольц тут же поехал к своему подзащитному и вместо приветствия воскликнул: «Господин генерал-полковник, вы победили! Нами найден настоящий Фрич, и вопрос закрыт».

Но тот высказал сомнение: «Фюреру, пожалуй, этого будет недостаточно. Да он в такое и не поверит».

Опасение Фрича чуть было не подтвердилось. Гестапо приняло меры и арестовало ротмистра, убрав его с глаз долой. А он ведь рассказал Закку, что еще 15 января 1938 года у него был инспектор гестапо Фелинг. И он ему показывал свой банковский счет! Однако друзья генерал-полковника не зевали, и гестапо было вынуждено выпустить ротмистра Фрича на свободу.

10 марта началось заседание суда верховного главнокомандующего вермахта в берлинском «Пройсенхаузе». На нем рассматривалось дело барона Вернера фон Фрича, которое стало краеугольным камнем для гестапо. Через несколько часов заседание было прервано: Гитлер вызвал главкомов всех видов вооруженных сил в имперскую канцелярию. Причина была сообщена Фричу доверительно: фюрер приказал ввести войска в Австрию. Процесс продолжился через семь дней. Гестаповский свидетель Шмидт пытался придерживаться своей версии. Однако неожиданно для многих председательствующий Геринг загнал его, как говорится, в угол, поставив несколько риторических вопросов.

18 марта был вынесен приговор: «По делу генерал-полковника в отставке барона Вернера фон Фрича суд верховного главнокомандующего вермахта… на основании разбирательства постановил: признать его по всем пунктам обвинения невиновным».

Гиммлер и Гейдрих ушли в глухую оборону, ожидая, что вермахт разыграет теперь свою козырную карту. Но генералы молчали. Лишь Хосбах с Канарисом подготовили «предложения», которые армия должна была представить Гитлеру. В них говорилось:

«А. Реабилитировать генерал-полковника барона фон Фрича в глазах общественности, поскольку причина его отставки была широко опубликована прессой. Б. Произвести необходимые изменения в руководстве гестапо. В первую очередь речь идет о Гиммлере, Гейдрихе, Йосте, Бесте, Майзингере, Фелинге и некоторых других».

Но генералы их не поддержали. Бек, прочитав «предложения», положил их в свою папку: в результате кризиса Бломберга-Фрича спинной хребет руководства вермахта был в политическом смысле сломан. К тому же Гитлер совершил упреждающий маневр: он созвал группу генералов и реабилитировал Фрича, естественно, не возвратив его на военную службу, но назначив почетным шефом 12-го артиллерийского полка, которым он когда-то командовал.

Гиммлер же приказал расстрелять шантажиста Шмидта, наложил дисциплинарное взыскание на инспектора Фелинга и перевел его на малозаметную должность. Принимавшего участие в расследовании дела Фрича комиссара Эберхарда Шиле уволили из гестапо. Майзингера перевели в 1939 году в оккупированную Польшу.

Гиммлеру потребовалось довольно-таки продолжительное время, чтобы оправиться от фиаско в деле Фрича. Не забывал он и упреков со стороны руководства вермахта в свой адрес. Поэтому когда стало рассматриваться дело одного из фюреров СС в связи с выдвинутым против него обвинением со стороны вермахта, он приказал группенфюреру СС Шреккенбаху, занимавшемуся этим вопросом: «Расследуйте все и очень основательно, чтобы меня снова не упрекнули в некорректном отношении к вермахту».

Свое участие в афере Фрича Гиммлер всячески отрицал, утверждая, что стал жертвой недобросовестных и ни на что не пригодных чиновников. Хауссер по этому поводу заметил: «А ведь мы ему тогда поверили».

Рейхсфюрер СС следил с некоторой опаской за тем, чтобы в адрес вермахта со стороны СС и полиции не поступало никакой критики. Нападки на армию он не позволял даже на секретных совещаниях с руководством СС. Когда бригадефюрер СС Лео Петри представил ему в январе 1939 года тезисы своего доклада на предстоявшем совещании группенфюреров СС в Берлине, в котором упоминалась афера Бломберга-Фрича, Гиммлер зеленым карандашом повычеркивал эти места, а на титульном листе написал: «Докладывать в таком духе нельзя». Вот некоторые примеры его правки. У Петри было сказано: «Вермахт по отношению к СС стал несколько уступчивее и сговорчивее». Корректура Гиммлера: «…стал относиться с большим пониманием». Фразу Петри: «Вермахт попытался военизированные подразделения спецназначения СС во что бы то ни стало ликвидировать, либо подчинить себе…» Гиммлер заменил словами: «Вермахт попытался не допустить создание этих спецподразделений, а в случае их появления, подчинить своему командованию».

Шеф полиции безопасности Гейдрих также не избежал нервного потрясения. Об этом писала впоследствии Лина Гейдрих. Ведь ее муж знал то, что впоследствии ускользнуло от внимания историков: полицейский аппарат в результате аферы Бломберга-Фрича был ослаблен. Вообще-то эта афера завершила переход Адольфа Гитлера к тотальной диктатуре, но в отношениях между полицейским аппаратом и вермахтом ничего не изменилось. Новое командование вермахта по-прежнему относилось к СС враждебно. Пожалуй, даже конфликт между ними усилился. Противник Гейдриха Канарис и начальник его отдела зарубежной разведки и контрразведки подполковник Ханс Остер все в большей степени проникали в область политики, мешая гестапо и полиции безопасности действовать решительно в отношении некоторых лиц, враждебно относившихся к режиму.

Даже всегда и во всем поддакивавший Гитлеру генерал Кейтель, начальник штаба верховного главнокомандования вермахта, считал своим долгом препятствовать проникновению полицейского аппарата в военную сферу. Начальник генерального штаба Гальдер[122], заменивший генерала Бека после аферы с Фричем, как-то упрекнул Кейтеля за то, что тот всегда принимал сторону Гитлера. Со слезами на глазах Кейтель взмолился: «Гальдер, ведь я же делаю это только для вас. Поймите меня правильно!»

Райнхард Гейдрих хорошо знал, что его власть не безгранична. Поэтому он старался добиться еще большей ее централизации и устранения всего, что этому мешало. Потеря гестапо своего престижа весною 1938 года и кризис доверия СД побудили Гейдриха разработать новый план, по которому обе части его системы контроля должны были стать единым целым. Он стал вынашивать идею объединения СД и гестапо в единой службе имперской безопасности.

Нужно сказать, что и у Гиммлера еще летом 1938 года возникла мысль об объединении СС и полиции в едином аппарате — «объединенном охранном корпусе национал-социалистского рейха». При этом рейхсфюрер СС предусматривал два параллельных процесса слияния: сотрудники полиции общественного порядка должны были вступить в общую СС и образовать в крупных населенных пунктах эсэсовско-полицейские подразделения. Сотрудникам же полиции безопасности предстояло влиться в партийные организации СД. Этим целям служили и некоторые мероприятия, осуществленные им ранее. Так, осенью 1936 года руководителей эсэсовских округов назначили инспекторами полиции безопасности и СД. В конце 1937 года они же стали высшими представителями СС и полиции своих округов.

Им вменялось в обязанность в случае проведения мобилизации возглавить все подразделения СС, полиции безопасности и полиции общественного порядка.

Гиммлеровский план создания государственного охранного корпуса грозил ликвидировать самостоятельность СД. Намерение разрешить вступление сотрудников полиции на службу безопасности означало приход в нее прежде всего сотрудников гестапо, являвшихся до последнего времени основными конкурентами СД.

Вместе с тем новые сотрудники получили бы звания, соответствующие их полицейским должностям, без прохождения необходимой служебно-должностной карьеры. Так, обер-секретарь уголовной полиции автоматически становился унтерштурмфюрером СС, криминальрат — гауптштурмфюрером СС, а регирунгсдиректор — штандартенфюрером СС. К тому же приход новичков неминуемо привел бы к монополизации гестаповцев: резервы-то у них оказались бы значительные. Из 607 сотрудников гестапо в середине 1935 года только 244 были эсэсовцами, а к началу войны из 20 000 — лишь 3000 были членами СС.

Старые сотрудники СД не могли конкурировать с новыми коллегами, поскольку стартовые позиции у них были неодинаковыми. В полиции безопасности главенствовали традиционные полицейские чиновники и управленцы-юристы, в СД же — разношерстная группа лиц, выдвинувшихся благодаря своим партийным связям. В этом сказывалось то обстоятельство, что полиция безопасности была государственным учреждением, СД же — организацией партии.

Гейдрих решил положить конец этому неравенству. Объединяя СД с полицией безопасности, он хотел придать новой службе государственный характер и устранить два основных недостатка СД — зависимость от партии и отсутствие обязательного порядка прохождения службы, подобного чиновничьей карьере. Спор по вопросу области деятельности СД показывал, насколько эта служба зависела от политической воли партии.

Постоянное недостаточное финансирование СД лишь подчеркивало ее зависимость. Ежегодно казначею партии направлялось письмо с просьбой о выделении необходимых средств. Приведем к примеру отношение Освальда Поля, адресованное Францу Ксаверу Шварцу в 1936 году: «Не пугайтесь нашей просьбы. Касса СС опустошена, все ранее сэкономленные средства и резервы истрачены. Финансовое положение в последние месяцы стало просто катастрофическим. Месячный расход за это время не превышал 3000 марок».

Но Шварц неоднократно отказывал в выделении требуемых средств, жалуясь на недостаток денег в партийной кассе. Тогда в дело вмешивался заместитель фюрера по партии, изыскивавший кое-какие крохи.

Гейдрих хотел избавить СД от такой зависимости. В конце 1938 года он поручил Шелленбергу проанализировать возможность слияния СД с полицией безопасности, исходя из таких основных положений, как огосударствление СД, повышение ее статуса до имперского, независимость от партии. Время не терпело отлагательств, поскольку повсюду распространялись слухи, что дни СД сочтены.

4 апреля 1939 года Шелленберг отметил в своем дневнике: «Слухи исходят из предстоящего роспуска службы безопасности и ее включении в полицию. Особое внимание будет обращено на опыт работы каждого сотрудника и его образование, причем предпочтение будет отдаваться юридическому».

Слухи эти были небезосновательны. У шефа СС действительно появилась мысль о роспуске СД. Однако его остановили размышления о том, что его собственное положение всецело зависело от СД, ведь она признавалась единственной разведывательной и контрразведывательной организацией НСДАП. В случае ее роспуска возникала опасность, что подобная служба будет вновь воссоздана, но уже без участия рейхсфюрера СС.

Выполняя поставленную задачу, Шелленберг разработал проект новой суперорганизации. Он отбросил идею Гиммлера о создании государственного охранного корпуса (СС + полиция), предложив образовать главное управление имперской безопасности, объединив в нем СД как организацию партии с полицией безопасности в качестве государственной структуры (СД + полиция безопасности). В военных округах предлагалось ввести инспекторов и создать округа службы имперской безопасности с охватом всех имевшихся там подразделений СД и полиции. Главное же заключалось в том, что СД не войдет в состав полиции безопасности, а сохранит «собственный» облик.

Говоря другими словами, Шелленберг стремился добиться преимуществ государственного статуса независимости от партии и одинакового положения сотрудников СД и полиции безопасности, освободившись от должностных чиновничьих категорий гестапо. Его смущала мысль, что управленцы-юристы смогут существенно ограничить самостоятельность СД. Как и его шеф Гейдрих, Шелленберг был ярым противником нормативного мышления юристов. Будучи сам юристом, он обладал почти патологическим недоверием к юристам-управленцам, у которых, по его мнению, отсутствовала гибкость и ловкость новых людей-господ. Они, по его мнению, не представляли собой новый тип руководителей, способных, невзирая на законы общества и государства, неукоснительно выполнять любую волю диктатора, даже преступные приказы Адольфа Гитлера.

«Новый аппарат, — как сформулировал свои мысли Шелленберг, — должен обладать такой степенью подвижности, освободившись от тормозящего мышления, чтобы легко управлять рейхом в соответствии с указаниями фюрера».

Одним из таких юристов-функционеров, с которыми Шелленберг вступил в конфликт, был представитель старой юридической школы Вернер Бест, который считал, что на ключевых позициях должны находиться именно юристы-управленцы, и выступал против лишения полиции чиновничьих рангов. Бест разработал положение о прохождении службы, в котором руководителям СД и на государственной службе предписывалось иметь законченное юридическое образование.

Между Шелленбергом и Бестом началась самая настоящая партизанская война, которая выплескивалась за пределы Принц-Альбрехтштрассе. В апреле 1939 года Бест опубликовал в журнале «Немецкое право» статью, направленную против противников — юристов из окружения Гейдриха.

«Профессию юриста, — писал Бест, — в третьем рейхе следует понимать как деятельность лица, ответственного за соблюдение порядка в государстве, всецело владеющего техникой отдачи приказов в гражданском обществе и способностью осуществления контроля за их исполнением, хорошо знающего задачи руководства и требования общества в такой степени, что сможет осуществлять свои функции в любой сфере государственной и общественной жизни. Поэтому профессия юриста ныне — это „политическая“ профессия в рамках общественного порядка».

Эта статья Беста задела Гейдриха в такой степени, что он приказал Шелленбергу выступить с опровержением. И тот взялся за работу, положив в ее основу мысль, что, мол, статья Беста «дело личного восприятия и вкуса читателей». 25 апреля 1939 года вышла статья Шелленберга, в которой он писал: «Статья Беста не означает ничего другого, как попытку увековечить взятую им на себя наглость оценки государственного руководства с позиций знатока формы. Вместе с тем — это попытка увековечить недостатки того периода времени, который мы считаем преодоленным… К тому же сомнительно, действительно ли наступило время необходимости защиты со стороны „юристов“… Оправдательный приговор не попал в цель… Чванство и высокомерие».

Бест тем не менее продолжал требовать, чтобы и на сотрудников СД распространялись общеуправленческие нормы, а руководящий состав имел обязательную юридическую подготовку. Спор их, однако, был бесполезным. Проект Шелленберга не был утвержден сверх меры осторожным Гиммлером, опасавшимся его антипартийной направленности.

Прощупывание Рудольфа Гесса показало, что национал-социалистское руководство не допустит слияния партийной организации с государственным институтом и создания новой государственной сверхструктуры. Партийное руководство по-прежнему не желало, чтобы какой-то государственный орган, пусть даже возглавляемый верными национал-социалистами, получил возможность вмешиваться в партийные дела.

Создание главного управления имперской безопасности (РСХА) стало своеобразным компромиссом. Оно возникло 27 сентября 1939 года, но не имело права называться так официально ни в прессе, ни в переписке с другими организациями и учреждениями. Это была внутриорганизационная структура, шеф которой именовался «начальником полиции безопасности и СД». Не произошло и слияния СД с полицией безопасности: партия не допустила ее огосударствления.

Только отделы управлений СД и полиции безопасности вошли в состав главного управления имперской безопасности, продолжая действовать самостоятельно.

Было создано шесть новых управлений:

Первое (административно-правовое)[123] — из организационных и правовых отделов обоих управлений. Руководителем его назначили Вернера Беста (государственное учреждение).

Второе (мировоззренческие исследования) — из отделов I 3 и II 1 бывшего управления СД. Начальник — профессор Франц Сикс (партийное учреждение).

Третье (немецкое жизненное пространство — внутренняя территория страны) — на основе отдела II 2 управления СД. Руководитель — Отто Олендорф (партийное учреждение).

Четвертое (контрразведка) — из отделов II и III гестапо и отдела III 2 управления СД. Шеф — Генрих Мюллер (государственное учреждение).

Пятое (борьба с преступностью) — идентичное имперскому ведомству уголовной полиции и уголовному отделу управления полиции безопасности. Руководитель — Артур Нёбе (государственное учреждение).

Шестое (внешняя разведка) — из отдела III управления СД. Шеф — Хайнц Йост (партийное учреждение).

СД осталась, таким образом, зависимой от воли партийного руководства. Огосударствления нового аппарата не произошло, за исключением первого и четвертого управлений. Деятельность третьего не вышла за рамки дозволенного, хотя оно и занялось исследованием жизненного пространства. Ему не было дозволено превратиться в некую разведывательную организацию, действующую внутри страны. Олендорф по этому поводу сказал так: «Поскольку рейхсфюрер СС не намеревался создать действенную разведывательную службу, которая имела бы задачу обслуживания внутригосударственной сферы и в деятельности которой столкнулся со многими трудностями, он удовольствовался лишь оформлением внешнего фасада».

Служба безопасности могла бы превратиться в совсем малозначащую организацию, если бы не Олендорф и его сотрудники, которые пытались расширить сферу своей деятельности, зачастую вопреки соображениям Гиммлера. Это вызвало новые конфликты с партийным руководством, вследствие чего Гиммлер в 1944 году капитулировал перед ним полностью. У СД остались лишь две основные задачи: ведение разведки за рубежом и объединение лиц, которые во время Второй мировой войны возглавляли оперативные группы и спецкоманды, проводившие политический террор и осуществлявшие массовые убийства по расовым признакам в новой Европе Адольфа Гитлера.

Приказ об организованном терроре не коснулся только человека, заложившего, по сути дела, краеугольный камень этого аппарата власти, вызывавшего впоследствии повсеместный страх. Им был Вернер Бест, понявший, что даже юристам его склада места в новом мире не остается, и воспользовавшийся первой же оказией, чтобы уйти из полиции безопасности. В мае 1940 года он испросил у Гейдриха разрешение отправиться на фронт. Гейдрих, втайне довольный возможностью избавиться от Беста, который препятствовал многим его начинаниям и планам, отказал ему, заметив: «Всегда, когда у меня появлялась какая-либо хорошая идея, возникали вы и юридически аргументировано доказывали, что так дело не пойдет и что следует поступить по-иному».

Оба мирно закончили этот разговор, но со временем неприязнь Гейдриха к своему бывшему сотруднику становилась все сильнее и затем переросла в открытую ненависть. Бест однажды написал Гейдриху письмо, в котором пожаловался: «В свое время я пообещал вашей супруге, что стану для вас настоящим другом. Но друг вам был не нужен, вы хотели иметь подчиненного».

На это письмо Гейдрих не ответил. Он избегал даже встреч со своим юристом. Шефу же полиции общественного порядка Далюге написал: «Юрист у меня не должен занимать ведущих позиций во всех областях деятельности, но быть лишь советником… Вот это-то в конечном итоге — как ты знаешь — и послужило истинной причиной моего расставания с Бестом».

После ухода юриста Вернера Беста из полиции безопасности во властном аппарате Райнхарда Гейдриха не стало приверженцев даже урезанных либеральных свобод и остатков пусть и слабых правовых норм. Был снят последний тормоз. Начался период войн и массовых убийств.

Глава 10

СС И ВНЕШНЯЯ ПОЛИТИКА

Адольф Гитлер откинул правую руку в нацистском приветствии и обвел взглядом лица вошедших. Перед ним стояла вся высшая военная элита великогерманской империи. Главнокомандующие, начальники штабов и ведущие генералы вермахта прибыли в этот вторник, 22 августа 1939 года, в резиденцию Бергхоф, чтобы из уст фюрера услышать роковое решение: быть войне. «Я собрал вас, — начал Гитлер, — чтобы разъяснить сложившуюся политическую ситуацию, чтобы вам стало предельно ясно, на чем строится мое окончательное решение — действовать незамедлительно».

Из многочасового монолога фюрера военные узнали, что «никогда ранее положение Германии не было столь благоприятным, как сейчас»: Англия — в угрожающей ситуации, положение Франции складывается также не лучшим образом, Советская Россия готова заключить с Германией пакт о ненападении.

«Никому не известно, сколько мне осталось жить. Поэтому — столкновение именно сейчас», — закончил Гитлер.

В середине дня все отправились перекусить. Затем совещание продолжилось. С каждой новой минутой Гитлер заводил себя в припадке истерии. Его взгляд становился все фанатичнее и одержимее.

«Запереть сердца против жалости и сострадания! — выкрикивал он. — Жесточайший образ действий! Восемьдесят миллионов человек должны, наконец, обрести свои права!»

Внезапно совершенно спокойным, ледяным голосом он заявил, что уже на следующий день готов объявить точную дату начала военных действий против Польши.

«Так или иначе войны не миновать… Я предоставлю пропагандистский предлог для начала войны. Насколько правдоподобным он будет, никакого значения не имеет. Победителя не судят и не выясняют, — сказал он, — правда это или нет. При развязывании и ведении войны играют роль не вопросы права, а победа».

Когда военные разъезжались, они не могли предположить, что люди, призванные обеспечить обещанный Гитлером «пропагандистский предлог для начала войны», уже находятся в полной боевой готовности. Для выполнения этой миссии Гитлер избрал Генриха Гиммлера. Эта операция на вечные времена связала шефа СС с кровью и слезами, пролитыми в годы Второй мировой войны.

Об истинных планах Гитлера мог догадываться лишь начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер. 17 августа 1939 года в его дневнике появилась довольно загадочная запись: «Канарис… Гиммлер-Гейдрих… Оберзальцберг… 150 комплектов польской военной формы и снаряжения… Верхняя Силезия».

В переводе на нормальный языке это означало: от адмирала Канариса Гальдер узнал о совещании, состоявшемся в гитлеровской резиденции Оберзальцберг, на котором между диктатором и его эсэсовскими приспешниками Гиммлером и Гейдрихом состоялся обмен мнениями о некоем мероприятии, затеянном в Верхней Силезии, и что для этого потребуется 150 комплектов польского обмундирования.

Так начинался пролог драмы, стоившей миру 55 миллионов человеческих жизней.

Сама идея операции изначально принадлежала Райнхарду Гейдриху. Так, в период судетского кризиса в 1938 году шеф СД высказал следующее предложение: с помощью инсценированных стычек на границе, рейх должен обеспечить себе предлог для вторжения в Чехословакию. И только капитуляция Запада перед угрозами Гитлера, закрепленная Мюнхенским соглашением, помешала реализации плана Гейдриха. Предстоящее столкновение с Польшей позволило шефу СД вновь внести свою старую идею в повестку дня. Уже в начале августа Гейдрих знал, как заставить мир поверить в то, что именно Польша спровоцировала Германию на нападение.

План Гейдриха заключался в следующем: в ночь перед вторжением специальные группы СД, выступающие под видом подразделений польских солдат и ополченцев, должны изобразить ряд инцидентов по периметру польско-немецкой границы. Перед псевдо-поляками были поставлены следующие задачи:

— на несколько минут захватить немецкую радиостанцию в местечке Гляйвиц (ныне Гливице, Польша) и прокричать в прямом эфире на польском языке несколько антигерманских тирад;

— осуществить нападение на контору лесничества близ города Пичен севернее Кройцбурга;

— в местечке Хохлинден, на участке границы между Гляйвицем и Ратибором, уничтожить таможенный пункт.

Согласно замыслам Гейдриха затеянная им «военная игра» должна была выглядеть полностью реалистичной: какие же «бои» без погибших?

«Подобные неопровержимые доказательства польского нападения необходимы не только для иностранной прессы, но и для немецкой пропаганды», — считал шеф СД.

Возникал вопрос: где взять трупы? Циник Гейдрих решил и эту проблему: доставку «тел погибших» следует возложить на концентрационные лагеря. В день "X" во славу третьего рейха в «погибших» суждено было превратиться нескольким десяткам заранее умерщвленных посредством инъекции заключенных. Затем человеческие «консервы» (так определял их бесчеловечный язык гестапо) надлежало доставить на место кровавого спектакля в Верхнюю Силезию.

В первые дни августа Гиммлер и Гейдрих ознакомили с этим планом фюрера. Идея эта Гитлера захватила. Вскоре телексы управления СД отстучали командованию 23-го и 45-го штандартов СС, дислоцированных в районе населенных пунктов Гляйвиц — Бойтен — Оппельн, срочный приказ: безотлагательно направить в распоряжение Вильгельмштрассе 102 лиц, владеющих польским языком, для выполнения специального задания.

В это же время к начальнику полиции безопасности и СД был вызван оберфюрер СС Херберт Мельхорн. Посвятив его в план, Гейдрих поручил ему подготовку акции в районе Хохлинден. Следующим в кабинет Гейдриха проследовал штурмбанфюрер СС Альфред Науйокс, старый его соратник по дням становления СД. Ему была поручена операция по захвату гляйвицкой радиостанции.

Цель операции (…необходимо переложить вину за грядущие события…), Науйокс понял с полуслова. Гейдрих приказал штурмбанфюреру СС отобрать шесть человек понадежнее и направиться в Гляйвиц; там обосноваться, произвести разведку местности и ждать специального сигнала. Таким сигналом к началу операции должна была послужить фраза: «Бабушка умерла». Гейдрих предупредил подчиненного:

«Первое: по поводу этой истории вы не имеете права связываться ни с каким немецким учреждением в Гляйвице. Второе: никто из вашей группы не должен иметь при себе документы, доказывающие его принадлежность к СС, СД, полиции или удостоверяющие подданство германского рейха».

10 августа Науйокс, отобрав пять человек из своей службы и прихватив переводчика для «зажигательного радиовыступления», отбыл в Гляйвиц. Там группа разместилась в двух гостиницах. Сам Науйокс остановился в «Хаус Обершлезиен». После этого он занялся заданием. Разведка на местности показала, что радиостанция находилась за городом, на Тарновицком шоссе, за высоким двухметровым проволочным ограждением, причем территория радиостанции и прилегающие к ней два здания фактически не охранялись.

Тем временем Гейдрих собрал у себя другие ключевые фигуры предстоящей операции для заключительного совещания. Роли были распределены следующим образом: начальнику управления внешней разведки, бригадефюреру СС Хайнцу Йосту, надлежало раздобыть польское обмундирование; оберфюреру СС Отто Рашу[124] поручалось возглавить нападение на Пиченское лесничество, а оберфюреру СС Мельхорну, предварительно очистив территорию вокруг местечка Хохлинден от расположенных там подразделений вермахта, координировать действия «нападавших» и «защитников». Оберштурмбанфюрер СС Оттфрид Хелльвиг[125] с группой переодетых в польскую форму эсэсовцев должен был с юга (со стороны границы) атаковать Хохлинден, а штандартенфюрер СС Ханс Труммлер[126], командовать «пограничниками», защищающими городок. На шефа гестапо оберфюрера СС Генриха Мюллера возлагалась задача по доставке и распределению «консервов» на «поле боя».

К середине августа все приготовления были закончены, о чем Гиммлер и Гейдрих поспешили доложить Гитлеру. Приказом фюрера для СД открылся доступ к секретным вещевым складам вермахта. Сохранилась запись в дневнике ведомственной группы абвера от 17 августа 1939 года:

«Фюрер поручил руководителю управления абвера адмиралу Канарису следующее: предоставить 250 комплектов польского обмундирования для мероприятия рейхсфюрера СС Гиммлера».

В соответствии с этим распоряжением капитан Динглер, офицер абвера при штабе VIII военного округа в Бреслау (Вроцлав), получил указание передать польскую форму уполномоченному СД, а также польское оружие и солдатские книжки. Бригадефюрер СС Йост отдал распоряжение доставить полученное в помещение школы СД в городке Бернау, севернее Берлина, на территории которой эсэсовцы, отобранные для операции, репетировали «ночное нападение польских войск».

Большинство статистов получило польские мундиры, карабин и по 30 патронов к нему. Группам, атакующим лесничество и таможню, отводилась роль польских партизан.

«Одеждой этих парней служила зеленая рубаха, штатские пиджаки и брюки различной расцветки. В качестве головных уборов использовались шляпы и кепки», — рассказывал впоследствии участник событий хауптшарфюрер СС Иосиф Гржимек.

20 августа Мельхорн собрал всех участников предстоящей акции в актовом зале школы СД для последнего инструктажа и скупо изложил им суть «особого секретного задания». После этого эсэсовцы загрузились в закрытые грузовики и выехали к месту назначения.

Гржимек вспоминал: «Перед отъездом нам категорически запретили в течение поездки высовываться из машин, общаться с посторонними, ввязываться в разговоры».

Через два дня в управление СД поступили донесения, позволившие Гейдриху заключить, что к началу акции все готово. 23 августа Гитлер назначил время нападения на Польшу — 26 августа, 4.30 утра.

Возможно, Гейдрих был бы менее самоуверенным и тщеславным, знай он, что в эти же часы противники режима из абвера оформляют протокол гитлеровской речи, произнесенной им перед генералами 23 августа, содержавший помимо истинного текста также и апокрифическое заявление диктатора (оказавшееся весьма близким к действительности) о том, что тот намерен послать несколько рот вермахта на границу с целью разыграть «польское нападение».

Этот протокол попал в руки оппозиционного лидера молодежи Германа Мааса, который с помощью руководителя берлинского бюро американского телеграфного агентства Ассошиэйтед Пресс Льюиса П. Лочнера переправил документ в английское посольство. Так что уже во второй половине дня 25 августа правительство Великобритании располагало сведениями о том, что Гитлер собирается начать войну против Польши, прибегнув к целевым провокациям на границе.

Мероприятие могло провалиться и по другой причине. Об этом не подозревал даже Гитлер, отдавая 25 августа в 15 часов приказ начать военные действия против Польши на следующее утро. К этому времени Гейдрих уже успел по телефону отдать последние указания своим подчиненным. Так, Науйоксу было сказано не покидать гостиницу, так как в любую минуту ожидается сигнал к действию. Мельхорн получил приказ направить группу Хелльвига к границе. Мюллер послал в пункты назначения свои грузовики с «консервами».

Однако в это время случилось то, что Гейдрих никак не мог предвидеть. Вечером 25 августа в рейхсканцелярии Гитлера ждали две новости, заставившие диктатора поколебаться: итальянский посол доложил, что дуче не может участвовать в военной авантюре, а из Лондона пришло сообщение о заключении договора о взаимопомощи между Англией и Польшей.

Фюрер спешно вызвал к себе генерал-полковника Вильгельма Кейтеля. Выбежав навстречу, Гитлер закричал: «Все отменить! Срочно Браухича ко мне! Мне нужно время для переговоров».

Часы показывали 18.30. Кейтель бросился к телефону и, связавшись с главнокомандующим сухопутными войсками генерал-фельдмаршалом Браухичем, передал директиву: «Начавшуюся операцию по плану „Вайсс“ в 20.30 прекратить в связи с изменившимся политическим положением!»

Только с огромным трудом удалось остановить запущенную на полные обороты гигантскую военную машину. Изменение обстановки напрямую касалось и Гейдриха. Его приказы о свертывании операции понеслись в Верхнюю Силезию. Однако с группой оберштурмбанфюрера СС Хелльвига, уже просочившейся на польскую территорию, Мельхорну связаться не удалось. В итоге диверсанты Хелльвига обстреляли таможенный пункт Хохлинден, получив вооруженный отпор. Только вмешательство шефа гестапо Мюллера остановило перестрелку.

Мельхорн и Хелльвиг так и не смогли договориться, кто же из них несет большую ответственность за предстоявшую стычку. Очевидно, именно оберштурмбанфюрер принял предварительный приказ Мельхорна за окончательный. Как потом выяснилось, Хелльвиг посчитал пароль «Маленький глухарь» сигналом о полной готовности, а пароль «Большой глухарь» — командой к началу операции. В свою очередь для Мельхорна слова «Маленький глухарь» означали команду «в ружье», «Большой глухарь» — «готовность номер один» и только пароль «Агата» должен был стать сигналом к атаке. Однако подозрительный шеф СД Гейдрих увидел в этом инциденте больше чем простое недоразумение: у него возникло подозрение, что кое-кому умышленно захотелось сорвать акцию.

С самого начала многих удивило, что в качестве ключевой фигуры операции Гейдрих избрал именно оберфюрера СС Мельхорна. Бывший адвокат из Хемнитца, один из старейших и наиболее умных сотрудников службы безопасности, слыл в управлении СД «сомневающимся советником». Он принадлежал к числу интеллектуалов старого типа, которые сопротивлялись беспринципной безрассудности Гейдриха и его ближайшего окружения. В 1937 году Мельхорн был освобожден от должности начальника отдела по надзору за несением службы сотрудниками управления СД и переведен в МВД, по линии которого выезжал в исследовательские командировки в Америку и Японию. Возможно, двойственному мышлению Гейдриха и соответствовала идея привлечь к участию в «военном спектакле» осторожного и осмотрительного Мельхорна. Шефу службы безопасности хотелось иметь гарантию, что во время операции не случится никаких неожиданностей. Однако, когда Гейдриху донесли, что Мельхорн считает операцию «историческим преступлением», шеф СД задумался, а после ее срыва 25 августа решил окончательно избавиться от Мельхорна. Саксонца заменили на Мюллера из гестапо и освободили от занимаемой должности. Более того, Мельхорну запретили впредь переступать порог управления СД. Оберфюрера, единственного человека, которого Гейдрих ценил, но и опасался, перестали повышать в звании. Хелльвигу также пришлось уйти. Его место в предстоящей операции занял уже задействованный как «защитник» штандартенфюрер Труммлер.

Вторая попытка удалась. Стоило 31 августа Гитлеру объявить окончательную дату вторжения (1 сентября, 4 часа 45 минут утра), как Гейдрих отдал соответствующие команды своей тайной армии на польско-германской границе. В 16 часов в гостиничном номере Науйокса в Гляйвице раздался телефонный звонок. Подняв трубку, он услышал только одну фразу, сказанную с металлом в голосе: «Срочно перезвоните!» Эсэсовец тут же набрал известный ему номер на Принц-Альбрехтштрассе и потребовал соединить его с адъютантом Гейдриха. «Бабушка умерла», — прозвучал в трубке тот же высокий голос. Науйокс все понял. Он собрал своих людей и договорился с ними к 19.30 выступить и захватить радиостанцию. Примерно в это же время Мюллер из особняка гестапо в Оппельне дал старт своим грузовикам. Он спешил: трупы надлежало вовремя доставить на место. Имелись «консервы» и для Науйокса. Их следовало оставить у входа на радиостанцию не позднее 20.20.

Тем временем Науйокс и его люди уже подобрались к радиостанции. Около 20 часов служащий Фойтцик заметил, как пятеро неизвестных вошли в машинное отделение и побежали вверх по лестнице по направлению к студии. Фойтцик хотел было поинтересоваться, что эти господа хотят, однако увидел наставленное на него дуло пистолета. Команда Науйокса: «Руки вверх!» — заставила повиноваться и остальной персонал радиостанции. Штурмбанфюрер дал условный сигнал, и его люди подняли шум.

«Мы открыли огонь из пистолетов, — вспоминал он впоследствии, — несколько раз выстрелили в потолок, чтобы создать неразбериху и запугать людей».

Служащих связали и заперли в подвале. Науйокс рассказывал:

«Потом мы изрядно попотели, чтобы понять, как начать передачу».

Наконец, им удалось обнаружить так называемый «грозовой микрофон», по которому радиостанция в случае приближения грозы обычно оповещала слушателей. Науйокс достал текст, и через несколько минут тысячи немцев в округе услышали невнятные беспорядочные выкрики на польском языке, прерываемые выстрелами. Представление длилось всего четыре минуты, после чего Науйокс и его команда ретировались. На улице штурмбанфюрер заметил труп, лежавший перед входом в радиостанцию, — о нем позаботился Мюллер. Науйокс вскользь оглядел тело и дал команду к отходу.

В двух других приграничных точках все также шло по плану. Когда Иосиф Гржимек вместе со своей группой покидал разоренное ими здание таможенного пункта Хохлинден, в темноте он обо что-то споткнулся.

Гржимек вспоминал позже:

«Пригнувшись, я обнаружил несколько человек в польской военной форме, неподвижно лежавших на земле… У всех них головы были наголо побриты. Я присел на корточки, так как решил, что это кто-то из наших товарищей. Но попытавшись приподнять одно из тел, понял, что имею дело с окоченевшим трупом».

Рейхсфюрер СС не слишком расстраивался по поводу нескольких мертвых заключенных из концлагерей. Он дал фюреру то, что требовалось: польскую провокацию. В то время как солдаты и танки третьего рейха уже вели бои на польской территории, пропагандистская машина Гитлера с фальшивым негодованием оповестила мировую общественность о чудовищном преступлении, совершенном на границе великой Германии.

«Польские мятежники перешли немецкую границу», — гласил заголовок передовицы партийного органа «Фёлькишер беобахтер» за 1 сентября 1939 года. Газета сообщала, что чудовищное злодеяние в Гляйвице «очевидно являлось сигналом для начала нападения польских партизан на немецкую территорию».

В другой газете говорилось:

«Подразделения полиции безопасности, несшие пограничную службу, дали отпор непрошеным гостям. Боевые действия продолжаются до сих пор».

Руководство третьего рейха подхватило эту тему. В своем выступлении в рейхстаге 1 сентября Гитлер, например, заявил, что в истекшую ночь на границе произошли четырнадцать столкновений, в том числе три крупных. Министр иностранных дел фон Риббентроп сообщил французскому послу, что польская армия в трех местах перешла имперскую границу. Даже Герман Геринг, связывавший свои собственные планы с курсом Гитлера на войну, рассказывал шведскому посреднику Биргеру Далерусу: «Война разразилась из-за того, что поляки осуществили нападение на радиостанцию в Гляйвице».

Крик, поднятый не только прессой, но и влиятельными государственными деятелями, побудил Мюллера к новому театральному действу. Вместе со своим коллегой, начальником уголовной полиции Артуром Нёбе, и комиссией криминалистов он выехал к местам происшествий, чтобы провести там расследование. Для гостей из нейтральных государств Нёбе приказал изготовить электрифицированную модель пограничных стычек, которая была выставлена в имперском полицейском управлении. Стоило нажать на кнопку, как расположенные скрытно лампочки высвечивали строчивший пулемет. Побывавший на одной из таких демонстраций шеф СД Гейдрих пробормотал: «Да, да, именно так и начиналась война».

Военная игра СД на немецко-польской границе показала, что СС намеревалась завоевать ключевые позиции в экспансионистской политике третьего рейха. Это было в известной степени символично: ведь путь к внешнеполитическим авантюрам открыли именно эсэсовцы.

Гитлеровская Германия начинала эру неограниченной экспансии. Гляйвиц был лишь промежуточным звеном в далеко идущих планах Генриха Гиммлера — начать играть решающую роль в определении немецкой внешней политики.

Но ему приходилось действовать осторожно. Ведь у него пока еще не хватало сил, чтобы навязать свою волю многочисленным властным группировкам гитлеровской иерархии, постоянно враждующим друг с другом. Правда, он контролировал уже второй по значению после вермахта аппарат власти — полицию. Под его командованием было 258 456 эсэсовцев и 4 полка спецподразделений, носивших оружие. В его руках была единственная в своем роде политическая секретная служба. Тем не менее СС демонстрировала силу и власть лишь в тех случаях, когда действовала по заданиям фюрера.

Однако борьба за контроль над внешней политикой страны показала нереальность планов Гиммлера. Еще в период становления режима эсэсовские политики не только бесславно потонули в национал-социалистском болоте, но и привели государство к тяжелейшему внешнеполитическому кризису.

На повестке дня новой внешней политики стоял вопрос о присоединении Австрии. За лидирующее положение в его решении боролись пять группировок: министерство иностранных дел во главе с профессиональным дипломатом, бароном Константином фон Нейратом; внешнеполитический отдел НСДАП, возглавляемый рейхсляйтером Альфредом Розенбергом; внешнеполитическое бюро, руководимое советником Гитлера по внешнеполитическим вопросам Иоахимом фон Риббентропом; заграничная организация НСДАП с гауляйтером Вильгельмом Боле и обосновавшееся в Мюнхене эмигрантское руководство австрийской национал-социалистской партии с территориальным инспектором Тео Хабихтом, назначенным Гитлером. Осенью 1933 года к ним присоединилась и СС.

Дело в том, что австрийская НСДАП летом 1933 года была запрещена авторитарным правокатолическим канцлером Энгельбертом Дольфусом. Преследовавшиеся австрийской полицией тысячи тамошних национал-социалистов бежали в Баварию, попадая прямо в руки Гиммлера, вербовавшего новых рекрутов. Из беженцев был сформирован «австрийский легион», командование которым вверили бригадефюреру СС Альфреду Роденбюхеру с дислокацией в военном лагере Клостер Лехфельд. Более того, оставшиеся в стране сторонники нацистской партии обратили свои взоры к СС. Вахмистр Фридолин Гласс, создавший в своей части национал-социалистскую солдатскую группу, после запрета партии был демобилизован из армии.

Тогда из членов своей бывшей группы и примкнувших к ним демобилизованных солдат Гласс сформировал «штандарт», состоявший из шести рот. Вначале он передал свой полк местному руководству СА. Однако Глассу очень быстро надоели и характер службы, и настроения, царившие в СА. И он выехал в Берлин, где предложил свой полк руководству СС. Весною 1934 года его идею поддержал группенфюрер СС Виттье. Гиммлер распорядился оформить полк в качестве 89-го штандарта СС. Руководство же СА Австрии расценило действия Гласса как предательство.

Сейчас уже трудно установить, посвятил ли Гласс, ставший штурмбанфюрером СС, берлинское руководство СС в свой план ликвидации режима Дольфуса путем организации путча. План этот сам по себе не был чем-то новым: еще летом 1933 года группа национал-социалистских полицейских чиновников Вены намеревалась свергнуть австрийское правительство. Но осуществлен он не был, поскольку Гитлер посчитал, что внешнеполитическая обстановка для этого еще не созрела.

Эсэсовец Гласс не стал считаться с вето фюрера и разработал новый план путча. Он собирался во главе 150 своих солдат арестовать правительство, которое должно было собраться на очередное заседание в ведомстве канцлера в Вене, захватить радиостанцию, заявить о низложении правительства. Он считал, что вслед за тем по всей стране поднимутся штурмовики. Хабихт, доверенное лицо Гитлера по всем австрийским вопросам, услышав о плане Гласса, вызвал того в Мюнхен. Встреча их состоялась в начале июня 1934 года. Гласс утверждал, что значительная часть венской полиции и некоторые войсковые части поддержат национал-социалистский путч. И Хабихт дал свое согласие.

Более того, он познакомил Гласса с нужными людьми — бывшим капитаном Рудольфом Вайденхаммером, начальником штаба СА, и штурмбанфюрером СС Отто Густавом Вехтером, своим заместителем в Вене. Оба они загорелись идеей путча и распределили обязанности: Вехтер брал на себя политическое руководство, а Гласс — военную подготовку путча. Вайденхаммер же должен был осуществлять контакты с внешним миром. 25 июня 1934 года они встретились с Хабихтом в Цюрихе и обсудили последние детали. Гласс получил задание готовить акцию, заручившись поддержкой венской полиции и военных. Вайденхаммер должен был обеспечить доставку оружия и получить согласие австрийского посла в Риме, Антона Ринтелена, выступить в роли нового канцлера.

Подготовительные мероприятия прошли успешно. Ринтелен заявил о своей готовности стать канцлером. Комендант Вены, подполковник Зинцингер, был готов принять участие в путче и даже взялся обеспечить обмундированием людей Гласса, которые должны были ворваться в ведомство канцлера и арестовать министров. Собравшись 16 июля на квартире Хабихта в Мюнхене по улице Кунигунденштрассе, 60, они установили дату путча — 24 июля пополудни, когда кабинет министров должен был собраться на свое последнее заседание перед летними каникулами.

По всей видимости, их не беспокоило, что скажет Гитлер по поводу этого мероприятия, хотя оно в случае неудачи должно было сказаться отрицательно на внешнеполитическом курсе третьего рейха. Как вспоминал потом Вехтер, ему даже на ум не пришла мысль, что они намеревались действовать в нарушение планов Адольфа Гитлера. В действительности же Хабихт посвятил фюрера в их план и получил фактически его согласие, хотя впоследствии Гитлер снял с себя всю ответственность за происшедшее и даже не возражал, когда высший партийный суд в 1938 году предъявил Вехтеру обвинение «в сознательных действиях вопреки заявлениям и воле фюрера».

Диктатор вновь продемонстрировал «двойной стандарт», когда правая рука не знала что делает левая. Будучи в курсе интриг Хабихта против канцлера Дольфуса, он в то же время наставлял министра иностранных дел барона фон Нейрата, чтобы австрийские национал-социалисты не предпринимали ничего неразумного против существующего режима. Министерство же иностранных дел было предупреждено телеграммой немецкого посланника в Вене Рита, что австрийские нацисты готовят проведение путча, когда заговорщики еще заседали на Кунигунденштрассе.

Почтовый служащий нацист Ханс Кёлер из Хайнфельда направил немецкому посланнику письмо для дальнейшей передачи Гитлеру, в котором содержалось требование ареста всего правительства Австрии. Об этом происшествии посланник телеграфировал в Берлин: «Господину Кёлеру нами было сказано, что содержащиеся в его памятной записке идеи противоречат политике рейха и что он должен попытаться отговорить своих товарищей от исполнения изложенного плана. Сама записка оставлена у нас, чтобы она не попала в ненужные руки. Поскольку неясно, как поступит далее господин Кёлер, считаю необходимым принять соответствующие шаги, чтобы предотвратить задуманную акцию».

Из министерства иностранных дел Хабихту было направлено письмо, в котором ему предлагалось «предотвратить подобные планы, если они еще имеются». Неизвестно, зачитал ли Тео Хабихт это послание заговорщикам. Сам он был уже настроен сорвать путч против канцлера.

Обергруппенфюрер СА Герман Решни, шеф нелегальных штурмовых отрядов Австрии, понимал, что в плане свержения правительства СА отводилась второстепенная роль. Штурмовикам было предложено выступить уже после того, как в Вене все будет решено. В этом он видел бесцеремонное обращение с СА со стороны СС, пренебрежение интересами штурмовиков. В рейхе СС разрушила монопольное положение СА и уничтожила ее руководителей. И в Австрии она также замахивалась на руководящую роль.

Решни не мог забыть своей поездки к Тегернзее 30 июня 1934 года, когда он, лишь благодаря случайности, избежал эсэсовских палачей, расправившихся с Рёмом и его окружением. Может быть, судьба посылает ему сейчас возможность отомстить за погибших тогда товарищей, тем более что СС вновь стремится к усилению своей власти?

Неожиданную помощь ему оказал Хабихт своей тактикой, приказавший, чтобы в день путча СА и СС выступили совместно, но выдвигались на исходные позиции отдельными колоннами. Вехтер вспоминал потом:

«Хабихт заявил мне, чтобы я не контактировался с СА во время путча. Штурмовики должны были выступить отдельно под командованием обергруппенфюрера СА Решни».

Шеф СА сделал из этого вывод, что поражение СС во время путча не будет отнесено за счет СА, поскольку они должны были действовать самостоятельно. С большой осторожностью он принял меры, чтобы сведения о планах путчистов просочились в австрийские органы безопасности.

В своих действиях Решни опирался на верных ему — штурмбанфюрера СА Фридриха Гамбургера и его друга ротмистра Шаллера, которые, как утверждал Вехтер на судебном процессе против Гамбургера в 1935 году, «информировали австрийские правительственные органы как в 1933, так и в 1934 годах о тех решениях партии, которые следовало держать в секрете». После заседания заговорщиков у Хабихта, Решни взял обоих вместе с собой на совещание руководства СА в Мюнхене, на котором шла речь о подготовке путча.

Шаллер записал все подробности, которые затем передал через сотрудника венской службы безопасности Цилара в ведомство канцлера, назвав и руководителей планировавшегося путча — Гласса, Вехтера и Вайденхаммера.

То, что действия путчистов все же оказались для австрийского правительства неожиданными, следует отнести, по мнению историка Хельмута Ауэрбаха, за счет подчас труднообъяснимой агентурной обстановки в Вене, когда «разведки действовали одна против другой». Так, за Вехтером установили наблюдение: где бы он ни появлялся, за ним следовали два агента тайной полиции. Начальнику венской полиции Вайзеру, однако, было неизвестно, что агенты наружного наблюдения были национал-социалистами, которые, перед тем как передать ему результаты своих наблюдений, встречались с Вехтером и обсуждали детали представляемого донесения.

Так что Вехтер и Гласс продолжали спокойно заканчивать все приготовления к 24 июля. Ринтелен уже находился в готовности в гостинице «Империаль». А 150 подчиненных Гласса получили снаряжение и вооружение, наиболее нетерпеливые заговорщики начинали подтягиваться к местам сбора. Вайденхаммер узнал пополудни 24 июля, что заседание совета министров переносится на 11 часов утра следующего дня. И путчисты тоже перенесли свои действия на 25 июля. Подготовленные для штурма здания ведомства канцлера на площади Балльхаусплац эсэсовцы получили распоряжение собраться в четверть первого дня во дворце спорта по Зибенштернгассе, 11.

В указанное время туда подъехал грузовик с военным обмундированием. Группа эсэсовцев в количестве 30 человек, в новых мундирах, села в грузовик и направилась к ведомству канцлера, якобы получив на это приказание президента Микласа.

Вехтер находился уже в трактире «Тишлера» на Шауфлергассе, неподалеку от ведомства канцлера. Его задача заключалась в ведении в последующем переговоров с арестованными министрами и назначении нового состава правительства. Но ни Гласс, ни Вехтер не знали, что путч был обречен на провал, еще не начавшись. У одного из заговорщиков, инспектора полиции Иоганна Доблера, не выдержали нервы и он доложил обо всем начальству.

Еще до начала заседания Эмиль Фай получил сообщение, что группа радикально настроенных нацистов намерена вторгнуться в здание ведомства канцлера. Но вместо того чтобы доложить об этом Дольфусу и поднять по тревоге армию, он вызвал подразделение хаймвера и попытался выйти на заговорщиков. Когда же он, наконец, вспомнил о своем долге, прошли драгоценные минуты. Около 12 часов дня Фай поспешил на Балльхаусплац и, отозвав в сторонку канцлера, сообщил ему на ухо о полученном известии.

Дольфус посмотрел на него недоверчиво, однако тут же принял решение и заявил собравшимся министрам: «Фай только что сообщил мне кое-что, но я не знаю, соответствует ли это действительности или нет. Будет, однако, лучше, если мы прервем заседание, и каждый министр отправится в свое ведомство. О продолжении заседания я вас извещу».

Покачав головами, министры разошлись. В здании остались только канцлер, Фай и статс-секретарь по вопросам безопасности Карвински.

Карвински потребовал прислать на площадь усиленный наряд полиции. Взглянув в окно, он увидел, как во двор здания въезжал грузовик. «Это, видимо, полиция», — подумал он. Через несколько минут в кабинет вбежал капитан охраны и доложил Дольфусу, что в здании появились вооруженные люди. Канцлер поспешил в соседний зал, чтобы посмотреть во двор. Тут ему доложили, что это — солдаты. В тот же момент к нему подбежал привратник Хедвичек и, схватив за руку, настоятельно произнес: «Господин канцлер, пошли».

В угловой комнате, рядом с кабинетом канцлера, находилась потайная винтовая лестница, выходившая во двор.

Но не успели они скрыться, как с лестничной площадки вышел эсэсовец Отто Планетта с десятью своими товарищами, которые и наткнулись на канцлера. Несколько секунд он стоял в нерешительности, затем истерично закричал: «Руки вверх».

Канцлер сделал порывистое движение рукой и спросил: «Что вам от меня нужно?»

Планетта отпрянул и выхватил пистолет. Раздался выстрел, и Дольфус рухнул на пол. На груди у него показалась кровь.

Заговорщики положили раненого на диван. Через некоторое время канцлер открыл глаза и, запинаясь в замешательстве, произнес: «Да что же это такое происходит? Появляется майор с капитаном и несколькими солдатами и начинают в меня стрелять».

Но он скоро все понял: это — его конец. Затем между ним и повстанцами началась, как ее назвал его английский биограф Гордон Шеперд, «мирная политическая дискуссия». «Я всегда старался сделать наилучшим образом все, что было в моих силах, стремясь к миру», — произнес Дольфус.

Один из эсэсовцев ответил, что от канцлера зависело достижение мира с Германией, на что умиравший ответил: «Ребята, вы этого не понимаете».

Эсэсовцы молча смотрели на свою жертву, больше никто не произносил ни слова. В 15.45 австрийский канцлер скончался. Его последними словами, обращенными к тем, кто жалостливо смотрел на него были:

«Ребята, вы очень милы по отношению ко мне. Почему же другие ведут себя иначе? Я всегда желал мира. Мы ни на кого не нападали, но были вынуждены защищаться. Да простит вас Бог».

Главной же своей цели путчисты не достигли: арест министров не удался. Правда, здание радиостанции они захватили. Отто Густав Вехтер бросился за помощью. В его мозгу билась мысль, что теперь-то настал час для выступления СА. Обергруппенфюрер СА Решни должен был вывести свои когорты на улицы и бросить их против правительства. Он добрался до гостиницы «Сент-Джеймс», где собралось руководство австрийской СА. Вехтер вспоминал: «Когда я обрисовал положение дел бригадефюреру СА Тюрку и потребовал выступления СА, тот в моем присутствии отдал приказ поднять по тревоге группы штурмовиков Вены и Северной Австрии и заявил мне, что через час они войдут в центр города».

На деле же Тюрк разделял мнение своего шефа Решни и, как только Вехтер помчался дальше, отменил свой приказ, и распорядился отвести венских штурмовиков на квартиры. В результате ни одно подразделение СА не пришло на помощь путчистам. Вскоре Тюрк дал такое объяснение событиям: «Путч 25 июля являлся инициативой 89-го штандарта СС, за который СА не несет никакой ответственности».

С полнейшим безразличием штурмовики смотрели на то, как австрийская полиция и армейские подразделения расправлялись с путчистами. Убийца канцлера, Планетта, и шесть его сообщников были казнены, многие получили различные сроки тюремного заключения.

На следующий же день на Гитлера обрушилась настоящая волна международных протестов. Впервые в истории третьего рейха фюрер предстал в глазах мировой общественности как законченный убийца, выступить против которого считали своей обязанностью все высшие государственные деятели.

«Мы стоим перед вторым Сараево!» — кричал Гитлер, направляя своего бывшего вице-канцлера Франца фон Папена в Вену с миротворческой миссией.

Вместе с тем Гитлер принял и кое-какие меры для успокоения общественности: Тео Хабихта отстранили от должности, «австрийский легион» разоружили, а против заговорщиков начали расследование.

Сильнее же всего провал путча ударил по рейхсфюреру СС, потерявшему в значительной степени свой престиж.

Что толку, что одураченный шеф-путчист Вехтер говорил в исступлении:

«СА, стремившаяся установить свое преимущественное положение в Австрии, действовала запрещенными приемами, близкими к предательству общего дела, а от ее руководства в связи с этим можно ожидать чего угодно…»

С трудом, шаг за шагом, СС восстанавливала былое доверие Гитлера.

Из этой истории руководство СС сделало вывод: в борьбе национал-социалистских иерархов решающую роль играют группировки по интересам, проводящие свою линию грубо и жестоко, невзирая на должные, казалось бы, связывать их воедино национал-социалистские идеи. Война клик и властных группировок между собой внутри партии, а после 1933 года и в государственно-партийном аппарате, стала законом жизни для коричневых господ, которую не могла остановить даже единая идеология. Они были готовы скорее пойти на уступки политическому противнику, чем хоть в чем-то отказаться от своей власти.

Так, шеф СА Рём в 1932 году раскрыл объятия социал-демократическому руководству рейхсбаннера, предпочтя это достижению определенного взаимопонимания со своими противниками в собственной партии. Руководитель австрийской СА Решни допустил провал национал-социалистского путча, чтоб не дать СС возможности возвыситься в стране. А шеф СА Виктор Лутце после расправы с Рёмом мечтал о примирении с СС, вместо того чтобы выступить против нее совместно с вермахтом.

В такой окопной войне противоречивых интересов СС не могла добиться значительных успехов в одиночку. Ей следовало заручиться поддержкой властного центра — Адольфа Гитлера и назначенного им партийного руководства в лице Рудольфа Гесса, «заместителя фюрера по партии». Именно он приоткрыл для СС такую область деятельности, как вопросы так называемой немецкой народной политики.

Руководство партии уже давно усматривало необходимость создания опорных пунктов в немецких поселениях, оказавшихся в результате Версальских договоров за границей Германии. Поэтому нити, как видимые, так и невидимые, связывали НСДАП с немцами, жившими в Восточной и Юго-Восточной Европе.

В 1931 году в НСДАП был создан заграничный отдел, который должен был объединить всех немцев, оказавшихся за границей.

Возглавил его Вильгельм Боле. К 1937 году заграничная организация партии насчитывала более 51 000 членов. Хитрый фон Нейрат предложил Боле даже пост статс-секретаря в своем министерстве.

Кроме нее были и другие группы, представлявшие интерес для немецкой дипломатии. Внешнеполитическое ведомство Альфреда Розенберга занималось иностранными студентами немецкого происхождения, а считавшийся частным «Союз немцев за рубежом» имел контакты с немцами, живущими во всем мире.

Трения между этими организациями, однако, достигли столь больших размеров, что Гитлер в 1936 году возложил руководство ими на Гесса. А тот в свою очередь назначил руководителем своеобразного центра, подчинявшегося партийному руководству, старого бойца Отто фон Курзелля. Центр этот должен был координировать работу всех государственных и партийных организаций, занимавшихся «фольксдойчами». Но у Курзелля не было необходимого авторитета для такой работы. Тогда Гесс вспомнил о партийной формации, руководители которой отличались организационными способностями и дисциплиной, — об СС.

Гесс попросил рейхсфюрера СС выделить человека, который навел бы порядок в этих джунглях. Гиммлер не замедлил воспользоваться шансом приложить руку хоть к какому-то участку внешней политики и назначил на эту должность одного из элегантнейших и продувных эсэсовских фюреров — обергруппенфюрера СС Вернера Лоренца.

Родившийся в 1891 году воспитанник вильгельмовского кадетского корпуса, ставший офицером и летчиком, данцигский помещик, Лоренц был в то время фюрером эсэсовского округа «Северо-запад» (Гамбург). Он считался «бонвиваном» охранных отрядов, отличался изысканными манерами старых прусских офицеров и стал тестем гамбургского издателя Акселя Шпрингера — непревзойденного мастера закулисных интриг. Впоследствии Гиммлер даже пожалел, что назначил на эту должность именно Лоренца, так как тот вскоре попытался создать собственную властную структуру в треугольнике партия — министерство иностранных дел — СС, которая никак не устраивала рейхсфюрера СС. К тому же между ними была большая разница во взглядах. Лоренц не поддерживал расистские фантазии своего шефа. Гиммлер знал об этом, но сумел избавиться от него только во время войны, создав на базе этого центра собственное управление в рамках СС.

Однако как бы то ни было, СС смогла, таким образом, внедриться в область внешней политики. Задуманная как координационный центр партии, эта организация превратилась в своеобразный магнит, который стал притягивать к себе все новые области власти.

Лоренц начал свою работу в январе 1937 года с 30 сотрудниками и весьма ограниченными средствами. Тем не менее за короткое время ему удалось поставить под свой контроль целый ряд организаций и союзов, среди которых были «Имперский союз фольксдойчев» и «Союз немцев Востока». В результате он стал играть ведущую роль в вопросах руководства и финансирования партий немецкого меньшинства в Восточной Европе. Многосторонними связями этого центра с группировками немцев за рубежом воспользовалась СД, создавшая там плотную сеть так называемых наблюдательных пунктов. Не случайно заместителем Лоренца был назначен Герман Берендс, доверенное лицо Гейдриха.

Сеть контактов СС и СД все более напластовывалась на официальную деятельность министерства иностранных дел. В руководстве многочисленных организаций культуры и обществ, имевших тесные связи со странами Юго-Восточной Европы, стали появляться эсэсовские представители. Так, оберфюрер СС Эвальд фон Массов стал, например, президентом «Немецко-болгарского общества», а сам Лоренц — «Объединения межгосударственных союзов».

Лоренц и Гиммлер поддерживали тесные отношения с «уполномоченным по внешнеполитическим вопросам в штабе заместителя фюрера», группенфюрером СС Иоахимом фон Риббентропом, которому центр был формально подчинен. Их отношения носили столь интимный характер, что даже пошли разговоры, будто бы будущий министр иностранных дел «представитель СС» во внешней политике. В июле 1940 года Риббентроп писал Гиммлеру: «Ты знаешь, как я отношусь к твоей организации и как восхищаюсь структурой СС, являющейся творением твоих рук… Я всегда буду рассматривать как особую честь свою принадлежность к числу представителей ее гордого руководящего корпуса, который будет играть решающую роль в будущем нашей великой империи».

Они познакомились в конце 1932 года, когда бывший обер-лейтенант, женившийся на наследнице одного из основателей фирмы «Хенкель-Секта», предоставил свою виллу на Лентцеаллее, 9, берлинского района Далема для тайных переговоров Гитлера с Францем фон Папеном. Гиммлер тогда помог Гитлеру, не желавшему встречаться с репортерами, перелезть через садовую ограду виллы. А своими изысканными манерами за столом он показал, что и нацисты способны управлять государством.

Такая демонстрация произвела впечатление, по крайней мере, на хозяина дома, так как через некоторое время фон Риббентроп вступил в НСДАП, а затем испросил разрешения Гиммлера вступить и в СС. 30 мая 1933 года шеф СС присвоил ему звание штандартенфюрера СС, после чего Гиммлер стал одним из частых гостей на вилле Риббентропа. А тот быстро вошел в доверие Гитлера и стал его советником по внешнеполитическим вопросам. Когда же по заданию фюрера Риббентроп открыл на Вильгельмштрассе бюро, в задачу которого входил контроль за деятельностью дипломатов, не пользовавшихся доверием фюрера, Гиммлер помог ему деньгами и людьми.

Оберфюрер СС Рольф фон Хуман-Хайнхофен в 1937 году пришел в бюро, названное «Служба Риббентропа», в качестве его управляющего, став одним из первых эсэсовцев в свите Риббентропа, число которых постоянно увеличивалось. В их числе оказались старый школьный друг Риббентропа — оберфюрер СС Рудольф Ликус и штандартенфюрер СС Вернер Пикот.

Риббентроп столь тесно сотрудничал с СС, что Гиммлер мог считать назначение своего закадычного друга министром иностранных дел в феврале 1938 года значительным престижным успехом охранных отрядов.

Новый глава министерства не терял своих связей с СС. Адъютантов он подбирал только из эсэсовцев, а сына Рудольфа направил служить в лейбштандарт «Адольф Гитлер». Затем Риббентроп выкинул номер, который сначала привел в ужас его дипломатов. На одном из совещаний он заявил им, что договорился с рейхсфюрером об их коллективном приеме в СС. Статс-секретарь барон фон Вайцзеккер надел форму оберфюрера СС, его заместитель Эрнст Верман — штандартенфюрера СС, шеф протокола фон Дорнберг — оберштурмфюрера СС. Сам же Риббентроп появился в своем ведомстве, облаченный в форму группенфюрера СС — в сапогах с бриджами, полагая, что таким образом лучше всего соответствует образу своего далекого предшественника Бисмарка, который… расхаживал частенько в сапогах кирасира с высокими отворотами.

Риббентроп не мог наглядеться на своих сотрудников, облаченных в эсэсовскую форму, и жаловался «дорогому Гиммлеру», что тот предоставляет ему слишком мало людей. В одном из своих писем он написал: «С момента моего назначения на пост министра иностранных дел ко мне не поступил ни один видный эсэсовский руководитель в качестве сотрудника… Учитывая тесное взаимодействие моего ведомства с СС и наши личные взаимоотношения, считаю это досадным упущением».

По иронии судьбы в ходе дальнейших бюрократических битв они разошлись и стали даже врагами. Введя эсэсовскую форму для своих сотрудников, Риббентроп впоследствии впадал в ярость, заметив кого-нибудь из них в этой форме. Да и звание группенфюрера СС не удерживало его от участия в таких интригах, которые были направлены против бывшего друга.

Иоахим фон Риббентроп, став шефом МИДа, был просто вынужден препятствовать проникновению СС в свое ведомство, не желая терять контроль за внешней политикой государства.

Начало размолвке с Гиммлером было положено носившим тогда историческое значение решением Гитлера о расширении немецкого владычества после присоединения Австрии за счет решения проблемы немецкого населения в Чехословакии и Польше, невзирая на угрозу возникновения войны. Таким образом, в сферу немецкой внешней политики попало поле деятельности СС совместно с центром по работе с фольксдойчами, где они успели добиться определенных успехов, потеснив дипломатов.

В развязанном Гитлером судетском кризисе поздним летом 1938 года министерство иностранных дел оказалось на второй роли. Немецкого посланника в Праге Эрнста Айзенлора, бывшего противником гитлеровской политики аннексий, умышленно оставили в неведении относительно запланированных действий. Лоренц же, установив по заданию фюрера контакт с руководителем судетских немцев Конрадом Хенляйном, обговорил с ним отдельные «шахматные ходы» против правительства Чехословакии. При этом впервые, независимо от Лоренца, а подчас и вопреки ему, в дело стала вмешиваться внешняя разведка Райнхарда Гейдриха, который преследовал цель устранения Хенляйна.

У руководства СД сложилось мнение, что судетец Хенляйн — сторонник компромиссов и слабак. Считали, что он недостаточно энергично проводит в жизнь интересы фюрера. К тому же, некоторые руководители немецкой судетской партии, такие, как Вальтер Бранд, Вильгельм Себековски и Генрих Рута, были приверженцами католической теории сословно-корпоративного государства и делали ставку не на гитлеровскую Германию, а надеялись с помощью великих держав получить более приличный статус национального меньшинства в рамках чехословацкого государства. Хенляйн еще в 1934 году заявил: «Мы говорим открыто, что между нами и национал-социализмом нет принципиальных различий. Но в то же время мы никогда не откажемся от свободы индивидуума».

Лишь небольшая группа ярых национал-социалистов выступала за присоединение Судет к рейху. Вот на нее-то и сделал свою ставку Гейдрих.

В конце 1937 года шеф СД намеревался сместить Хенляйна с помощью партийных разногласий. Хенляйн, однако, опередил его, исключив из партии его союзников, сгруппировавшихся вокруг журнала «Дер Ауфбрух». Летом 1938 года Гейдрих усмотрел-таки шанс добиться своей цели. Он установил контакт с партийным оппонентом Хенляйна Карлом Германом Франком, являвшимся лидером запрещенной и примкнувшей к организации Хенляйна национал-социалистской партии Судетской области. Франк не возражал встать во главе объединенной партии вместо Хенляйна, пусть даже с помощью СД.

Хенляйн, по всей видимости, почувствовал опасность и попытался упредить ее. Учтя присоединение Австрии к Германии и видя несговорчивость пражского правительства, он решил, что у него не остается другого выхода, кроме сотрудничества с Германией. Поэтому в конце июля 1938 года он поехал в Бреслау на немецкий спортивный праздник, где встретился с Гитлером. И диктатор запретил СД плести интриги против Хенляйна. Тогда СС подошла к решению проблемы с другого конца: Хенляйну было присвоено звание группенфюрера СС.

В министерстве иностранных дел уже поняли, насколько глубоко СС удалось внедриться в сферу его деятельности. Стремление Лоренца стать статс-секретарем МИДа по вопросам нацменьшинств Риббентроп успешно отбил. Надо было принимать меры и по другому вопросу: СД стремилась добиться дипломатических привилегий. Ближайший внешнеполитический кризис показал, что СД выигрывала, как говорится, по очкам. С благословения диктатора, секретная служба учинила мошеннический трюк, добившись ликвидации остатков территории Чехословакии в марте 1939 года.

Гитлер придумал хитрый план, по которому лидеры консервативно-клерикальной словацкой народной партии должны были заявить об отделении от пражского центрального государства, а подстрекатели подвигнуть чехов к их умиротворению. В возникшей шумихе Гитлер собирался выступить как третейский судья и взять обе стороны под свой контроль: остатки Чехии — в качестве имперского протектората Богемии и Моравии, Словакию же объявить формально независимым государством.

В начале года в Пресбург выехали группенфюрер СС Вильгельм Кепплер и штандартенфюрер СС Эдмунд Везенмайер с группой агентов СД, которые установили контакт со словацкими политиками. Тайные миссионеры получили от Гитлера указание никоим образом не информировать МИД о цели своей поездки. Время было избрано удачно. Чтобы снять возникшие противоречия с полуавтономным словацким правительством, словаки были приглашены в Прагу на примирительную конференцию. Берлинские стратеги побудили словацкого премьер-министра Иосифа Тисо отказаться от поездки в Прагу и заняться подготовкой к объявлению словацкой независимости.

Однако один из видных словацких политиков, Карел Сидор, входивший в состав центрального правительства в Праге и бывший командующим глинкинской гвардией — своего рода словацкой СА, нарушил планы немцев. Глядя на него, заколебались и другие словацкие политики. Немцы попытались вести переговоры с Сидором, но тот остался при своем мнении. Тогда СД прибегло к испытанному средству.

В Словакию был направлен Альфред Науйокс с группой подрывников. Он должен был инсценировать террористические акты, якобы проводимые словацкими националистами. После взрыва бомб на шоколадной фабрике в Пресбурге пражское правительство сместило правительство Тисо и ввело чрезвычайное положение в Словакии.

Венский гауляйтер, группенфюрер СС Иосиф Бюркель, выступил в роли дипломата, выехав в Прагу на встречу с Сидором, который был к тому времени назначен премьер-министром Словакии вместо Тисо, чтобы попытаться его переубедить. Но эта попытка провалилась.

Гитлер занервничал. К тому же чехословацкий президент Хаха напросился на аудиенцию у Гитлера на 14 марта, видимо, почувствовав двойную игру немцев. Тем самым он невольно подтолкнул диктатора добиться появления до 13 марта словацкого заявления о независимости в качестве предварительного условия капитуляции, которую фюрер собирался предъявить чехам. 11 марта Кепплер срочно выехал к Тисо и стал уговаривать его решиться, наконец, на отделение от Праги. В ночь с 12 на 13 марта Тисо уступил его нажиму. И не успел он сказать «да», как получил приглашение Гитлера приехать в Берлин. Через несколько часов Тисо уже стоял перед Гитлером, чтобы бросить Словакию ему под ноги еще до прибытия Хахи.

Впервые СД проявила себя как исполнительница внешнеполитической воли Гитлера. Фюрер проигнорировал обличительные письма гауляйтера Бюркеля из Вены, утверждавшего, что СД проявила себя в Словакии как дилетант и что, если бы ему было дано больше времени на переговоры с Сидором, все прошло бы без сучка и задоринки. Среди же эсэсовского руководства начались склоки по выяснению победителя.

Диктатор проявил к СД благосклонность. Неудивительно, что именно ей он предоставил «честь» поджечь факел Второй мировой войны. Мероприятие, проведенное СД на немецко-польской границе, было лишь частью целой цепи провокаций, приведших к войне. Ведь в Польшу было направлено 12 команд с заданием осуществить до конца августа до 200 различных террористических акций, которые должны были быть отнесены на счет польских экстремистов.

И СД все дальше вклинивалась во внешнюю политику государства. В штаб-квартире Гитлера вместо дипломатических докладных записок появились донесения СД. Как впоследствии жаловался Риббентроп, «Гитлер часто принимал спонтанные решения на основе неверной информации СД, даже не ставя меня в известность». Постепенно у министра иностранных дел не осталось ни одного участка деятельности, где бы он решал вопросы сам. В январе 1939 года например, Гиммлер, не проконсультировавшись даже с МИДом, помог японскому послу в Берлине генералу Ошиме направить в Россию десять русских эмигрантов, которые должны были совершить покушение на Сталина. Во время войны СД также проводила собственную политику — на свой собственный страх и риск, порою вопреки противодействию МИДа. Взять хотя бы случай, когда уполномоченные СД попытались склонить президента Аргентины Кастилло к заключению антиамериканского союза с третьим рейхом. Не менее тенденциозными были и планы замены каудилио Франко, не желавшего вступать в войну, одним из лидеров фалангистов в Испании или намерение привести к власти фашистскую железную гвардию в Румынии. Негативное влияние на дипломатическую деятельность оказало и решение о введении в дипломатические представительства так называемых полицейских атташе, на которое Риббентроп согласился под влиянием эйфории первых военных дней.

26 октября 1939 года Риббентроп выразил свое согласие, чтобы СД в целях маскировки своей работы за рубежом воспользовалась прикрытием немецких посольств и представительств. Руководители агентурных сетей в тех или иных странах получали дипломатический статус. Они-то и получили звание «полицейских атташе». СД в свою очередь дало обещание не вмешиваться во внешнеполитические вопросы. Однако «полицейские атташе» начали слежку за дипломатическим персоналом. Риббентроп, в то время еще заинтересованный в тесном сотрудничестве с СС, предоставил Гиммлеру и Гейдриху право передачи их сотрудниками агентурных данных по дипломатическим каналам «напрямую», без испрашивания каждый раз на то разрешения послов. А в этих донесениях зачастую содержались выпады против дипломатов. В своих мемуарах Риббентроп отметил: «В качестве примера такого положения дел можно упомянуть случай, когда я получил от фюрера указание немедленно отозвать со своих постов начальников дипломатических миссий в Испании, Португалии и Швеции».

Однако Риббентроп не собирался молча терпеть подобные вторжения в вопросы своей компетенции. «Забаррикадировавшись» своими правами, он начал осторожную войну против былого друга Гиммлера. За короткий промежуток времени шеф МИДа стал самым настоящим виртуозом в вопросах стратегии национал-социализма.

Для начала своего контрнаступления он воспользовался приказом фюрера от 3 сентября 1939 года, в котором говорилось:

«…На время войны все находящиеся за рубежом представители гражданских ведомств и партийных служб… обязаны подчиняться начальнику дипломатической миссии соответствующей страны… Пересылка ими своих докладов и сообщений должна осуществляться через него и быть направлена в министерство иностранных дел».

Этим-то указанием Гитлера шеф МИДа и воспользовался, чтобы взять сотрудников СД под свой контроль. Но ему приходилось проявлять гибкую тактику, не критикуя СД за ее работу. Он выжидал, пока СД допустит ошибку и потеряет свой престиж в глазах фюрера.

К тому же в самое ближайшее время он получил подтверждение нецелесообразности критики действий СД. И связано это было с намерением СД осуществить похищение людей на немецко-голландской границе.

В середине октября 1939 года Вальтер Шелленберг получил от Гейдриха указание начать игру с представителями британского «Интеллидженс сервис» в бывшей тогда нейтральной Голландии. Гейдрих намеревался вскрыть методы работы английской секретной службы, характер сотрудничества между секретными службами Голландии и Великобритании и их контакты с немецкой оппозицией. Немецкий эмигрант в Голландии по имени Франц, являвшийся агентом СД под кодовым номером Ф-479, сумел установить хорошие отношения с английскими разведчиками. Он встречался с капитаном Пейном Бестом, который проявлял повышенный интерес к антигитлеровской оппозиции в рядах немецких генералов, и пообещал тому представить интересующие его материалы.

Внешняя разведка СД (шестое управление главного управления имперской безопасности) обеспечивала Франца специально препарированными сведениями для осуществления намеченной игры. Неплохо было бы пообщаться и с самим капитаном. И вот для этой цели Гейдрих подобрал Шелленберга, который отправился на встречу, преобразившись в капитана Шеммеля, который будто бы работал в транспортном отделе верховного главнокомандования вермахта и был связан с внутригерманской оппозицией. Агент Ф-479 договорился об их встрече, так что 21 октября Шеммель сидел в голландском кафе напротив англичанина Беста, также носившего монокль.

Усадив Шелленберга-Шеммеля в свой «бьюик», англичанин отправился в Арнхайм, где их ждали еще два представителя шпионской епархии — английский майор Стевенс и голландский офицер генерального штаба, назвавшийся Коппером, но бывший на самом деле Клопом. Рассказ немца их очень заинтересовал. Новый друг выдал себя за доверенное лицо одного из генералов, который вместе с другими военными будто бы планировал осуществить государственный переворот.

Они договорились о новой встрече 30 октября. Шелленберг вновь отправился в Голландию. Коппер-Клоп организовал на этот раз задержание Шелленберга полицией, чтобы спокойно ознакомиться с его документами и потом отпустить под видом явного недоразумения. Англичане же доверяли ему полностью. Для ускоренной связи они даже дали ему радиопередатчик, обусловив пароль для выхода в эфир: «ОН-4».

В ходе их бесед англичане показали себя знающими людьми, вследствие чего Гейдриху пришла на ум идея захватить обоих и доставить через голландскую границу в Германию. Как раз в это время Риббентроп высказал фюреру сомнения в отношении методов работы СД. Но момент оказался неподходящим, ибо Гитлер не намеревался подвергать СД критике. Он с таким азартом защищал сотрудников Гейдриха, что Риббентроп был вынужден заявить: «Да, да, мой фюрер, я сразу придерживался такого же мнения, но с этими бюрократами и юристами в министерстве иностранных дел просто беда: они слишком тугодумы».

Риббентроп вывернулся из щекотливого положения, поняв, что его атака была преждевременной.

А 8 ноября 1939 года нюрнбергский полицей-президент Мартин остановил выезжавшую из города кавалькаду с Гитлером и Гиммлером. Сев в автомашину фюрера, Мартин доложил, что через несколько минут после окончания его традиционного выступления в пивной «Бюргерброй» произошел взрыв бомбы. Потолок в зале обвалился, человек десять-двенадцать старых членов партии, по всей видимости, убиты, злоумышленник пока не установлен. Гитлер сразу же решил: это дело рук британской секретной службы, и в нем наверняка замешаны Стевенс и Бест. Гиммлер все понял и тут же побежал к ближайшему телефону, откуда позвонил в главное управление имперской безопасности, а затем в Дюссельдорф.

На служебной квартире, где остановился Шелленберг, раздался ночной телефонный звонок, и он услышал возбужденный голос Гиммлера: "Сегодня поздно вечером, после окончания выступления фюрера в «Бюргерброй» в Мюнхене произведена попытка покушения на его жизнь. Но он покинул зал на несколько минут ранее намеченного. Речь наверняка идет об английской секретной службе. Приказ фюрера: Стевенса и Беста немедленно арестовать и доставить в рейх.

Шелленберг повиновался. Собственно говоря, к действиям такого рода он ведь был уже готов. В его распоряжении находился Науйокс со своей командой. А с англичанами у него была обусловлена встреча на следующий день пополудни в голландской пограничной деревушке Венло.

В три часа дня 9 ноября Шелленберг присел за столик в кафе, расположенном совсем недалеко от голландской границы. Минута шла за минутой. В сильном нервном напряжении он выглянул в окно и посмотрел на улицу: дело надо было провернуть до того, как англичане войдут в кафе. Но вот показался «бьюик» Беста. С хорошо наигранным спокойствием эсэсовец вышел на улицу, чтобы якобы поприветствовать прибывших.

В это время с немецкой стороны показалась эсэсовская автомашина с открытым верхом. Она таранила пограничный шлагбаум и оказалась около машины англичан. Раздались автоматные очереди, англичане выхватили пистолеты. Науйокс выпрыгнул из машины и вместе со своими головорезами скрутил шпионов. Сопровождавший их голландец Клоп был тяжело ранен, но забрали и его. Шелленберг, не мешкая, поспешил к своей автомашине, стоявшей за кафе, и умчался прочь. Все было удачно завершено за несколько минут.

На следующий день немецкая пропагандистская машина работала на полных оборотах. Было заявлено, что органам безопасности рейха удалось арестовать зачинщиков покушения на фюрера. Оберфюрер СС Вальтер Шелленберг получил из рук самого фюрера Железный крест 1-й степени (по сути, за нарушение международного права) и был приглашен на званый ужин вместе с руководством СС в имперскую канцелярию.

О том же, что заявил самый молодой из эсэсовских фюреров за ужином, в публикациях, естественно, не было сказано ни слова. А он высказал мнение, что попытка покушения на фюрера ни в коем случае не является делом британской секретной службы и тем более Стевенса и Беста, а лежит на совести злоумышленника — Георга Эльзера.

Гиммлер тут же выкрикнул: «Мой фюрер, это мнение только его одного, то есть Шелленберга».

В действительности же так думали почти все сотрудники главного управления имперской безопасности. Ведь Шелленберг изучил имевшуюся по данному делу документацию, из которой напрашивался только один вывод: злоумышленником был Эльзер. Начальник уголовной полиции Нёбе в ночь на 9 ноября вылетел в Мюнхен во главе спецкомиссии (членами ее были Гейдрих, гестаповец Мюллер, заместитель Нёбе Лоббес и эксперты по взрывчатым веществам), чтобы заняться расследованием покушения по горячим следам. Правда, кроме уже отмеченного мюнхенской полицией, он почти ничего не нашел.

Обнаруженные доказательства и косвенные улики свидетельствовали о том, что покушение готовилось в течение длительного времени. Преступник использовал адскую машинку, которая вместе со взрывчаткой весила не более десяти килограммов. Установлена она была в декорированной деревянной облицовкой железобетонной опоре. Георг Эльзер, ученик столяра, уже к исходу дня 8 ноября был задержан при попытке нелегального перехода швейцарской границы и подвергнут допросу в гестапо. Жителю Кёнигсбронна было 36 лет, и действовал он по убеждению и принципам, поскольку не был согласен с политикой Гитлера, направленной на войну.

Из его рассказа следовало: "Я аккуратно выпилил деревянный декор на столбе, а затем под видом дверцы вставил обратно на шарнирах. Чуть позже прикрепил к ней с внутренней стороны металлическую двухмиллиметровую пластину для того, чтобы, с одной стороны, при возможном простукивании столба не был обнаружен мой схрон, а с другой, — дабы при декорировании зала гвоздь случайно не повредил часовой механизм… Вечером 5 ноября часов в девять или десять отправился в «Бюргерброй» с динамитом и часовым механизмом. Спрятавшись на галерее, дождался, когда будет выключен свет и закрыт зал…

Прождав для большей уверенности еще полчаса, направился к столбу, открыл дверку и убедился, что часовой механизм умещается в подготовленном углублении вместе с динамитом. Затем установил часы на нужное время".

Вот, оказывается, как все просто. Но фюрера такое простое объяснение не устраивало: для него это был широкий заговор, возглавляемый британской секретной службой, в котором принимали участие все, для кого он стал смертельным врагом, — евреи, масоны и не в последнюю очередь Отто Штрассер. Генриха Гиммлера аж прошиб пот. Где найти инспираторов заговора? Артур Нёбе, никого не нашедший, был тут же отозван в Берлин. И Гиммлер умолял Шелленберга, чуть ли не плача: «Шелленберг, мы должны найти подстрекателей. Гитлер не хочет верить тому, что Эльзер действовал в одиночку».

На протоколе первого допроса Эльзера рейхсфюрер СС с возмущением написал: «Какой идиот проводил этот допрос?»

Охваченный паникой, Гиммлер сам поехал в Мюнхен для встречи с заключенным. Начальник уголовной полиции Мюнхена, оберрегирунграт Бёме, так описывал потом сцену допроса: «Изрыгая ругательства, Гиммлер стал бить связанного Эльзера сапогами, затем приказал обработать его в соседней комнате (тот взвыл, видимо, от ударов плеткой или чего-то подобного). Когда его снова доставили к Гиммлеру, рейхсфюрер опять стал наносить ему удары сапогами и ругаться».

Георг Эльзер снова и снова повторял свою историю. Тогда в Мюнхен был вызван начальник уголовной полиции Вены, криминальрат Франц Иосиф Хубер. Но и этот специалист не обнаружил инспираторов заговора. Позвонив в Берлин Мюллеру, он доложил ему о результатах допросов и высказал свое мнение. Тот в ответ только воскликнул: «Ради Бога, разве можно делать такие выводы!»

Даже Гейдрих в конце концов был вынужден согласиться с тем, что Эльзер действовал в одиночку.

И Гиммлеру пришлось выслушать от Гитлера то, чего он так опасался: обвинение в несостоятельности. Фюрер так и не простил рейхсфюрера СС за то, что он не смог представить ему «истинных» виновников покушения 8 ноября 1939 года.

Для соперника Гиммлера Риббентропа афера с Эльзером сыграла положительную роль. Пока аппарат Гиммлера пунктуально выполнял все приказы и пожелания Гитлера, он был вне критики. Теперь же она стала возможной. Но Риббентроп продолжал выжидать.

И подходящий момент наступил через год после событий 8 ноября. СД показала себя слишком самостоятельной, так что Гитлер в ярости кричал, что «выкорчует черную чуму, если она не будет беспрекословно повиноваться». Причиной гнева Гитлера послужила попытка железной гвардии совершить государственный переворот в Румынии — сместить союзника Гитлера генерала Антонеску, ультраконсервативного премьер-министра страны, причем при явной поддержке СД. Немецкая политика в отношении Румынии высветила гротескно противоречия между министерством иностранных дел и службой безопасности. СД поддерживала железную гвардию — национал-революционную партию фашистского толка, в которой Гиммлер и Гейдрих видели партию, родственную НСДАП. Но генерал Антонеску, придерживавшийся балканских традиций и отрицательно относившийся как к демократии, так и фашизму, упредил гвардейцев в сентябре 1940 года, встав у кормила власти.

У него была веская причина быть благодарным немцам, так как, будучи арестованным в июле 1940 года королем Каролем, он был освобожден в результате демарша немецких дипломатов. Берлинский МИД усматривал в нем будущего диктатора страны. Вначале Антонеску действительно поддерживал союзнические отношения с железной гвардией, совместно с которой управлял государством. Однако через несколько месяцев союз этот распался, и предводитель гвардейцев Хориа Сима стал готовить восстание против Антонеску, рассчитывая на помощь Германии, которую ему обещали советники из СД.

21 января 1941 года гвардейцы нанесли удар. Почти все правительственные здания и площади Бухареста оказались в их руках. Антонеску удерживал только свою резиденцию. Положение его было критическим, ему мог помочь только Гитлер. 22 января генерал сделал запрос через немецкую миссию, пытаясь выяснить, пользуется ли он еще доверием Гитлера. Риббентроп ответил немедленно: «Да, Антонеску должен действовать как считает необходимости и целесообразным. Фюрер же советует ему поступить с легионерами так же, как он в свое время обошелся с рёмскими путчистами».

Антонеску нанес ответный удар, и ликвидировал попытку переворота, начав жестко преследовать своих противников. Тогда неожиданно вмешалась СД, укрыв в безопасных местах Хориа Симу и 14 командиров железной гвардии, а также нескольких их ближайших соратников. Только после того, как румынская полиция прекратила поиск бежавших, СД контрабандно переправила их через границу, надев на них немецкую форму и использовав санитарные автомашины.

Как только ему стало известно о выходках СД, Риббентроп доложил Гитлеру о событиях в Румынии, усмотрев в них чудовищный заговор службы безопасности против официальной внешней политики рейха: представитель СД в Румынии подбил Симу на путч, Лоренц же назначил Андреаса Шмидта руководителем румынской группы немцев, который и укрывал Симу. Более того, Шмидт, являясь зятем начальника главного управления штаба СС Готтлоба Бергера, протянул нити заговора к руководству СС.

Риббентроп назначил нового посланника в Бухарест, снабдив его самыми высокими полномочиями, который немедленно выдворил из состава миссии представителя СД. Сразу же по прибытии в рейх тот был арестован и провел несколько месяцев в застенках гестапо. Престижу СД был нанесен серьезный урон, в связи с чем Риббентроп, наконец-то, отважился призвать к порядку столь ненавидимых им «полицейских атташе». С апреля по июнь 1941 года он написал шефу главного управления имперской безопасности Гейдриху три письма, в которых высказывалось требование приостановить вмешательство СД во внешнеполитическую область и говорилось о необходимости установления новых рабочих отношений между их ведомствами.

Министр иностранных дел отказался от договоренностей, принятых 26 октября 1939 года, сославшись на распоряжение Гитлера, по которому все действия немецких организаций за рубежом становились подотчетны соответствующему шефу дипломатической миссии или посольства. Вместе с тем он потребовал, чтобы и «полицейские атташе» вели свою служебную переписку только через дипломатическую службу.

Гиммлер пошел на попятную. Между ним и Риббентропом 9 августа 1941 года была достигнута новая договоренность, по которой вся служебная переписка «полицейских атташе» с главным управлением имперской безопасности отныне должна была проходить через начальников дипломатических миссий. СД обязалась также прекратить любое вмешательство во внутренние проблемы иностранных государств.

Риббентроп даже пошел дальше, чтобы более энергично отстаивать свои внешнеполитические прерогативы в отношении СД, о чем напоминал рейхсфюреру СС при малейшей оказии.

Когда Гиммлер решил совершить поездку в Италию по приглашению итальянского министра иностранных дел, Риббентроп нравоучительно напомнил ему, что «заявки на разрешение поездок за рубеж всеми лицами, в том числе и руководителями государства и партии, должны подаваться своевременно в министерство иностранных дел в псьменном виде». Когда Гиммлер изложит ему цель своей зарубежной поездки, он решит, стоит ли рекомендовать фюреру этот вояж.

Как-то раз он написал Гиммлеру: «Если ты станешь придерживаться мнения, что, исходя из предоставленных тебе в рейхе функций, располагаешь особыми полномочиями и в своих действиях за рубежом, могу заявить, что таких полномочий в области внешней политики рейха я признавать не собираюсь».

Риббентроп принял меры, чтобы воспрепятствовать внешнеполитическим амбициям СС в Юго-Восточной Европе, где СД имела широкие связи. Для этого он вошел в союз с СА. Летом 1941 года целый ряд дипломатических постов на Балканах был замещен им оставшимися в живых после событий 30 июня 1934 года лидерами СА: нижнесаксонский обергруппенфюрер СА Зигфрид Каше был назначен посланником в Аграм, берлинский обергруппенфюрер СА Дитрих фон Ягов — в Будапешт, среднегерманский обергруппенфюрер СА барон Манфред фон Киллингер — в Бухарест, швабский группенфюрер СА Ханне Лудин — в Пресбург, а гессенский обергруппенфюрер СА Адольф-Найнц Бекерле — в Софию. Иоахим фон Риббентроп провел границу, через которую Гиммлер не должен был переступать. Когда группенфюрер СС Вернер Бест перешел на службу в министерство иностранных дел, министр сказал ему без обиняков: отныне он должен быть его человеком, а не человеком Гиммлера.

Однако булавочные уколы бывшего товарища не очень-то беспокоили рейхсфюрера СС, давно понявшего, что внешняя политика имела с каждым военным годом все меньшее значение. Сектор автономной внешней политики все более сужался, как и значительно уменьшилось число нейтральных и независимых государств. Место внешней политики стала занимать политика оккупационная. На Западе и прежде всего на громадных пространствах Востока открывалось новое поле деятельности. Здесь проницательный взгляд Гиммлера открыл новый мир — мир немецких господ.

Глава 11

ПОЛИТИКА УКРЕПЛЕНИЯ «НЕМЕЦКОГО ДУХА» НА ВОСТОКЕ

Генрих Гиммлер принял все меры предосторожности, чтобы эти бумаги не попали на глаза непосвященным, даже высшим руководителям третьего рейха. На шести страницах он изложил свои соображения, ставшие смертным приговором для миллионов людей.

В своем дневнике 28 мая 1940 года он отметил:

«Фюрер распорядился, чтобы подготовленный мною документ был напечатан всего в нескольких экземплярах, не размножался и держался в секрете».

С его содержанием были ознакомлены несколько гауляйтеров, два министра, генерал-губернатор Польши, высшие руководители СС и полиции на Востоке и начальники главных управлений СС. Ознакомление осуществлялось под расписку и с возвратом самого текста.

Соображения Гиммлера касались вопросов обращения с восточными народами. Будучи сформулированы бюрократическим языком, они означали уничтожение этих народов в угоду немцев господ.

Главная задача восточной политики должна была заключаться, по мнению составителя документа, в разделе бывшей Польши с ее много численными народами (поляки, украинцы, белорусы, евреи, горалы, кашубы, лемки) на возможно большее число отдельных территорий, отборе людей, наиболее подходящих в расовом отношении, и уничтожении остальных. «Население генерал-губернаторства, — утверждал Гиммлер, — в результате осуществления этих мер через десять ближайших лет резко сократится и не будет представлять собой ничего ценного, а лишь простую рабочую силу, которая может направляться в Германию на необходимые работы… Шаг за шагом народы Востока должны вытесняться с их земель; евреев, например, целесообразно переселить в Африку или какую-нибудь колонию… Вместе с тем можно добиться исчезновения таких понятий, как украинец, горал или лемке. Это же касается и поляков».

Но как уничтожить целые народности? Для этого, оказывается, следует устранить лидеров и «процедить» молодежь. Полноценные в расовом отношении дети должны быть вывезены в рейх и онемечены. Остальных же надо систематически оглуплять. Гиммлер предлагал: «Для ненемецких народов Востока высшее образование должно быть отменено, вполне достаточно и четырехлетних школ. В этих школах их обучат простому счету, скажем, до пятисот, написанию имени и вдолбят необходимость послушания немцам, а также быть порядочными и добросовестными ребятами. Учить их читать совсем необязательно».

Более бестактно и пoшло выразить оккупационные, захватнические намерения национал-социалистской Германии было, пожалуй, нельзя. В них отчетливо прослеживалось продолжение старой немецкой политики «дранг нах Остен».

Однако за разглагольствованиями Гиммлера скрывалось и нечто большее. В его памятной записке прозвучала претензия предоставления контроля за осуществлением восточной политики руководству СС и даже требование, которое было сформулировано группенфюрером СС Отто Хофманом, представителем управления по расовым вопросам и переселению: «Восток должен принадлежать СС!»

Военные успехи гитлеровской Германии вначале позволили СС занять такое положение, что Гиммлер почувствовал себя истинным господином восточных территорий. Он даже посчитал, что его старая мечта создания своего рыцарского ордена на прусской земле близка к осуществлению. Здесь можно было бы организовать орденское государство, которое стало бы прочной плотиной и мощным заслоном на пути славянских потоков, гарантом освоения плодородных земель немецким крестьянством.

Гиммлер уже давно готовил себя к священной миссии: повести немцев на Восток и сделать их крестьянами.

«Вы даже себе не представляете, насколько я счастлив, — заявил он как-то своему лечащему врачу Феликсу Керстену, возвратившись из штаб-квартиры фюрера. — Фюрер не только меня выслушал, но и одобрил все, о чем я ему доложил. Сегодня самый счастливый день в моей жизни».

Так о чем же докладывал фюреру этот сияющий от счастья человек? Оказывается, о проекте создания на Востоке системы полувоенных крестьянских поселений под эгидой СС: «Немецкий народ был народом крестьян и должен снова возвратиться к своей основной субстанции. Восток как раз должен послужить усилению этой народной черты и стать источником постоянного поступления живой крови для его обновления».

Еще в молодости он видел себя в роли великого немецкого крестьянского вождя. В его искаженном представлении историческая картина средневекового заселения восточных земель представлялась как триумф биологического засилия темноволосых и круглолицых особей. Этим и объяснялась его бредовая идея, заключавшаяся в том, что благо Германии — это создание своеобразной феодализированной крестьянской аристократии на Востоке. И он не уставал пропагандировать идею немецкого заселения Востока. Шеф СС вдалбливал эсэсовцам мысль о том, что немцы снова должны вернуться к земле, обеспечив себе новое жизненное пространство.

СС еще в 1934 году взяла бразды правления переселенческой политикой в свои руки. Группенфюрер СС Дарре, начальник управления по расовым вопросам и переселению, был назначен министром сельского хозяйства. Штандартенфюрер СС Хорст Рехенбах возглавил комиссию по переселению. Руководящие сотрудники продовольственного ведомства стали почетными фюрерами СС. Однако их социальные утопии не выдержали столкновения с реалиями современного индустриального общества. А это послужило началом разногласий между Дарре и Гиммлером. В феврале 1938 года Гиммлер даже сместил его с поста начальника управления СС из-за излишней теоретизации проекта аристократии крови и земли. Сам же Гиммлер терпеливо выжидал, пока фюрер не завоюет новые просторы, на которых рейхсфюрер СС намеревался создать крестьянство великогерманской империи.

Когда Гитлер в марте 1939 года присоединил чехов из оставшейся части Чехословакии к рейху, Гиммлер воспринял это как шанс возврата к своим старым планам. В июне он отправил тогдашнего начальника управления по расовым вопросам и переселению, оберфюрера СС Курта фон Готтберга, в Прагу, где тот должен был обосновать земельное ведомство. В его задачу входила конфискация угодий чешских землевладельцев в наиболее благоприятных сельскохозяйственных районах протектората Богемии и Моравии и заселение опустевших хозяйств немцами. И хотя Гитлер назвал цифру в шесть миллионов чехов, подлежавших переселению, Готтберг не сумел достичь своей цели. Заработавшая на полных оборотах машина вооружений, опиравшаяся, в частности, на чешские промышленный и рабочий потенциалы, не позволила осуществить переселенческую программу в намечавшихся объемах. Пражское земельное ведомство ограничилось поэтому подготовкой к переселению в Богемию и Моравию лишь отдельных эсэсовских семей.

Только Вторая мировая война открыла перед антиславянским мистиком Гиммлером страну его мечтаний. Правда, войти в нее ему пришлось сначала, как говорится, с заднего хода. Польская кампания показала, что фюреру требовался не апостол переселенчества, а грозный полицейский для наведения порядка.

Адольф Гитлер принял решение «закрыть польский вопрос». Война с Польшей ему была нужна не только для насильственного присоединения Данцига и возврата «польского коридора», но и для осуществления идеи, высказанной им в свое время в книге «Майн кампф»[127]:

«Мы начнем там, где закончили шесть веков тому назад. Мы прекратим вечное стремление германцев на Запад и Юг Европы и обратим свой взор на восточные земли. Мы покончим, наконец, с колониальной и торговой политикой довоенного времени и перейдем к земельной политике будущего».

Но ведь против такой земельной политики будет выступать народ, хозяйничающий на этой земле. Об этом Гитлер задумывался еще в 1928 году.

«Империя (рейх) должна, — писал он, — либо отгородиться от расово чуждых элементов, чтобы через них не портить кровь собственного народа… либо же переселить их, а освободившуюся землю передать своим соплеменникам».

В переводе на язык августа 1939 года, в устах Гитлера это означало, что поляки должны были превратиться в илотов (народ рабов), а их национальное достояние, государственность и культура ограблены. Гордым полякам предстояло стать рабочим скотом, слугами немецких господ. 22 августа 1939 года на совещании в Оберзальцбурге военное командование было поставлено в известность о решении диктатора покончить с Польшей. Генерал-фельдмаршал фон Бок[128] вспоминал о словах, сказанных тогда Гитлером: «При этом могут возникнуть обстоятельства, которые не вызовут аплодисментов немецких генералов. Поэтому он намерен не возлагать на войска проведение необходимых подчас ликвидационных мероприятий… они будут осуществляться СС».

Именно поэтому Гитлер вызвал к себе шефа СС и навечно связал охранные отряды с польской трагедией. Он поставил перед Гиммлером задачу создать специальные оперативные группы[129], которые должны будут следовать за войсками в Польше и ликвидировать польскую руководящую верхушку.

Оперативные группы полиции безопасности были задействованы на всех этапах экспансионистской политики нацистского руководства. Они уже шли за войсками при присоединении Австрии и разгрома Чехословакии. После выполнения своей задачи эти группы превращались в постоянные местные организации гестапо и службы безопасности.

Для польской кампании Гейдрих сформировал пять оперативных групп, члены которых были обмундированы в полевую форму спецподразделений СС и носили на левом рукаве ромб с буквами СД. Каждая такая группа была придана развернутой для боевых действий армии и состояла из четырех команд по 100-150 человек, которые в свою очередь придавались корпусам. Оперативными группами командовали: бригадефюрер СС Бруно Штреккенбах — группой, приданной 14-й армии генерал-полковника Вильгельма Листа[130], имевшей задачу наступать на Львов; оберштурмбанфюрер СС Эмануил Шефер — группой, приданной 10-й армии генерала Вальтера фон Райхенау, должной наступать до Вислы южнее Варшавы; оберштурмбанфюрер СС Херберт Фишер — группой, приданной 8-й армии генерала Иоханнеса Бласковица, имевшей задачу продвижения на Лодзь; бригадефюрер СС Лотар Бойтель — группой, приданной 4-й армии, имевшей задачу овладения крепостью Модлин, армией командовал генерал Гюнтер Клюге[131]; штандартенфюрер СС Эрнст Дамцог — группой, приданной 3-й армии генерала Георга фон Кюхлера.

Приказ, предусматривающий ликвидацию польской элиты, группы должны были держать в секрете даже от командования вермахта. Конечно, вермахт мог в определенной степени контролировать их действия, поскольку они были ему подчинены. Кроме того, генералам удалось получить от Гитлера уверение в том, что после окончания боевых действий вся власть в Польше перейдет в руки военных. Это, естественно, не могло не беспокоить Гиммлера и Гейдриха.

Поэтому они были вынуждены действовать осторожно, информируя командование вермахта о своих задачах весьма общо, кратко и лаконично. В связи с этим в приказе по 8-й армии, например, от 9 сентября 1939 года о задаче оперативной группы говорилось: «Борьба с элементами, настроенными враждебно по отношению к рейху и немцам, в тылу сражающихся войск, в особенности — осуществление контрразведывательной деятельности, задержание политически ненадежных лиц, конфискация оружия, взятие под сохранность важной документации».

Конечно, ликвидацию польских дворян, священников и представителей интеллигенции нельзя было полностью скрыть от солдат вермахта. И перед Гиммлером и Гейдрихом встала дилемма: либо открыть тайну диктатора, либо сознательно пойти на то, чтобы вермахт рассматривал оперативные группы как недисциплинированную банду убийц.

Через несколько месяцев до Гиммлера и Гейдриха дошло, что фюрер поставил их в довольно щекотливое положение. И Гиммлер попытался переложить всю вину на диктатора, заклиная генералов: «Я ведь не делаю ничего, о чем бы не знал фюрер». Гейдрих же отметил, что в оккупированной Польше дело дошло до размолвок с командованием сухопутных войск, поскольку «указания, требовавшие от оперативных групп применения самых радикальных мер по отношению к полякам (например, ликвидация буквально тысячами руководящей верхушки страны), не были доведены до командования вермахта и тем более до войск, в результате чего действия полиции и СС рассматривались ими как произвол и грубое своеволие».

Военные быстро поняли, чтo именно привело в Польшу оперативные группы СС. Уже 8 сентября начальник абвера адмирал Канарис сообщил оберквартирмейстеру генералу Штюльпнагелю[132], что руководство СС похваляется тем, что ежедневно расстреливается не менее 200 поляков, причем никакого судебного разбирательства не производится. Жертвы в основном евреи, дворяне и священники…

Через три дня в поезде фюрера под Илльной Канарис доложил начальнику штаба верховного главнокомандования вермахта Кейтелю о происходящем и предупредил: «За такие методы и поступки мир когда-нибудь предъявит обвинение виновным, в том числе и вермахту, на глазах которого происходит подобное».

Генерал-полковник Кейтель на это, однако, не отреагировал, прикрывшись лишь каннибальской логикой Гитлера: если вермахт не желает сам заниматься «такими делами», то пусть смирятся с тем, что ликвидационную работу осуществляют полиция безопасности и СС.

Таким образом вермахт взял на себя роль стороннего статиста. И хотя подчиненные Канариса собирали материалы о преступных делах оперативных групп СС, по несчастной Польше продолжал катиться вал террора. Охотники за людьми из состава оперативных групп и команд восторженно констатировали дословное выполнение указаний Гитлера:

«Лица из числа руководства в Польше, выявленные нами, уничтожаются. Те же, кто подрастет, будут нами учтены и через определенный промежуток времени ликвидированы».

Со списками на руках гейдриховские молодчики арестовывали польских учителей, врачей, чиновников, священнослужителей, помещиков и коммерсантов и собирали их в сборных лагерях, в целом ряде которых эти люди подвергались уничтожению. Фабрика по изготовлению топленого жира в Торуне, мельница в Бромберге (Быдгоще), лагеря Солдау и Штуттхоф, седьмой форт в Познани стали для тысяч поляков последними этапами их жизни.

«Наша задача состоит в ликвидации радикальных элементов», — заявил штурмбанфюрер СС Редер, возглавлявший оперативную команду в Бромберге. «Радикалами» считались в первую очередь польские националисты, члены союза «Вестмаркен» (западные области) и польские шовинисты, требовавшие аннексии некоторых регионов рейха.

О гонениях на священников говорит тот факт, что, например, в епархии Пелплина из 690 известных священнослужителей было арестовано две трети. Тот же Редер докладывал в Берлин: «Большая часть католических священников устранена».

Историк Мартин Бросцат, анализирующий немецкую политику в Польше, отмечал, что только за первые месяцы немецкого господства число жертв там достигло нескольких десятков тысяч человек. Гейдрих заявил 27 сентября 1939 года: «От польского руководящего состава в оккупированных областях осталось не более трех процентов».

Наряду с оперативными группами СС в Польше свирепствовали и фольксдойче. В Данциге и Западной Пруссии несколько тысяч фанатиков наводили страх и ужас, не прощая полякам пережитых унижений.

Положение усугублялось тем, что с началом военных действий польские власти и организации, подвигнутые гитлеровской пропагандой и шпиономанией, обрушились на немцев, проживавших в западных областях страны. В движение пришли тысячи людей. На разноцветной бумаге составлялись списки. Тех, кто значился на красной бумаге, отправляли в местные тюрьмы, на розовой — в лагеря для интернированных, на желтой — высылались в центральные и восточные районы Польши. Националистические организации проводили специальные акции по спискам на черной бумаге, расправляясь с «немцами», «гитлеровцами», «швабами».

50 000 немцев были изгнаны из мест своего проживания на западе Польши, тысячи исчезли за тюремными решетками. Полицейские наряды на автомашинах грабили дома и подворья немцев, расправляясь с хозяевами. Погибли тысячи людей, не выдержав избиений палками разъяренных толп. Власти третьего рейха утверждали потом, что, по состоянию на 1 февраля 1940 года, ими были обнаружены трупы 13 000 немецких жителей. Цифра эта явно завышена, ближе к действительности — соображение Бросцата, который считал: было убито от 4 до 5 тысяч, да еще в результате военных действий погибло около 2 тысяч немецких жителей.

Тем не менее убийства, совершенные поляками и немцами, имели коренное отличие: действия поляков не были централизованными, и репрессии производились не по заданию государства. Немало поляков скрывали немецких жителей от разъяренных толп, а польские офицеры защищали преследуемых.

Польские немцы для своей защиты стали создавать отряды добровольной милиции, которые вскоре превратились в мстителей националистического толка. Данцигский гауляйтер Альберт Форстер со своим хаймвером и специально сформированным вооруженным подразделением двинулся в Западную Пруссию, где развязал самую настоящую войну против польского населения, соединив пропагандистский угар с холодным расчетом. Он хотел показать фюреру, что является первым гауляйтером на Востоке, освободившим свою область от поляков.

Претензии Форстера на руководящую роль и его стремление заслужить благосклонность Гитлера перепугали Гиммлера. Чтобы Форстер не стал главой организаций самообороны, Гиммлер послал туда бригадефюрера СС Готтлоба Бергера с заданием сформировать из добровольных милицейских отрядов эсэсовскую часть.

Бергер взял с собой большую группу офицеров, которые должны были возглавить отряды самообороны в оккупированных районах Польши. Подчиненные Бергера распределили милицейские организации по четырем округам, переименованные затем в инспекции, которые подчинялись соответствующим высшим руководителям СС и полиции. Как правило, отряды самообороны использовались в качестве вспомогательной полиции.

В Западной Пруссии во главе отрядов самообороны встал оберфюрер СС Лудольф фон Альвенслебен, фанатичный национал-социалист, терроризировавший округу, сделавшись властителем жизни и смерти местного населения. Было достаточно простого доноса или внесения фамилии в список, как того или иного поляка тащили в подвал, гараж или в ближайший лесок, где и расстреливали.

Многие немцы не поддерживали дикий разгул эсэсовцев, творившийся в Польше. Так, Лили Юнгблют, жена одного из помещиков в районе Хоэнзальца, написала письмо Герману Герингу, в котором говорилось: «Тысячи и тысячи невинных людей расстреливаются». Сам Гейдрих, которого беспокоила не столько человечность, сколько дисциплина, ворчал по поводу «неконтролируемых актов мести».

Гиммлера же интересовала только статистика ликвидированных или, как это потом стали называть, «подвергшихся особым мерам» поляков. Рейхсфюрер СС направил в середине сентября дополнительную оперативную группу под командованием обергруппенфюрера СС Удо фон Войрша в район Катовиц с задачей ликвидации тамошних поляков и евреев. Фон Войрш, старый партнер Гиммлера еще по периоду охоты за Рёмом и его людьми, должен был открыть новую фазу восточной политики СС — изгнание около 500 000 евреев из Данцига, Западной Пруссии, Познани и Верхней Силезии в глубинные районы Польши.

По всей видимости, в задачу его подразделения входило наведение ужаса на евреев, с тем чтобы они в панике сами бежали в сторону Кракова. Не успел обергруппенфюрер СС начать свою кампанию, как Гейдрих направился к генерал-квартирмейстеру Эдуарду Вагнеру, чтобы посвятить того в новый план, заключавшийся в идее сконцентрировать всех евреев немецких районов Польши в гетто, откуда вывезти их затем за океан. Вагнер против этого не возражал. Уже на следующий день, 21 сентября, Гейдрих отдал распоряжение командирам оперативных групп начать проводить принудительный исход евреев в центральную часть генерал-губернаторства.

Однако к этому времени военные установили в оккупированной части Польши свою администрацию, которую возглавил генерал-полковник Герд фон Рундштедт. Вся территория была разделена на четыре военных округа, во главе администраций которых стали генералы вермахта. Военные должны были нести ответственность за обеспечение порядка, и командование сухопутных войск обратилось к населению с прокламацией: «Вермахт не рассматривает население в качестве своих врагов. Все права человека будут соблюдаться неукоснительно». Но дикий террор эсэсовских оперативных групп, в особенности действия Войрша, сводили на нет обещания вермахта. И в армии нашлись офицеры, которые стали протестовать против убийств и гонений, творимых СС.

20 сентября один из начальников отделов штаба 14-й армии докладывал, что в войсках царит беспокойство, «вызванное незаконными действиями оперативной группы СС Войрша (массовые расстрелы, прежде всего евреев). Солдаты и офицеры выражают недовольство тем, что здоровые бугаи, вместо того чтобы воевать на фронте, проявляют свою храбрость, уничтожая беззащитных людей… Дальнейшее пребывание Войрша в районе боевых действий армии нежелательно».

Гиммлер был вынужден отступить и отозвать Войрша. Командование сухопутных войск потребовало остановить гонения и расстрелы. Гиммлер снова не стал настаивать на своем. 1 октября командование сухопутных войск проинформировало генералов в Польше: «Приказ шефа полиции безопасности номер 288/39 Г от 21 сентября 1939 года в отношении решения еврейского вопроса в оккупированных областях носил превентивный характер. О характере дальнейших действий командиры оперативных групп получат новый приказ рейхсфюрера СС».

Вермахт мог бы остановить произвол СС на Востоке, если бы продолжал оказывать давление на Гиммлера. Но Гитлер хорошо знал своих генералов.

Когда 5 октября гауляйтер Форстер[133] пожаловался Гитлеру на трудности, связанные с действиями военных в Западной Пруссии, фюрер в тот же день отдал распоряжение прекратить деятельность военной администрации в Западной Пруссии и передать там власть Форстеру. Вскоре военная администрация в Польше была ликвидирована.

РАЗДЕЛ ПОЛЬШИ В 1939 И 1942 ГОДАХ

В середине октября Гитлер установил новую систему власти в оккупированной Польше, создав целый клубок конкурирующей между собой заинтересованной в восточных территориях иерархии. Данциг и Западная Пруссия были объединены и подчинены гауляйтеру Форстеру. Артур Грайслер вступил в руководство новым гау «Варта» (Познань). Небольшие пограничные с Восточной Пруссией районы отошли к кёнигсбергскому гауляйтеру Эриху Коху. Верхняя Силезия была присоединена к Силезии гауляйтера Иосифа Вагнера. В целом же оккупированная немцами часть Польши превратилась в генерал-губернаторство, во главе которого был поставлен Ханс Франк, получивший чрезвычайные полномочия.

Протестовали ли военные против лишения их власти на Востоке, высказывали ли они недовольство тем, что Гитлер нарушил свое обещание в отношении передачи им там всех полномочий? Ни в коем случае. Генералы были даже довольны, что диктатор освободил их от ответственности за массовые убийства и будущее ужасное положение Польши, которое он им нарисовал, как говорится, в красках. 17 октября Гитлер в присутствии Кейтеля и группы генералов сообщил нацистскому руководству основные положения своей политики в отношении Польши:

«Жесткая борьба за приоритет немецкого народного духа не может быть связана с какими-то там законами… Возможные методы несовместимы с существующими принципами… Нельзя допустить, чтобы польская интеллигенция возглавила польское общество… Очистить старые и новые имперские области от евреев, поляков и всякого сброда…»

Военные тут же отступились от своих прежних требований. Их поведение Гитлер предвидел, что подтвердило заявление генерал-полковника: фон Рундштедта о своей отставке, когда он узнал о назначении ультранациста Франка генерал-губернатором Польши.

Генералы настолько быстро свернули свои администрации, что новое управление даже не успело создать собственный аппарат. В результате возник «анархистский правовой вакуум» (по выражению Бросцата), в который не замедлил вторгнуться Гиммлер.

Не успели еще новые управленческие структуры взяться за работу, как над Польшей нависла сеть эсэсовского администрирования. Оперативные группы СС превратились в местные управления гестапо и СД, расположившись в каждом дистрикте. Кроме того, там же появились и управления полиции общественного порядка, батальоны которой также принимали участие в военной кампании.

Вся полнота власти находилась реально в руках высших руководителей СС и полиции, которым обе эти ветви непосредственно подчинялись. Должности руководителей управлений были введены в рейхе еще в 1937 году, но на них тогда возлагались лишь представительские функции в военных округах.

В польской колонии, не управлявшейся традиционной бюрократией, на них были уже возложены властные полномочия, которые носили политико-полицейский управленческий характер.

От них в значительной степени зависело, удастся ли Гиммлеру осуществить свою политику на Востоке. Поэтому он подобрал на эти должности энергичных, динамичных, но не слишком опасных для него самого функционеров. В округ «Висла» (Данциг) был назначен группенфюрер СС Рихард Хильдебрандт, старый боец, которого Гиммлер уже однажды снимал со всех должностей из-за стычек с гауляйтером Штрайхером; в округ «Варта» (Познань) — группенфюрер СС Вильгельм Коппе и в округ «Восток» (Краков) — обергруппенфюрер СС Фридрих Вильгельм Крюгер, педант и сплетник, проявивший себя как двурушник во время событий 30 июня 1934 года. Специально для них была создана группа помощников из числа офицеров СС и полиции, что гарантировало эсэсовскую интеграцию на провинциальном уровне.

Создание эсэсовско-полицейской системы на Востоке Гиммлер использовал для подкрепления своей претензии на руководящую роль в вопросах оккупационной политики рейха. Не вступая в контакт с вермахтом, он начал ликвидацию остатков рассеянных польских частей и создававшихся партизанских отрядов. А под прикрытием антипартизанской борьбы продолжил ликвидацию польских руководителей.

При этом проводились самые настоящие акции. Так, во время «чрезвычайной миротворческой акции» в феврале 1940 года было расстреляно 3500 поляков.

Гиммлеровские полицейско-эсэсовские подразделения стали присваивать себе права оккупационных войск, что вызвало недовольство генералов вермахта. Даже со всем всегда согласный Кейтель и фаталист Рундштедт, которым было наплевать на политическую политику на Востоке, возражали против покушения на монопольное положение вермахта как оккупационной армии. Как только генерал-полковник Иоханнес Бласковиц был назначен новым командующим немецкими войсками в Польше, эсэсовское руководство это сразу почувствовало. «Бласковиц в действительности чувствовал себя хозяином положения и считал себя вправе отдавать распоряжения и приказы», — охарактеризовал его бригадефюрер СС Бергер.

Вермахт обладал прочной позицией в генерал-губернаторстве: указом Гитлера на него было возложено право принятия необходимых мер в случае возникновения там каких-либо внутренних беспорядков. Вермахт контролировал транспорт и связь, а также важнейшие в военном отношении фабрики и заводы. Так что уступать свои права какому-то Гиммлеру командование вермахта не собиралось. Поводом для разрядки стал новый ликвидационный поход полиции безопасности и СС. И генерал Бласковиц начал первый и, пожалуй, единственный выпад вермахта против эсэсовских громил и убийц. «В истории немецких вооруженных сил ничего подобного не отмечалось», — прокомментировал это событие мюнхенский историк Хельмут Краузник.

Бласковиц распорядился собрать всю информацию об эсэсовских действиях в Польше и представил докладную записку главкому сухопутных войск. 18 ноября она лежала уже на письменном столе Гитлера. Капитан Энгель, адъютант Гитлера, записал тогда в своем дневнике: «Незаконные расстрелы, аресты и конфискации имущества, происходящие на глазах военнослужащих, вызывают беспокойство в отношении состояния дисциплины в войсках. Разговоры об этом с местным руководством СД и гестапо никаких результатов не дали, поскольку оно ссылается на указания рейхсфюрера СС. Необходимо восстановить законные порядки и проводить различного рода экзекуции только на основании легитимных решений и приговоров».

Гитлер не захотел даже выслушивать подобные «детские высказывания» командования сухопутных войск. Он заявил, что никогда не питал доверия к генералу Бласковицу и его, пожалуй, следует отстранить от должности.

Но Бласковиц не испугался приступа гнева фюрера и продолжил сбор материалов простив СС. Так, генерал Петцель, командующий военным округом «Варта», докладывал 23 ноября 1939 года: «Почти во всех крупных населенных пунктах упомянутыми организациями (СС и полиция) проводились массовые расстрелы. Выбор жертв был самым различным и порой труднообъяснимым, сама же экзекуция часто носила недостойный характер. Аресты почти всегда сопровождались грабежом».

Из города Турка 30 октября пришло сообщение: «В синагогу было согнано много евреев, которые должны были с пением ползать по полу и скамьям, подгоняемые плетьми. Затем их заставили спустить штаны, чтобы наносить удары по голым задницам. Когда один из них от испуга обделался, ему приказали мазать своим дерьмом лица других…»

Генерал Улекс, командующий пограничным округом «Юг», извещал 2 февраля 1940 года: «Усилившиеся в последнее время силовые методы полиции далеки от истинно человеческих и нравственных восприятий и свидетельствуют скорее об озверении ее сотрудников… В качестве единственного выхода из этого позорящего честь всего немецкого народа состояния вижу немедленное расформирование всех полицейских подразделений и отзыве их командования».

Бласковиц составил новый список эсэсовских злодеяний с указание 33 конкретных случаев, описанных со всеми подробностями: избиения евреев и поляков, изнасилования, грабежи, убийства. В своей новой докладной записке от 6 февраля он делал вывод:

«Отношение войск к СС и полиции колеблется от отвращения к ненависти. Каждый солдат чувствует себя опозоренным преступлениями, совершаемыми представителями государственной власти рейха».

Новый выпад командующего войсками на Востоке заставил СС и полицию перейти к обороне. Даже преданные Гитлеру военные, как, например, генерал Вальтер фон Райхенау, присоединились к числу обвинителей СС. При встрече в штаб-квартире фюрера никто из офицеров вермахта не подавал руки эсэсовцам. Гиммлер был вынужден дать указание шефу полиции общественного порядка и председателю суда главного управления СС о проверке «претензий» Бласковица.

На помощь шефу СС, оказавшемуся в затруднительном положении, поспешил генерал-губернатор Франк, впоследствии пожалевший об этом. Он напросился на прием к Гитлеру и предложил 13 февраля то, что тот решил уже и сам: избавиться от назойливого критика Бласковица. По прошествии трех месяцев шеф СС стал свободен от военных в своих действиях. Бласковица перевели на Запад к немецко-французской границе, а вместе с ним было передислоцировано большинство воинских частей и подразделений, находившихся в генерал-губернаторстве. Оставалось несколько недель до начала западной военной кампании.

В мае 1940 года Гиммлер продиктовал памятную записку «Обращение с другими народами на Востоке». Путь у него был свободен: он мог начинать формировать из кратерного ландшафта погибшего польского государства цветущую землю ордена охранных отрядов — организации утопической расы будущих немецких крестьян и воинов.

Эта майская памятная записка Гиммлера обозначила новый рубеж его устремлений на Восток. Массовый ликвидатор поляков превратился в пестователя немецкой нации, а шеф немецкой полиции — в рейхскомиссара по укреплению немецкого народного духа. Целая армия вторжения черного ордена со вспомогательными подразделениями стояла наготове. Поселенческие штабы СС открывали свои бюро, возникали лагеря беженцев, расовые комиссии готовили анкеты в преддверии нового великого переселения германцев, управляемого и направляемого охранными отрядами.

И те, с помощью которых СС намеревалась добиться своего господствующего положения на Востоке, тронулись в путь. Они ничего не подозревали о бездумной властной политике. Поднятые со своих насиженных мест имперской пропагандой 120 000 немцев из Прибалтики, 136 000 из восточной части Польши, оказавшихся под советской оккупацией, 200 000 из Румынии, десятки тысяч из Югославии и Словакии должны были поселиться на немецком Востоке. Пропагандисты взывали к голосу крови. На деле же нацистский режим хладнокровно преследовал вполне определенную цель: у великой Германии не хватало рабочих рук, в стране с «народом без жизненного пространства» просто не было достаточного числа людей, чтобы сельское хозяйство и промышленность работали на полных оборотах.

Еще в 1937 году Герман Геринг, уполномоченный по четырехлетнему плану, пришел к выводу, что рейху не хватает 150 000 рабочих, и он отдал распоряжение шефу полиции Гиммлеру принять все меры, чтобы покрыть потребность в рабочей силе. Гиммлер образовал в своем штабе специальный отдел, который стал заниматься этой проблемой. Во главе отдела он поставил Ульриха Грайфельта, 1896 года рождения, сына берлинского аптекаря, относившегося к числу эсэсовских технократов. Бывший член добровольческого корпуса, прокурист одной из фирм, ставший оберфюрером СС, он хорошо разбирался в вопросах статистики, производственных показателях и в делах торговли.

В январе 1939 года, когда недостаток рабочей силы составил 500 000 человек, Грайфельт подготовил доклад, в котором внес предложение по решению этой проблемы за счет обратного переселения 30 миллионов немцев, живущих за границей, представлявших собой естественный резерв. А через полгода Грайфельт получил возможность претворить свою идею в жизнь. Гитлер и Муссолини[134] договорились устранить тормозящий момент в делах «оси» в июле 1939 года путем переселения немцев из Южного Тироля в рейх. Организация перевозок людей и имущества была возложена на Грайфельта.

Он образовал штаб из 20 сотрудников, назвал его «службой по вопросам переселения и реэмиграции» и расположился в доме 142 по Курфюрстендамм. Не успели первые переселенцы прибыть в рейх, как у Гиммлера родилась идея переслать немцев из Восточной Европы в оккупированную Польшу.

Призыв сотен тысяч рабочих в вооруженные силы и возросшие потребности военной промышленности побудили Гитлера и Геринга последовать совету Грайфельта. В конце сентября 1939 года рейх заключил с Советским Союзом и прибалтийскими государствами договоренность, по которой предусматривалось разрешение на переселение проживавших в Прибалтике немцев в рейх. Диктатор вызвал к себе обергруппенфюрера СС Вернера Лоренца, начальника центра по работе с фольксдойчами и назначил его руководителем всей переселенческой акции. Выбор этот был не случаен, так как уже в 1938 году центр канализировал все политико-финансовые связи с фольксдойчами за рубежом.

Едва узнав о счастье, выпавшем на долю коллеги Лоренца, Гиммлер поспешил к фюреру, желая доказать, что гигантская задача решения «общенародной» политики не может быть поручена какому-то обергруппенфюреру СС, поскольку является миссией СС. Диктатор согласился с ним и поручил осуществлять общее руководство акцией самому Гиммлеру. 29 сентября шеф СС держал в руках секретный указ фюрера, которым решение проблемы «укрепления немецкого народного духа» возлагалось на него. Перед рейхсфюрером СС ставились три задачи:

«Возврат на родину проживающих за рубежом и отвечающих нашим требованиям немцев; исключение пагубного на них влияния тех групп населения, которые представляют опасность для рейха и немецкого сообщества; образование новых районов проживания за счет закрепления на этих землях возвращающихся из-за границы немцев».

Таким образом, Гиммлер получал необходимые полномочия для решения проблем Востока так, как это казалось ему необходимым. В распоряжении говорилось: «В решении своих задач рейхсфюрер СС может опираться на поддержку властей и всех имеющихся учреждений рейха, земель и общин, а также поселенческих товариществ и объединений».

Конечно, Гиммлер знал, что попадет на минное поле борьбы за власть национал-социалистских лидеров, новых коричневых империалистов, в которых поражение Польши разбудило неофеодальные инстинкты. Поэтому ему необходимо было бесшумно подбираться к рычагам власти, не привлекая ничьего внимания, пока его армия вторжения не займет свои исходные позиции.

Он присвоил себе звание «рейхскомиссара по укреплению немецкого народного духа», но не стал создавать громоздкую организацию, превратив службу Грайфельта в своеобразный генеральный штаб по руководству своим наступлением на Восток. Вместе с тем Гиммлер распределил обязанности по нескольким организациям СС. Служба Грайфельта планировала возврат и поселение фольксдойчев, предоставляя им конфискованные у евреев и поляков землю и имущество. Центр Лоренца составлял списки возвращенцев и переселенцев.

Главное управление СС по расовым вопросам и переселению проводило расовую проверку фольксдойчев. Главное управление имперской безопасности реквизировало имущество так называемых антигосударственных элементов, изгоняло поляков, организуя их «переселение» в центральные и восточные районы генерал-губернаторства.

Центр Лоренца провел соответствующую подготовительную работу, и 20 октября стали прибывать первые корабли с переселенцами из Эстонии. Немцы из Прибалтики должны были поселиться в районе Данцига. Но соперник Гиммлера, не желавший усиления власти рейхсфюрера СС, гауляйтер Форстер, носивший к тому же форму группенфюрера СС, воспротивился этому.

Гиммлер попытался назначить своими уполномоченными власть предержащих отдельных областей и районов, чтобы опереться на них в вопросах переселения. Однако гауляйтер Данцига и Западной Пруссии не пожелал получать указания от рейхскомиссара Гиммлера. Тогда Гиммлер назначил там своим уполномоченным высшего руководителя СС и полиции. Но Форстер и пальцем не пошевелил, чтобы помочь тому в решении возникавших проблем. Когда же сотрудники рейхскомиссара стали с помощью полиции безопасности резервировать целые кварталы в городах Западной Пруссии для переселенцев, гауляйтер вызвал к себе соответствующего представителя и стал угрожать ему арестом, если он не отдаст своим людям распоряжение прекратить эту работу. Мелкий князек вел себя столь решительно, что сумел даже направить корабли с переселенцами в Штеттин. Лишь после нескольких телефонных звонков Гиммлера Форстер разрешил разместить часть переселенцев у себя, и то временно.

Обструкция Форстера и ряд других организационных трудностей заставили Гиммлера отложить переселение немцев из Прибалтики на следующий год. Судьба переселенцев была столь плачевна, что идеолог нацизма Альфред Розенберг, сам выходец из Прибалтики, написал Гиммлеру письмо, в котором говорилось: «Характер и манера обращения со многими прибалтами напоминают мне времена большевизма… Ваше ведомство сделало из них разочарованных, озлобленных и потерявших всякую надежду людей».

Находились и другие критики, а целый ряд бонз стали даже саботировать акцию освоения новых земель.

Гауляйтер Восточной Пруссии Кох не допускал поселения фольксдойчев на польских землях, отошедших к нему. Когда сотрудник Грайфельта профессор Конрад Майер-Хетлинг приступил там к землемерным работам, Кох пригрозил выбросить его из Восточной Пруссии. Находились и противники, прибегавшие к более хитроумным и каверзным методам. Не успел Гиммлер образовать центральное земельное управление, которое должно было, по его задумке, заниматься конфискацией и регистрацией польских земельных угодий, как Геринг создал службу по управлению секвестрованным имуществом на Востоке. Таким образом, второе лицо рейха заявило о своем намерении взять под контроль всю польско-еврейскую собственность, включая и землю, которую Гиммлер намеревался предоставить переселенцам. Геринг продемонстрировал шефу СС, что не рассматривает его как равноправного партнера. Когда Гиммлер обратился к нему, то тот адресовал его к начальнику своей только что образованной службы, бургомистру Максу Винклеру. И только после длительных переговоров они пришли к тому, что служба по управлению секвестрованным имуществом на Востоке будет осуществлять контроль за всей польской промышленностью и городским хозяйством, а рейхскомиссар Гиммлер — за сельскохозяйственными угодиями оккупированной Польши.

Но Гиммлер так и не получил абсолютного права распоряжения поселенческими землями. Его бывший друг Дарре, министр сельского хозяйства, имевший право голоса при распределении земель на Востоке, и тот ушел в сторону, столкнувшись с аппаратом Геринга. Создав организацию по освоению конфискованных польских сельских хозяйств, Дарре подчинил ее Герингу, видимо, в надежде на поддержку против действий рейхскомиссара.

Гиммлеру пришлось лавировать, чтобы достичь поставленных целей, опираясь на свой полицейский аппарат на Востоке. 8 ноября 1939 года в Кракове состоялось совещание высших руководителей СС и полиции генерал-губернаторства, на котором обсуждался «негативный аспект» политики народного духа — принудительное переселение поляков и евреев из «воссоединенных с рейхом районов» бывшей польской территории.

В Лодзи полицией безопасности была создана так называемая центральная служба по вопросам переселения, которая стала заниматься принудительным переселением нежелательных поляков и евреев из вновь созданных гау в центральные районы генерал-губернаторства. В результате ее деятельности до февраля 1940 года было «переселено» 300 000 поляков, а до начала войны с Россией — около миллиона человек.

Освобождавшиеся подворья заселялись переселенцами-немцами, число которых к середине 1941 года составило 200 000 человек. К ним перешли 47 000 крестьянских хозяйств с 9,22 млн гектаров земли, а также около 20 000 кустарных производств, то есть 20 процентов из всего наличия.

Гиммлер не удовлетворился призывом к истинным фольксдойчам возвратиться в рейх и поселиться на восточных землях. Он попытался выжать каждую каплю немецкой крови и из поляков. Расовые комиссии стали вести поиски скрытых германцев, составляя списки по четырем группам. К первой группе относились истинные германцы; ко второй — пассивные, владевшие немецким языком процентов на пятьдесят; к третьей — лица, немецкое происхождение которых было спорно, и к четвертой — противники национал-социализма немецкого происхождения.

Вместе с тем расистские политики стали приглядываться и к полякам, выискивая у них нордические признаки с целью их «онемечивания». В журнале СС «Меншенайнзац» говорилось о необходимости «возврата немецкой крови немецкому народу». Гиммлер стремился германизировать представителей нордической расы из числа чуть ли не любых других народностей, заявляя:

«Горалы, лемки и гуцулы, германское происхождение которых, по крайней мере их пропитывание германцами, не вызывает сомнений, должны быть со временем онемечены».

Особое внимание Гиммлер уделял польским детям, в которых усматривал идеальных кандидатов на онемечивание. В Познани прошел слух, что поляки в начале войны будто бы прятали немецких детей в детских домах и приютах. Рейхскомиссар тут же отдал распоряжение закрыть все сиротские дома, детей перевести в детские дома рейха и подвергнуть их расово-политической проверке. Впоследствии детей забирали даже из семей.

«Соответствующие нашим расовым требованиям дети поляков, — писал Гиммлер 13 июня 1941 года гауляйтеру „Варты“ Грайзеру, — должны быть воспитаны в специальных детских учреждениях Германии. Родителям же можно сказать, что речь идет о поправке здоровья детей».

Через полгода Гиммлер подключил к своей акции организацию «Лебенс борн», чтобы использовать ее детские учреждения для приема детей с последующей передачей их бездетным семьям эсэсовцев. Акция эта получила кодовое название «Операция сено» В результате ее десятки тысяч польских детей оказались на территории рейха. Родители, отказывавшиеся отдать своих детей на онемечивание, подвергались самым строгим репрессиям со стороны полиции безопасности. Когда Брунхильда Мусцински, немка по национальности, жена польского офицера, отказалась отдать своих детей на воспитание в Германию, ей было сказано: «В таком случае их придется стерилизовать и отдать кому-нибудь на попечительство».

Но такие случаи были редкостью, большинство фольксдойчев и поляков безропотно отдавали детей для германизации. Таким образом, 100 тысяч польских детей онемечили, около миллиона людей попали в списки первой и второй нордических групп, а еще два миллиона — третьей и четвертой групп.

Успехи Гиммлера в вопросах переселения и германизации людей увеличило число его противников. Гауляйтер Силезии Иосиф Вагнер опасался, что Гиммлер, чего доброго, переселит всех квалифицированных польских рабочих, занятых на предприятиях тяжелой промышленности Силезии, поэтому он всячески препятствовал эвакуационным намерениям службы Грайфельта. Офицеры по вопросам экономики верховного главнокомандования вермахта также обращались к Гиммлеру с требованием снизить темпы переселения. Форстер в Данциге открыто насмехался «в весьма циничной форме», как отмечал местный инспектор СД, над тем, что некоторые теоретики (имея в виду руководство СС) не имеют ни малейшего представления о сути политики «народного духа». А правительство генерал-губернаторства заявляло в своих донесениях в имперскую канцелярию, что политика переселения «может привести к катастрофическим последствиям». К тому же направление масс людей в центральные районы генерал-губернаторства, как отмечалось в одном из них, приводит к большим трудностям и осложнениям в деле обеспечения населения продуктами питания.

Гиммлер со всех сторон подвергался нападкам соперников, завистников и критиков, рассчитывая только на чудо, которое обеспечит ему свободу действий. И такое чудо совершилось. 22 июня 1941 года все немецкие радиостанции передали: вооруженные силы рейха начали крестовый поход против большевизма.

Военная кампания против России предоставила Гиммлеру новые возможности. Теперь он мог добиться того, в чем ему постоянно мешали Форстер и Вагнер, Кох и Геринг, — создания новой, неограниченной области поселений на бескрайних просторах России. Эсэсовские планировщики стали разрабатывать новые планы — фантастические, гротескные, утопические и в то же время патологические.

Ведь еще в январе 1941 года во время очередного заседания в Вевельсбурге Гиммлер доверительно сказал группенфюреру СС Эриху фон Бах-Зелевскому, что для осуществления его планов на Востоке необходимо устранить 30 млн славян.

«Генеральный план Восток», как была названа эта фантасмагория, предусматривал заселение немцами российских земель вплоть до линии Ленинград — Ладожское озеро — Валдай — Брянск — излучина Днепра. 31 млн жителей этих районов должны были быть выселены. Остававшиеся там 14 миллионов предусматривалось онемечить в течение 30 лет. Население генерал-губернаторства и прибалтийских государств следовало полностью «заменить». 85 % из 20 млн поляков подлежали переселению в Западную Сибирь, туда же планировалось отправить 65 % украинцев из западных областей. Освободившиеся пространства предназначались для немецких переселенцев: 840 000 немедленно и 1,1 млн человек — во второй волне. В последующие десять лет планировалось переселить 200 000 и в дальнейшем (примерно в течение еще двадцати лет) — 2,4 млн немцев. Как же это относительно небольшое число немецких переселенцев должно было вести себя по отношению к местному населению и проводить в жизнь планы фюрера? Ответ на эти вопросы был дан (естественно, на бумаге) Конрадом Майером Хетлингом, оберфюрером СС, директором института по аграрной политике при Берлинском университете. В представленной им рейхсфюреру СС 28 мая 1942 года докладной записке говорилось: «На территории восточных земель должны быть нарезаны поселенческие районы, подчиненные рейхсфюреру СС. Переселенцы получат право аренды земли различной категории — временную, по наследству и специальную. Назначенные ответственные лица будут следить за порядком в этих районах, жители которых через 25 лет должны стать наполовину немцами». Отдельно выделялись районы западнее Ленинграда (Ингерманландия), Крыма-Херсона (гау готы), а также Мемеля и Нарева. Вместе с тем колониальная империя на Востоке должна быть охвачена системой из 26 опорных пунктов, которые будут представлять собой небольшие города с примерно двадцатью тысячами жителей. Вокруг них расположатся немецкие деревни (в радиусе от 5 до 10 километров).

Рейхсфюрер СС был доволен. Наконец-то свершится то, о чем он всегда мечтал: военизированные крестьянские поселения под его собственным покровительством.

«Представьте себе, господин Керстен, сколь это чудесно, — разоткровенничался как-то Гиммлер, обращаясь к своему другу. — Ведь это будет самым величайшим переселением народов, которое когда-либо видел мир. К тому же оно будет связано с чрезвычайно важней задачей — созданием защиты западноевропейской цивилизации от азиатского вторжения».

Снова и снова он доставал карты и планы, на которых были изображены поселения, пытаясь разъяснить принцип их создания. В деревне должно быть от 30 до 40 крестьянских дворов, сгруппированных вокруг владений руководителя. Там же будет располагаться рота крестьянской самообороны, в которую войдут все мужчины деревни.

Керстен записал в своем дневнике то, что сказал Гиммлер по этому поводу: «Воинственный дух переселенцев, такой, которого вы, по существу, еще и не знали, станет гарантией того, что воздвигаемая постройка не будет сломана».

Гиммлер вскоре нашел человека, который был готов реализовать фантазию рейхсфюрера СС — начальника СС и полиции Люблина, бригадефюрера СС Одило Глобчика[135]. Строитель по профессии, сын старого нациста, триестского ротмистра, бежавшего в 1933 году из Вены за убийство ювелира в Германию и снятого с должности гауляйтера за валютные махинации в 1939 году, он старался своим служебным рвением заслужить одобрение начальства. В его личном деле имелась в связи с этим такая запись: «Безрассудство и ухарство приводят его часто к нарушению установленных границ даже в рамках эсэсовского ордена».

Глобчик наткнулся на юге своего дистрикта на следы прежних немецких поселений, и его обуяла идея создания в этих местах новых поселений, где в небольших городах Замосць, Томасцов и Хрубисцов располагались бы подразделения СС и полиции.

Зная, что генерал-губернатор Франк вряд ли даст свое разрешение на осуществление этой идеи, которая только усугубила бы катастрофическое положение экономики и транспорта Польши, он обратился к его сопернику Гиммлеру. Рейхсфюреру СС было достаточно лишь взглянуть на карту, чтобы убедиться, что зона предлагаемого эксперимента находилась как раз на той территории (четырехугольник Люблин, Житомир, Винница и Львов), где он планировал проведение собственной поселенческой политики.

В Люблине командовал Глобчик, в Житомире были уже созданы полевая комендатура и центр расселения украинских немцев, во Львове (столице Восточной Галиции) правил бригадефюрер СС Вехтер, а Винница граничила с другим будущим районом немецкого заселения.

«В этом четырехугольнике, — предположил американский историк черного ордена Реберт Л. Кель, — там, где соприкасались две области, находившиеся под немецким управлением, и пролегала польско-украинская граница, могло со временем возникнуть эсэсовское государство, если бы победа оказалась за немцами».

Осенью 1941 года Гиммлер дал Глобчику свое согласие, не посчитавшись с возможным противодействием Франка.

Не успел, однако, Гиммлер посетить Люблин, не поставив об этом в известность правительство генерал-губернаторства, и объявить район Замосця первым крупным регионом немецкого заселения, как против него выступил Ханс Франк, не желавший внедрения рейхскомиссара в свою епархию.

Ничто не свидетельствовало о том, что Франка обуяла ненависть к СС, ведь он слыл одним из самых радикальных национал-социалистских лидеров, слепо повиновавшихся Адольфу Гитлеру. Этот адвокат дьявола, имперский правовед и рейхсканцлер НСДАП, «один из интеллигентнейших, но эмоционально нестабильных старых бойцов», как его охарактеризовал американский психиатр г. Жильберт, прибыл в Польшу с твердым намерением беспрекословного выполнения программы фюрера.

Франк заявлял: «Мы удержим генерал-губернаторство и более не отдадим его… Я открыто признаю, что наше правление здесь будет, возможно, стоить жизни нескольким тысячам поляков, в особенности из числа их духовной элиты… Мы ликвидируем сложившееся положение вещей в стране, осуществив это самым простейшим способом… Речь главным образом идет о том, чтобы выполнить великую национал-социалистскую миссию на Востоке. Поэтому нашей целью не будет создание здесь правового государства… Тот, кто станет казаться нам подозрительным, будет сразу же ликвидирован».

Но Франк был достаточно разумным человеком, чтобы вскоре понять: править с помощью одной только жестокости невозможно. Он полагал, что поляков можно склонить на сторону рейха только в том случае, если бы удалось превратить генерал-губернаторство в образцовую в экономическом отношении страну и натравить против поляков чуждые им народы — от украинцев до кашубов.

Однако политика германизации, проводившаяся Гиммлером, не оставляла от его концепции камня на камне. Полиция безопасности насильственно переселила миллион поляков из присоединенных к рейху областей в глубь генерал-губернаторства, подорвав тем самым базу продовольственного обеспечения населения. Из 90 000 проживавших там немцев Гиммлер переселил в гау «Варта» 30 000 человек, разрушив тем самым намерение Франка создать элитарный слой в своем генерал-губернаторстве. К тому же рейхскомиссар приступил к онемечиванию горалов, лемке, кашубов и гуцулов — тех народностей, которых Франк планировал использовать в качестве противовеса полякам. Более того, подразделения СС и полиции безопасности стали безжалостно преследовать как истинных, так и мнимых деятелей польского сопротивления, в результате чего тысячи крестьян убегали в леса и вступали в ряды партизан. Эсэсовские и полицейские суды выносили смертные приговоры, не заботясь о соблюдении законов.

Со временем у Франка зародилось подозрение, что высший руководитель СС и полиции в Кракове обергруппенфюрер СС Фридрих Вильгельм Крюгер «послан туда с задачей подкопа под него, Франка». Все яснее становился отход эсэсовской и полицейской администрации от дел управления генерал-губернаторством и попытка превращения их в решающую силу в его вотчине.

Поняв это, генерал-губернатор приступил к действиям против эсэсовских агрессоров. В имперскую канцелярию пошли одно за другим донесения с протестами против их поведения. Каждое заседание своего кабинета в Кракове он использовал, чтобы показать, хотя бы на словах, кто является хозяином в генерал-губернаторстве, заявляя Крюгеру: «Я не давал никому повода сомневаться в том, что править здесь может лишь лицо, несущее полную ответственность за все. Высший руководитель СС и полиции подчинен мне, а полиция является составной частью моей администрации… Ни одна служба рейха не имеет права вмешиваться в мои дела ни прямо ни косвенно. Приказы здесь может отдавать только генерал-губернатор, являющийся непосредственным представителем фюрера».

Однако уполномоченные Гиммлера пропускали все нравоучения Франка мимо своих ушей, выжидая момент, когда этому некоронованному королю можно будет нанести смертельный удар. Поздней осенью 1941 года им даже показалось, что они — у цели: полиция безопасности вышла на след коррупционной аферы, в которой был замешан Франк.

Унтерштурмфюрер СС Лоренц Лёв, руководитель варшавского отделения администрации генерал-губернаторства, вызвал подозрение в присвоении из подчиненного ему склада меховых изделий и других товаров на весьма значительную сумму. Эсэсовским и полицейским судом Кракова он был осужден к пожизненному заключению. При этом ведший дознание судья Гюнтер Райнеке выяснил, что к делу приложили свои руки сам генерал-губернатор и его супруга.

Сразу же после ареста Лёва Франк приказал ликвидировать склад, имевшиеся же в нем вещи были распроданы по смехотворно низким ценам.

1 декабря 1941 года Райнеке письменно доложил рейхсфюреру СС:

«Жена генерал-губернатора забрала со склада различные меховые изделия (не менее десяти шуб и манто) для своего личного гардероба. Но этого ей показалось недостаточно. Она приказала доставить ей с фирмы „Апфельбаум“ еще и другие меховые изделия, в числе которых были: жакет из кротовых шкурок, бобровая шуба, ондатровое манто, горностаевая мантия, меховые шляпы из черно-бурой и серебристой лисиц и другие меха».

Как показал штурмбанфюрер СС Фасбендер, заплачена за них была лишь половина реальной стоимости.

Сам же генерал-губернатор приобретал у варшавских евреев по необычно низким ценам кольца с бриллиантами, золотые браслеты, автоматические ручки с золотыми перьями, а также консервы, чемоданы для пикников, кофеварки и продовольственные товары. Кроме того, Франк отдал распоряжение отправить в его имение Шобернхоф в Южной Германии продукцию государственного хозяйства Крессендорфа — 200 000 яиц, консервированные ягоды и фрукты, постельное белье и мебель. Только в ноябре 1940 года в Шобернхоф были направлены два транспорта с грузом в 72 килограмма говядины, 22 килограмма свинины, 20 гусей, 50 кур, 11 килограммов салями, 13 килограммов ветчинной колбасы и 11 килограммов ветчины (в первом) и 80 килограммов сливочного масла, 50 килограммов растительного масла, 12 килограммов сыра, 1440 яиц, 20 килограммов зернового кофе и 56 килограммов сахара (во втором). Награбленные в польских церквах произведения пластики, изображения мадонн и ангелов, а также иконы стали предметами украшения его домовой церкви в Шобернхофе…

Все вышеперечисленное свидетельствует о хищениях и коррупции самого низкого свойства, отягощенных тем обстоятельством, что… высокие государственные и политические деятели рейха используют свое служебное положение и сложившиеся в результате войны обстоятельства для личного обогащения.

Гиммлер воспользовался этим подвернувшимся случаем для нанесения удара по Франку. К тому же ближайший сподвижник генерал-губернатора, радомский губернатор Карл Лаш, был только что отстранен от должности из-за коррупционного скандала, выявленного полицией безопасности. Шеф СС полагал, что на этот раз ему удастся поставить Франка на колени. 5 марта 1942 года Франк прибыл в салон-вагон шефа имперской канцелярии Ламмерса и предстал перед инквизиционным трибуналом в составе шефа партийной канцелярии Бормана и Гиммлера. В качестве обвинителя выступил рейхсфюрер СС. С педантичной точностью он перечислил все грехи властелина Польши, начиная с принятия шурином Франка, Хайнрихом Хербстом, шведского гражданства и кончая мехами его жены Бригитты.

И Франк был вынужден принять Крюгера в качестве статс-секретаря правительства генерал-губернаторства, а также согласиться с правом получения им непосредственных указаний от рейхсфюрера СС. Люблинского губернатора Цернера, враждебно настроенного против СС, он согласился отстранить от должности.

Но главной своей цели гиммлеровский трибунал не достиг. Франк возвратился в Краков и тут же продемонстрировал, что готов продолжать борьбу против СС. 10 марта он направил Ламмерсу письмо, в котором отказался от всего, сказанного им в салон-вагоне: «Я могу утверждать, что в генерал-губернаторстве существует безукоризненный государственный, экономический и социальный порядок в чисто немецком духе, который в состоянии отклонить любые злопыхательства в свой адрес. Я решительным образом протестую против даже самых малейших попыток обвинения меня в коррупции, которые отметаю на законном основании».

И хотя он все же назначил Крюгера статс-секретарем правительства, Цернер остался на своей должности. Франк поступал так, будто бы ничего и не произошло, продолжив свои нападки на СС и полицию. Что касалось донесений СД, то он охарактеризовал их, что было даже занесено в протокол заседания правительственного кабинета, как «составленные на основе измышлений шпиков доносы, не имевшие ничего общего с реальной действительностью и представлявшие собой продукт ненависти в отношении государственной работы, проводимой в генерал-губернаторстве».

"Когда же Глобчик без разрешения краковского правительства приступил к выселению поляков из Люблинского района и поселению вместо них немцев, ярости Франка не было границ. Не думая о последствиях, он начал такую кампанию против Гиммлера, на которую никто другой в третьем рейхе не осмеливался.

Незадолго до своей смерти Франк записал в дневнике: «В 1942 году я, наконец-то, образумился». Сомнения, появившиеся у него 30 июня 1934 года в штадельхаймерской следственной тюрьме, несколько усилившиеся в ходе борьбы против целесообразности дальнейшего существования концентрационных лагерей, теперь превратились в уверенность. Бывший адвокат фюрера стал предупреждать немцев о ядовитой сущности тоталитарного государства. Принимая приглашения различных университетов, он выступал с их кафедр в Берлине, Вене, Мюнхене, Гейдельберге, донося до слушателей четко сформулированную идею необходимости борьбы с произволом СС и полиции.

Вот отрывок из его выступления в Берлинском университете 9 июня 1942 года: «Ни одна из империй не существовала без соблюдения законности и прав, а тем белее выступая против них. Народом нельзя управлять грубой силой, жизнь его в бесправном положении немыслима… Недопустимо, чтобы в государстве член общества лишался чести, свободы, жизни и собственности без предъявления ему соответствующего обвинения и судебного разбирательства».

Выступая 1 июля 1942 года в Венском университете, он сказал: «Я всегда буду доказывать несостоятельность представления государственно-полицейских идеалов в качестве идеалов национал-социализма. Многие говорят: человечество устало и не в состоянии переносить жесткость нынешнего времени. Я же придерживаюсь другого мнения. Каждое государство, в том числе и наше, должно исходить из основного положения о том, что его методы обязаны соответствовать историческим задачам, которые оно перед собой поставило. Гуманность и человечность ни в коем случае не могут угрожать его существованию».

В докладе 20 июля 1942 года в Мюнхенском университете им было заявлено: «Даже во время войны постулат правовой культуры для развития народного государства имеет весьма важное значение. Ни у кого не должно возникнуть представление, что право в рейхе может стать беззащитным. Право является личной защитой нашего народа… Не одна только сила укрепляет государство. И жестокость никогда не идентична силе… Поэтому я говорю: силен лишь тот, кто не боится права».

А в Гейдельбергском университете 21 июля 1942 года в его сообщении прозвучало: «Никогда не должно возникать полицейское государство, никогда! Такое я отрицаю. Как национал-социалист и руководитель немецких правоведов, считаю своею обязанностью выступать против постоянного поношения права и его защитников в любой форме. Я протестую против того, что какое-либо правовое положение подвергается беспардонному критицизму и нападкам».

От таких его выступлений у людей посвященных перехватило, как говорится, дыхание. За самоубийственной критикой СС и полиции должен был неминуемо последовать уничтожающий удар. И он последовал. В одном из своих обращений с кафедры Франк выкрикнул в экстазе: «Фюрер, поддержи правозащитников!» Гитлер немедленно снял Франка со всех должностей, в том числе и с должности рейхсминистра.

24 августа 1942 года Франк подал прошение о своей отставке с поста генерал-губернатора Польши.

Но что удивительно. Было ли это проявлением уважения к смелости старого бойца или же диктатор не хотел излишнего усиления полицейского аппарата, однако Ханс Франк остался на своем посту в Кракове. Он пробыл в должности генерал-губернатора Польши в 1942 году, затем в 1943 и даже в 1944 годах, пройдя в последующем путь до нюрнбергской виселицы. А Гиммлеру так и не удалось установить свое господствующее положение в Польше. Даже наоборот, эсэсовские противники Франка потерпели крах. Осенью 1943 года Одило Глобчик за свои темные делишки был отстранен самим Гиммлером от своей должности, за ним последовал высший руководитель СС и полиции Крюгер, видевший себя уже преемником Франка.

Потерявшему свой престиж Гиммлеру восстановить его было довольно трудно. Фюрер не дал ему времени на размышления, возложив на него новую задачу, для которой польские дела были только прелюдией. Рейхсфюрера СС ожидала работа палача, пожалуй, одна из самых ужасных в истории человечества, — уничтожение европейского еврейства.

Глава 12

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСА

11 ноября 1941 года Феликс Керстен записал в своем дневнике: «Гиммлер пришел из канцелярии фюрера в подавленном настроении. Я начал массаж и справился о его состоянии. Через некоторое время он с явной неохотой произнес, что принято решение об уничтожении евреев. При этом Гиммлер, обычно разговорчивый, ни в какие подробности не вдавался».

16 ноября в дневнике Керстена появилась новая запись: «В последние дни я пытался несколько раз возвратиться к разговору об еврейском вопросе, но Гиммлер отмалчивался».

Только через год он, наконец, вернулся к этому вопросу, заметив: «Ах, Керстен, я ведь совсем не собирался уничтожать евреев. У меня в отношении их были другие планы. Это все на совести чертова Геббельса».

Из дальнейшего его рассказа Керстену все стало ясно:

«Еще несколько лет тому назад, — продолжал Гиммлер, — я получил приказ фюрера выслать евреев из Германии. Им разрешалось взять с собой ценности и движимое имущество. Я начал осуществление этой акции и даже наказал некоторых из своих людей за излишнее усердие и злоупотребления. Для меня было ясно лишь одно: евреи должны быть выдворены из Германии. До весны 1940 года евреи могли свободно выезжать за границу, потом победил Геббельс».

Керстен спросил удивленно:

«А при чем здесь Геббельс?»

«Геббельс придерживался мнения, что еврейский вопрос можно решить лишь путем уничтожения всех евреев. Покуда будет жив хоть один еврей, он будет продолжать оставаться врагом национал-социалистской Германии. Поэтому никакая гуманность и мягкость в отношении их неприемлемы».

Эта запись в дневнике Керстена о его разговоре с Гиммлером противоречит, однако, сведениям, полученным от современников и в особенности собранным уже в послевоенное время об истории возникновения приказа об окончательном решении еврейского вопроса. Уничтожение европейского еврейства тесно связано с охранными отрядами и таковым останется в памяти последующих поколений при упоминании СС.

Первый начальник государственной тайной полиции Рудольф Дильс заявил уже после войны, что «идея окончательного решения еврейского вопроса возникла в головах Гиммлера и Гейдриха в 1942 году».

Этой точки зрения придерживается и старший переводчик министерства иностранных дел Пауль Шмидт, который заявил: «Окончательное решение еврейского вопроса исходило от Гейдриха, Гиммлера и Штрайхера». Историки, изучавшие архивы, также придерживаются такого же мнения. Один из них, некто Леон Поляков, считает, что идея эта вызревала в голове Гейдриха еще до начала войны. А его американский коллега, Генри А. Цайгер, утверждает, что именно по предложению Гейдриха ликвидировать всех до последнего еврея в Европе Гитлер с Герингом и приняли окончательное решение.

Да, собственно говоря, такое мнение и не требует особых доказательств. Ведь не могли же люди, обрекшие миллионы евреев на садизм, кровь и смерть, превратиться за одну ночь из миролюбивых граждан в массовых убийц: идея уничтожения евреев зрела в сердцах и мозгу руководителей СС еще до получения приказа на уничтожение.

В то же время высказывается предположение, что эта идея возникла не в среде СС, поскольку до весны 1941 года, когда предположительно Гитлером было принято данное решение, нет никаких документов в архивах СС, в которых говорилось бы о физическом уничтожении евреев. К тому же в упоминавшейся нами докладной записке Гиммлера «Обращение с народами Востока», представленной в мае 1940 года, автор ее «отрицал большевистские методы физического уничтожения целых народов, считая их непригодными для германцев».

Вызывает сомнение и тезис о том, будто бы Гиммлер явился духовным вдохновителем идеи физического уничтожения евреев, поскольку решение Гитлера нарушило совершенно иную концепцию СС в отношении евреев. СС считало необходимым изгнание евреев из Германии, называя это их исходом. Как бы беспощадно и безжалостно ни обращались эсэсовцы с самого начала с евреями, до самого начала войны они не помышляли о их физическом истреблении.

Это не был вульгарный антисемитизм НСДАП, хотя СС и придерживалось доктрины, по которой евреи рассматривались как своеобразная раса, противостоящая арийцам. Один из верховных партийных судей Бух высказался по этому поводу следующим образом: «Еврей — не человек, а просто некое явление, носящее характер разложения».

Дети крестьян и представителей мелкой буржуазии, лишившиеся в период экономического кризиса последних свобод и привилегий, устремившиеся в охранные отряды, считали, что именно евреи стали причиной всех их бед и лишений. Молодые парни разделяли антисемитские взгляды своих отцов, к тому же еще и политически социально окрашенные. Решающую роль при этом играл социал-дарвинизм — учение, основанное на открытии Чарлзом Дарвином закона о естественном отборе и борьбе за существование, перенесенного в область государственной политики.

В черном ордене господствовало убеждение, что путем тщательного отбора можно значительно улучшить качество народа. Для расовых теоретиков СС таким народом была нордическо-германская раса. Биологический принцип Дарвина о борьбе за существование приобрел в нацистской политике совершенно иной смысл. Того, что у английского ученого должно было протекать естественным путем, социал-дарвинисты хотели достичь насильственным методом, применив право авторитарного государства более сильной расы на уничтожение слабой.

Таким образом, социальная политика цивилизованного государства была поставлена вверх ногами. Вместо еще недавно признанной социальной политики государства, направленной на защиту и поддержку национальных меньшинств, слабых и обездоленных, был провозглашен принцип улучшения «хорошей крови» и устранения «нежизнеспособных элементов». Нации и народы стали рассматриваться эсэсовцами не как нечто сформированное и целостное, а как, по выражению историка Буххайма, «нерационально расположенные и проросшие сорняками растения, требующие наведения порядка, связанного с устранением „ферментов декомпозиции“, изоляцией вредных примесей, пропалывания всего постороннего и низкосортного, но подкрепления нужного и ценного».

Даже ранние социал-дарвинисты оперировали расовыми понятиями. Так, биолог Вильгельм Шалльмайер заявил в 1903 году о необходимости проведения таких высокоэффективных мероприятий, как расово-гигиенический контроль за партнерами, вступающими в брак, с запретом и даже стерилизацией неполноценных особей в целях поддержки чистоты расы. Это вполне соответствовало гиммлеровским требованиям о чистоте родословной членов СС, необходимости получения разрешений на вступление в брак и проведения расово-гигиенических проверок. Да Гиммлер и говорил-то на языке социал-дарвинистов: «Если не репродуцировать и не подкреплять кровь, текущую в нашем народе, хорошей кровью, мы не сможем править страной».

Для мировоззрения СС было характерно слияние экономически обоснованного антисемитизма с расистско-заостренным социал-дарвинизмом, чем и питались ненависть к евреям. Еврей превратился в символ неполноценности, против которого и должна выступать хорошая раса. Гиммлер пояснял, что антиеврейский крестовый поход, то есть «борьба между людьми и недочеловеками является столь же естественной, как и борьба людей с эпидемиями, то есть борьба здорового организма с бациллами, скажем, чумы». На занятиях и при чтении лекций эсэсовцам внушалась вражда к евреям и протаскивалась мысль: еврей — чуждый элемент. В одном из учебных пособий 1936 года, например, говорилось: «Еврей — паразит и тунеядец. Его процветание означает гибель для других. Начиная с доисторических времен и вплоть до наших дней, народы, предоставившие гостеприимство евреям, исчезли с лица земли. И если мы исключим евреев из нашего народного сообщества, то это будет лишь актом самозащиты».

Но каким образом «разделаться» с евреями? Это был вопрос, по которому в национал-социалистском лагере велись ожесточенные споры. Молодые интеллектуалы, находившиеся на командных постах в СД, были не согласны с примитивными рецептами многих партийных деятелей, сводившимися, как это предлагал гауляйтер Юлиус Штрайхер в издаваемой им газете «Штюрмер», к активизации у немцев самых низменных инстинктов и пропаганде ненависти к евреям с использованием экономических и сексуальных мотивов, а также зависти — в целях лишения евреев любых жизненных прав.

Интеллектуалы СД, старавшиеся слыть радикальными, но в то же время и «здравомыслящими» национал-социалистами, считали, что «такой антисемитизм наносит только вред» (так было даже сказано в одной из статей устава «Черного корпуса»). Уличное подстрекательство и битье витрин еврейских магазинов, по их мнению, представляли новую Германию в искаженном свете в глазах мировой общественности, не приближая ни на шаг проблему решения еврейского вопроса.

5 июня 1935 года газета «Черный корпус» опубликовала заметку в которой говорилось: «Национал-социалистское движение и государство решительно выступают против подобных преступных происков. Партия не потерпит, чтобы ее борьба за священные ценности нации была испоганена уличными беспорядками».

Интеллектуалы СД не хотели мириться с примитивной пропагандой антисемитизма и прекратили бы ее, будь на то их воля. Они даже пытались воспрепятствовать такого рода пропаганде. Осенью 1935 года берлинское издательство Пауля Шмидта отпечатало листовку, в которой вина за развязывание абиссинской войны сваливалась на евреев. Сама же листовка, если ее свернуть, карикатурно представляла голову еврея. Полицейский советник Райнке тут же получил указание из СД немедленно конфисковать весь тираж листовки.

Цензоры СД не одобряли даже выпуск «Протоколов сионских мудрецов». Первый референт по еврейским вопросам, унтерштурмфюрер СС фон Мильденштайн, расценил их как «пустую болтовню». А 21 июля 1938 года обершарфюрер СС Херберт Хаген, проанализировав работу издательства Хохмута, пришел к выводу, что издаваемые им антисемитские книги вызывают большое сомнение. По поводу брошюры «Еврейское зеркало», выпущенной центральным издательством НСДАП, Хаген, считавшийся специалистом по еврейскому вопросу, заметил: «В своем чрезмерном усердии автор ее (Рудольф) не усматривает никакого прогресса природного и духовного характера в деятельности еврейства, хотя он и имел место в историческом аспекте…»

Рецензенты СД не пропускали грубую антисемитскую стряпню, несмотря на одобрительные отклики нацистских функционеров. Взять хотя бы книгу для молодежи «Ядовитый гриб», выпущенную тем же Штрайхером. Приведем лишь некоторые оценки, данные ей национал-социалистскими деятелями:

«Она должна стать настольной книгой всех немецких мальчишек и девчонок» (книгоиздатель Аманн);

«Это произведение, единственное в своем роде, должно… послужить делу просвещения нашего народа в еврейском вопросе» (начальник штаба СА Лутце);

«Книга гарантирует правильное отношение немцев к еврейству и настоящем и в будущем» (гауляйтер Вехтлер).

Управление же СД оценило книгу иначе и наложило следующую резолюцию: «Высказывания целого ряда критиков не могут быть приняты во внимание, так как книга, не говоря уже об ее необъективности, имеет много стилистических погрешностей и не может быть рекомендована в качестве учебного пособия для детей».

Элита СД собственную политику в отношении евреев не возглашала, пока упоминавшийся выше унтерштурмфюрер СС фон Мильденштайн не попытался сформулировать ее летом 1935 года.

На Леопольда Мильденштайна, пражского уроженца, дипломированного инженера и путешественника, обратил внимание Гейдрих, когда он опубликовал осенью 1934 года в берлинской газете «Ангрифф» свои заметки о поездке в Палестину, трезво рассматривая в этой статье перспективы создания в будущем еврейского государства.

Унтерштурмфюрер СС не был антисемитом, как и начальник отдела центрального управления СД Райнхард Хён, охарактеризовавший еще в 1929 году антисемитизм как «злобную и заразную травлю». Фон Мильденштайн мог, пожалуй, даже называть себя другом известных сионистских лидеров, являясь постоянным участником различных сионистских конгрессов, на которых и пришел к мысли, что еврейский вопрос может быть решен путем переселения евреев в Палестину. У него при этом появилась иллюзия, что хорошим помощником в этом деле может стать руководство СС, критически относившееся к политике НСДАП в еврейском вопросе.

Собственно говоря, в то время партийное руководство еще не пришло к выводу о практическом решении этого вопроса. Даже в «Майн кампф» Гитлер не затрагивал его, а эксперт по расовым проблемам Ахим Герке считал в 1933 году, что «еще слишком рано строить какие-либо планы в этом отношении». Альфред Розенберг же исходил из посылки, что евреев, живших в Германии, можно рассматривать как одну из наций, не допуская, однако, до занятия ими ключевых позиций в политике, культуре и экономике. Штандартенфюрер СС доктор Конти, ставший позднее министром здравоохранения, заявлял, что новая Германия осуждает расовую ненависть и «евреи представляют собой просто другую расу».

Историки, однако, рассматривают эту разноголосицу как маскировку уже планировавшейся кампании по уничтожению евреев, которая якобы принимала все более отчетливые и жесткие очертания, не учитывая того обстоятельства, что для национал-социалистского господства были характерны как раз отсутствие плановости и большая противоречивость во всех их проектах. Следует отметить, что в партии было не менее трех антисемитских групп, каждая из которых толковала еврейский вопрос по своему. К так называемой народной группе относились Вальтер Гросс, руководитель управления расовой политики НСДАП, и Бернхард Лёзенер, референт министерства внутренних дел по расовым вопросам, которые придерживались мнения об отстранении евреев от возможности воздействия на политику и культуру, но были готовы активно сотрудничать с ними в области экономики. Вторую группу возглавлял Альфред Розенберг, вокруг которого тусовались теоретики расизма. К третьей группе принадлежал открытый враг евреев Юлиус Штрайхер, к которому позднее примкнул Иосиф Геббельс.

Дальнейшие исследования показали, какая из этих групп в период после 1933 года определяла политику национал-социализма в отношении евреев.

В первые месяцы после прихода нацистов к власти ведущим оказался антисемитизм Штрайхера: кровавые погромы в марте 1933 года, бойкот еврейских магазинов с 1 апреля того же года, увольнение с работы еврейских чиновников, врачей и юристов, первая ариизация еврейских предприятий, изгнание евреев из бассейнов, концертных залов и художественных выставок.

В 1934 году этот террор спал. Решением еврейского вопроса занялись умеренные антисемиты. Нацистский юрист Ханс Франк даже заявил, что режим «принял решение о прекращении конфликтов с евреями». И у евреев появилась надежда на улучшение своего положения. «Фёлькишер беобахтер» 9 мая 1935 года сообщала, что почти 10 000 бежавших из страны евреев снова возвратились в Германию.

Однако в том же 1935 году положение опять изменилось к худшему. На этот раз тон задал Геббельс. Свою речь 29 июня 1935 он сопровождал выкриками о том, что стране евреи не нужны, и пустился в полемику с буржуазными интеллектуалами. Их высказывания типа «еврей — тоже человек» он назвал глупыми и нелепыми. Шаг за шагом условия жизни евреев становились все хуже. На улице Курфюрстендамм в Берлине снова начались нападения на евреев и стычки. Их изгнали из вермахта. На стенах домов появились надписи: «Евреи нежелательны!», а в конце года были приняты нюрнбергские законы, поставившие евреев в положение парий и запретившие их общение с другими расами.

Но, как ни странно, в следующем, 1936 году железная антисемитская хватка снова ослабла. Отвечавший за осуществление четырехлетнего плана Герман Геринг, принадлежавший к народной антисемитской группе, проявил нерешительность в деле полного изгнания евреев из экономики.

Унтерштурмфюрер СС Леопольд фон Мильденштайн счел необходимым покончить с антисемитским калейдоскопом в партии, предложив решить раз и навсегда еврейский вопрос путем выселения из страны всех евреев. Такой выход из положения, по его мнению, был бы наиболее благоразумным и надежным. Сама эта идея, по сути, не нова, но она не была ранее осуществлена из-за нежелания других государств принять у себя столь большое число людей. Руководство СД намеревалось направить 503 000 немецких евреев в страну, которую даже сами сионистские лидеры считали «землей обетованной» для прежних и новых поколений евреев, — в Палестину.

Палестинский план столкнулся, однако, с непредвиденной трудностью. Только небольшая часть немецких евреев была согласна эмигрировать в Палестину. В 1933 году туда выехало 19 процентов, в 1934 году — 38 процентов (резкий скачок), в 1935 году — 36 процентов, в 1936 году — 34 процента и в 1937 году — всего 16 процентов. Несмотря на террор, притеснения и клеветнические выпады, основная масса немецких евреев придерживалась мнения, высказанного на страницах центральной газеты немецких граждан еврейского вероисповедания «Цайтунг»:

Статистические данные

Еврейское население страны

(по состоянию на 1933 год) 503 000

Эмигрировало с 1933 по 1945 год: 270 000 из них: в США 90 000 в Палестину 50 000

Убито и замучено

(в том числе и эмигрировавших в страны, которые в ходе войны были оккупированы немцами) 170 000

Умерли своей смертью 72 000

Осталось в живых в 1945 году на территории Германии 23 000

Примечание. Данные приведены в границах Германии по состоянию на 1933 год.

Эмиграция и депортация в 1932-1945 годах

«Встретим с мужеством и достоинством на родной земле любые даже жестокие и бессердечные меры немцев, направленные против немецких евреев».

Вместе с тем в Германии действовала небольшая группа сионистов, которая видела в приходе национал-социализма к власти не катастрофу, а исторический шанс, который позволит осуществить возврат к еврейскому государству и возрождению еврейского национального чувства. Почти триумфально прозвучало заявление в органе немецких сионистов «Юдише рундшау» сразу же после прихода Гитлера к власти: «Рухнуло одно из мировоззрений, но мы не будем оплакивать его, а думать о будущем».

Поначалу кое-кому показалось, что 30 января 1933 года — поворотный пункт в еврейской истории — возврат «евреев к иудаизму». Такая мысль прозвучала, например, в статье молодого раввина Иоахима Принца «Мы — евреи», в которой Ханс Ламм, исследователь немецкого еврейства в третьем рейхе, усмотрел «своеобразное, почти апологетическое толкование феномена антисемитизма». Принц, в частности, писал, что от решения еврейского вопроса теперь не уйти, что эмансипация заставила евреев перейти к анонимности и отрицанию своего вероисповедания, что не принесло им никакой пользы, поскольку евреи, оставшись узнаваемыми, стали вызывать к себе недоверие и отчуждение. Так в чем же заключается выход из создавшейся трагедии? Выход только один — эмиграция в Палестину.

«Нам теперь не удастся нигде спрятаться. Место ассимиляции должно занять открытое признание в принадлежности к еврейской нации и еврейской расе».

Для еврейских националистов появился соблазн добиться с помощью и под давлением немецкого расизма победы сионистской идеологии, что было недостижимо в условиях Веймарской республики. Если сионисты и национал-социалисты ставят во главу угла вопросы расы и нации, считали националисты, то между ними можно найти связующее звено. В «Юдише рундшау» от 13 июня 1933 года об этом было сказано открыто: «Сионизм признает наличие еврейского вопроса и хотел бы разрешить его конструктивно, для чего привлечь все народы, настроенные как дружелюбно, так и враждебно по отношению к евреям. Речь-то ведь идет не о сентиментах, а о реальной проблеме, в решении которой заинтересованы все слои общества».

Мильденштайн исходил как раз из этого же положения, считая, что СД должна содействовать превращению ассимилированных евреев в «сознательных», способствуя их «диссимиляции», чтобы у них появилось желание эмигрировать в Палестину, которая в то время была единственной страной, не возражавшей против их переселения туда. План Мильденштайна понравился Гиммлеру, и он распорядился начать работу в этом направлении. Унтерштурмфюрер СС создал в управлении СД реферат по еврейским вопросам, получивший обозначение II 112, открыв эру собственной еврейской политики СС просионистского толка.

Она нашла свое отражение на страницах «Черного корпуса» и антиеврейские выпады были прекращены.

«Черный корпус» писал: «По всей видимости, недалеко уже то время, когда Палестина сможет вновь принять своих сыновей, покинувших ее более тысячи лет назад. И пусть они примут наши добрые пожелания и благосклонность государства».

СД форсировала переселение евреев в Палестину, хотя формально этой проблемой занимались гестапо и министерство внутренних дел. С 1933 по 1937 год туда эмигрировали 24 000 евреев. Мильденштайн поддержал деятельность сионистских организаций, создавших специальные лагеря, в которых молодые евреи проходили переобучение, готовясь к сельскохозяйственным работам в Палестине. В его реферате появились карты и схемы, которые говорили о торжестве сионизма в среде немецкого еврейства.

Сотрудники реферата воспринимали успехи и поражения сионистов как свои собственные. Среди них было распространено мнение, что только приход нацистов к власти «способствовал возвращению определенной части немецких евреев к иудаистскому национализму». И почти с сожалением отмечалось, что большинство тогдашних сионистов не связано духовно с его истинными идеями и корнями.

Один из аналитиков реферата, занимавшийся проблемами спорта, отмечал: «В имперском союзе еврейских солдат-фронтовиков идеи сионизма не овладели еще умами большинства еврейской молодежи».

В числе сотрудников реферата оказался Адольф Айхман, шарфюрер СС, 1906 года рождения, уроженец Золингена, проживавший с родителями в Верхней Силезии. Он работал там шахтером, продавцом электротоваров и торговым представителем одной из фирм. Некоторое время Айхман пребывал в спецподразделении СС, где отличался служебным рвением и почитанием начальства. Как раз такой человек понадобился Мильденштайну, который и пригласил его к себе на работу.

Сначала в жизни и деятельности Айхмана не наблюдалось никаких антисемистских выходок. У него даже не было собственного мнения по еврейскому вопросу. В числе его родственников оказалось несколько евреев, да и подружка у него была еврейка. Благодаря евреям, Айхман сделал даже первые шаги в своей карьере. Тем не менее под руководством Мильденштайна он быстро стал экспертом антисемитизма, незаменимым помощником начальника реферата. Сам же Мильденштайн, не нравившийся Гиммлеру за неортодоксальность мышления, через десять месяцев пребывания в управлении СД перевелся в министерство иностранных дел.

Областью деятельности Айхмана в реферате стали сионистские организации. Он настолько уверено разбирался с сионистскими понятиями и так быстро освоил еврейский алфавит, что по управлению прошел слух, будто бы Айхман — выходец из палестинских немцев, хорошо знакомый со страной и ее населением. На самом же деле в редкие свободные вечера он в порядке самообразования штудировал книгу Теодора Херцля «Еврейское государство» и еврейский учебник. И этого ему вполне хватило, чтобы вникнуть в суть сионистских организаций и партий. В скором времени Айхман даже написал памятную записку «Международная сионистская организация», получившую признание в октябре 1936 года в управлении СД. В ходе работы над ней ему стало понятно, с какой дилеммой столкнулась СС, поддерживая сионистскую идею переселения.

С одной стороны, имелось желание, чтобы все евреи эмигрировали в Палестину, а с другой — возникло опасение создания там сильного еврейского государства. Айхман считал, что мировое еврейство на всегда останется врагом Германии и мощная еврейская Палестина может стать решающим фактором в этой борьбе. Кроме того, сильное еврейское государство в Палестине могло попытаться взять немецких евреев под свой протекторат.

Новый начальник реферата Хаген высказался по этому вопросу следующим образом: «Вполне естественно, что Германия не может одобрить создание подобного государственного монстра, так как немецкие евреи в один прекрасный день захотят получить палестинское гражданство, а потом потребуют введения своего представительства в правительство Германии на правах нацменьшинства». Хаген и Айхман, правда, надеялись, что Англия, имевшая мандат на Палестину, не допустит создание там самостоятельного еврейского государства. Полной уверенности в этом, однако, не было. Поэтому СД приняла решение усилить контроль за сионистскими организациями.

В первую очередь это коснулось «Сионистского союза Германии», расположенного в Берлине по Майнекештрассе, 10, и движения «Хехалуз», ведавшего лагерями по переобучению еврейской молодежи. Все евреи, посещавшие курсы обучения, должны были быть взяты на учет. Более того, следовало проследить, выедут ли они из Германии после окончания курсов.

Но этими мерами Хаген и Айхман не ограничились, посчитав необходимым внедрение своих людей в руководство сионистского движения, чтобы иметь достоверную информацию о возможности образования еврейского государства.

Один из старых друзей Мильденштайна предоставил им шанс для осуществления этой идеи. Коммерсант Отто фон Большвинг, член партии и информатор СД, работавший длительное время в автобизнесе, поддерживал связь с группой палестинских немцев, занимавшихся там сбором информации. К их числу относился и корреспондент немецкого информационного бюро в Иерусалиме Райхерт, у которого сохранились связи с одним из лидеров сионистской секретной организации «Хагана», весьма интересующей СД.

О ее существовании Айхман услышал еще в 1936 году. Он записал: «Все партии и союзы, входящие во всемирную сионистскую организацию, контролируются центральной службой наблюдения и контрразведки, которая в политической жизни евреев играет чрезвычайно важную роль. Называется она „Хагана“ („Самозащита“). И является не только военной оборонительной, но и шпионской организацией евреев-поселенцев, располагающей широко разветвленным аппаратом. К числу руководителей этой секретной организации принадлежит некто Файвель Полкес, родившийся 11 сентября 1900 года в Польше и получающий время от времени гонорар от Райхерта за представляемую ему информацию. Он является командиром одного из подразделений „Хаганы“ и осуществляет руководство аппаратом самозащиты палестинских евреев».

Начальник реферата заинтересовался Полкесом и пригласил его в Берлин. 26 февраля 1937 года Полекс был в гостях Айхмана, который сводил его в винный ресторан «Траубе» (виноградная лоза), что находился неподалеку от зоопарка. На следующий день Полкес сам сводил нового друга в ресторан и пригласил его в Палестину. Представитель «Хаганы» не был, конечно, простым агентом. Как он рассказал Адольфу Айхману, их организация весьма заинтересована в увеличении числа выезжающих в Палестину евреев, чтобы те на своей бывшей родине получили перевес над арабами. С этой целью Полкес сотрудничает с секретными службами Англии и Франции и готов скооперироваться с гитлеровской Германией.

17 июня 1937 года Айхман констатировал, что Полкес «станет учитывать и всячески поддерживать немецкие внешнеполитические интересы на Ближнем Востоке, если для отправляющихся в Палестину евреев будут снижены требования на вывоз валюты».

Руководству СД стало ясно, что Полкес приезжал в Берлин не по собственной инициативе, а по поручению «Хаганы». Айхман в связи с этим предлагал дать Полкесу заверения в том, что «на представительство евреев в Германии будет сделан нажим с той целью, чтобы евреи выезжали исключительно в Палестину, а не в другие страны. Это — в немецких интересах, и проведение соответствующих мероприятий будет поручено гестапо».

С разрешения Гейдриха 26 сентября 1937 года Айхман вместе с Хагеном отправился в Палестину с целью укрепить намечавшийся союз СС с «Хаганой». Айхман ехал в качестве сотрудника газеты «Берлинер тагеблатт», а Хаген под видом студента.

2 октября корабль «Романиа» ошвартовался в порту Хайфы. Однако как раз в конце сентября арабы подняли восстание. Англичане ввели в Палестине осадное положение. Границы были закрыты. Поэтому встреча эсэсовцев с Полкесом состоялась в Каире, и тот согласился за 15 фунтов стерлингов в месяц предоставлять интересующую немцев информацию. В первом же его сообщении говорилось: «В еврейских национальных кругах выражается удовлетворение радикальной немецкой политикой в отношении евреев, в результате которой численность еврейского населения в Палестине в ближайшее обозримое время превысит численность арабов».

Деятельность эксперта по вопросам сионизма понравилась Гиммлеру и Гейдриху, так что Айхман уже через полгода, после присоединения Австрии, был назначен руководителем службы, занимавшейся вопросами переселения евреев. Таким образом, СД была уже и формально подключена к правительственной еврейской политике. В январе 1938 года Айхман, ставший унтерштурмфюрером СС, был назначен референтом по еврейским вопросам при инспекторе полиции безопасности и СД в Вене.

Если до тех пор еврейская эмиграция осуществлялась более или менее добровольно, то с посредничеством Айхмана она приняла характер насильственного выдворения евреев. Молодой унтерштурмфюрер оказался под воздействием духа и методов своей организации, поняв, что может что-то самостоятельно планировать и отдавать приказы. Тогда у него появилась идея положить конец неразберихе, царившей в деятельности различных полицейских, государственных и партийных организаций, занимавшихся вопросами переселения евреев. Их следовало объединить. Работа такой единой службы, считал он, должна осуществляться как на конвейере: «после появления первого документа следуют дополнительные бумаги, и все быстренько заканчивается выдачей выездного паспорта».

И вот в Вене появилось центральное бюро, занимавшееся вопросами переселения евреев. Расположилось оно на улице Принц-Ойгенштрассе в доме 20-22. Среди сотрудников бюро были: братья Ханс и Рольф Гюнтеры, Франц Новак, Алоис и Антон Брукнеры, Эрих Рякович, Стушка, Хрозинек, превратившиеся вскоре в хладнокровных и неутомимых стратегов депортации евреев.

Поскольку большинство из 300 000 евреев в Австрии не имели достаточных средств, требующихся для предъявления при въезде на территорию стран, принимавших эмигрантов, а национал-социалистский режим не желал финансировать их выезд, богатые евреи были обязаны осуществлять депортацию за свой собственный счет. Для этого их вынудили делать определенные взносы. С этим, как утверждал Гейдрих, никаких проблем не было. Айхман, кроме того, разрешал вожакам австрийских евреев выезжать за рубеж, чтобы договориться с различными организациями помощи евреям о выделении ими средств на выезд бедняков. В результате только американский объединенный еврейский комитет выделил для этих целей весною 1938 года около 100 000 долларов.

В результате Айхман смог доложить в Берлин об успешных результатах своей работы. К осени 1938 года число выехавших из стран постоянного проживания евреев достигло 45 000 человек, а за полтора года страну своих отцов покинули 150 000 евреев. Однако, айхмановская политика принудительного выселения имела успех только до тех пор, пока эсэсовским технократам удавалось избегать затруднений на границах и не выворачивать, как говорится, наизнанку кошельки спонсоров. К тому же экстремистам в партии не нравилось вмешательство СД в вопросы еврейской политики и они уже летом 1938 года начали новую кампанию, выразившуюся в травле евреев.

Начало ей положила газетенка Штрайхера «Штюрмер». На ее страницах все громче звучали требования лишения евреев тех позиций, которые они еще занимали в экономике. Более того, газета призывала европейские страны подключиться к борьбе против евреев и закрыть границы для «врага номер один».

Айхман попытался повлиять на «Штюрмер». В конце мая 1938 года он встретился с главным редактором газеты Химером, бывшим как раз в то время в Вене, и «прочитал ему двухчасовую лекцию о переселенческой практике СС». Айхман напросился также на приглашение гауляйтера Штрайхера в Нюрнберг, чтобы, воспользовавшись этим, добиться изменения линии газеты. Но ни то ни другое не помогло. Появившаяся вскоре после визита Айхмана статья Химера на двух страницах, посвященная австрийскому еврейству, показала тщетность его усилий.

28 июня 1938 года Хаген написал Айхману: «Весьма сумасбродным мне показалось его (Химера) высказывание, сделанное как бы между прочим, что многие венские евреи возвратились в лоно иудаизма — религии, признающей в качестве высших постулатов учения Талмуда, который разрешает совершение любых преступлений против неевреев. Когда я слушаю такое, то хватаюсь за голову. Не подсказывает ли „Штюрмер“ в качестве радикального решения еврейского вопроса идею укорачивания евреев на длину головы, пока в нее не придет мысль признать себя снова евреями».

Отношения между СД и Штрайхером ухудшились настолько, что Гейдрих приказал Айхману отказаться от новых встреч с ним.

Оберштурмбанфюрер СС Сикс констатировал: «Гейдрих хочет, чтобы Айхман в ближайшее время избегал встреч со Штрайхером, сославшись хотя бы на то, что уходит в отпуск».

К противникам политики, проводимой СС в отношении евреев, через несколько недель присоединился министр пропаганды Геббельс, ждавший только подходящего момента для нанесения удара: его пропагандистский аппарат был уже готов начать новую волну антисемитских действий.

Поводом для этого послужили своеобразные партизанские действия противников евреев в руководстве Германии и Польши. 6 октября 1938 года польское правительство издало указ, по которому все польские паспорта объявлялись недействительными, если их владельцы не получат необходимых отметок до конца месяца. Министерство иностранных дел в Берлине усмотрело в этой акции варшавского правительства намерение избавиться от польских евреев, находившихся в Германии. Нацистский режим отреагировал на это по-своему. 28 октября Гейдрих приказал арестовать 17 000 польских евреев, посадить их в поезд и доставить к немецко-польской границе. В ночь с 28 на 29 октября жертвы первой массовой депортации евреев вынуждены были перейти границу под дулами пулеметов польских пограничников.

Под открытый обеими сторонами огонь попал и ганноверский портной Грюншпан. О мученической кончине отца стало известно его семнадцатилетнему сыну Хершелю Грюншпану, проживавшему в Париже. 7 ноября он купил пистолет и пятью выстрелами уложил третьего секретаря немецкого посольства Эрнста фон Рата. Покушение на немецкого дипломата, совершенное евреем, и явилось тем случаем, которого ждал Геббельс. Его пропагандистская машина заработала. Газета «Фёлькишер беобахтер» 8 ноября написала: «Вполне очевидно, что немецкий народ сделает из этого события соответствующий вывод».

В Гессене и Магдебурге-Анхальте подстрекаемые нацистами хулиганы стали тут же громить еврейские магазины и лавки.

Момент для Геббельса оказался подходящим. 9 ноября в Мюнхене в старой ратуше ежегодно собирались соратники Гитлера, чтобы отметить «пивной путч» 1923 года. На этом сборище обычно присутствовали все видные партийные деятели. Поэтому было достаточно зажигательной речи хромоногого Мефистофеля, чтобы партийные организации были подняты на решительный бой с евреями. То, что за этим последовало — тысячи разбитых витрин еврейских заведений, — некий берлинский шутник назвал «хрустальной ночью». В немецкой истории она значится как ночь позора и бесчестия: ведь само правительство призвало народ к организованному погрому.

«Хрустальная ночь» в истории гитлеровского режима означает и нечто иное. Она отчетливо показала суть национал-социалистского господства, системы авторитарного государства Гитлера, для которого были характерны и «ночь длинных ножей», и афера Бломберга-Фрича. Иронией судьбы оказался и тот факт, что люди, осуществлявшие впоследствии окончательное решение еврейского вопроса, были в то время противниками акции Геббельса. Гиммлер и Гейдрих узнали о проводившейся акции уже тогда, когда она развернулась полным ходом. Это свидетельство о том, что внутри партии имелись элементы, недовольные лидирующей ролью СС в решении еврейского вопроса.

Министр пропаганды поехал в Мюнхен явно за тем, чтобы подстрекнуть старых бойцов к кровавому погрому. Совершенно случайно его намерение получило поддержку, благодаря сообщению, поступившему в момент, когда старые нацисты садились за столы в пивной: Эрнст фон Рат скончался в 16.30 от полученных ранений. Мюнхенский полицей-президент, обергруппенфюрер СС барон фон Эберштайн вспоминал: «На Гитлера новость произвела тягостное впечатление, и он помалкивал, хотя всегда был очень разговорчивым за столом. Через некоторое время головы Гитлера и Геббельса сблизились, и между ними произошел, видимо, чрезвычайно важный разговор».

Вне всякого сомнения, как раз в этот момент и было принято решение. Гитлер, естественно, как глава государства не мог быть вовлечен в погром, Геббельс же принял на себя роль режиссера. Когда диктатор покинул зал, министр пропаганды произнес речь, текст которой не сохранился, но которая, без сомнения, относилась к мастерским достижениям нацистской демагогии.

«Речь эта была явно подстрекательской, и из нее следовало, что Геббельс намеревался начать соответствующую акцию», — вспоминал впоследствии руководитель молодежи Бальдур фон Ширах.

В сказанном каждый услышал свое: одни — распоряжение не препятствовать акциям, направленным против евреев; другие — приказ инициировать погромы; третьи — указание поджигать синагоги; четвертые — требование изгнания евреев из страны.

Геббельс же всего лишь сообщил фюреру об антиеврейских акциях, начавшихся в некоторых округах и районах страны. Гитлер принял решение, запрещающее партии заниматься подготовкой и организацией таких демонстрацией, но если они возникнут стихийно, им не препятствовать. Вот собственно и все. Но старые бойцы приучены понимать свое руководство и без слов.

«Отданные устно указания имперского министра пропаганды, — трактовал впоследствии высший партийный суд, — были поняты многими присутствовавшими, что партия официально не должна выступать как зачинщица подобных демонстрацией, на деле обязана организовывать и проводить их».

Старые бойцы, большинство из которых являлись командирами партийных организаций, сразу же поспешили к телефонам и отдали распоряжения на поднятие своих подразделений по тревоге. Наконец-то, они почувствовали, что могут самостоятельно решать пресловутый еврейский вопрос, а руководители СА сделали вывод, что настала пора выхода из тени и воздания мести за 30 июня 1934 года. Над всем этим возвышался Иосиф Геббельс, неустанно диктовавший распоряжения по телетайпу. Постоянно трещали телефоны и отдавались распоряжения адъютантам.

Лица же, официально занимавшиеся решением еврейской проблемы, не имели ни малейшего представления о происходившем.

Герман Геринг дремал в ночном поезде, следовавшем в Берлин, Гиммлер отправился на церемонию приведения к присяге эсэсовских новобранцев у Фельдхеррнхалле (на это мероприятие должен был прибыть Гитлер), а Гейдрих сидел с товарищами за столом в гостинице «Фир яресцайтен». Действия Геббельса оказались для шефа полиции безопасности полной неожиданностью.

Гестаповский правовед Вернер Баст, направившийся вместе с ним на традиционную встречу видных нацистов, вспоминал: «Не успели мы отойти несколько десятков метров от отеля, в которой находились, как увидели заполыхавшую огнем ближайшую синагогу».

Недоумевая по поводу происходившего, Гейдрих позвонил в местное управление гестапо. В 23.15 дежурный офицер доложил ему, что получено сообщение из мюнхенского управления пропаганды о начале еврейских погромов, в которые полиция вмешиваться не должна. Гейдрих не знал как ему поступить и послал группенфюрера СС Карла Вольфа к Гиммлеру. В 23.30 тот нашел его в частных апартаментах Гитлера на Принцрегентштрассе.

Адольф Гитлер, казалось, был удивлен антиеврейскими акциями более других. Как потом вспоминал шеф СС: «Когда я спросил фюрера о происходящем, у меня сложилось впечатление, что он ничего об этом не знал».

Однако Гитлер быстро отделался от хорошо разыгранного удивления и приказал, чтобы СС ни во что не вмешивалась, а гестапо позаботилось о сохранности еврейской собственности. Это распоряжение Вольф передал Гейдриху. Что произошло в следующие минуты, неизвестно, так как Гиммлер вместе с Гитлером выехал на церемонию принятия присяги эсэсовцами. Можно лишь предположить, что Гейдрих дал указание Мюллеру, остававшемуся в Берлине, объявить тревогу всем своим службам. Не зная ничего о причинах происходившего, он пытался во всем разобраться по поступавшим сообщениям. В час ночи 10 ноября Гиммлер возвратился в отель и отдал необходимые распоряжения.

Срочной депешой Гейдрих дал указание всем учреждениям гестапо и СД: «Не допускать разграбления еврейских лавок и жилищ. Полиция получила приказ наблюдать за происходящим и задерживать грабителей. Обратить особое внимание, чтобы на торговых улицах не был учинен погром нееврейских заведений. Не допускать оскорблений иностранцев, если они даже и евреи».

Отдав необходимые распоряжения, Гиммлер с яростью обрушился на виновника происходившего — Геббельса, сразу же поняв значение погрома 9 ноября. Это был удар по рационалистической политике СС, атака на ее главенствующее положение в вопросах переселения евреев в другие страны, саботаж предложенного и осуществляемого СС решения еврейской проблемы. Вызвав унтерштурмфюрера СС Луитпольда Шаллермайера, личного референта Вольфа, он продиктовал ему в 3 часа ночи: «Полагаю, что Геббельс в своих властных устремлениях, на что я уже давно обратил внимание, при своей безмозглости начал эту акцию в условиях особо тяжелой внешнеполитической обстановки».

Положив написанное в конверт, он его опечатал.

Действия Иосифа Геббельса не понравились и другим руководителям СС. Отто Олендорф, как отметил его бывший школьный товарищ, был «очень возмущен» погромами. Группенфюрер СС Вольф признался индийскому политику Кхану, что Германия в результате этого много проиграла в моральном отношении. А полицей-президент фон Эберштайн расценил всю эту акцию как «исключительно непристойную».

Было ли это все, что предприняла СС в знак своего протеста? Да почти все. Ни одному из фюреров СС не пришла в голову мысль об отказе от поддержки проводившихся акций. Охранные отряды повиновались молча.

Молва приписывает Гиммлеру более резкие формы протеста. Прусский министр финансов Попиц слышал от кого-то, будто бы Гиммлер заявил Гитлеру, что не может выполнять его приказы. Эсэсовец Гюнтер Шмитт рассказывал бывшему послу Ульриху фон Хасселю, что рейхсфюрер СС «отнесся неодобрительно к погромам и приказал своим спецподразделениям в течение двух дней не выходить за ворота казарм».

На самом же деле Гиммлер распорядился собирать материалы о нанесенном ущербе и грабежах, учиненных озверевшими погромщиками, науськанными Геббельсом, чтобы доказать диктатору всю бессмысленность развязанных министром пропаганды акций и потребовать его отстранения от государственных дел.

11 ноября Гейдрих подвел итоги погромов: разгромлено 815 различных заведений и 29 универсальных магазинов, уничтожен 171 жилой дом, опустошено 76 и сожжена 191 синагога, убито 36 и тяжело ранено 36 евреев, задержано 174 грабителя.

Хитрый и осторожный рейхсфюрер СС стал искать союзника, чтобы выступить против министра пропаганды. Он усмотрел его в лице Геринга, который посчитал, что Геббельс вторгается в сферу и его деятельности.

После получения первых сведений о погромах Геринг поспешил к Гитлеру и попросил его распорядиться о прекращении акций. Аргументы Геринга были те же, что и у Гиммлера, однако носили скорее экономический, нежели гуманистический характер. Геринга в первую очередь интересовали материальные потери, и он заявил: «Я сыт по горло этими демонстрациями».

Гитлер взял министра пропаганды под свою защиту, но тем не менее вызвал его и в присутствии Геринга строго отчитал. Гиммлер же заявил, что Геббельс безответственными погромами нанес огромный ущерб интересам рейха за границей.

14 ноября борьба против Геббельса достигла своего апогея. Данцигский комиссар Лиги Наций Карл Буркхардт, явившийся согласно предварительной договоренности на прием к Геббельсу, не смог с ним встретиться якобы из-за чрезвычайной занятости министра. Встреча была перенесена, а швейцарец вскоре узнал истинную причину отказа. Польский посол Липски рассказал ему, что в кабинете министров рейха спонтанно возникло негативное отношение к Геббельсу и был даже поставлен вопрос об его отставке.

13 ноября обстановка была все еще неясной, но на следующий день Гитлер решил все же поддержать министра пропаганды.

В 11 часов дня он отправился к нему на дом и заявил о своем доверии, а вечером их вместе видели на спектакле в берлинском шиллеровском театре.

В глубокой задумчивости Буркхардт возвратился в Данциг. Но не успел он там появиться, как ему передали, что звонил Гиммлер и просил срочно приехать в столицу рейха. Шеф СС не отказался еще от борьбы с Геббельсом, надеясь на воздействие своего аргумента о нанесении значительного ущерба немецкой внешней политике. Однако министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп пришел на помощь главному пропагандисту, заверив его, что ни о каком ущербе речи и быть не может. Поэтому Гиммлер возлагал последнюю надежду на Буркхардта, который мог еще оказать сдерживающее влияние на радикальную политику Гитлера.

Однако к моменту появления Буркхардта Гиммлер уже смирился со своим поражением, поэтому комиссара Лиги Наций принял группенфюрер СС Карл Вольф, принесший извинение за внезапную болезнь шефа: сказалось, мол, нервное перенапряжение последних дней. Тем не менее рейхсфюрер СС осуждает преступные методы, направленные против евреев.

«Внутреннее положение в стране стало невыносимым, так что скоро должно что-то произойти, — воскликнул Вольф и добавил: — Ответственность лежит на господине Геббельсе, оказывающем отрицательное воздействие на фюрера. Мы надеялись утихомирить его за несносную пропаганду в период чешского кризиса и тем более были уверены в успехе сейчас, но фюрер и на этот раз спас его. Так далее продолжаться не может, необходимо действовать!»

Буркхардт возвратился обратно, сбитый с толку. И все же он решил, что Гиммлер «умнее, чем это кажется по его высказываниям и поступкам». Он, естественно, не знал, что приглашение его в Берлин было не более чем арьергардный бой в уже проигранном сражении.

Но и Геббельс за то, что остался на своем посту, был вынужден дорого заплатить, потеряв право вмешиваться в еврейский вопрос. Гитлер принял решение передать все бразды правления Герингу, чтобы «централизировать все шаги в этом направлении».

На деле же это означало усиление притеснений немецкого еврейства, окончательное вытеснение его из экономики и прежде всего — продолжение переселенческой политики СС. Поэтому 24 января 1939 года Гейдрих получил распоряжение Геринга усилить всеми средствами выселение евреев.

Гейдрих скопировал в масштабах рейха эксперимент Айхмана в Австрии, и в Берлине был создан «центр по вопросам переселения евреев», объединивший действия всех имперских служб и еврейского представительства. Центр этот подчинили Гейдриху, который назначил в качестве его руководителя штандартенфюрера СС Генриха Мюллера — шефа второго отдела управления гестапо.

Центр потребовал, чтобы берлинские евреи ежедневно представляли список на 70 готовых к выезду семей, а еврейское представительство поставили в известность о необходимости выезда 200 000 евреев, проживавших в рейхе. Таким образом, Гейдрих и Мюллер добились резкого увеличения числа высылаемых: в 1939 году их было 78 000 против 40 000 в 1938 году. Перебравшийся в Прагу Айхман открыл и там центральное бюро по вопросам переселения евреев, в результате деятельности которого из протектората Богемии и Моравии выехало около 30 000 евреев.

Эксперты Гейдриха не упускали возможности, чтобы выслать из страны как можно большее число евреев, сотрудничая даже с сионистскими организациями и, по сути дела, продолжая дело, начатое еще в 1937 году Айхманом и Хагеном по договоренности с Файвелем Полкесом: направление основной массы переселенцев в Палестину. Однако здесь они натолкнулись на препятствие, воздвигнутое британскими властями. После кровавых столкновений между арабами и евреями англичане приняли решение сократить приток евреев на подмандатную территорию.

В декабре 1937 года появились первые распоряжения на этот счет, в 1938 году английское правительство ввело новые ограничения, а в Белой книге от 17 мая 1939 года было записано: «В течение пяти последующих лет разрешить поселение в Палестине не более 75 000 евреев». Британское правительство вместе с тем оставляло за собой право устанавливать въездную квоту на каждые шесть месяцев. В качестве противодействия этим мерам в самой Палестине была организована сионистская группа, в которой оказалась представленной и упоминавшаяся нами «Хагана». Под эгидой ее руководителя Элиаху Голомба при этой группе образовалось бюро по вопросам иммиграции — «Моссад ле алиах бет».

«Моссад» вскоре уже имел в Европе целый аппарат из доверенных лиц, которые тайком на малых суденышках переправляли еврейских иммигрантов в Палестину. Они проводили свою работу во всех странах Европы, отыскивая молодых евреев, готовых к суровой жизни в Палестине. Естественно, глаза агентов «Моссада» были устремлены в первую очередь на третий рейх. С помощью аппарата СС люди Голомба направляли немецких евреев в Палестину, пойдя на «пакт с дьяволом», как об этом было сказано британскими публицистами Джоном и Дэвидом Кимхе.

Примерно ко времени «хрустальной ночи» относится приезд в рейх представителей «Моссада» — Пино Гинцбурга и Моше Ауэрбаха, предложивших свою помощь «Черному ордену» в деле переселения евреев. Они, в частности, посоветовали ускорить прохождение программы переобучения евреев, желавших выехать из Германии, и отправить их в Палестину. Руководство СС с большой готовностью пошло на такое сотрудничество, учитывая то обстоятельство, что почти все страны мира пошли на ограничение числа иммигрантов. Унтерштурмфюрер СС Хагентак 15 июня 1939 года так определил задачи в области еврейской политики: «Всеми силами и средствами способствовать выезду евреев, поскольку их переселение становится все более трудным делом. Поддерживать все планы выезда куда бы то ни было».

Хотя СД с благодарностью относилась к любой помощи в этом вопросе, открыто сотрудничать с сионистами она не могла. Дело-то было в том, что министерство иностранных дел Иоахима фон Риббентропа противилось выезду евреев в Палестину, а зарубежная организация НСДАП с недоумением относилась к тому, что СС оказывала активную помощь в создании еврейского государства. В своем циркуляре от 25 января 1939 года, направленном всем дипломатическим представительствам и консульствам рейха, министр иностранных дел указывал, что целью немецкой политики должно быть «раздробление еврейства, а не его сплочение».

Неписаным условием СД поэтому было требование, чтобы моссадовские транспорты не имели в качестве официальной страны назначения Палестину. Таким образом, сформировался своеобразный и довольно странный альянс: СД объединилась с сионистами против собственных радикалов в министерстве иностранных дел и партии, а также в последнюю очередь — против Англии, которая даже усилила свой флот у берегов Палестины, чтобы воспрепятствовать нелегальной иммиграции.

Уполномоченный «Моссада» Пино Гинцбург разместился в еврейском представительстве на Майнекештрассе и приступил к подготовке транспортов. Гейдрих потребовал, чтобы эта организация еженедельно отправляла на кораблях до 400 евреев в Палестину, предложив воспользоваться услугами немецко-греческой пароходной компании, оказавшейся, однако, ненадежной. Голомб, переправлявший иммигрантов на катерах вместимостью до 50 человек, изыскал суда, которые могли брать на борт до 800 человек. Тогда возникла трудность с финансированием отправляемых транспортов.

Тем не менее Пино Гинцбургу удалось в марте 1939 года собрать 280 евреев, которые присоединились к группе, подготовленной в Вене Моше Ауэрбахом, а затем в югославском порту Сучак сели на борт корабля «Колорадо», отправлявшегося будто бы в Мексику. В районе Корфу они пересели на моссадовский корабль «Отрато» и направились в Палестину. Летом тот же «Колорадо» вышел в море с 400 иммигрантами, а через некоторое время из Голландии отплыло судно «Дора» с 500 беженцами на борту.

Англия приняла строгие меры против нелегальных иммигрантов. К берегам Палестины была дополнительно направлена флотилия эсминцев и установлено воздушное наблюдение за движением судов, а в европейских портах появилась британская агентура, в задачу которой входил контроль за выходом в море кораблей с переселенцами. Английские дипломаты потребовали от правительств Греции и Турции не принимать в своих портах корабли с беженцами. В порядке «штрафа» англичане отменили на полугодие квоту на поселенцев в Палестине. Английский министр колоний МакДональд мог доложить в парламенте о некоторых своих успехах в борьбе против беспомощных иммигрантов. Так, 21 июля 1939 года он сообщил, что за последние два месяца британские вооруженные силы задержали 3507 нелегальных иммигрантов. В августе кораблями королевских военно-морских сил были остановлены пять кораблей с 297 немецкими евреями, а вскоре после этого еще один корабль с 800 беженцами.

Но чем жестче поступали британские власти, тем изощреннее действовали гейдриховские службы. В разгар лета они разрешили Пино Гинцбургу отправлять свои корабли из портов Эмдена и Гамбурга, чтобы избежать ненужных осложнений. И тот зафрахтовал на октябрь четыре судна для вывоза 10 000 евреев. Однако разразившаяся Вторая мировая война положила конец этому своеобразному партнерству СС с сионизмом. Огонь орудий и бомбовые удары самолетов-штурмовиков похоронили последний шанс спасения немецкого еврейства. Автономная политика СС в этом вопросе была прекращена. Еврейский вопрос перешел в сферу компетенции гестапо, строго ограничившего права человека и превратившего его в объект, полностью находившийся во власти государственных структур. Если такие интеллектуалы СД, как Херберт Хаген, пытались найти определенные нюансы в еврейском вопросе и предлагали его решение таким образом, чтобы национал-социалистская догма и общепринятые понятия и нормы не вступали в противоречие, то в гестапо дело обстояло по-другому. Его сотрудниками были чиновниками, привыкшие слепо выполнять приказы начальства, воспитанные в духе культа фюрера и старавшиеся своим служебным рвением перекрыть недостатки национал-социалистской идеологии. Поэтому еврейский вопрос рассматривался ими как один из аспектов государственной безопасности, границы и содержание которого определялись политическим руководством.

Именно такой образ мышления и был присущ гауптштурмфюреру СС Адольфу Айхману, кандидатуру которого на пост руководителя центра по еврейскому вопросу предложил Мюллер, сложивший с себя в октябре 1939 года эти полномочия. Айхман был не очень доволен этим предложением. Жизнь в провинции ему нравилась больше, как он впоследствии рассказывал израильтянам. Но он не был бы Айхманом, если бы не щелкнул каблуками и не принялся рьяно выполнять новое задание. Он привык повиноваться и выполнять приказы.

Немного подивившись оказанному ему доверию, Айхман возглавил реферат IV В 4 главного управления имперской безопасности (еврейские вопросы и проблемы переселения) и сразу же перетащил к себе своих бывших сотрудников из Вены и Праги. Он занял целый отсек в четырехэтажном здании на Курфюрстенштрассе, 116, мраморные лестницы и большие залы которого, по его мнению, мало подходили для государственного учреждения. Он не предполагал, что занял командный пост, с которого в будущем будет осуществляться руководство уничтожением евреев.

Но до этого пока было далеко, и хауптштурмфюрер считал, что в его обязанности войдет продолжение политики переселения евреев. Но уже скоро он обратил внимание на то, что в здание на Курфюрстенштрассе никто с заявлением на выезд не приходил. Однако Айхман продолжал цепляться за старую концепцию, не зная другого пути решения еврейского вопроса. Он думал, что польская кампания будет способствовать достижению этой цели. Вместе с бригадефюрером СС Вальтером Шталеккером Айхман разработал программу, суть которой сводилась к положению: «Дайте евреям территорию, и вся проблема будет решена».

Они предлагали создать еврейскую резервацию на крайнем востоке оккупированной Польши и для поиска подходящего места даже выехали в Польшу. По их мнению, для резервации подходил район юго-западнее Люблина, около городка Ниско на реке Сан. Айхман был в восторге. Он писал: «Мы увидели перед собой громадную равнину, пересекавшуюся Саном, деревушки, небольшие городки и сказали себе: вот то, что мы ищем. Только надо будет выселить отсюда поляков и предоставить эту территорию евреям».

Сами того не замечая, Айхман и Шталеккер придали эсэсовской политике в отношении евреев новый виток, но не вверх, а вниз, делавший ее более бесчеловечной и безжалостной. Если вначале евреи выезжали «добровольно», затем в принудительном порядке, то теперь уже — в порядке депортации. 21 сентября 1939 года Гейдрих отдал распоряжение, отражавшее план новой кампании: «Быстро собрать евреев в города, а затем отправить в Польшу в товарных вагонах, освобождая территорию рейха».

Это означало: отправить всех евреев из Германии в оккупированные районы Польши Тех же, кто проживал там, сосредоточить в районе восточнее Кракова. В созданных гетто образовать советы старейшин, которые впоследствии должны превратиться в органы самоуправления. В спешном порядке Гейдрих направил командирам оперативных групп указания с приложением чертежей местности о немедленном начале депортации евреев в будущие резервации. Командиру 1-й оперативной группы было предписано: «Район, расположенный восточнее Кракова в пределах Полянико, Ярослава, демаркационной линии и бывшей польско-словацкой границы, — не занимать. Провести в нем лишь приблизительный подсчет проживающих там евреев».

Это был как раз район, в центре которого находился городок Ниско и который планировался Айхманом под будущее еврейское государство.

В начале октября первые транспорты уже выехали в район Ниско. В них насчитывалось около 4000 чешских и австрийских евреев. Туда же отправили строительные материалы и инженеров. Вслед за ними последовали 6000 евреев из Вены и Моравской Остравы, а затем еще 87 000 из так называемых воссоединенных областей. Поезда шли один за другим, увозя изгнанных из своих жилищ людей навстречу неизвестности.

Адольф Айхман видел себя уже в качестве губернатора будущего еврейского государства, повелителем еврейских поселенцев на Востоке. Но ему пришлось столкнуться с реальной действительностью. «Каждое учреждение старалось вмешаться в еврейские дела, что даже считалось хорошим тоном», — отмечал впоследствии Айхман.

Одним из первых «вмешавшихся» был генерал-губернатор Польши Ханс Франк, которому не понравилось, что ему одному приходится принимать переселенцев-евреев. К тому же снабжение населения продовольствием было очень непростым делом. Проекты Гейдриха и Айхмана расшатывали экономику генерал-губернаторства. 12 февраля 1940 года он выехал в Берлин и пожаловался Герингу на хаос, который был вызван переселением евреев. Его протест имел свои последствия. Геринг приказал приостановить транспортировку евреев. С марта направление евреев в Польшу могло осуществляться только с разрешения Франка, на что он соглашался редко. Планы Айхмана рухнули 13 апреля 1940 года. Барачное строительство для евреев в Ниско прекратилось.

Вместо этого плана в СД возник еще более фантастический. Во время французской кампании у нацистских дипломатов появилась мысль переселить всех евреев из Европы на восточноафриканский остров Мадагаскар. Одним из идеологов этого плана стал советник посольства Франц Радемахер, руководитель еврейского реферата в министерстве иностранных дел. Он предлагал включить в мирный договор с Францией пункт о передаче Мадагаскара Германии. После выселения оттуда всех французов там можно было бы создать гетто для четырех миллионов европейских евреев.

Айхман подхватил эту идею и подготовил экспертную документацию, которая была одобрена Гиммлером и Гейдрихом. Вместе со своим другом Раяковичем Айхман съездил в тропический институт в Гамбург, где поинтересовался климатическими особенностями острова. Более того, он послал своего сотрудника Теодора Данэккера в парижское министерство по делам колоний, чтобы просмотреть там весь имеющийся материал по Мадагаскару. Углубившись в изучение истории, Айхман вычитал, что целый ряд французских политиков, начиная с Наполеона и кончая тогдашним французским министром иностранных дел Бонне, вынашивали мысль о переселении евреев на Мадагаскар.

Министериальрату Бернхарду Лёзенеру, сотруднику министерства внутренних дел, Айхман изложил план транспортировки около шести миллионов евреев Европы после окончания войны на Мадагаскар в течение последующих пяти лет, естественно, не только на немецких кораблях. Лёзенер записал: «Евреи на острове должны хорошо трудиться. Руководство производством и торговлей будут осуществлять организации, которые должны находиться под немецким контролем. Там возникнут чисто немецкие и чисто еврейские предприятия. Центральная фактория и эмиссионно-валютный банк будут немецкими, еврейскими же — биржа труда и продукционные товарищества».

И снова Айхман увидел себя генерал-губернатором нового еврейского государства. Даже Гитлера захватила эта идея и он сказал Муссолини при встрече 18 июня 1940 года: «Думаю, что на Мадагаскаре можно, пожалуй, создать израильское государство».

Но и на этот раз земля ушла, как говорится, из-под ног Айхмана. Он понял, что подошел критический момент и настала пора расстаться с мечтами. Мадагаскарский план завершил эсэсовскую политику, направленную на переселение евреев.

Диктатор принял решение приступить к осуществлению того, о чем откровенно сказал чехословацкому министру иностранных дел 21 января 1939 года: «Евреи у нас будут уничтожены».

Буквально через неделю после этого он изрек ближайшему своему окружению:

«Если дело дойдет до войны, то ее результатом будет не большевизация мира и не победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе».

Стало быть, Адольф Гитлер еще тогда был готов уничтожить целый народ. Когда им был отдан приказ на окончательное решение еврейского вопроса, точно неизвестно, так как это не нашло своего отражения ни в одном из документов.

Как бы то ни было, Геринг 31 июля 1941 года дал указание Гейдриху «представить ему срочно проект организационных и материальных мероприятий по окончательному решению еврейского вопроса». Тем не менее все говорит о том, что Гитлер отдал свой приказ значительно раньше.

Историк Хельмут Краузник пишет по этому поводу: «Вполне очевидно: чем более у Гитлера вызревал план разгрома Советского Союза, последнего вероятного противника на Европейском континенте, тем отчетливее у него формулировалась мысль окончательного решения еврейского вопроса — истребления евреев на подвластных ему территориях. Видимо, в марте 1941 года, когда он решил расстреливать комиссаров Красной Армии, он и отдал приказ о ликвидации евреев».

Об этом же свидетельствует и тот факт, что 3 марта 1941 года, давая указания генералу Альфреду Йодлю, начальнику оперативного отдела штаба верховного главнокомандования вермахта, о предстоящей войне против Советского Союза, Гитлер впервые сказал, что на рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера будет возложена задача по уничтожению еврейско-большевистского руководства на Востоке: «Еврейско-большевистская интеллигенция, — заявил он, — угнетавшая до сих пор народ, должна быть устранена… В первую очередь речь идет о большевистских лидерах и комиссарах — по возможности уже в прифронтовых тылах действующей армии… О необходимости создания на освобожденных территориях органов рейхсфюрера СС в дополнение к полевой жандармерии необходимо переговорить с ним самим».

Пока, как мы видим, речь шла о ликвидации еврейско-советского руководства, поскольку по нацистской логике большевизм был не чем иным, как проявлением иудаизма.

Так, шаг за шагом диктатор возлагал на членов «черного ордена» роль массовых убийц. Круг его жертв все расширялся. За партийными функционерами последовали интеллигенты, затем чиновники всех рангов и партизаны, а в конечном итоге дело дошло до каждого еврея.

Военные тут же вступили в переговоры с рейхсфюрером СС, передавая ему исполнение черновой работы, которая не должна была затрагивать права вермахта. 13 марта генерал-квартирмейстер сухопутных войск генерал-майор Эдуард Вагнер обсудил с Райнхардом Гейдрихом предстоящее сотрудничество на Востоке. Предварительно было принято решение об использовании оперативных групп полиции безопасности и СД, как и в польской кампании.

Нерешенным остался только вопрос, в какой степени эти оперативные группы будут подчиняться действующей армии. Гейдрих уполномочил шефа гестапо Мюллера провести переговоры с командованием сухопутных войск, но тот повел себя слишком высокомерно. Переговоры зашли в тупик. Кроме того, генералам было необходимо прийти к согласию и по вопросам сотрудничества с полицейским аппаратом, поскольку Гитлер 30 марта на совещании в имперской канцелярии в присутствии 200 генералов и старших офицеров вермахта заявил, что предстоящая военная кампания будет самой ожесточенной и варварской в истории. Диктатор кричал в своей обычной манере: «Большевизм равнозначен социальной преступности. Поэтому нам придется отойти от понятия солдатского товарищества. Комиссары и гэпэушники — преступники и обращаться с ними необходимо как с таковыми».

Таким образом, впервые в немецкой военной истории появился преступный, по существу, приказ, известный как «приказ о комиссарах», который возлагал на командиров войсковых частей обязанность не рассматривать пленных политкомиссаров и офицеров секретных служб в качестве солдат, а расстреливать их на месте как политических преступников или же передавать полиции безопасности для экзекуции. Поскольку ни один из генералов не осмелился противоречить Гитлеру, ими было принято негласное решение передавать вышеупомянутых русских гиммлеровской полиции для дальнейшего решения их судьбы.

4 апреля генерал-квартирмейстер Вагнер представил Гейдриху на согласование свой проект соглашения о роли оперативных групп в восточной кампании, по которому сухопутные войска фактически соглашались на их ничем не ограниченные действия.

Проект предусматривал обеспечение войсками в армейских тыловых районах оперативных групп «передвижением, размещением и снабжением всем необходимым». В дисциплинарном же плане и решении специфических задач они будут подчинены главному управлению имперской безопасности. За командующими армиями оставалось право запрещения действий оперативных команд в случае, если эти действия могут нарушить ход проведения военных операций. Гейдриха вполне устраивало положение проекта, где говорилось, что «оперативные группы будут иметь право в рамках своих задач и под собственную ответственность проводить экзекуции местного гражданского населения». И он подписал это соглашение. Путь для его спецкоманд был открыт.

Дало ли тем самым командование сухопутных войск согласие на расправу с евреями? Ни в коем случае. Военные либо не знали, либо делали вид, что ничего не знают о распоряжении Гитлера в отношении евреев. Задачи оперативных групп были сформулированы Вагнером следующим образом: «Обеспечение в армейских тылах сохранности документов, архивов, картотек подозрительных лиц, организаций и групп; задержание лидеров эмигрантов, саботажников, террористов. В тылу сухопутных войск — обнаружение и уничтожение вражеских элементов и предотвращение враждебной деятельности со стороны населения; информация командования о политическом положении в оккупированных районах».

Исходя из этого, можно полагать, что военные видели в гейдриховских подразделениях обычные контрразведывательные органы, призванные бороться с противником в прифронтовых районах. Специальные же политические задачи, которые должны выполняться оперативными группами, генералов, мягко говоря, не интересовали и оставлялись ими на усмотрение сотрудников Гейдриха.

Да и Гейдрих вначале постепенно вводил в действие оперативные группы. В апреле 1941 года на совещании начальников управлений и отделов главного управления имперской безопасности речь шла о «жесткости предстоящих задач». На захваченных русских территориях надлежало «наводить мир и порядок силами и средствами полиции безопасности и СД». Он, в частности, заявил: «Мне нужны люди, подходящие ответственно к выполнению своих задач, и я надеюсь, что все начальники управлений и отделов готовы безоговорочно предоставить себя в распоряжение командования».

Начальник управления уголовной полиции Артур Нёбе выступил вперед, щелкнул каблуками и доложил: «Группенфюрер, на меня вы можете целиком положиться!»

Гейдрих с удовлетворением кивнул головой: это ведь был командир первой оперативной группы, правда, еще несформированной.

Оставшиеся в живых друзья Нёбе впоследствии подчеркивали добровольность его поступка. Впрочем, Ханс Бернд Гизевиус в своей книге «Где же был Нёбе?» утверждает, что тот поступил так лишь по рекомендации руководства группы сопротивления Бека-Гёрделера.

Более того, автор высказывает мысль, что крупномасштабные зверства и гнусные преступления оперативной группы Нёбе начались уже после возвращения его в Германию. Так это было или нет, но за оперативной группой Нёбе числятся 45 000 погубленных евреев. Другу Нёбе, произнесшему на заседании Нюрнбергского военного трибунала речь в его защиту, американский обвинитель Роберт Кемпнер задал вопрос: «Скажите же вы, представитель группы немецкого Сопротивления, сколько в таком случае необходимо ликвидировать евреев, чтобы это считалось преступлением против человечности?»

Истина заключалась в более простом объяснении: бригадефюрер СС Нёбе рассчитывал своим поступком заслужить Железный крест 1-й степени и подкрепить несколько пошатнувшееся по отношению к нему расположение Гейдриха. К тому же он тогда не думал, что «командировка на фронт» будет связана со столь массовыми преступлениями и убийствами.

Но как бы то ни было, Нёбе остался единственным добровольцем среди командиров оперативных групп. Остальные же согласились, имея каждый на это личную причину: Отто Олендорф, впавший в немилость у Гиммлера, дважды отказывавшийся от направления на фронт, не хотел прослыть трусом; бригадефюрер СС Вальтер Шталеккер, перешедший до того в министерство иностранных дел, хотел возвратиться в главное управление имперской безопасности; сидевший в Восточной Пруссии бригадефюрер СС Отто Раш усмотрел в этом назначении шанс получить по возвращении какой-нибудь руководящий пост в Берлине.

Судьбе было угодно, чтобы массовая ликвидация евреев осталась на совести Нёбе и Олендорфа. Их коллеги, начальники управлений РСХА, Франц Сикс и Хайнц Йост сумели уже через несколько недель пребывания на фронте вернуться в Германию. Генрих Мюллер, Бруно Штреккенбах, Вальтер Шелленберг и Ноккерман умыли, как говорится, руки, не пожелав прослыть героями.

Не лучше обстояло дело и с командирами среднего звена — начальниками оперативных и специальных команд, которых Гейдрих набирал из самых различных служб. В результате среди них оказались академики, чиновники министерств, прокуроры, даже протестантский священник и один оперный певец. Некоторым из них удалось впоследствии выскочить на ходу из машины смерти. Профессор Сикс показал: «Целый ряд офицеров среднего звена уходили со своих должностей в составе оперативных групп, и за это никто не был расстрелян».

Обершарфюрер СС Матиас Граф, отказавшийся в России принять командование спецотрядом, был, однако, арестован и отправлен в рейх.

Среди рядового и унтер-офицерского состава желающих служить в оперативных группах было мало. Гейдриху пришлось буквально прочесывать все службы гестапо, уголовной полиции и СД, чтобы сформировать полнокровные команды. В отдельных случаях он набирал людей в полиции общественного порядка и войсках СС. А берлинский батальон полиции был даже расформирован и повзводно направлен в различные оперативные группы.

В мае 1941 года у Гейдриха было около 3000 человек, из которых он сформировал четыре оперативные группы. Шталеккер был назначен командиром оперативной группы А, имевшей задачу следовать за группой армий «Север» в страны Прибалтики — до Ленинграда. Нёбе возглавил оперативную группу В, которая должна была действовать в зоне ответственности группы армий «Центр» — на территории между Прибалтикой и Украиной. Раш получил оперативную группу С, предназначенную для обеспечения тыловых районов группы армий «Юг» в западной, северной и восточной частях ее зоны ответственности. Олендорфу досталась оперативная группа Д, обеспечивавшая южные районы зоны ответственности группы армий «Юг» — на территории между Молдавией и Крымом.

Численность оперативных групп равнялась батальону. В их составе было (например, в оперативной группе А) гестаповцев — 9 %, сотрудников СД — 3,5 %, уголовной полиции — 4,1 %, полиции общественного порядка — 13,4 %, вспомогательной полиции — 8,8 % и солдат войск СС — 34 %, остальные — технический и административный персонал. Число личного состава в группах колебалось: в оперативной группе А — 990 человек, в оперативной группе Д — 500 человек. Каждая группа делилась на две части: по нескольку оперативных и спецкоманд. Оперативные команды насчитывали от 70 до 120 человек и были подчинены соответствующим армиям. Спецкоманды же имели численность порядка 20-30 человек.

В конце мая Гейдрих собрал всех командиров оперативных групп и начальников оперативных и спецкоманд (всего 120 человек) в пограничной школе Претч под Виттенбергом на Эльбе на совещание. Шел разговор о предстоящих военных действиях и расовом враге.

Оперативные группы и команды в оккупированных районах Советского Союза (по состоянию на ноябрь 1941 года)

Гейдрих начал постепенно, как говорится, закручивать гайки, проводя мировоззренческую индоктринизацию. Инструкторы главного управления имперской безопасности все определеннее настраивали личный состав оперативных групп на необходимость принятия мер в расовом вопросе. В середине июня все 3000 человек из состава оперативных групп были сосредоточены в районе городка Дюбен на Мульде. Перед построившимися в карре командами появился Гейдрих, который произнес речь. Он подчеркнул, что скоро от них потребуется необыкновенная выдержка и твердость.

Собрав через пару дней руководство оперативных групп в замке Претча, Гейдрих выражался уже более определенно. Штандартенфюрер СС Вальтер Блюме уже после войны рассказал о том, что Гейдрих тогда заявил: «Восточное еврейство является резервуаром большевизма и, по мнению фюрера, должно быть уничтожено». Олендорф же вспоминал, что Гейдрих передал им приказ фюрера: «Коммунистические функционеры и активисты, евреи, цыгане, саботажники и агенты, представляющие собой опасность для войск, должны быть выявлены и казнены без суда и следствия».

Попытался ли кто-либо из них опротестовать чудовищный приказ и отказаться повиноваться диктатору? Тот же Олендорф, хотя и высказался перед собравшимися против экзекуционных мероприятий, заявил, что считает своим долгом выполнять приказы правительства вне зависимости от того, являются ли они нравственными или же аморальными. Доктор юриспруденции Мартин Зандбергер, начальник оперативной команды 1а подверг критике приказ фюрера, посчитав его тем не менее «законным», поскольку Гитлер представлял верховную власть в государстве. Примерно в таком же духе аргументировал свое отношение к сказанному и Блюме, посчитавший, «что приказ фюрера указывает на характер предстоящей войны».

Так что фактически никто не протестовал и все послушно направились к местам назначений. 23 июня 1941 года, на следующий день после того, как Адольф Гитлер поджег факел войны против России, гейдриховские посланцы смерти уже приступили к своим действиям.

Советское еврейство было совершенно не готово принять на себя удар оперативных групп. Дело в том, что сталинская пресса почти ничего не сообщала о нацистской антиеврейской пропаганде. На Украине, например, жители ряда городов и сел восприняли гитлеровцев подобно солдатам кайзера 1918 года и приветствовали немцев как освободителей. Командир одной из спецкоманд, действовавших в Белоруссии, докладывал 12 июля 1941 года: «Бросается в глаза, что евреи плохо проинформированы о нашем к ним отношении».

Оперативные группы следовали по пятам наступавших войск, чтобы как можно лучше использовать эффект внезапности. Их основной целью были города, 90 % жителей которых составляли евреи. Довольно часто оперативные и спецкоманды появлялись в городах, где еще шли бои. В такие города, как Каунас, Елгава, Рига и Ревель (Таллинн) оперативные группы вступили одновременно с войсками. Их машины следовали за передовыми танками при взятии Житомира, а оперативная команда 4А стала орудовать в Киеве в день его падения (19 сентября 1941 года).

Таким образом, уже с первых дней начала действий оперативных групп жертвами их становились десятки тысяч мирных жителей. Гейдриховские палачи не гнушались никаких зверств. Цифры уничтоженных людей звучали в их докладах подобно количественным показателям производителей, скажем, холодильников.

В очередном донесении оперативной группы Д за номером 153, например, сообщалось: «Все населенные пункты в районе действий спецкоманд очищены от евреев. За отчетный период времени расстреляно 3176 евреев, 85 партизан, 12 грабителей и 122 коммунистических функционера. Общее их число составило 79 276 человек».

Оперативная группа С в сводном отчете за № 17 докладывала: «В соответствии с полученными указаниями во всех оккупированных городах Белоруссии проводилась ликвидация функционеров государственного и партийного аппаратов. То же самое касалось и евреев… Оперативной командой 4а за последние дни расстреляно 1107 взрослых и 661 молодых евреев. Всего же ею по состоянию на 6. 09. 1941 ликвидировано 11 328 евреев».

Расстрелы, расстрелы и расстрелы. Вот еще несколько выдержек из донесений различных команд:

— Оперативная команда номер 6: «Расстреляно 10 000 евреев».

— Оперативная команда номер 8: «Ликвидировано 113 евреев».

— Оперативная группа Д: «За указанное время расстреляно 2010 евреев».

Слухи о зверствах гитлеровских оперативных групп распространились подобно степному пожару. Евреи панически бежали из населенных пунктов, к которым подходила война. Теперь они осознавали грозившую им опасность, и гейдриховцам стало действовать сложнее.

Охотники за людьми пошли тогда на различные хитрости и трюки. Вот что сообщает один из таких деятелей: «Евреям города было предложено прибыть в определенное место для переписи и отправки в лагерь. Пришло около 34 000 человек, в числе которых женщины и дети. У всех у них были отобраны ценные вещи и одежда, ликвидация же их заняла несколько дней».

В Киеве, по сообщению оперативной группы С, евреям было предложено переселиться в другие места. Нашлось свыше 30 000 человек, которые, благодаря хорошо продуманной организации, верили в это вплоть до экзекуции.

Холодный бюрократический язык палачей не отразил размеры горя, гнусности и мерзости, обрушившихся на российское еврейство. И даже показания чудом уцелевших свидетелей не могут передать картину совершавшегося мракобесия: убийств сотен тысяч ни в чем не повинных людей. Ямы и рвы, заполненные трупами, женщины с младенцами на руках, жуткие сцены на краю могил.

Майор Рёслер, командир 528-го пехотного полка, дислоцированного в Житомире, услышал как-то в конце июля 1941 года беспорядочную ружейную стрельбу. Поспешив к месту происшедшего, он увидел страшную и омерзительную картину. Прямо перед ним находился ров, наполненный бесчисленным количеством трупов евреев обеих полов и самого различного возраста. Майор потом вспоминал: "На горе трупов лежал старый еврей с пышной седой бородой, на левой руке которого висела прогулочная трость. Поскольку он еще порывисто дышал, я обратился к стоявшему рядом полицейскому с просьбой пристрелить его, на что тот с усмешкой ответил: «Да я ему вогнал уже семь пуль в брюхо, так что он вот-вот подохнет».

Евреи в одной из деревень попрятались, услышав о приближении немцев. Когда каратели въехали в деревню, они увидели только женщину, стоявшую на краю дороги с ребенком на руках. Она отказалась указать место, где спрятались беглецы. Тогда какой-то эсэсовец вырвал у нее из рук ребенка, схватил его за ноги и разбил голову ударом о дверь. «Раздался звук, будто бы лопнула камера на колесе. Звук этот я буду помнить всю свою жизнь. Обезумевшая женщина выдала схорон», — вспоминал один из членов команды.

В Риге некий эсэсовец увидел двоих евреев, несших небольшое бревно. Достав неторопливо револьвер, он выстрелил в одного из них, сказав: «Для такой работы достаточно и одного».

Когда было отдано распоряжение освободить латышское гетто, на нескольких носилках оттуда стали выносить больных евреев. Подошедший эсэсовец, выхватив пистолет, расстреливал их, переходя от носилок к носилкам.

Оперативные группы «потрудились» основательно. К началу зимы 1941/42 года они доложили в Берлин: группа А — ликвидировано 249 420 евреев, группа В — 45 467 евреев, группа С — 95 000 евреев и группа Д — 92 000 евреев.

На оккупированной части Советского Союза было образовано немецкое гражданское управление, подчинявшееся министру по делам восточных территорий Альфреду Розенбергу. В это управление входили рейхскомиссариаты «Остланд» (Восток) и «Украина», которые подразделялись на генеральные комиссариаты. Ключевую позицию в управлении восточными областями занимал рейхсфюрер СС. Указом фюрера от 17 июля 1941 года на Гиммлера возлагалась задача «полицейского обеспечения восточных территорий» и предоставлялось право отдачи распоряжений рейхскомиссарам в рамках своих задач. Но еще до этого Гиммлер назначил высшими руководителями СС и полиции в качестве своих особо уполномоченных группенфюрера СС Ханса Прютцмана — «Север» (Рига), группенфюрера СС Эриха фон Бах-Зелевского — «Центр» (Минск) и обергруппенфюрера СС Фридриха Еккельна — «Юг» (Киев). В середине 1942 года к ним добавился бригадефюрер СС Геррет Корземан («Кавказ»). Эти особо уполномоченные имели каждый в своем распоряжении по полку полиции общественного порядка и несколько подразделений войск СС. И они получили такие же задачи по ликвидации евреев и коммунистов, как и командиры оперативных групп. Так что по оккупированным территориям прокатилась вторая волна насилий и убийств. Сформировав отряды вспомогательной полиции из числа прибалтов и украинцев, они попытались перекрыть «достижения» оперативных групп. Особо отличился Еккельн, отряд которого ликвидировал только за август 1941 года 44 125 человек, в основном евреев.

Точное число людей, экзекутированных подразделениями особо уполномоченных, неизвестно, однако о масштабах их деятельности свидетельствуют сводные данные на конец 1941 года: всего было убито 500 000 евреев, из них порядка 300 000 оперативными группами.

Несмотря на подобные «успехи», целый ряд командиров оперативных групп и карательных отрядов постарались перевестись из них в другие службы и подразделения: командир оперативной группы Раш уехал в отпуск, да так и не возвратился, Нёбе в ноябре попросил подменить его своего заместителя в управлении РСХА Вернера, начальник спецкоманды Шульц удрал уже в сентябре, а криминальоберсекретарь Кён, у которого сдали нервы, застрелился.

Высший руководитель СС и полиции Минска Бах-Зелевски, страдая от галлюцинаций и явления ему призраков замученных и расстрелянных людей, в результате нервного расстройства попал в госпиталь Хоэнлихена.

На вопрос врача о причине его состояния, Бах-Зелевски пробурчал: «Чему тут удивляться. Разве вы не знаете, что происходит в России? Ведь там ликвидируется весь еврейский народ».

Когда же он обратился к рейхсфюреру СС с вопросом, нельзя ли положить конец всей этой дикой истории на Востоке, Гиммлер закричал на него: «Это приказ фюрера! Евреи — носители большевизма… Попробуйте только отдернуть свои пальчики от еврейского вопроса, тогда увидите, что будет с вами».

Большинство участников карательных операций, за исключением кучки прирожденных садистов и убийц, также находились в подавленном состоянии. Бригадефюрер СС Эберхард Херф написал даже в управление кадров штаба СС, что хотел бы «бежать с Востока, поскольку сыт уже всем по горло».

Тем не менее в оперативных группах сформировались коллективы людей, пропитанных идеями солдатского долга, жестоких, готовых к выполнению любого приказа руководства, потерявших человеческий облик и превратившихся в бездушных автоматов. Таковой была элита «черного ордена» под эгидой «Мертвой головы», оторванная от внешнего мира и буржуазных моральных категорий, сама определявшая для себя социальные и этические критерии. Недаром в течение ряда лет этим людям вдалбливалось: они должны прочувствовать упоение властью, высокое чувство элиты, дозволенность превращения остальных людей в объекты биологических лабораторных испытаний.

К тому же карательные операции и массовая ликвидация людей проводились на бескрайних просторах России, вдали от привычной обстановки, и воспринимались многими как нечто потустороннее. Однако когда впоследствии палачам предъявили обвинение за содеянное, они быстро утратили геройское чувство и из новогерманских избранников превратились в простых обывателей с типично немецкой сентиментальностью и слезливостью.

Группенфюрер СС Турнер, действовавший в Сербии, говорил: «Хорошей эту работу не назовешь». Но признавая это, оперативные группы продолжали тысячами уничтожать людей и прежде всего евреев, рассчитывая даже на сочувствие добропорядочных арийцев. После окончания войны начальник оперативной команды 4А Пауль Блобель считал даже, что их, ликвидаторов и карателей, следовало бы пожалеть, заявляя: «Наши люди, осуществлявшие экзекуции, страдали от нервного перенапряжения гораздо больше, чем их жертвы. С психологической точки зрения они пережили нечто ужасное».

Жандармский унтер-офицер Фриц Якоб жаловался, что ему приходилось заниматься ликвидацией евреев вдали от родного очага, в длительном отрыве от семьи.

Гиммлер хорошо понимал обывательские души своих подчиненных и старался при малейшей возможности поднять их моральный дух, и постоянно твердил о необходимости спасения немецкого народа и нордической расы.

«Многие из вас знают, — обратился он однажды к членам оперативных групп и команд, — что значит видеть перед собою 100, а то 500 и даже 1000 трупов. Пройти сквозь это и остаться, за исключением обычных человеческих слабостей, порядочными людьми — много значит и делает нас закаленными и твердыми. Это — еще ненаписанная страница славы в нашей истории».

Фантазия его была неистощима. Чтобы снять с массовых убийств характер преступления, на одном из совещаний с рейхсгауляйтерами он произнес целую речь, пронизанную чувством самооправдания и самоуспокоения.

Даже в беседах с ближайшими сотрудниками он приуменьшал размеры и размах уничтожения евреев, используя любые аргументы, чтобы утопить в пустословии весь ужас расправы с ними. В то же время Гиммлер чувствовал внутреннюю изолированность, наблюдая за тем, с каким отвращением смотрит на его действия окружающий мир. К нему ежедневно обращались самые различные лица, пытающиеся спасти евреев.

В одном из своих обращений к гауляйтерам Гиммлер сказал: «Подумайте о том, что многие люди, в том числе и члены партии, обращаются ко мне или в соответствующие органы, отмечая, что хотя, вообще-то, евреи и большие свиньи, но стоит помиловать такого-то, наиболее порядочного из них. Осмелюсь утверждать, что, исходя из числа таких обращений и просьб, в Германии гораздо больше приличных евреев, чем все, вместе взятые».

Пытаясь выйти из этой изоляции, он уверял самого себя и своих карателей, что все они — некий инструмент тысячелетней миссии, орудие осуществления дела, которое взорвет представления человечества о мире. "Нельзя рассматривать вещи, исходя из позиции маленького "я", — говорил он, — необходимо судить обо всем с учетом общегерманских интересов и требований. А это связано иногда и о самопожертвованием".

Не уставая подбадривать карателей, выполнявших «тяжелую работу», Гиммлер заявлял: «Могу сказать вам, что простой немец испытывает страх и отвращение при виде всего этого. Но в том-то и дело, что, отказываясь от своей миссии, мы не были бы немцами, а тем более германцами. Это необходимо, хотя и ужасно».

Оперативные группы он посещал и лично. В Минске наблюдал за расстрелом 200 евреев, испытав при этом шоковое состояние.

Обергруппенфюрер СС Карл Вольф, начальник штаба СС, с трудом удержал его на ногах, сказав сопровождавшим их лицам: «Пусть посмотрит, на что воодушевляет этих людей». Придя в себя, Гиммлер произнес патетическую речь о необходимости держаться до конца. «Присутствующие, по всей видимости, заметили, что мне было противно видеть эту кровавую баню, — говорил он, — но каждый должен выполнять свой долг, как бы тяжело при этом ни было».

А командиру оперативной группы Нёбе он указал на необходимость изыскать новые методы умерщвления. Так возникла мысль о создании газовых автомашин.

Командиры оперативных групп не слишком-то надеялись на убедительность выступлений Гиммлера, опасаясь за состояние дисциплины в своих подразделениях и проявлений садизма. В соответствующих инструкциях поэтому говорилось о необходимости проведения экзекуций в сжатые сроки, чтобы палачи не успели прийти в себя.

Олендорф распорядился, чтобы ни один из его подчиненных даже не подходил в одиночку к своим жертвам. Экзекуции должны были проводиться только по приказам начальства и коллективно, чтобы исключить у карателей чувство личной вины. Он запретил и одиночную стрельбу, дабы не вызвать беспорядочную расправу, «Заботы» эти не имели, естественно, ничего общего с гуманностью. С большой неохотой Олендорф использовал впоследствии газовые машины, чтобы не вызывать у своих солдат дополнительных психологических эмоций: ведь трупы в них оказывались в дерьме, с искаженными лицами и в неестественных позах.

Командир оперативной группы С Отто Раш каждого из карателей повязывал коллективной ответственностью за убийства. Пролитая кровь должна была стать средством, которое сплачивало бы их. Поэтому у него на казнях постоянно присутствовал весь состав подразделений.

Не был обойден ни один психологический трюк, чтобы облегчить палачам их работу. Взять хотя бы языковую терминологию: слово «убийство» не употреблялось. Его заменяли такие выражения, как «особая акция», «особое обращение», «исключение», «чистка», «переселение» и «приведение в исполнение». Пропаганда постоянно талдычила, что евреи — не люди. Их называли не иначе как «вредителями» или «паразитами».

Американский историк Рауль Хильберг, внимательно проанализировавший деятельность оперативных групп, отмечал, что существенной частью операций но уничтожению людей было «психологическое обоснование и оправдание» этой деятельности. Будто бы это вызывалось необходимостью не допустить возникновения эпидемий и воспрепятствовать сотрудничеству евреев с противником. В Прибалтике евреев ликвидировали за «нападки» на вермахт, в Ново-Украинке — за «некоторые перегибы и крайности», в Киеве — «за поджоги», в других местах — за «оппозиционный дух».

«В России, — оправдывался Гиммлер в 1942 году в своем послании итальянскому диктатору Бенито Муссолини, — нам приходилось расстреливать значительное число евреев — как мужчин, так и женщин. Не только женщины, но и подростки были там информаторами и связниками партизан… К тому же евреи повсюду инициировали саботаж, вели разведывательную и подрывную деятельность, организовывали банды».

Тезис о том, что все евреи — партизаны, получил свое распространение уже в начале 1942 года. Это позволяло не только затушевывать расправу над евреями, проводимую оперативными группами, но и привлекать к этому в отдельных случаях подразделения вермахта.

Поскольку командование сухопутных войск нередко использовало оперативные группы для выполненной чисто военных задач (уничтожение рассеянных и попавших в окружение подразделений противника), то между войсковыми командирами и представителями Гейдриха с самого начала установились хорошие отношения, Так, руководство оперативной группой А считало, что контакты с 4-й танковой армией носят «тесный и сердечный характер». Паника среди евреев и начавшиеся боевые действия партизан побудили военных обращаться за помощью к оперативным группам. В сентябре 1941 года командование 17-й армией попросило оперативную группу навести порядок в Кременчуге, поскольку там неизвестными злоумышленниками трижды выводился из строя кабель дальнепроводной связи. В августе начальник службы тайной полевой полиции 30-го корпуса капитан Кремер потребовал выделить ему в помощь подразделения оперативной команды, так как он получил сведения о готовящемся нападении евреев в украинском городке Кодыма на немецкие войсковые части.

Ликвидация евреев казалась некоторым военным (естественно, не всем) не таким уж противоправным явлением. Так, генерал-фельдмаршал Вальтер фон Райхенау в приказе по своей 6-й армии указал: «Солдаты, носители великой народной идеи, должны с пониманием относиться к необходимости осуществления строгой, но справедливой кары по отношению к еврейским недочеловекам».

А командование 17-й армии распорядилось в случае проведения актов саботажа в ее тылах, сокрытия зачинщиков и исполнителей расстреливать евреев, в первую очередь комсомольцев. Оперативная группа А в этой связи докладывала, что подразделениями группы армий «Центр» по состоянию на декабрь 1941 года было ликвидировано 19 000 партизан и преступников, в большинстве своем евреев.

Армии Адольфа Гитлера, воевавшие в России, использовали в своей практике и концентрационные лагеря. Например, командир 30-го корпуса в качестве противодействия партизанам применял взятие заложников, которые содержались в концентрационном лагере. Такие лагеря были образованы при 124-м пехотном полку в Кучук Мускомии, при 266-м пехотном полку в Вармутке и при 72-м мотопехотном батальоне в Форосе.

Военный комендант Джанкоя, опасаясь вспышки эпидемии в подчиненном ему концлагере, потребовал, чтобы оперативная группа Д совместно с подразделением тайной полевой полиции ликвидировала всех находившихся в лагере евреев.

Подобные требования и просьбы носили столь частый характер, что штурмбанфюрер СС Линдов из главного управления имперской безопасности воскликнул с возмущением: «Гестапо — это не палач для вермахта».

Чем более разворачивалась партизанская война против немецких оккупантов, тем чаще обращались военные за помощью к руководству оперативных групп. Когда начальник генерального штаба сухопутных войск Гальдер проводил совещание с командующими армий в Орше в декабре 1941 года, он услышал ряд одобрительных отзывов об оперативных группах, типа: «Эти люди для нас дороже золота, так как обеспечивают пути подвоза и снабжения войск, что позволяет нам не отрывать на эти цели войсковые подразделения».

Оперативная группа А была первой, выступившей на борьбу с партизанами, когда они были обнаружены в конце сентября 1941 года в районе Ленинграда. Командир этой группы Шталеккер сосредоточил там основную ее часть и сам пал в начале марта 1942 года в одной из схваток с партизанами. Гиммлер тут же использовал появившуюся возможность истребления евреев под лозунгом борьбы с партизанами.

А Гитлер еще в июле 1941 года сказал: «Эта партизанская война имеет и свои преимущества, так как позволяет нам уничтожать все, что только противостоит немцам».

Шеф СС замаскировал армию своих карателей под видом антипартизанских подразделений, назвав их официально «подразделениями по борьбе с бандами». Оперативные группы превратились в стационарные управления полиции безопасности. Их подчинили Бах-Залевскому, назначенному начальником подразделений по борьбе с бандами. Он же получил в свое распоряжение и пять полков полиции общественного порядка, а также местную милицию. К концу 1942 года в его отрядах насчитывалось 14 953 солдата и 238 105 сотрудников вспомогательной полиции.

Действия этой армии время от времени поддерживались подразделениями вермахта и войск СС. Переведенный на северный участок фронта Еккельн начал в конце февраля 1942 года операцию под названием «Болотная лихорадка», направленную против партизан и евреев. По завершении он доложил: «Убито 389 партизан, расстреляно 1774 подозрительных лица, ликвидировано 8350 евреев».

За этой акцией последовали операции под названиями «Сбор урожая», «Гамбург», «Альтона», «Хорнунг», «Нюрнберг». И все они преследовали основную цель — уничтожение евреев. Петля стягивалась все туже и вокруг евреев, не имевших никакого отношения к партизанам. Их сгоняли в гетто и концентрационные лагеря. На восточных оккупированных территориях проживали еще 100 000 евреев, из них 68 000 — в городах. Вот против них-то и был направлен новый смертельный удар.

В центре проведения этой акции находилась Белоруссия, которая новыми господами была переименована в Вайсрутению. Полицейские батальоны и бригады вспомогательной полиции проводили облавы в одном городе за другим. Обитатели гетто расстреливались из автоматов. Уже немного оставалось времени до того момента, когда был бы ликвидирован последний еврей. Но тут совершенно неожиданно свой протест высказал один из самых коррумпированных партийных функционеров — гауляйтер Вильгельм Кубе, генеральный комиссар Вайсрутении.

Кубе исходил при этом из тех соображений, что подобные полицейские действия окончательно подорвут экономику восточных территорий. Еще Шталеккер предупреждал: «Немедленное исключение всех евреев, задействованных в рабочем процессе, нежелательно и практически невозможно, особенно в больших городах».

Однако оберштурмбанфюрер СС Эдуард Штраух, командовавший там ликвидаторами, гнал и гнал их фанатично и безостановочно вперед. Вспыльчивый и тщеславный властелин Белоруссии Кубе понимал, что экономике страны угрожает неминуемый крах, поскольку евреи составляли основную массу квалифицированных рабочих и мастеровых. Вместе с тем его возмутило и то, что эсэсовские команды приступили к своим действиям, даже не поставив его в известность.

27 октября 1941 года в Слуцке появился начальник штаба 11-го полицейского батальона и доложил гебитскомиссару Карлу, что через несколько часов в городе начнется ликвидация евреев. Тот испугался последствий этой акции и попросил не трогать мастеровых. Но его просьбу проигнорировали. 30 октября он доложил генеральному комиссару Кубе: «Город представляет собой ужасную картину. Полицейские, и в особенности литовская вспомогательная полиция, с необычайной жестокостью выволакивали евреев из жилищ и гнали на улицу… Повсюду раздавались выстрелы и лежали трупы расстрелянных».

Карл попытался спасти что еще было можно и с пистолетом в руке буквально выгонял карателей с фабрик.

Вильгельм Кубе поднял вопрос о наказании офицерского состава этого полицейского батальона за недисциплинированность.

«Самое настоящее безобразие — закапывать раненых, но еще живых евреев, как это имело место в Слуцке, — писал он в своем обращении, — Такими методами нельзя поддерживать порядок и спокойствие в Вайсрутении».

Старый антисемит Кубе, который в 1934 году заявлял, что «носители чумы должны быть уничтожены», ничего не имевший против «организованного» уничтожения русских евреев, увидев несколько тысяч немецких евреев, депортированных в Минск для уничтожения, неожиданно превратился в их защитника.

Кубе узнал, что среди этих евреев были бывшие немецкие солдаты Первой мировой войны, даже награжденные орденами и медалями. Гауляйтер составил список таких людей и обратился в главное управление имперской безопасности с просьбой об их помиловании, будто бы никогда и не слышал об «окончательном решении еврейского вопроса».

Получив это послание, Гейдрих вспылил, заявив своим ближайшим сотрудникам, что перед ними стоят более важные задачи, чем заниматься пустой болтовней о евреях, проводить отнимающее много времени расследование и отрывать людей от более важных дел. Кубе же он ответил: «Сожалею, что по прошествии шести с половиной лет после принятия нюрнбергских законов мне приходится даже отвечать вам на это».

Но Кубе не хотел ничего понимать и взял немецких евреев под свою защиту.

«Странное отношение к еврейскому вопросу», — недоумевал оберштурмбанфюрер СС Штраух, пока до него не дошло, что один из видных гауляйтеров рейха превратился в защитника евреев. В полном недоумении Штраух заявил: «Мне непонятно, почему из-за каких-то евреев среди немцев возникают разногласия. Приходится констатировать, что мне и моим людям предъявляются обвинения в варварстве и садизме, тогда как мы лишь выполняем свой долг… В то же время я понимаю, что характер наших действий недостоин немецкого народа, народа Канта и Гёте. Если отношение всего мира к немцам будет подорвано, то вина ляжет на нас самих (то есть на СС)».

Кубе не ограничился тем, что назвал карателей варварами. Он заменил свою эсэсовскую охрану на штурмовиков и стал саботировать приказ о ликвидации евреев где только мог.

На 1 марта 1942 года Штраух запланировал проведение очередной акции по уничтожению евреев, отдав распоряжение о сборе 5000 евреев в определенном месте для «переселения». От сотрудников Кубе евреи узнали об истинных целях этой операции и отсоветовали соплеменникам идти в гетто. Так что удалось арестовать лишь единицы. Говоря о поведении генерального комиссара, Штраух отмечал: «Он накричал на моих людей, обзывая их и понося всячески. Выражения: „Это — свинство“ и „Мы еще поговорим об этом“ были самыми мягкими».

Штраух в тревоге доложил о происходящем своему начальству. Гиммлер пожаловался на Кубе его непосредственному шефу — министру по делам восточных территорий Альфреду Розенбергу, и тот пообещал приструнить критикана. Но Кубе и на это не отреагировал, зная, что другой его начальник, рейхскомиссар Востока Хинрих Лозе, тоже относился к аппарату Гиммлера отрицательно. Новую акцию СС — операцию «Котбус» — преподносили как антипартизанскую, Кубе вновь подверг резкой критике. В своем донесении Розенбергу он назвал подобные действия «опустошительными и разорительными», так как полиция расстреливает не столько партизан, сколько обыкновенных крестьян. («У 4500 убитых было захвачено всего 492 винтовки».)

Руководство СС не знало, как разделаться со своим противником в Минске. Однако в ночь на 22 сентября 1943 года Кубе был убит бомбой, подложенной под его кровать служанкой, советским агентом. Гиммлер просто сиял, заявив по поводу смерти Кубе: «Это просто счастье для отечества».

В итоге операции по уничтожению евреев из 2,5 миллиона в оккупированной части России было ликвидировано 900 000 человек. Еще до начала изгнания оккупантов с советской земли штандартенфюрер СС Пауль Блобель предпринял меры по уничтожению оставшихся следов. Возглавив спецкоманду, получившую название «команда 1005», он стал вскрывать места массовых захоронений и сжигать трупы на железных колосниковых решетках, обливая их бензином. Остававшиеся кости перемалывались. Огни осквернителей могил освещали зловещим светом последний акт трагедии, никогда ранее не имевшей место в завоевательных походах и войнах.

Не успела закончиться кампания по уничтожению евреев в России, как Гиммлер отдал распоряжение к началу новой фазы массового уничтожения людей. Вместо карательных отрядов стали появляться стационарные фабрики смерти, а вместо расстрелов — отравление газом. Инициатором всего этого стал группенфюрер СС, имперский наместник «Варты» Артур Грайзер, на территории владений которого проживали еще 100 000 евреев. Он потребовал их уничтожения.

Гейдрих выслал туда спецподразделение во главе с хауптштурмфюрером СС Ланге, оснащенное газовыми автомашинами, уже опробированными в России. Тот отыскал в 60 километрах северо-западнее Лодзи старый заброшенный замок, как нельзя лучше подходивший для его целей, в котором и началось истребление евреев сразу в трех газвагенах.

Транспорты евреев поступали на железнодорожную станцию Кульмхоф (Хельмно) а оттуда — в замок. Там арестованных раздевали догола и направляли на «помывку в душ», набивая до отказа крытые автомашины. Как только закрывались дверцы, в кузов по скрытому шлангу начинали поступать выхлопные газы, которые и умерщвляли жертвы. Команда из отобранных для этих целей заключенных изымала последние ценные вещи и сбрасывала трупы в подготовленные ямы и рвы. Команда эта получала привилегию располагаться в подвалах замка в ожидании прибытия следующей партии из гетто.

Машины смерти были еще очень примитивными, в результате чего отравление наступало не всегда. По инструкции процедура должна была длиться не более пятнадцати минут, на деле же продолжалась порой более часа. Некоторых людей закапывали даже живыми.

Слухи об этом дошли до Генриха Мюллера, который вызвал к себе референта по еврейским вопросам Айхмана и приказал ему провести ревизию в Кульмхофе. Айхман выехал в замок и проследил за течением всей процедуры. Позднее штурмбанфюрер СС вспоминал:

«Я последовал за газовой автомашиной и стал свидетелем такого ужаса, которого ранее никогда не видел. Машина подъехала к длинному рву и остановилась, задние дверцы были тут же открыты, и из кузова стали выбрасывать трупы, еще не остывшие. Кто-то из принимавших узников клещами принялся вырывать у одного из трупов зубы. Не выдержав этой картины, я убежал в свою автомашину и уехал, будучи не в состоянии произнести ни слова».

Какой-то врач в белом халате предложил Айхману взглянуть в глазок внутрь газовой автомашины, но он отказался, заявив, что не в силах этого сделать.

По возвращении Айхман сказал Мюллеру, что с трудом выдержал поездку, так как увидел «такой ужас».

Специалисты по массовым убийствам стали усовершенствовать средства уничтожения…

Из 3 миллионов евреев, зарегистрированных по переписи 1931 года в Польше, около 2,3 миллиона оказались на территории, оккупированной немцами. В первые же месяцы основная масса их была направлена в гетто, которые сначала рассматривались нацистами как сборные пункты для запланированного переселения, но затем превратились в места ожидания смерти.

«Евреев необходимо уничтожать где бы они нам ни встретились, — орал генерал-губернатор Польши Ханс Франк, выступая перед своими сотрудниками. — Всех польских евреев мы не можем расстрелять или отравить газом, поэтому необходимо изыскивать средства для их уничтожения в больших количествах…» И Гиммлер принял меры для решения этой проблемы, основываясь на эксперименте в Кульмхофе. На территории Польши — как в генерал-губернаторстве, так и в так называемых воссоединенных областях была создана целая сеть фабрик смерти, в которых можно было уничтожить не только польских евреев, но и евреев со всей Европы. К тому же в распоряжении Гиммлера оказалась команда палачей-техников, осуществивших операцию под названием «эвтаназия», в ходе которой было умерщвлено 100 000 душевнобольных — «недостойных жить» людей, как об этом цинично было заявлено нацистским руководством.

Вдохновителем и руководителем этой акции был криминальоберкомиссар Христиан Вирт. Палачи использовали окись углерода — газ, который действовал быстро, и при этом не было слышно никаких звуков. Когда Гиммлер в начале 1942 года обратился к эсэсовскому главврачу доктору Эрнсту Гравитцу с вопросом, каким образом можно быстрее ликвидировать массу польских евреев, тот указал ему на Вирта. Рейхсфюрер СС вызвал к себе эксперта по газу и приказал ему продолжить известную ему работу в Польше. Вскоре тот появился в Люблине у тамошнего высшего руководителя СС и полиции Одило Глобчика и доложил о полученном задании. Через некоторое время Вирт приступил к осуществлению акции «Райнхард».

Вместо подвижных газовых камер он приказал соорудить стационарные, в которые по шлангам поступали выхлопные газы от дизельных моторов. Газовые камеры были замаскированы под «ингаляционные и душевые помещения». Как описывал очевидец, из холла здания, украшенного геранями, вела небольшая лестница, выходившая в коридор, по обе стороны которого находились по три помещения с деревянными дверями, подобными гаражным. Они имели размеры 5x5 метров с потолками высотою 1,9 метра. Вместо задней стены — большие деревянные рамповые двери. На потолке — звезда Давида, намалеванная явно с издевкой. Вокруг этих мастерских смерти были выстроены обычные постройки, характерные для концентрационных лагерей, — бараки, площадки для построений и заборы из колючей проволоки. Скоро по берегам Буга появилась целая цепочка лагерей смерти, подчиненных, кроме люблинского лагеря, бригадефюреру СС Глобчику.

17 марта 1942 года начал действовать первый лагерь смерти Бельцек, находившийся около железной дороги, шедшей из Люблина во Львов. В нем соорудили шесть газовых камер с пропускной способностью до 15 000 человек в день. В апреле был открыт лагерь Собибор неподалеку от границы с рейхскомиссариатом Украины, в котором умерщвлялось до 20 000 человек в день. Через три месяца появился лагерь Треблинка, расположенный в 120 километрах северо-восточнее Варшавы, с 13 газовыми камерами (самый крупный из лагерей Вирта). В нем уничтожалось до 25 000 человек в день. Осенью 1942 года возле концлагеря под Люблином также соорудили газовые камеры (впоследствии этот лагерь получил название Майданек). Техническое руководство всеми лагерями смерти, находившимися на польской территории, было возложено на Христиана Вирта. Он постоянно увеличивал число умерщвленных людей, проявляя служебное рвение, и скоро стал некоронованным королем среди палачей еврейского народа Польши.

Однако в то абсурдное время у Вирта нашлись соперники, которым его слава не давала покоя. В верхнесилезском (самом крупном) концлагере Аушвиц (Освенцим) его начальником, гауптштурмфюрером СС Карлом Фритчем, был применен новый газ — синильная кислота («Циклон Б»), производившийся фирмой «Дегеш» в качестве средства для уничтожения сельскохозяйственных вредителей. Он намного превосходил газ, применявшийся Виртом: смерть жертв наступала всего через несколько минут. Из баллонов газ выпускали охранники, надевавшие для своей защиты противогазы.

Поскольку Вирт возражал против применения «Циклона», в лагерь Бельцек была направлена комиссия в составе оберштурмфюрера СС Курта Герштайна и заместителя Айхмана Рольфа Гюнтера для сравнения эффективности обоих методов. Вот что докладывал Герштайн о событиях того августовского дня: «К платформе подошел поезд. 200 украинцев из состава вспомогательной полиции открыли двери товарных вагонов и кнутами стали выгонять из них людей. Из громкоговорителя послышались команды: „Полностью раздеться, снять протезы, очки и тому подобное“. Девушки и женщины были направлены к парикмахерам, которые стригли их наголо, запихивая волосы в мешки из-под картофеля. Затем всех построили в колонну и отправили нагишом по аллее. Большинство заключенных входили в камеры смерти молча. Лишь одна еврейка лет сорока стала проклинать убийц, но, получив 5-6 ударов кнутом по лицу, исчезла вместе с другими в газовой камере. Камеры наполнялись так, что люди едва могли пошевелиться (таков был приказ Вирта)… Наконец, я понял, почему все сооружение получило название „учреждение Хеккенхольта“. Хеккенхольт, человечек небольшого роста, обслуживал дизельный двигатель и принимал участие в строительстве газовых камер. С помощью выхлопных газов двигателя и должны были умерщвляться люди».

Однако двигатель не заводился. Герштайн достал секундомер и засек время. Но продолжим его рассказ:

«Появился Вирт. Ему было очень неприятно, что сбой произошел как раз в моем присутствии. Естественно, я все замечал. Секундомер показывает, что прошло уже пятьдесят минут. А двигатель все не заводится. Люди в газовых камерах стали плакать и кричать… Вирт кнутом отстегал украинца, помогавшего унтерштурмфюреру Хеккенхольту. Через 2 часа и 49 минут двигатель наконец завелся… Прошло еще 25 минут. Многие в камерах были уже мертвы, что мы наблюдали в небольшой смотровой глазок при включении на короткое время электрического света. Через 28 минут несколько человек оставались еще живы. И только через 32 минуты все полностью умерли. Рабочая команда открывает двери с задней стороны. Мертвецы продолжают стоять подобно базальтовым фигурам: в камерах было невозможно не только упасть, но и нагнуться».

Лидирующее положение Вирта было поколеблено. «Циклон» стал вводиться и в других лагерях. В своей биографии комендант Аушвица Рудольф Хёс писал: «Должен признаться откровенно, что ликвидация евреев с помощью газа действовала на меня успокаивающе. Мне было жутко видеть горы расстрелянных, в числе которых находились женщины и дети. Газ освободил нас от этих потоков крови…»

Таким образом, можно было начинать массовое уничтожение польских евреев. И Гиммлер подал сигнал. Шесть лагерей уничтожения стали принимать евреев из различных гетто.

«Приказываю, — писал Гиммлер высшему руководителю СС и полиции Востока обергруппенфюреру СС Фридриху Вильгельму Крюгеру в Краков 19 июля 1942 года, — закончить переселение всех евреев в генерал-губернаторстве до 31 декабря 1942 года».

Еврейские гетто стали пустеть одно за другим. Но тут вмешался вермахт.

Дислоцировавшиеся в Польше военные выступили в защиту евреев, обосновывая свой протест тем, что широкомасштабное их уничтожение лишает вермахт рабочей силы, без которой остановятся все военные заводы на Востоке. В их числе были командующий военным округом в генерал-губернаторстве генерал барон Курт фон Гинант и начальник вооружений полковник Фретер.

Сотрудник Фретера капитан Фридрих Вильгельм Хасслер спросил того, соответствуют ли истине слухи о готовящемся массовом уничтожении евреев? Получив положительный ответ, он добавил: «То, что здесь происходит, — с юридической точки зрения преступление и представляется мне, как христианину, грехом, за что придется отвечать».

Фретчер ответил: «У вас есть три альтернативы. Вы можете высказать свое мнение открыто, учтя, что это, возможно, будет стоить вам жизни. Вы можете сказаться больным, но можете и остаться, чтобы попытаться помочь евреям».

Капитан остался.

Крюгер, понявший намерение военных, сделал, как казалось, им шаг навстречу. Он договорился с инспекцией по вопросам вооружений, что она может сохранить необходимую рабочую силу из числа евреев, но при условии, что они будут переведены на казарменное положение под присмотром команд эсэсовцев. Тем самым он намеревался шаг за шагом лишить военных возможности предъявлять свои претензии.

Но даже эти незначительные уступки показались фанатику Гиммлеру неприемлемыми. Он не только сделал выговор Крюгеру, но и обратился в верховное главнокомандование вермахта с требованием отозвать неудобных для него военных из генерал-губернаторства.

Генерал-фельдмаршал Кейтель не только не поддержал своих генералов и офицеров, но и приказал заменить рабочих-евреев поляками. Тогда генерал Гинант направил докладную записку в Берлин, в которой на основе статистических данных доказывал, что "немедленное отстранение евреев от работы приведет к значительному снижению военного потенциала рейха и нарушению снабжения фронта, а также войск в генерал-губернаторстве. Он просил «отложить переселение евреев, занятых на производстве, до окончания выполнения важных военных заказов».

Волей-неволей Кейтель был вынужден направить эту докладную записку Гиммлеру, но тот с яростью отреагировал «на саботаж военных». 2 октября 1942 года он дал Кейтелю ответ: «Вопреки всем тем, кто полагает, что, прикрываясь интересами военной промышленности, а на самом деле отстаивая евреев и их делишки, они могут мне воспрепятствовать, я дал указание продолжать выполнение задания».

Кейтель отдал распоряжение приструнить бунтарей. И генерала Гинанта сместили со своего поста.

10 октября из штаба верховного главнокомандования вермахта в Польшу была направлена дополнительная директива, в которой вновь было сказано о «необходимости замены евреев, привлеченных к вспомогательным мероприятиям и занятых на военном производстве, рабочими других национальностей».

Таким образом, вермахт капитулировал. Историк Ханс фон Кранхальз отмечал в связи с этим, что «и последние евреи в генерал-губернаторстве попали в лапы СС». Руки у карателей снова стали свободными. Неделя за неделей, день за днем, час за часом эсэсовцы со своими помощниками гнали евреев в газовые камеры, избивали их, издевались и насильничали.

Список варварских деяний немцев постоянно пополнялся. Цифры умерщвленных на фабриках смерти не укладываются в человеческом сознании: в Кульмхофе погибло 152 000 евреев, в Бельцеке — 600 000, в Собиборе — 250 000, в Треблинке — 700 000, в Майданеке 200 000 и в Аушвице — более одного миллиона человек.

Садисты в эсэсовской форме были способны на все: собиборский палач Гомерски разбивал головы заболевших евреев кувшином с водой. Находились «весельчаки», убивавшие маленьких детей ударом головой о стенку барака…

Заключенный Макс Казнер, грузивший трупы в Аушвице и чудом оставшийся в живых, рассказывал: «Я был направлен в подвал одного из бункеров, на полу которого лежали до 70 трупов женщин, еще не утративших своей красоты и после смерти. У многих были отрезаны груди, а из бедер вырезаны большие куски плоти. Пол там был с наклоном, тем не менее мы ходили по щиколотку в крови, так как сток был засорен».

Охрана ежедневно развлекалась, стреляя в детей. А обершарфюрер Освальд Кадук в Аушвице любил по вечерам загонять заключенных в душевую и заставлял их прыгать нагишом через палку, поднятую на 50 сантиметров от пола. Те, кто не могли перепрыгнуть, отходили на левую сторону и направлялись в газовые камеры. Остальных он избивал этой же палкой. Другим его коронным номером было проведение проверок на вшивость. Если у кого-либо обнаруживалась хотя бы одна вошь, он должен был ползать на четвереньках с железной штангой на шее, пока не падал замертво.

Комендант Треблинки Курт Франц веселился, натравляя свою собаку на заключенных, которых его Бари рвала на куски. Франц, кроме того, приказал соорудить специальное помещение для казни, замаскированное под лазарет, к которому примыкала яма для трупов, размерами восемь на четыре метра. В яме постоянно горел огонь. Трижды в день комендант проводил построения, на которых отбирал каждый раз по десять человек, которых затем ликвидировал лично. Эти группки он кнутом гнал в лазарет, где расстреливал. Как рассказывал бывший заключенный Якубович, Франц действовал чуть ли не автоматически: пристрелил одного и сталкивал труп в яму, затем брался за другого.

В сатанинстве ему не уступал обершарфюрер СС Вильгельм Богер, начальник политического отдела лагеря Аушвиц. Для своих развлечений он придумал довольно простое приспособление. О том, что там происходило, после войны рассказал обершарфюрер СС Перри Брод: «На расстоянии одного метра друг от друга стояли два стола. Жертва садилась между ними на пол и обхватывала руками поджатые колени. Руки закреплялись наручниками, затем между локтями и коленями вставлялась железная штанга, концы которой закреплялись на столах. Таким образом, заключенный беспомощно повисал головой вниз. После этого Богер начинал наносить удары плетью по ягодицам и голым пяткам. Удары были настолько сильными, что истязаемый делал иногда полные обороты. Каждый раз, когда зад заключенного оказывался в определенном положении, следовал очередной удар. Если жертва начинала кричать слишком громко, ей надевали противогаз… Минут через пятнадцать конвульсии истязаемого прекращались, штаны его были насквозь пропитаны кровью, которая капала на пол. Жертва теряла сознание, и голова беспомощно свисала вниз. Тогда обершарфюрер СС с ухмылкой доставал из кармана бутылочку с сильно пахнувшей жидкостью и подносил ее к носу жертвы. Через несколько минут истязаемый приходил в сознание…»

Подобные злодеяния подтверждали тезис о том, что садизм — это ключ к пониманию феномена массового уничтожения людей. Эсэсовцы представлялись как существа, потерявшие человеческий облик, как орда извергов, которая стремилась все сломать и уничтожить.

Однако не все так считали, хотя это отнюдь не снимает с них вины за участие в преступлениях. Вот что говорит бывшая заключенная Аушвица доктор Элла Лингенс-Райнер: «По сути дела, садистов между эсэсовцами было не так уж и много — процентов пять-десять являлись закоренелыми преступниками в чисто клиническом смысле. Большинство же были нормальными людьми. И они хорошо понимали, что такое хорошо и что такое плохо. Знали все, что происходило».

Немецко-американский социолог Ханна Арендт еще в 1944 году высказывала мнение, «что организация и осуществление массового уничтожения людей не были рассчитаны на фанатиков, маньяков или садистов, а на людей типа Генриха Гиммлера». Садисты и озверевшие типы, обслуживавшие аппарат массового уничтожения, не типичны для сути самого этого явления, хотя преступления подобного рода всегда привлекали к себе извращенные натуры. Взять хотя бы дурман гильотин периода французской революции или чистки, проводившиеся советским ГПУ.

Чудовищность истребления евреев заключалась в том, что тысячи отцов семейств, осуществлявших массовые убийства, считали себя законопослушными, обычными гражданами, поскольку действовали не из личных побуждений. Садизм был лишь одним из аспектов массовых убийств и даже, в общем-то, не поддерживаемым руководством СС. Гиммлером владела идефикс, что массовое истребление людей должно осуществляться «чисто» и по деловому, а эсэсовцам следовало оставаться «приличными» гражданами, так как это было мероприятие, проводившееся по приказу государства. Штурмбанфюреру СС Франку Гришу он указывал: «Эсэсовский руководитель должен уметь быть жестким, но не слишком. Если вы заметите, что кто-нибудь из ваших подчиненных выходит за рамки своих обязанностей или у него начинают стираться границы дозволенного, вы должны немедленно вмешаться! Тот, кто начнет себя одурманивать или забываться в обращении с врагом, попавшим ему в руки, тот — не настоящий эсэсовец».

В августе 1935 года в одном из своих приказов он требовал, чтобы эсэсовцы не допускали никаких выпадов в отношении отдельных евреев. Охрана концлагерей в то время была обязана подписывать каждые три месяца обязательства не издеваться над заключенными.

Осенью 1942 года председатель эсэсовского верховного суда задал Гиммлеру вопрос, как следует расценивать самовольный, без отданного на то приказа расстрел евреев? Тот ответил ему по пунктам:

«1. По политическим мотивам и в случае, если это было связано с наведением должного порядка, совершивший такое действие наказанию не подлежит. 2. Если же это происходит из корыстных целей, а также по садистским или сексуальным мотивам, то необходимо проведение судебного расследования».

В действительности отмечались случаи, когда отдельные садисты подвергались наказанию. В июне 1943 года некий унтерштурмфюрер СС был приговорен к смертной казни за неоднократные случаи варварского обращения с евреями. В приговоре суда было сказано: «Он проявил жестокость, недостойную немца и офицера СС. Такие перегибы и крайности не могут быть объяснены, как это пытался сделать обвиняемый, местью за то зло, которое причинили евреи немецкому народу…»

Когда садизм был связан с коррупцией, Гиммлер учинял судебное преследование, так как рассматривал и то и другое в качестве раковых метастаз, угрожавших здоровому организму СС. Садизм подрывал дисциплину, коррупция разрушала идеологию. Эсэсовский судья Конрад Морген по указанию Гиммлера проводил несколько раз чистки среди ликвидаторов, усматривая рейхсфюрера СС в качестве своего рода доктора Джекиля[136]. Защищая порою мещанскую мораль, он тут же превращался в фанатичного исполнителя распоряжений фюрера. Приказав завести судебные дела на нескольких садистов и убийц евреев, он как бы не замечал того, что творилось в лагерях смерти, где ежедневно уничтожались десятки тысяч людей.

Конрад Морген, сын железнодорожного служащего, 1910 года рождения, уроженец Франкфурта-на-Майне, был отстранен от юридической практики за то, что попытался опротестовать решение своего начальника. Попав в состав краковского полицейского суда в качестве лица, временно допущенного к исполнению обязанностей судьи, он поспорил с Крюгером и был переведен в дивизию СС «Викинг». В 1943 году Морген оказался в управлении уголовной полиции в Берлине. Как раз в это время из Касселя туда поступило сообщение тамошнего полицейского суда о коррупционном деле, связанном с концлагерем Бухенвальд.

Молодой криминалсекретарь Эмиль Холтшмидт обратил внимание на веймарского партийного деятеля Борншайна, торговца продовольствием, который проворачивал вместе с комендантом концлагеря Бухенвальд Карлом Кохом значительные спекулятивные сделки. Когда Холтшмидт стал к нему присматриваться, Борншайн срочно вступил в войска СС и был направлен в комендатуру Бухенвальда. Продолжать расследование в самом концлагере Холтшмидт уже не мог, так как лагеря подчинялись непосредственно начальнику главного административно-хозяйственного управления штаба СС обергруппенфюреру СС Освальду Полю.

Тогда кассельский полицейский суд обратился за помощью в имперское управление уголовной полиции. Конрад Морген, имевший звание оберштурмфюрера войск СС, получил задание выехать в Веймар. Остановившись в гостинице «Элефант», он приступил к расследованию. За довольно короткий срок ему удалось разобраться с тайными махинациями Борншайна. Затем он проверил счета Коха в веймарских банках и взял под контроль его переписку с женой Ильзой, оставшейся в Бухенвальде. Кох к тому времени стал комендантом Майданека. Чем дальше вникал Морган в это дело, тем отчетливее вырисовывалась коррупционная сеть, нити которой шли в другие концлагеря.

Моргену удалось, в частности, установить, что Кох не только вымогал деньги и ценности у богатых евреев, но и ликвидировал нежелательных свидетелей среди заключенных. Все было, как говорится, ясно. Однако когда он представил своему шефу Нёбе результаты расследования, тот не захотел брать на себя ответственность. Тогда Морген направился к шефу гестапо Мюллеру, но и группенфюрер СС отфутболил его дальше — к Гиммлеру.

Морген выехал на полевой командный пункт рейхсфюрера СС, но там его не застал. Доложив обо всем одному из представителей штаба СС, Морген вернулся восвояси, договорившись, что тот отправит ему телеграмму безобидного содержания, если Гиммлер даст свое согласие разобраться с этим делом. Через несколько дней такая телеграмма пришла.

Выяснить, что побудило Гиммлера дать ход делу клики Коха, не удалось. Сказалось ли его постоянное недоверие к обергруппенфюреру СС Полю и его окружению или же он недооценил цепную реакцию, которую вызовет разбор дела, но факт остается фактом: мещанин Гиммлер, хотя и в течение непродолжительного времени, почувствовал удовлетворение возможностью слегка почистить свои знамена.

Конрад Морген в свою очередь воспользовался представившимся шансом. Вызвав Коха в Бухенвальд, он учинил ему такой допрос, что тот не выдержал и во всем признался. Список обвинений, предъявляемых ему, стал еще длиннее: убийство заключенных Кремера и Пайкса, присвоение ценностей, дезорганизация работы лагеря. Установил Морген и его сообщников: смотрителя Зоммера, лагерного врача доктора Вальдемара Ховена, гауптшарфюрера Бланка и не в последнюю очередь «комендантшу» Ильзу Кох.

По инициативе Моргена кассельский полицейский суд был преобразован в суд «спецназначения», который имел право заниматься всеми вопросами в эсэсовских и полицейских подразделениях и учреждениях, включая концентрационные лагеря. К тому же Морген напал на след, ведший на Восток — в секретные лагеря смерти. И он обнаружил то, что знать ему было не положено: умерщвление миллионов людей.

Увидев в Майданеке и Аушвице газовые камеры, Морген понял, что расследовал одиночные случаи убийства, тогда как число убитых исчислялось миллионами. И как же отреагировал он на свое открытие? Ныне Морген говорит, что и его захватила шизофрения рейхсфюрера СС. А тогда он поделил для себя все убийства на три категории: совершавшиеся официально в рамках окончательного решения еврейского вопроса — по приказу канцелярии фюрера, а следовательно самого Гитлера, против которых выступать не следовало; убийства также официального характера — по программе эвтаназии; несанкционированные убийства «самовольного характера». Поэтому он и занимался только случаями, относившимися к третьей группе.

Почти во всех концентрационных лагерях была проведена проверка на предмет выявления «самовольства». Лагерный персонал был, однако, скор на расправу, так что заключенного Роте из концлагеря Ораниенбург, который информировал проверяющих обо всем происходившем в лагере, удалось спасти от виселицы в самый последний момент. Лагерное начальство намеревалось тем самым запугать заключенных и воспрепятствовать их контактам с комиссией. В другом концлагере загорелось помещение, в котором находилась документация комиссии, в Аушвице же в одном из подвалов исчез гауптшарфюрер СС Герхард Палитш, давший показания против коменданта лагеря Хёса.

И все же Морген добился кое-каких успехов. Из 800 случаев коррупции и убийств 200 были доведены до судебного разбирательства. Его результат: Карл Кох — комендант Бухенвальда, осужден за неоднократные убийства и казнен; Герман Флорштедт — комендант Майданека, осужден за убийства и казнен; Герман Хакман — начальник охраны люблинского лагеря, осужден за убийства и направлен в штрафную роту, Ханс Лоритц — комендант Ораниенбурга, получил взыскание, Адам Грюневальд — комендант Хертогенбоша, осужден за жестокое обращение с заключенными, направлен в штрафную роту, Карл Кюнстлер — комендант Флоссенбюрга, смещен за пьянство и аморальный образ жизни, Алекс Пиорковски — комендант Дахау, привлекался к суду, но наказания не понес, Максимилиан Грабнер — начальник политотдела Аушвица, привлекался к суду, но наказания не понес.

Но чем больше следователи проникали в тайны мира концлагерей, тем сильнее нервничал Гиммлер. В середине апреля 1944 года он приказал Моргену прекратить расследования. Приказ был для него непростым. Он отражал трудности, с которыми столкнулся Гиммлер — апостол чистоты, с одной стороны, и массовый ликвидатор людей — с другой. Вождь СС приказал обергруппенфюреру СС Полю лично руководить казнью Коха и в то же время предложил подозреваемым добровольно признаться в совершенных преступлениях, с тем чтобы они могли рассчитывать на помилование

Возвратившись в мир иллюзий, он в конце 1943 года на совещании группенфюреров СС заявил: «В целом мы можем сказать, что справились с этой тяжелейшей задачей (ликвидацией евреев), исходя из любви к своему народу. И мы не нанесли никакого вреда нашей сути, нашим душам и нашему характеру».

Не случайно Гиммлер приказал Моргену прекратить расследования в тот момент, когда тот добрался до коменданта Аушвица Хёса. Рудольф Хёс представлял собой как раз тот тип идеального эсэсовца, к которому стремился Гиммлер. Робот, но и сентиментальный отец семейства, выросший в духе антисемитизма. Некий безликий механизм, работающий по-военному, с заводской точностью и ритмом и снимающий личную ответственность с каждого в отдельности.

Историк Мартин Бросцат определяет массовое уничтожение людей как «дело тщеславных, стремившихся беспрекословно выполнять свой долг, веривших в авторитеты и щепетильных филистеров, воспитанных в духе рабского повиновения, лишенных способности наводить критику и фантазировать, принимавших с чистой совестью все на веру, легко поддававшихся уговорам и воспринимавших ликвидацию сотен тысяч людей в качестве службы своему народу и отечеству».

Ханна Арендт отмечала, что аппарат уничтожения евреев обслуживал человек толпы — как она называла немецкого обывателя в связи с отсутствием подходящего социологического термина. В нем наиболее отчетливо прослеживается разделение общественной и частной морали, в связи с чем превалирование личного и неистребимое сознание собственной непогрешности позволяли ему не считать себя убийцей.

Более того, гротескно развитое чувство буржуазной порядочности приводило обывателя к мысли, что он, по сути дела, находясь в самой гуще убийств, был лицом, глубоко переживавшим смерть других, «их возникновение и исчезновение», как лицемерно называл массовое убийство Хёс.

«Нет ничего тяжелее, как идти этим путем, сохраняя хладнокровие и чувства сострадания», — утверждал он.

Как сами каратели, так и технический персонал фабрик смерти прикрывались как броней демагогией о сочувствии, изображая из себя людей, попавших в трагические обстоятельства.

«У меня не было никакой возможности уйти от этого, — писал Хёс впоследствии. — Я должен был продолжать процесс массового уничтожения, переживать за смерть других, смотреть на происходившее холодно, хотя внутри все кипело… Когда происходило нечто чрезвычайное, я не мог сразу идти домой к семье. Тогда я садился на коня, чтобы за диким галопом как-то забыться, избавиться от стоявших перед глазами тягостных картин, или же шел на конюшню, дабы хоть немного забыться со своими любимцами».

Когда же в броне уверенности в собственной правоте появлялись дыры, то эти бюргеры впадали в плаксивую сентиментальность или же обращались к алкоголю. Даже такой бесчеловечный каратель и садист, как бригадефюрер СС Глобочник, подвыпив, признавался фабриканту Шультцу: «Сердцем и душой я уже давно отошел ото всего этого, однако погряз настолько, что мне не остается ничего другого, как победить или погибнуть вместе с Гитлером».

Его помощник, штурмбанфюрер СС Герман Хёфле, ответственный за депортацию 200 000 евреев, пустил слезу на могиле своих умерших от дифтерии детей: «Это мне — небесное наказание за все мои прегрешения!»

Однако если у кого-то из них и появлялись сомнения, главным оставался приказ.

«В то время я ни о чем не размышлял, — разглагольствовал Хёс. — Я получил приказ и должен был его выполнить. Если сам фюрер приказал осуществить окончательное решение еврейского вопроса, то старому национал-социалисту, а тем более эсэсовскому офицеру не о чем было размышлять. „Фюрер приказывает, мы выполняем“ — не было для нас только красивой фразой и даже девизом. Это воспринималось на полном серьезе».

Приказ был для них кумиром, оправданием и последним спасением. Когда американский психолог Джильберт спросил уже после войны Хёса, действительно ли он верил в то, что евреи заслужили такую судьбу, то тот попытался «терпеливо объяснить, что в то время жил в совершенно другом мире», заявив: «Вы должны, наконец, понять, что от эсэсовцев никто не ждал, что они будут задумываться над этими вещами, да такое нам и самим не приходило в голову».

Если бы приказ потерял свою однозначность, а распоряжения стали противоречить друг другу, каратели и ликвидаторы заблудились бы в темном лабиринте без всякой надежды на спасение. С этой проблемой они и столкнулись, когда наступила последняя фаза ликвидации евреев. В дело вступила другая команда эсэсовских руководителей, которая замедлила процесс уничтожения евреев, заявив о необходимости сохранения некоторой их части в качестве рабочей силы для обеспечения возросших нужд и потребностей войны.

Главное административно-хозяйственное управление, возглавлявшееся Освальдом Полем, оказалось новичком в мире концентрационных лагерей и лагерей смерти, которые вначале подчинялись Теодору Айке и формально входили в главное управление штаба СС. После перехода Айке в войска СС, его преемник Рихард Глюкс был переподчинен главному оперативному управлению. В 1942 году Гиммлер еще раз провел реорганизацию и включил концлагеря в состав главного управления Поля.

После этого система концлагерей получила совершенно новые акценты. Если до того они предназначались для наказания и обезвреживания так называемых врагов государства и расовой политики, то теперь концлагеря стали рассматриваться как места размещения армии рабов для немецких предприятий.

«Увеличение объемов производства военной продукции, — писал Поль 30 апреля 1942 года Гиммлеру, — делает необходимым мобилизацию всех сил и использование заключенных в качестве рабочей силы. В связи с этим необходимо проведение мероприятий для превращения концентрационных лагерей, выполнявших ранее одностороннюю политическую функцию, в организацию обеспечения выполнения экономико-хозяйственных задач».

Если прежде с заключенными сознательно обращались жестоко и безжалостно, чтобы уменьшить их численность, то теперь их стали беречь для ежедневного использования на различных работах.

Гиммлер приказал: «Запретить избиение заключенных. Путем доброжелательного отношения, а в случае необходимости и выделения дополнительного питания и одежды следует повысить их работоспособность и заинтересованность в результатах работы. Целесообразно поощрять послушных и противопоставлять их равнодушным».

На одном из подчиненных к главному управлению предприятии по производству строительных материалов были организованы курсы по подготовке специалистов из числа заключенных. Были предприняты попытки повышения производительности их труда путем обещаний лучшего размещения, освобождения из лагеря и использования в последующем на гражданской работе. На некоторых предприятиях планировалось даже размещение освобожденных заключенных в заводских поселках.

Все интенсивнее стали использовать евреев в качестве рабочей силы. Рабы Освальда Поля работали по одиннадцать часов в день, питались плохо, да и обращение с ними желало много лучшего. Из более чем 600 000 заключенных, находившихся в конце 1944 года за колючей проволокой, 250 000 работали на частных фирмах по производству вооружения, 170 000 — на предприятиях, непосредственно подчиненных министерству по вооружению и боеприпасам, 15 000 — в строительных фирмах, 12 000 — в фирмах, занятых на сооружении ставки фюрера в Тюрингии, 50 000 — на предприятиях, подчиненных самому главному административно-хозяйственному управлению, и 130 000 — в сельском и коммунальном хозяйствах.

Гиммлер не успел сообразить, как оказался втянутым в идеологические и практические проблемы, которые угрожали сорвать его программу по окончательному решению еврейского вопроса. Утилитаристы главного управления Поля стали протягивать свои щупальца к еще оставшимся в живых польским евреям.

К концу 1942 года три четверти польских евреев были ликвидированы. В живых оставались еще 700 000 человек. Они находились в многочисленных так называемых рабочих лагерях, откуда попадали в лагеря смерти. Главное административно-хозяйственное управление взяло их под свой контроль. А в марте 1943 года оно создало организацию «Остиндустри», которая взяла в свое ведение все более или менее действовавшие предприятия, находившиеся в гетто: по разработке торфа в Дорохуцсе; щеток в Люблине; оснастки в Радом-Блицине; мехов в Травниках и целый ряд других.

Такая прыть привела фанатиков окончательного решения еврейского вопроса в замешательство. Высший руководитель СС и полиции Варшавы сказал представителю главного административно-хозяйственного управления: «Восточная промышленность! Когда я слышу слово „промышленность“, мне становится плохо».

Вскоре этой организации был нанесен смертельный удар, так как из подведомственных ей предприятий изъяли всех евреев рабочих и 3 ноября 1943 года направили в газовые камеры. Оберштурмфюрер СС Макс Хорн, заместитель коммерческого директора «Остиндустри» жаловался: «Вследствие ликвидации рабочих-евреев вся проделанная нами работа пошла насмарку».

Банкротство этой «Остиндустри» привело к вражде между главными управлениями Поля и имперской безопасности, которая продолжалась до самого конца существования третьего рейха. Если первое стремилось сохранить по возможности всех оставшихся работоспособных евреев, то второе — ликвидировать их. Споры между ними отражались на людях, стоявших у газовых камер. К тому же начали сказываться возрастающее сопротивление европейских государств и появляющиеся угрызения совести у некоторых эсэсовских руководителей.

В январе 1942 года шеф РСХА Гейдрих на конференции, получившей по месту своего проведения название «ванзейской», дал указание включить в программу уничтожения также и всех европейских евреев. С тех пор у Адольфа Айхмана появилась единственная цель: обеспечить надежную доставку любых указанных ему евреев в лагеря смерти.

В мрачном, когда-то принадлежавшем масонам доме номер 116 по Курфюрстенштрассе в Берлине располагался гестаповский реферат IV B4 Айхмана, который к тому времени стал оберштурмбанфюрером СС. Он раскинул свои сети по всему Европейскому континенту с целью удушения там еврейства. В его распоряжении находился целый штаб функционеров, нацеленных на депортацию в различных странах. Установив контакты с высокопоставленными дипломатами, готовыми оказать давление на правительства тех или иных стран на предмет выдачи проживавших в них евреев, и с руководством железных дорог, которое должно было выделять составы для транспортировки, Айхман начал широкомасштабную кампанию. Ему были подчинены референты по делам евреев, введенные к тому времени в службах командующих полицией безопасности в оккупированных странах и в немецких дипломатических миссиях европейских стран.

Собственно говоря, марш смерти для евреев Центральной и Западной Европы начался еще до ванзейской конференции. В октябре 1941 года в гетто Минска, Риги и Лодзи были отправлены поезда с немецкими евреями, в ноябре — с евреями из рейха в старых границах и Австрии. Затем ликвидаторы обратили свой взор на запад. Их первыми жертвами в Европе стали евреи в Нидерландах, чему немало содействовал рейхскомиссар Артур Зейс-Инкварт, недаром носивший форму обергруппенфюрера СС. С мая 1942 года голландские евреи должны были носить желтую звезду, а в июле на восток пошли с ними поезда. Из 110 000 депортированных из Голландии евреев в живых осталось всего 6000 человек.

После этого ликвидаторы стали орудовать в Бельгии и Франции, но в этих странах дела у них пошли с трудом, так как власть в них принадлежала генералам вермахта, которые не очень-то поддерживали кампанию по ликвидации.

Как в Польше и России, так и здесь судьба евреев не в последнюю очередь зависела от военных, выступавших зачастую двуликими Янусами, хотя на Балканах они, в общем-то, и не слишком возражали (в связи с партизанскими действиями населения) против акции. В Сербии, например, 20 000 евреев, взятых в качестве заложников, были расстреляны подразделениями вермахта. Помощник статс-секретаря министерства иностранных дел Мартин Лютер высказался по этому поводу следующим образом: «В других районах военное командование расправилось с гораздо большим числом евреев, не заводя об этом никакого разговора».

Генералы поступали так, как считали необходимым. Когда 2 октября 1941 года колонна автомашин 342-й пехотной дивизии была обстреляна партизанами в районе Топола, командующий немецкими войсками в Сербии генерал Франц Бёме отдал приказ о расстреле 2100 евреев в качестве возмездия. К концу месяца число ликвидированных вермахтом достигло 5000 человек. Еврейских женщин и детей военные, однако, трогать не стали, так как взятие их в заложники, по заявлению начальника тамошнего военного управления группенфюрера СС Харальда Турнера, противоречило взглядам и понятиям немецких солдат. Так что 15 000 их были уничтожены уже ликвидаторами в газовых машинах. В живых не осталось почти никого.

Тесные связи с представителями РСХА поддерживали немецкие генералы и в оккупированной Греции (в немецкой зоне оккупации проживали 55 000 евреев, в итальянской зоне — 13 000 и в болгарской — 5000). Командующий немецкими войсками генерал-лейтенант фон Кренцки приказал собрать 7000 евреев на строительство крепости, откуда они в начале 1943 года были отправлены в Аушвиц двумя эмиссарами Айхмана — гауптштурмфюрерами СС Дитером Вислицени и Антоном Бруннером при поддержке военных. Солдаты вермахта участвовали и в чистке салоникского гетто. Немецкий боевой корабль «Адмирал Эгейев» был задействован в сборе евреев на греческих островах. В Польшу они отправлялись также и в воинских эшелонах.

В Западной Европе генералы вели себя по-другому. Так, начальник военной администрации в Бельгии и Северной Франции генерал Александр фон Фалькенхаузен не потворствовал ликвидаторам. И темп эсэсовских мероприятий в Бельгии заметно снизился. Из 52 000 проживавших там евреев было уничтожено 24 000 человек, но тех, кто имел бельгийское гражданство, не тронули.

Командующий немецкими войсками во Франции генерал Карл Генрих фон Штюльпнагель не проявлял никакого желания поддерживать программу ликвидации евреев и не выделял войсковые подразделения в помощь шефу полиции безопасности штандартенфюреру СС Хельмуту Кнохену. Да и сами французы принимали все меры, чтобы не дать возможность эсэсовцам беспрепятственно вывозить евреев из страны. Даже зависимое от немцев правительство Виши выступало против ликвидаторов. И хотя его шеф Пьер Лаваль не знал, что предлагавшееся подручными Айхмана переселение евреев на самом деле означало их уничтожение на восточных территориях, он согласился только на выдачу евреев, не имевших французского подданства.

Представитель Айхмана в Париже гауптштурмфюрер СС Теодор Данэккер с триумфом доложил в Берлин 6 июля 1942 года о готовности французского правительства к вывозу из страны евреев без подданства. Но его радость продолжалась недолго. Если из Парижа на восток проследовало 12 000 евреев, то в провинции железнодорожные вагоны, предназначенные для их транспортировки, остались пустыми. Поскольку немецкая полиция безопасности была вынуждена сотрудничать с французской жандармерией, французы имели возможность саботировать программу Айхмана. Так, в середине июля в Бордо была проведена крупная операция по выявлению евреев без подданства, в результате которой задержали всего 150 человек. В ярости Айхман позвонил в Париж. К телефону подошел оберштурмфюрер СС Хайнц Рётке, который записал сказанное Айхманом: «Такого с Данэккером еще никогда не случалось. Ситуация весьма скандальная. Пусть подумает, не стоит ли ему покинуть Францию».

Лишь через полгода Айхман получил возможность снова проявить свою активность. Когда в ноябре 1942 года союзные войска высадились во французской Северной Африке, немцы вторглись в неоккупированную часть Франции, в результате чего та потеряла остатки свободы действий. Охотники за людьми ринулись в Южную Францию, но в районах восточнее Роны натолкнулись на противодействие со стороны итальянских офицеров.

Итальянские военные в оккупированных ими областях (в Греции и Хорватии) вообще выступали против любых мероприятий антисемитского характера. Начальник итальянского генерального штаба в беседе с представителем организации Тодта заявил: «Любые выпады против евреев несовместимы с честью итальянской армии».

Во многих случаях итальянские солдаты помогали евреям. В Греции командующий 2-й итальянской армией генерал Гелозо запретил ношение еврейской звезды в контролируемой им области и выставил часовых у афинской синагоги и дома еврейской общины, чтобы воспрепятствовать антисемитским выступлениям враждебно настроенных к евреям греков.

В районе Салоник, оккупированном немцами, итальянский консул спас несколько сот евреев, оформив им итальянское гражданство. Летом 1941 года итальянское войсковое подразделение вторглось в Хорватию под предлогом борьбы с партизанами, чтобы вывести оттуда группу евреев и спасти их от ликвидаторов. После ноты протеста хорватского правительства итальянские офицеры, возглавившие эту акцию, были преданы суду, но отделались несколькими днями домашнего ареста.

В своей оккупационной зоне во Франции итальянские военные также запретили любые мероприятия, направленные против евреев. Когда в феврале 1943 года шеф полиции Лиона подготовил партию из 300 евреев к отправке в Аушвиц, итальянский генерал потребовал их освобождения. Итальянские военные не допустили вывоза в Германию и интернированных в своей зоне французской жандармерией евреев в начале марта. Итальянские солдаты окружили тогда в Анси жандармские казармы и не снимали блокады до тех пор, пока евреи не были освобождены.

«Окончательное решение еврейского вопроса, распространенное на всю Европу, значительно затруднено во Франции в результате поведения итальянских служб», — жаловался шеф полиции безопасности во Франции Кнохен и просил главнокомандующего немецкими войсками на Западе призвать итальянцев к порядку.

Но и немецкие военные под влиянием итальянцев, своих союзников, начали колебаться. Генерал-лейтенант Блюментритт, начальник штаба Западного фронта, проинформировал штандартенфюрера СС Кнохена: «Главнокомандующий войсками Западного фронта не может вмешиваться в эти дела, поскольку итальянское правительство имеет иную точку зрения по данному вопросу».

Айхман обратился за помощью в министерство иностранных дел. Тогда Иоахим фон Риббентроп, пожаловавшись на саботаж итальянских генералов, попросил диктатора Муссолини принять меры.

Вместо производства какого-либо расследования, дуче однако направил в Южную Францию всего лишь генерал-инспектора итальянской полиции Гуидо Лоспинозо, но тот избегал любых контактов с немцами. Айхман и его подручные скоро поняли, в чем здесь причина. Вместе с Лоспинозо приехал некто Донати — президент франко-итальянского банка и доверенное лицо Ватикана. Оказалось, что они с помощью святого престола намеревались переправить в Швейцарию 30 000 евреев, бежавших в итальянскую оккупационную зону. В связи с этим у оберштурмфюрера Рётке появилось подозрение, что «Донати сам, чего доброго, — еврей». У него появилась идея вывезти Донати из итальянской штаб-квартиры в Ницце в Марсель. Но прежде чем эсэсовские похитители успели что-либо предпринять, Донати улетел в Рим.

Лишь капитуляция Италии летом 1943 года лишила французских евреев их итальянских покровителей. Но тем не менее гуманизм и человечность итальянских генералов спасли 80 процентов из 300 000 евреев Франции от лагерей смерти. Более того, итальянское противодействие окончательному решению еврейского вопроса совпало по времени с двумя обстоятельствами, резко замедлившими темп преследования евреев, — с утратой Адольфом Гитлером военного счастья и разоблачениями Ватиканом истинной сущности айхмановского «переселения» евреев.

Оппортунистически настроенные союзники национал-социалистской Германии поняли, что находятся на тонущем корабле, и шаг за шагом стали отгораживаться от антиеврейских действий. Осенью 1942 года правительство Словакии приостановило депортацию евреев на восток. В официальном объяснении было сказано о поступившей из Ватикана информации в отношении действительной судьбы словацких евреев, депортированных в Польшу, а также отказе Айхмана от приема словацкой комиссии для расследования положения дел в так называемых лагерях для переселенцев. В декабре 1942 года депортацию евреев в Германию прекратило и румынское правительство, а ведь антисемиты в Румынии вели себя почище немцев. В апреле 1943 года болгарский царь Борис III распорядился отказаться от проведения депортации евреев, в результате чего ни один из болгарских евреев не попал в руки нацистских ликвидаторов.

Таким образом, программа ликвидации евреев стала в дальнейшем осуществляться лишь частично. Запланированные Айхманом в порядке мести итальянским саботажникам аресты евреев в Риме в ночь с 16 на 17 октября 1943 года были фактически сорваны. Из 8000 подлежавших депортации евреев было задержано только 1259 человек. Полицейский атташе в Риме оберштурмбанфюрер СС Херберт Капплер, возглавлявший эту акцию, радировал 17 октября в Берлин: «Итальянское население не только осуществляет пассивное сопротивление, но и в целом ряде случаев переходит к оказанию действенной помощи евреям. Во время проведения акции антисемитской части населения даже не было видно, тогда как широкие массы римлян пытались оттеснять полицию».

Никакого сомнения не было: сопротивление Европы программе ликвидации евреев росло. Даже некоторые советники и приспешники Гиммлера не смогли устоять против воздействия духа европейского сопротивления и стали, правда, с оглядкой и весьма осторожно, становиться в ряды порядочных людей. Начало этому положил гиммлеровский лечащий врач массажист Феликс Керстен. Когда 15 июля 1942 года он узнал, что Гитлер намерен потребовать также и выдачи евреев Финляндии, а Гиммлер в связи с этим должен предъявить такое требование финскому руководству во время ближайшего посещения Хельсинки, Керстен предупредил финского посланника в Берлине.

29 июля Гиммлер вылетел в Финляндию в сопровождении Керстена. Но прежде чем его приняло финское правительство, Керстен побывал у финского министра иностранных дел Виттинга и подсказал тому, каким образом можно отбить атаку Гиммлера. Надо было сослаться на то, что еврейская проблема имеет особый характер и этот вопрос может быть решен только парламентом, который соберется, однако, лишь в ноябре. Финны воспользовались подсказкой, и Гиммлер был вынужден согласиться ждать до ноября. 14 декабря рейхсфюрер СС вспомнил о финнах и поинтересовался у Керстена, как обстоит у них дело с решением вопроса о евреях. Тот аргументировал тем, что военное положение финнов очень плохое и поэтому правительство не решается ставить этот вопрос перед парламентом. Гиммлер выждал, но возвратился к вопросу о финских евреях 18 сентября 1943 года. Он недовольно пробурчал своему массажисту: «Как осмеливается это вшивое государство не считаться с желанием фюрера?!»

Таким образом, финские евреи были спасены, как впоследствии и тысячи евреев Европы.

Бригадефюрер СС Эггерт Реедер, начальник военной администрации при главнокомандующем немецкими войсками в Бельгии и Северной Франции, также задумывался о еврейском вопросе. Еще в марте 1942 года он отклонил предложение Кнохена ввести и в Бельгии еврейскую звезду, а в сентябре 1943 года собственным решением освободил евреев, собранных в казарме «Досоин» городка Мехельна для отправки в Аушвиц.

Даже такой приверженец Гитлера, как группенфюрер СС, статс-секретарь министерства внутренних дел Вильгельм Штуккарт не хотел брать на свою совесть убийства евреев. При неофициальном согласии своего шефа, советника министра Бернхарда Лёзенера, он попытался спасти две группы евреев, судьба которых еще не была решена, — 107 000 так называемых «метисов» и 28 000 «состоявших в смешанных браках».

Свои аргументы по защите метисов он приводил на многих конференциях с участием Айхмана и других ликвидаторов. Когда же ему не удалось отстоять у руководства главного управления имперской безопасности свое мнение, Штуккарт решился на отчаянный шаг, предложив вместо ликвидации их стерилизацию. В сентябре 1942 года он направил личное послание Гиммлеру, обнаруженное впоследствии в секретных архивах третьего рейха, которое свидетельствует о том, к каким средствам приходилось прибегать людям, желавшим как-то помочь евреям.

В этом послании отмечалось, в частности, «что в случае ликвидации полуевреев, в жилах которых течет половина германской крови, мы не только потеряем их сами, но и окажем услугу противнику. К тому же значительная их часть в своей деятельности всегда отстаивала немецкие интересы. Вместе с тем следует учитывать и то негативное политико-психологическое воздействие, которое будет оказано на арийских предков и всех родственников и которое неминуемо приведет к нежелательным душевным нагрузкам в случае, если обращение с ними будет такое же, как и с обычными евреями… Поэтому считаю, что их выдворение — не в интересах немецкого народа… и хотел бы предложить проведение их стерилизации, что предоставит им возможность естественного вымирания… Само собой разумеется, что как выдворение, так и стерилизация должны быть проведены… после окончания войны».

Послание это попало к Гиммлеру, когда он находился в хорошем настроении, в результате чего большинство метисов были спасены. Гиммлер запретил их ликвидацию.

Когда документ рассматривался на заседании Нюрнбергского военного трибунала, Штуккарт добавил, что он тогда предварительно проконсультировался у статс-секретаря по вопросам здравоохранения, группенфюрера СС доктора Конти, который разъяснил ему, что проведение стерилизации такого количества метисов практически невозможно.

Вернер Бест, известный своим скепсисом, будучи назначенным имперским уполномоченным в Копенгаген, активно саботировал проведение ликвидации датских евреев. Когда он узнал, что Гитлер приказал в начале сентября 1943 года вывезти из Дании 6500 евреев, он тут же послал в министерство иностранных дел телеграмму со своими аргументами: «Король и парламент наверняка прекратят совместную работу с правительством страны. Кроме того, следует считаться с генеральной забастовкой».

Тем не менее Гитлер и Гиммлер продолжали настаивать на акции. 18 сентября Бест послал новое предупреждение, в котором говорилось: «Депортация евреев, вне сомнения, чрезвычайно осложнит политическую обстановку в Дании. Дело может дойти до беспорядков и даже до генеральной забастовки».

Аргументы Беста настолько убедили Риббентропа, что он решился доложить их Гитлеру. Представитель министерства иностранных дел в штаб-квартире фюрера Хевель, имевший ранг посла, сообщил, что «фюрер весьма сомневается, чтобы эта акция могла вызвать подобные последствия». Так что акция началась: в Данию были направлены два батальона полиции общественного порядка, а в гавани Копенгагена стоял под парами корабль «Вартеланд» чтобы принять на борт подлежавших депортации евреев.

Бест решил этому воспротивиться, по сути дела, взбунтовавшись против фюрера, но, как это было ему свойственно, осторожно, точно все взвесив и действуя цинично, так, что его поступки можно было истолковать двойственно. Как только Бест узнал о сроках запланированной акции, он ввел в курс дела своего хорошо знакомого, старого члена партии Георга Фердинанда Дуквица, являвшегося представителем пароходной компании в Дании, который предупредил евреев. Дуквиц, ближайший сотрудник Альфреда Розенберга, имевший партийный знак в золоте встретился 27 сентября с руководителями датского движения Сопротивления и попросил их срочно оповестить лидеров датского еврейства об опасности. Сообщение, передававшееся шепотом, обошло все синагоги и еврейские общественные дома. Евреи попрятались, а значительная их часть в ходе народной кампании помощи была переправлена в Швецию.

Бест, кроме того, убедил шефа полиции безопасности, чтобы его сотрудники не врывались в еврейские дома, а звонили в дверь объяснив это следующим образом: «Поскольку значительная часть местных евреев дома не находится, взлом дверей пустых домов вызовет нелицеприятную для немцев реакцию да и даст толчок грабежам и воровству, которые будут отнесены на наш счет».

В результате этих мер акция, проводившаяся в ночь с 1 на 2 октября 1943 года, провалилась. Были арестованы всего несколько стариков, которых не успели оповестить или которые не смогли скрыться. Общее число депортированных составило 477 евреев вместо запланированных, как мы уже отмечали, 6500 человек.

Бест сумел даже сделать так, что этих людей направили в концлагерь для пожилых людей в Терезиенштадт, большинство узников которого дожили до краха третьего рейха.

Прибегал он и к скрытому балагурству. Так, он сделал вид, что недавний мощный удар по мировому еврейству прошел вполне успешно. И доложил в Берлин:

«1. Антиеврейская акция, проводившаяся в Дании в ночь с 1 на 2 октября 1943 года, прошла без эксцессов. 2. С сегодняшнего дня Данию можно считать очищенной от евреев».

Когда же берлинские ликвидаторы возразили, что арестовано совсем немного евреев, Бест 5 октября 1943 года ответил наигранно и серьезно, с оттенком снисходительности:

«То, что будет задержано и депортировано очень мало евреев, предвидели шеф полиции безопасности и я… Поскольку основная цель проводившейся акции заключалась в выдворении евреев из Дании, а не в охоте за черепами, можно считать, что своей цели указанная акция достигла».

Адольф Айхман не понимал, что происходит. После Вильгельма Штуккарта еще один высший эсэсовский чин испортил ему все дело. На допросе израильскому следователю много лет спустя он рассказал: "Об этом я помню абсолютно точно, так как в то время сильно удивился и сказал сам себе: «Ну и ну, ведь Бест был начальником первого отдела главного управления имперской безопасности и делал нам обстоятельный доклад о целях и задачах полиции… Гляди-ка, а теперь он находится в Дании и, по сути дела, выступает против мероприятий своего бывшего шефа».

Рабский мозг Айхмана не мог разобраться в целом ряде странных, на его взгляд, событиях. Но ему предстоял еще более неожиданный сюрприз во время осуществления его последней акции палача по ликвидации венгерского еврейства, когда в качестве их защитника выступил сам Генрих Гиммлер.

ЖЕРТВЫ ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РЕШЕНИЯ ЕВРЕЙСКОГО ВОПРОСАКоличество евреев, ликвидированных в странах Европы

Страна Количество погибших Германия (включая Австрию и протекторат) 250 000 Словакия 60 000 Дания и Норвегия менее 1000 Бельгия, Голландия и Люксембург 130 000 Франция и Италия 70 000 Советский Союз (включая Литву, Эстонию и Латвию) 900 000

Польша 3 000 000

Югославия 60 000

Греция 60 000

Румыния 270 000

Венгрия 300 000

Всего: 5 100 000

Примечание. Цифры эти взяты из исследования американского историка Рауля Хильберга, работавшего с архивными документами СС и министерства иностранных дел Германии.

Глава 13

СИЛА И БЕССИЛИЕ СС

Уничтожение европейского еврейства показало даже последнему сомневающемуся, какой страшной силой является СС по отношению к беззащитным людям в Германии Адольфа Гитлера. Подобно щупальцам спрута многочисленные ее организации охватили всю империю. Служба безопасности и гестапо, войска СС и имперский комиссар по вопросам укрепления немецкого народного духа, вопросы наследственности и рождаемости, концентрационные лагеря и хозяйственно-экономические мероприятия — не было, пожалуй, ни одной области жизни нации, в которую бы не вторглись ведомства или представители Генриха Гиммлера. Организации СС были подобно лабиринту, а аппаратная система ордена становилась все более корпоративной и запутанной.

Постоянная смена составных частей гигантской организации порою затушевывала размеры влияния СС. Ядро «черного ордена» — СС партии давно уже ушло за кулисы; 60 процентов его членов поглотила воюющая армия, остальные были задействованы на охране внутренних объектов и обеспечении правительственных мероприятий и мало чем отличались от ветеранов СА и партии. Появившиеся вооруженные спецподразделения СС были менее заметными, зато более влиятельными.

С каждым военным годом правовое пространство граждан, и без того небольшое, все более суживалось.

Сразу же после начала войны главное управление имперской безопасности присвоило себе право «корректировать» приговоры гражданских. Оно парировало протесты министерства юстиции тем, что рейхсфюрер СС в соответствии с приказом фюрера должен обеспечивать безопасность рейха всеми средствами, включая экзекуции в случаях нарушения военных законов.

Определенные границы, правда, еще соблюдались, пока во главе министерства юстиции находился доктор Франц Гюртнер, пользовавшийся определенным уважением Гитлера. После смерти Гюртнера в январе 1941 года новый министр назначен не был, а его обязанности возложили на статс-секретаря Франца Шлегельбергера. От такого удара юстиция уже не оправилась.

Шеф СД Райнхард Гейдрих осенью 1941 года получил назначение в Чехословакию в качестве заместителя протектора Богемии и Моравии. Получив от Гитлера указание принять жесткие меры по отношению к беспокойным чехам, Гейдрих намеревался начать свое правление с показательного процесса против чешского дивизионного генерала Алоиса Элиаша, возглавлявшего национальное правительство в Праге, который уже давно подозревался в сотрудничестве с чешским движением Сопротивления и эмигрантским правительством в Лондоне.

С середины 1940 года СД требовала смещения Элиаша и отдачи его под суд. Но тогдашний имперский протектор барон фон Нейрат возражал. Да и ведущий юрист Эрнст Лауц, обер-прокурор народного суда, считал, что обвинительный материал недостаточен для проведения такого процесса.

Новый заместитель протектора Гейдрих нашел путь, с помощью которого можно было бы свалить Элиаша. Зная, что тщеславный президент народного суда доктор Отто Тирак, старый боец, бывший до того первым национал-социалистским министром юстиции Саксонии, мечтал стать рейхсминистром юстиции, Гейдрих пообещал поддержать его кандидатуру на этот пост. И они решили арестовать премьер-министра Элиаша и судить. Обвинителем вместо скептически настроенного обер-прокурора Лауца должен был быть назначен представитель полиции безопасности. Главное управление имперской безопасности было близко к осуществлению своей мечты: будущий рейхсминистр юстиции поддерживал отстранение от судебных процессов прокуроров, еще в какой-то степени связанных с общепринятыми нормами закона. Он не возражал против произвола полиции безопасности, хотя и вынужденной выступать в судебном зале в прокурорской маске. Тирак был готов продать юстицию с потрохами, только бы быть назначенным на пост имперского министра юстиции, как он признался статс-секретарю Ротенбергеру.

Как и было обусловлено в Берлине, в Праге разыгралась драма Элиаша. Как только Тирак отпустил обер-прокурора в краткосрочный отпуск, Гейдрих арестовал чешского премьер-министра, а шеф пражского гестапо оберштурмбанфюрер СС Ганс Гешке взял на себя роль обвинителя. Прежде чем в министерстве юстиции в Берлине разобрались что к чему, спектакль был разыгран. 29 сентября Гешке предъявил Элиашу обвинение, 30 сентября коллегия народного суда прибыла в Прагу, 1 октября провели судебное заседание, длившееся четыре часа. Приговор гласил: смертная казнь за попытку совершения государственной измены и поддержку вражеских действий.

Отто Тирак проделал неплохую работу, за что был вознагражден: благодарный диктатор назначил его 20 августа 1942 года рейхсминистром юстиции. Новый министр и далее тесно опирался на СС, передавая «черному ордену» одну часть законов за другой. 18 сентября 1942 года, по соглашению с Гиммлером, Тирак разрешил гестапо «корректировать» приговоры «специальными распоряжениями». Лица, получившие срок наказания более восьми лет, передавались полиции. В начале ноября 1942 года Тирак возлагает на полицию безопасности право ведения судебного разбирательства и вынесения приговоров в отношении поляков и евреев в захваченных восточных районах. Летом 1943 года он согласился на передачу права применения судебных наказаний в отношении евреев на территории рейха также главному управлению имперской безопасности.

Власть главного управления все более крепла. Некоторые круги в министерстве внутренних дел, которому полиция была формально подчинена, попытались навести определенный порядок, но в августе 1943 года, когда Гиммлера назначили министром внутренних дел, они уже ничего не могли сделать. Важнейшие функции министерства перешли к СД.

В ходе прошедшей чистки особенно пострадало главное управление министерства, которому подчинялась полиция общественного порядка, а контроль над уголовной полицией перешел к СД. Служба безопасности взяла на себя и такие аспекты полицейской деятельности, как вопросы регистрации граждан, организаций самой полиции и определения ее прав, прежде всего в области политики.

Гиммлер на вершине своей карьеры ликвидировал ведомство управления и права, с начальником которого министериальдиректором Вернером Брахтом ему нередко приходилось сталкиваться. Вместо него он создал ведомство управления экономикой, во главе которого поставил «старого бойца», группенфюрера СС Августа Франка. Поскольку к этому времени начальник полиции общественного порядка и соперник Гиммлера Курт Далюге тяжело заболел, рейхсфюрер СС ликвидировал последние остатки ее самостоятельности. Летом 1944 года СС взяла на себя и вопросы материального обеспечения полиции.

Следующим нововведением Гиммлера, свидетельствовавшим об усилении власти СС, стало создание главного экономического управления.

Предшественником его был управленческий отдел руководства СС, который с 1934 года решал все административные вопросы. Во главе его Гиммлер поставил бывшего морского начальника финансовой части Освальда Поля, чиновника и бюрократа, внешне напоминавшего Муссолини и не менее тщеславного. Ставший бригадефюрером СС Поль показал себя хорошим организатором. Вскоре его отдел был расширен, а сам он назначен казначеем всей организации СС. Впоследствии он возглавил главное административно-хозяйственное управление «черного ордена».

В 1939 году Поль получает звание группенфюрера СС и назначается Гиммлером шефом ведомства управления и экономики. Через три года ему подчинили управление руководства концлагерями. Поль становится одним из главных действующих лиц СС.

Он контролирует вопросы администрирования и снабжения войск СС, ему подчинены 20 концентрационных и 165 так называемых рабочих лагерей, он руководит всеми строительными работами и хозяйственно-промышленными организациями и предприятиями охранных отрядов. В возможности обеспечения предприятий СС бесплатной рабочей силой за счет заключенных он усматривал вероятность превращения своего ведомства в мощнейшую властную структуру немецкой экономики.

Дипломированные коммерсанты, братья Георг и Ганс Лёрнеры и прораб Франц Айреншмальц, возглавившие чисто эсэсовские предприятия еще задолго до всего этого, рискнули занять место в сфере экономики страны. К началу же войны СС имела четыре крупных объединения: предприятия строительных материалов, объединявшие 14 каменоломен, кирпичных и клинкерных заводов, давших в 1943 году 14 822 000 марок оборота; предприятия по производству оснащения и оборудования, в которые входили все производственные мастерские в концентрационных лагерях — от хлебопекарен и кузниц до дерево— и металлообрабатывающих предприятий, имевших в том же 1943 году оборот в 23 204 032 марки; фабрики по выпуску продуктов питания и хозяйства по производству кормов, к которым впоследствии были присоединены лесные и рыборазводные хозяйства; текстильные предприятия и предприятия по обработке кожи, основной из которых находился в женском концлагере Равенсбрюк, где изготовлялось обмундирование для войск СС, и оборот которого составил более 9 миллионов марок в 1943 году.

Все эти предприятия Поль объединил в одном холдинговом концерне, получившем название «Немецкие хозяйственные предприятия». Внешне СС к нему не имела никакого отношения: основателями его являлись министериальдиректор Освальд Поль и дипломированный коммерсант Георг Лёрнер. Но мало кому было известно, что обергруппенфюрер СС Поль являлся начальником, а группенфюрер СС Лёрнер — заместителем начальника главного административно-хозяйственного управления СС.

«С помощью казуистики торгового права, — говорит историк Энно Георг, — эсэсовская империя была идеально закамуфлирована, и указанный картель представлен как обычное монополистическое объединение».

Энергичный капиталист Поль прибрал к рукам целые отрасли хозяйства страны и открыл дорогу монополистическим вожделениям СС.

Одной из таких отраслей явилась безалкогольная продукция. В Судетах размещались фабрики по разливу минеральной воды, находившиеся во владении евреев или англичан, многие из которых перешли в собственность уполномоченных Поля в соответствии с декретом о передаче арийцам еврейского имущества. Это были источники «Грюн», переименованные затем в «Судетские», «Фройдентальские» и т. д. Почти ни одно предприятие по производству безалкогольных напитков не осталось без внимания СС. Да и в самой империи наиболее известные источники были либо арендованы, либо перешли в собственность главного управления (например, «Пидерзельтерc», «Аполинарис»). В 1944 году Поль контролировал 75 процентов внутреннего рынка минеральной воды.

В Судетах находилась крупнейшая мебельная фабрика Чехословакии, принадлежавшая в свое время еврею Эмилю Герштелю. Она тоже оказалась добычей Поля. Правда, ему пришлось прибегнуть к хитрому маневру, чтобы это предприятие не попало под юрисдикцию имперского министерства экономики. Для этого штутгартский мебельный фабрикант Курт Май вместе с двумя компаньонами создали фирму по производству немецкой высококачественной мебели, которая и присоединила к себе бывшую фабрику Герштеля. На то, что Май был унтерштурмфюрером СС и начальником IV отдела главного административно-хозяйственного управления СС, никто, естественно, не обратил никакого внимания. После надлежащего оформления дел акции фирмы перешли в эсэсовский концерн.

Следующими шагами стали поглощение лесопильного завода Бахманинга под Линцем, фанерной фабрики Рихарда, мебельных предприятий с еврейским капиталом Друкеров и других.

Не упустил Поль и такую отрасль экономики, как строительные материалы. Особое внимание было обращено на предприятия в оккупированных восточных районах. В Познани было создано общество с ограниченной ответственностью «Восточногерманские предприятия строительных материалов», осуществлявшее управление 313 секвестрированными польскими и еврейскими кирпичными заводами, имевшими в 1943 году оборот более 11 миллионов марок.

Другое общество, «Клинкер-цемент», «арендовало» на территориях Верхней Силезии и Польши основную часть кирпичных, цементных, известковых и керамических предприятий.

Щупальца Поля проникали и в другие отрасли экономики оккупированных районов — дерево— и металлообрабатывающие заводы, текстильные фабрики, типографии, консервные заводы, сельскохозяйственные предприятия.

Небезынтересен характер деятельности другого отдела этого же главного управления СС — строительного. Возглавлявший его дипломированный инженер Ханс Каммлер строил с одинаковым рвением газовые камеры в концлагере Аушвиц и пусковые площадки для ракет «Фау-1 и —2»[137].

Оберрегирунгсрат Ханс Каммлер долгое время работал директором строительства в министерстве авиации. В 1941 году на него обратил внимание Поль, и талантливого инженера привлекли в СС. Возглавив отдел и получив звание штандартенфюрера СС, он разработал амбициозные планы, для осуществления которых потребовал в 1942 году порядка 175 000 заключенных и пленных.

Каммлер не удовлетворился строительством продовольственных складов, камер смерти в концлагерях, бункеров для хранения боеприпасов и казарм для войск СС. Министр вооружений Шпеер вспоминал:

«Когда Каммлер возглавил свой отдел, я и не догадывался, что его уже тогда рассматривали в качестве моего преемника».

Цели Каммлера и рейхсфюрера СС фактически совпадали: Гиммлер вынашивал идею создания собственной промышленности вооружений, чтобы не зависеть от вермахта, а Каммлер намеревался возглавить суперминистерство вооружений.

В 1943 году Каммлер интенсивно занимался строительством заводов по производству вооружений и переводу важнейших из них под землю, используя в качестве рабочей силы целые армии рабов. Созданный им «специальный штаб» постепенно перешел в непосредственное подчинение Гиммлера. Ставший группенфюрером СС, Каммлер называл себя «особоуполномоченным рейхсфюрера СС». Он выполнял самые различные задания — строительство подземной штаб-квартиры фюрера в Тюрингии, возведение подземных цехов для производства самолетов и летающих бомб, форсирование процесса создания реактивного истребителя Ме-262, контроль за выпуском секретного чудо оружия — ракет.

Поскольку Гиммлера после событий 20 июля 1944 года (покушения на Гитлера) назначили командующим резервной армии, он подчинил ракетные подразделения групп «Север» и «Юг» Каммлеру. В результате к 31 декабря 1944 года по Лондону и Антверпену было выпущено 1560 ракет «Фау-2». В начале 1945 года 5-я зенитная дивизия с ракетами «Фау-1» была также переподчинена Каммлеру, а сам он стал подчиняться лично Гитлеру.

Успехи главного управления имперской безопасности и главного административно-хозяйственного управления позволяли Гиммлеру надеяться, что недалек тот день, когда СС встанет во главе государства. Подобная аккумуляция престижа, личностей и занимаемых позиций побудила некоторых историков усмотреть в этом всесилие охранных отрядов и расценить третий рейх лишь как составную часть «черного ордена». Такое суждение, однако, исходит из неправильного понимания немецкого тоталитаризма.

Многие историки приписывают господствующей системе третьего рейха высокую степень планирования, структуризации и иерархии, короче говоря, необычайный порядок, чего на самом деле в гитлеровской Германии никогда не было. Фюрерской диктатуре было присуще полное отсутствие строгого государственного уклада. Адольф Гитлер не признавал новые порядковые структуры, которые, по его мнению, стали бы только тормозить динамическую волю руководства. Из личных соображений Гитлер не допускал и возникновения никакого иерархического слоя между собой и массами, чтобы этим не поколебать единовластной позиции.

Национал-социалистский режим отличает отсутствие всякой системы. В третьем рейхе происходило постоянное смещение центров власти между чиновниками, обрубание поперечных связей между лидерами, рост соперничества между иерархами.

«Воля фюрера, — как отметила Ханна Арендт, — могла проявиться в любое время и во всем, поскольку он не был связан ни с какой иерархией, даже им самим основанной».

Отсутствие авторитета любых инстанций могло рассматриваться как средство поддержания единовластия фюрера, а правомочность того или иного действия рассматривалась не как исполнение приказов, отданных различными инстанциями, а лишь как исполнение воли фюрера.

Только в такой обстановке СС с ее многочисленными организациями и смогла занять целый ряд важнейших позиций в государстве. Отсутствие авторитетов вызывало появление противоборствующих сил, однако взять верх одной из них СС решительно противодействовала, шла ли речь о партии, СА или вермахте. Тем не менее вермахт, потерявший политический вес после кризиса Бломберга — Фрича в 1938 году, находил средства и возможности противостоять СС в ее претензиях на руководящую роль, сохраняя до конца войны свое особое положение.

Оккупационная политика в захваченных немцами странах Европы отражала скрытую войну между СС и вооруженными силами, начавшуюся еще со времени польской кампании.

Вермахт требовал, чтобы в оккупированных районах Польши власть находилась в руках военных. Однако Гиммлер отказался подчинить генералам спецподразделения полиции безопасности, которые творили свое черное дело. Из-за постоянно возникавших недоразумений военные власти перестали играть активную роль. Поэтому перед походом в Норвегию главком сухопутных войск генерал-полковник Вальтер фон Браухич потребовал от Гитлера, чтобы оккупационная власть в этой стране принадлежала полностью войскам, а деятельность спецподразделений СС — запрещена.

Гитлер согласился с этим требованием, и головорезы Гейдриха в операции по захвату Норвегии не участвовали. Однако уже через десять дней после окончания боевых действий диктатор нарушил свое слово. Гауляйтером Норвегии назначили Иосифа Тербовена, но одновременно с ним в Осло прибыл представитель полиции и СС высокого ранга, затребовавший направления в страну спецподразделений. Таким образом, игра повторилась: после назначения рейхскомиссара появились и спецподразделения.

А рейхскомиссаром в Нидерланды поехал Артур Зейсс-Инкварт[138], группенфюрер СС.

Тогда военные потребовали предоставления им права оккупационной власти в Бельгии и Франции, где во время боевых действий подразделения СС не появлялись. Лишь спустя некоторое время командующий немецкими войсками во Франции генерал Отто фон Штюльпнагель разрешил по просьбе Германа Геринга направить туда группу полиции безопасности из десяти человек во главе с оберштурмбанфюрером СС Хельмутом Кнохеном, который разместился в парижской гостинице «Отель дю Лувр».

У шефа СД Гейдриха появились опасения, что вермахт сможет создать собственный полицейский аппарат, используя две с половиной тысячи полевых жандармов и призванных из резерва офицеров абвера, не всегда политически надежных. Поэтому он потребовал введения во Франции, как и во всех других оккупированных странах, рейхскомиссара в качестве главы подразделений СС и полиции безопасности, который подчинялся бы Гиммлеру. Военные возразили, согласившись лишь на принятие представителя СД. В качестве такового в Париж послали бригадефюрера СС Макса Томаса. Но как только он стал проявлять слишком большую активность, вермахтовцы выдворили его из страны.

Еще до этого Томас познакомился с французским антисемитом Евгением Делонком, который предложил ему фантастический план окончательного решения еврейского вопроса во Франции путем подрыва нескольких парижских синагог. Томас клюнул на это и поручил своему сотруднику оберштурмфюреру СС Хансу Зоммеру привезти из Берлина взрывчатку. В ночь со 2 на 3 октября 1941 года в 2.30 взлетела на воздух синагога на улице рю де Турель, а вслед за ней были повреждены еще шесть.

Кнохен был вынужден начать расследование и через несколько дней доложил Штюльпнагелю, что это дело рук французских правых экстремистов, возглавляемых неким Делонком.

Однако Зоммер в пьяном виде проболтается доверенным лицам военной администрации в баре «Кабаре Шантили», что взрывы инсценированы самим Кнохеном.

Главное командование сухопутных войск направило 21 октября 1941 года Гейдриху следующее донесение: «Взрывчатка была доставлена из Берлина оберштурмфюрером СС Зоммером и передана преступникам. Ему было точно известно время и место намечавшихся акций. Действовал он по приказу начальника парижской службы безопасности оберштурмбанфюрера СС Кнохена»

Военные использовали этот просчет СД, и 22 октября верховный главнокомандующий вермахта генерал-фельдмаршал Кейтель потребовал отзыва Кнохена, Зоммера и Томаса. В качестве обоснования было сказано, что в результате замаскированных действий Кнохена командующий войсками во Франции попал в щекотливое положение, требуя наказания французов за террористические акты, подготовленные в действительности службою СД.

6 ноября Гейдрих продиктовал свой ответ в очень осторожных выражениях: «Из-за специфики проводимых мероприятий начальник моей службы в Париже не стал докладывать о них командующему войсками во Франции, поскольку, как это показывает практика предыдущего сотрудничества, тот не понял бы необходимости проведения подобных мероприятий в отношении мировоззренческого противника».

Военные продолжали настаивать на своих требованиях, и Гейдрих был вынужден уступить. Томаса и Зоммера отозвали. Сфера деятельности оставшегося Кнохена была ограничена в еще большей степени. Время от времени связь его с Берлином нарушалась, а проведение самостоятельных расследований запрещалось. Он проявлял вынужденную бездеятельность. Поэтому шеф гестапо Мюллер заявил даже, что у Кнохена стала проявляться слишком прозападная ориентация. Только в мае 1942 года Гейдриху удалось настоять на назначении во Францию представителя полиции безопасности и СС высокого ранга, который освободил Кнохена и его людей от жесткого контроля вермахта. Им был Карл Альбрехт Оберг, бывший сослуживец генерала Карла Генриха Штюльпнагеля, кузена Отто фон Штюльпнагеля, командующего войсками во Франции, с которым он старался поддерживать хорошие отношения.

Руководство СС держало себя тактично по отношению к военным еще и потому, что вермахт продолжал оккупировать все новые страны. После балканского похода в Греции и Югославии была установлена военная власть, не допускавшая в эти страны СС, к ее большому неудовольствию. Правда, Гиммлеру удалось протащить в административные структуры некоторых стран Западной и Юго-Восточной Европы своих представителей в качестве советников, но толку от них было мало. Особенно недоволен Гиммлер был советником в штабе командующего войсками в Бельгии и Северной Франции, бригадефюрером СС Эггертом Реедером.

Реедер, представитель старых прусских бюрократических традиций, не склонный к компромиссам, придерживался оккупационной политики, проводимой главою военных властей фон Фалькенхаузеном и вызывавшей неудовольствие на Принц-Альбрехтштрассе. Группенфюрер СС Готтлоб Бергер, начальник одного из главных управлений СС, подручный Гиммлера, заявлял даже, что Реедер "проводит политику, угодную не рейху, а бельгийцам.

Реедер пропускал мимо ушей увещевания Гиммлера, прислушиваясь к мнению оберкригсфервальтунгсрата Франца Тедика, антинацистски настроенного правого католика, посещавшего в военной форме богослужения в церкви. В который уже раз рейхсфюрер СС потребовал от Реедера: «Вы пообещали группенфюреру СС Бергеру освободить от занимаемой должности до 31.12. 1942 года референта Тедика, не вызывающего у нас доверия и плохого советника в политических вопросах в оккупированной Бельгии. Но обещания своего не выполнили».

Реедер на это не обратил внимания.

В не меньшей степени разочаровал Гиммлера и бригадефюрер СС Вернер Бест, начальник административного отдела в штабе оккупационного правления во Франции. После прибытия туда Оберга военные решили обезопасить свои тылы от представителей СС и сократили численность оккупационных структур. Министериальрат Бест мог рассчитывать только на должность референта, но он от нее отказался.

Подобный трюк проделали военные и с группенфюрером СС Харальдом Турнером в Сербии. Его сотрудник, штурмбанфюрер СС Георг Кизель, доложил 31 марта 1942 года в Берлин: «Нет никакого сомнения в том, что вермахт попытается всеми средствами выжить группенфюрера СС Турнера из органов оккупационного правления, считая его присутствие слишком для себя опасным».

От своего шпика Кизель узнал, что командование вооруженных сил Юго-Востока намерено, как и в Париже, сократить численность управленческого аппарата, и выдворить Турнера из Сербии. Поводом послужило направление в Сербию представителя полиции безопасности и СС высокого ранга.

Военное командование решило поиграть на нервах Турнера, выселив его из служебной квартиры и запретив подписывать любую документацию, а тем более ее отправку, так как командующий «обнаружил в одном из его донесений непозволительную критику в адрес своего управления». А начальник штаба командования, полковник Герман Фёрч, сообщил Турнеру: «Полагаю, что дальнейшее развитие событий, да и воя обстановка в Сербии не будут в ближайшее время представлять интерес для человека с вашим опытом и способностями».

Турнер забил тревогу, и Гиммлеру удалось добиться отмены запланированной в Сербии реорганизации оккупационных структур. Однако военные получили неожиданную поддержку со стороны вновь прибывшего в Сербию группенфюрера СС Августа Майзнера, у которого сразу же не сложились отношения со своим коллегой из СС по вопросам контроля за сербской полицией, управления имуществом расстрелянных евреев и приоритетов в борьбе с партизанами. Майзнер неоднократно обращался к командованию вермахта призвать к порядку «их» начальника административного отдела.

Август Майзнер относился к числу тех фюреров СС, выходцев из армии и полиции, которые испытывали ностальгию по войсковому товариществу и военной форме, полагая в душе, что вермахт должен быть единственным носителем оружия в стране. Бывший адъютант Гитлера, генерал-лейтенант Энгель, рассказывал, что даже такой высокопоставленный чин в иерархии СС, как обергруппенфюрер СС Карл Вольф, «испытывал, будучи бывшим гвардейским офицером, тяготение к вермахту».

Подобным же образом обстояло дело с бывшим саперным обер-лейтенантом Артуром Нёбе, который, будучи командиром оперативного отряда Б группы армий «Центр», прислушивался к советам офицеров штаба группы больше, чем к приказам главного управления имперской безопасности.

Даже группенфюрер СС Оберг, о котором мы упоминали выше, никогда не скрывал того уважения и даже обожания, которые он испытывал к бывшим товарищам по оружию и, в частности, к генералу Карлу Генриху фон Штюльпнагелю. После покушения на Гитлера он спас нескольких заговорщиков, а командующий немецкими войсками во Франции генерал Штюльпнагель как-то заявил: «Если бы Оберг мог поступить, как ему хотелось, думаю, что он был бы на нашей стороне».

Для ряда эсэсовских фюреров военная компетентность вермахта была настолько очевидна, что они в случае необходимости обращались за консультацией и советом к генералам. Начальник служб СС и полиции безопасности в Центральной России, группенфюрер СС Геррет Корземан, подтвердил это столь наглядно, что привел в ярость Гиммлера, снявшего его с должности и направившего в порядке наказания в войска СС.

Когда летом 1943 года Корземана стали упрекать, что он слишком поторопился оставить Кавказ при отступлении оттуда войск, Корземан обратился с письмом к генерал-фельдмаршалу Эвальду фон Клейсту с просьбой подтвердить его нахождение на своем посту до тех пор, пока в этом была необходимость.

«Письмо это глупое и представляет собой попытку втереться в доверие, что бросает тень на СС и в особенности на рейхсфюрера СС», — прокомментировал тогда начальник административного управления Бергер.

Гиммлер жестоко пресекал любые попытки заигрывания с вермахтом, считая, что генералы стремятся расширить сферу своего влияния, используя старые связи, чтобы положить конец экспансии СС. Вместе с тем в качестве другого противника СС он усматривал СА.

Оставшиеся в живых соратники Рёма были низведены до положения ветеранского союза. Однако ненависть к убийцам своих товарищей 30 июня 1934 года в рядах штурмовиков не затихала. Да и начальник штаба СА Виктор Лутце не забыл жаркие дни лета 1934 года, когда он, ослепленный преданностью к Гитлеру и подгоняемый чувством карьеризма, по сути дела, предал Рёма.

Он не простил Гитлеру его кровавую оргию и был полон желания отомстить эсэсовским убийцам, но понимал, что СА слаба и открыто выступить против СС не может. Штурмовикам требовался союзник, которого они видели в вермахте.

Лутце был готов к сотрудничеству с вермахтом против СС сразу же после падения фон Бломберга и Фрича. Во время закладки памятного камня при строительстве автозавода «Фольксваген» в Вольфсбурге в мае 1938 года, Лутце отвел в сторону генерала Улекса, ярого противника нацистской партии, и заявил ему о необходимости использования отставки Фрича для свержения Гиммлера, начавшего набирать силу. На вопрос генерала, как поступит СА в случае выступления вермахта против СС, Лутце ответил без колебаний: «Она будет, безусловно, на стороне вермахта!»

Когда же Улекс спросил, как быть, если Гитлер поддержит шефа СС, Лутце сказал: «Фюрера надо будет по возможности пощадить».

Улекс истолковал его ответ по-своему, посчитав, что, если фюрер не захочет быть на нашей стороне, его следует свергнуть".

В заключение разговора Улекс заверил Лутце, что поставит в известность о его плане генерал-полковника барона фон Фрича и его преемника Вальтера фон Браухича. Но только в том случае, если Лутце сможет представить доказательства, что шантажист Шмидт действовал по принуждению гестапо, выступая против Фрича.

Когда Улекс через две недели получил сообщение о готовности Лутца представить необходимые доказательства, он тут же пошел к Фричу и Браухичу. Однако ни тот ни другой не согласились поддержать планы Лутце. Главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич, отрицательно относившийся к режиму, но верный присяге, вновь поверил Гитлеру.

Лутце тем не менее не оставил своих попыток склонить Браухича к совместному выступлению против СС, используя свое с ним родство по линии жены, становясь все более настойчивым по мере ухудшения военной обстановки и усиления СС. Деятельность его не осталась вне поля зрения партийных бонз. Министр пропаганды Геббельс с неудовольствием отметил: «Лутце, используя свои семейные связи с Браухичем, все более резко выступает против СС. Он повсюду наводит критику и выражает недовольство, считая, что СА отодвинута на задний план. Следовательно, он попал не в те руки».

А 12 марта 1940 года группенфюрер СС Бергер констатировал: «Поведение начальника штаба СА Лутце начинает становиться опасным не только в отношении СС, но и партии. Устраиваемые им товарищеские вечера, особенно совместно с вермахтом, Лутце использует для пропаганды против СС, причем в форме, недостойной порядочного человека… Считаю необходимым установить за ним наблюдение».

С того момента все высказывания и замечания Лутце регистрировались и доносились в партийную канцелярию. В одном из донесений сообщалось: «Гитлер нарушил свои обещания в отношении церкви… — сказал Лутце. — Мы хотим быть носителями идей, а не кинжалов».

Руководство СС обратило внимание и на сближение Лутце с гауляйтером Польши, явным врагом СС, Хансом Франком.

Созданная Франком так называемая особая служба, нечто вроде частной полиции, просуществовала два года. Тогда оберфюрер СА Пельц, ответственный за восточные районы, предложил использовать в Польше штурмовиков в качестве вспомогательной полиции. Это явилось бы своеобразным противовесом подразделениям СС и полиции безопасности.

Но такое предложение не прошло, Пельц намеревался представить подразделения СА в распоряжение авиационного командования в Кракове (в этом случае он получил бы оружие, включая пулеметы и зенитные орудия). Ставленник Гиммлера Крюгер добился отмены согласия краковского авиационного командования на использование штурмовиков. СА предприняло еще одну попытку: она испросила в министерстве по делам восточных районов разрешение на создание восстановительной службы на всех захваченных восточных территориях. Гиммлеру опять удалось перечеркнуть интригу своего противника.

Известие о том, что Лутце в феврале 1943 года выехал в «королевство» Франка и поселился на его вилле в курортном местечке Криница, вызвало у Гиммлера панику. Он тут же написал Борману письмо следующего содержания: «Считаю пребывание начальника штаба СА Лутце в генерал-губернаторстве Польша не отвечающим складывающейся обстановке… Думаю, что ему лучше направиться на один из курортов рейха».

Через несколько месяцев Лутце погиб в автокатастрофе. Но хотя СС избавилась от опасного противника, СА продолжала оставаться тем резервом, к которому обращались противники «черного ордена». Даже рейхсминистр по делам восточных районов Альфред Розенберг пытался опереться на лидеров СА, чтобы ослабить железную хватку СС на оккупированных территориях. Все тот же Бергер почувствовал возможность создания новой оппозиции, о чем сообщил своему шефу. «К своему удивлению я установил, — писал он, — что вокруг Розенберга собирается целый ряд гауляйтеров, лидеров СА и партии, считающих его „последним защитником прав“, высказывающих мнение, что рейхсфюрер СС слишком высоко вознесся, и неодобрительно относящихся к росту влияния СС».

Новоколониалисты в России держались по отношению к СС настороженно. Среди десяти генеральных комиссаров, управляющих восточными районами, были два гауляйтера, два обергруппенфюрера СА, два представителя национал-социалистской партии, два деятеля немецкого рабочего фронта и два чиновника, но ни одного эсэсовца. Не благоволило СС и высокое начальство: рейхскомиссар Украины Эрих Кох (от которого СС хотела избавиться еще в середине тридцатых годов) и гауляйтер «Остланда» Хинрих Лозе (по оценке Бергера, «человек без понятий»). На рейхскомиссариат Москвы планировался обергруппенфюр СА Зигфрид Каше, чудом оставшийся в живых и саботировавший действия СС где только возможно.

Мотивы их неприязни к СС были самыми разнообразными. Неоимпериалист Кох, жестоко расправлявшийся со славянскими «недочеловеками», опасался за свое положение феодала. Лозе считал методы СС слишком жестокими.

Изменение характера войны на Восточном фронте побудило некоторых лидеров СС абстрагироваться от концепции «сверхчеловеков» и смягчить обращение со славянскими народами. Даже Бергер летом 1943 года стал сторонником дифференцированной восточной политики. Перейдя в качестве начальника политического управления в «восточное» министерство, он сделался ярым помощником Розенберга в его борьбе с самоуправством Коха.

Генрих Гиммлер словно заглянул в пропасть. В будущем его ожидали новые столкновения с партией.

Как только Адольфа Гитлера покинуло военное счастье, во властных структурах усилилась поляризация. СС и партия грызлись между собой все сильнее. В ходе войны, как отмечал британский историк Хью Тревор-Ропер, партийная машина взяла на себя право руководства вооруженными силами и прежде всего — вопросы управления и обеспечения, строительства укреплений и эвакуации, становясь даже могущественнее при новых поражениях немецкого оружия. В лице Мартина Бормана после отлета Рудольфа Гесса в Англию партия обрела человека, старавшегося решительно отстранить СС от рычагов управления третьего рейха. Действовал он без лишнего шума, незаметно, повсеместно и эффективно, осуществляя контроль за ставкой фюрера, за отношениями Гитлера с партией, держа в своих руках гауляйтеров и руководителей государственного аппарата.

Гиммлера не покидала мысль о возможной дуэли с партией, зная о ее неприязни к себе. Поэтому он старался избегать возможных столкновений, пока это позволял престиж ордена. Партийная бюрократия — аппаратчики, люди, жаждавшие получения высоких должностей, золотых петлиц и богатств, — отвергала с презрением этого учителишку с его культом ордена и древних германцев, даже внешне не производившего должного впечатления. Для партии он оставался чужаком, какую бы форму ни надевал. Казавшийся всемогущим, рейхсфюрер СС болезненно реагировал на любую партийную критику. Если в кругу своих приближенных он иногда позволял себе грозные высказывания, что, мол, порядок в Германии будет установлен лишь тогда, когда последний гауляйтер будет повешен на фонарном столбе, то партийным иерархам достаточно было кашлянуть, чтобы сбить Гиммлера с толку.

Даже его письменные приказы и распоряжения о недопустимости слежки за партийными функционерами и вмешательстве СД в партийные дела свидетельствовали о слабости Гиммлера. С раздражением воспринимал он жалобы и замечания борманской канцелярии в отношении критических заметок и статей в адрес партии на страницах «Черного корпуса», изливая свой гнев на ее редакторов. Когда, например, руководительница имперского женского союза Гертруда Шольц-Клинк подвергла критике «Черный корпус» за шутливую заметку редактора газеты Михеля Мумма по поводу высказывания одного из местных партийных вожаков («Мы размножаемся») в связи с рождением очередного ребенка, Гиммлер строго указал:

«Рейхсфюрер СС не желает, чтобы в „Черном корпусе“ впредь печатались статьи Михеля Мумма, поскольку они слишком часто дают повод к жалобам и недовольству».

Когда рейхсляйтер Карл Филер высказал возмущение, что «Черный корпус» использует, «как когда-то еврейские газетенки, любой повод заклеймить все чиновничество, как бюрократов и консерваторов», или Борман потребовал оставить в покое отдельных товарищей по партии, редакция получала очередной нагоняй от Гиммлера. 2 мая 1941 года он написал главному редактору: «Это происходит оттого, что ваша когда-то высокочтимая газета снизошла до кухонных сплетен. Откажитесь, наконец, от этих глупых шуточек, которые нисколько не интересуют читателей, доставляя удовольствие лишь господам писакам, желающим удовлетворить свою внутреннюю потребность».

У Гиммлера были и личные причины поддерживать хорошие отношения с партийным кардиналом Борманом. В 1940 году шеф СС фактически порвал с женою Маргой, особой нервной и взбалмошной, и завязал любовные отношения со своей бывшей секретаршей Хедвигой Хёсхен Поттхаст, красивой девушкой, уроженкой Кёльна. Дочь торговца, родившаяся 6 февраля 1912 года, она после окончания мангеймской высшей торговой школы поступила в 1937 году на работу в секретариат рейхсфюрера СС в качестве секретарши. Хедвига произвела на него большое впечатление. Он хотел было развестись с женою, но так и не решился. Любовный роман имел свои последствия: в начале 1942 года Хедвига родила дочку Хельгу, а в 1944 году еще и Нанетту-Доротею.

Гиммлер попал в сложное положение. Он не мог более допустить, чтобы маленькая дочка жила с ее матерью в квартире, арендуемой у семьи Мюллеров в берлинском районе Штеглиц по улице Бисмаркштрассе, 48. Надо было найти для них дом, причем спешно, так как родители Хедвиги требовали, чтобы дочь прекратила свою связь с рейхсфюрером СС. Они считали, что Гиммлер, будучи женатым человеком, не должен был брать ее на содержание. Невестка Хедвиги Хильда Поттхаст, жена погибшего на Восточном фронте ее брата Вальтера, написала ей письмо: «Из-за родителей мне хотелось бы, чтобы ты поскорее вышла замуж. Боюсь, что у тебя с родителями примирения не будет. Но они простят тебя, если ты с ним расстанешься или же он освободится для тебя… Ведь он женат, и они видят во всей этой истории обман жены и неуважение к тебе. Твоя мать спрашивала, знает ли его жена о его связи, и я вынуждена была сказать, что, судя по моим сведениям, нет. Она расценила это как трусость с его стороны. Твои родители очень за тебя переживают…»

Гиммлер должен был приобрести дом, если не хотел потерять Хедвигу, но на какие средства? Хозяин империи СС, распорядитель заводов и фабрик, повелитель самого большого полицейского аппарата, личных капиталов не имел. И он вынужден был взять в партийной кассе кредит. Борман распорядился выдать ему 80 000 марок, на которые Гиммлер построил для Хедвиги домик у озера Кёнигсзее в районе Шёнау. Между Гиммлером и Борманом возник временный альянс, так как жившая в одиночестве любовница Гиммлера подружилась с женою Бормана Гердой, дом которой находился неподалеку.

Как и их жены, Борман и Гиммлер поддерживали тесные контакты между собой. Герда Борман даже написала своему мужу записку: «Папочка, можно с трудом себе представить, что бы могло произойти, если бы вы с Генрихом обо всем не побеспокоились. Фюрер ведь не может делать все сам. Поэтому вы должны держаться друг друга и проявлять взаимную заботу».

И Борман старался, заботясь, чтобы влияние «дядюшки Генриха» не переходило определенных границ, поддержав его даже тогда, когда тот впал в малодушие. Однако он устраивал ему головомойки за любую попытку критиковать шефа — Гитлера. Как-то Гиммлер пожаловался приятелю, что Гитлер бывает к нему несправедлив и он хорош лишь тогда, когда успешно формирует новые дивизии. Борман успокоил его, но в то же время предупредил, чтобы он не слишком критиковал Адольфа Гитлера. А своей жене Герде сказал: «У него невыносимо холодная критика. Что бы ни говорилось и ни делалось, фюрер остается фюрером! Что бы мы делали без него?»

Такому духовнику Гиммлер не хотел противопоставлять агрессивную мощь «черного ордена», пока не затрагивались существенные интересы СС. И он запретил любую критику в адрес партии.

Однако шеф СС недооценил степени тщеславия и рвения своих подчиненных, у которых не было личных причин отказываться от нападок на партию. Одним из них был Отто Олендорф, стоявший во главе СД внутренних районов страны и бывший самой противоречивой личностью в СС: с одной стороны, он приказал уничтожить 70 000 евреев, а с другой — выражал недовольство примитивностью власть имущих. Он так и остался загадкой для историков.

Друзья Олендорфа попытались даже изобразить его впоследствии как некоего сопротивленца, глашатая «позитивной оппозиции», как выразился Юстус Байер, один из районных партийных деятелей. Но они умолчали о том, что эта оппозиция не была добровольной, так как бригадефюрер СС Олендорф оказался скорее жертвой автоматизма, самим же им придуманного. Его идея заключалась в регистрации без всяких прикрас мыслей и поступков немцев, о чем он затем докладывал два-три раза в неделю в так называемых «сообщениях из рейха» высшему руководству. Естественно, что такая важная политическая область жизни народа, как партия и ее деятельность, не обходилась молчанием.

Сотрудники Олендорфа протоколировали факты мании величия и заносчивости партийных бонз, недостатки партийной пропаганды, хозяйственные упущения в районах и округах. Так что у Олендорфа даже появилось опасение, что донесения его ведомства могли создать у руководства мнение: «партия представляет собой нечто негативное и вредное и фюреру вместе с рейхсфюрером СС необходимо принять жесткие меры по искоренению в ней бюрократизма». В своих распоряжениях он указывал поэтому на необходимость укрепления власти национал-социализма, говоря, что «правовая действительность должна обязательно увязываться с основными политическими и мировоззренческими положениями национал-социализма».

В отношении принципов свободы человека мысли его нисколько не отличались от манипуляторов правами типа Роланда Фрайслера, обозвавшего попытавшегося выступить с критикой полицейского режима Ханса Франка «сообщником британских плутократов». В своем докладе в октябре 1942 года Олендорф блестяще доказал, что бесправие — есть высшее проявление права, поскольку, мол, направлено не на обеспечение прав каждого человека в отдельности, а на безопасность всего общества. Правовое обеспечение, по его мнению, равнозначно понятию безопасности рейха, и если в результате деятельности слабого в мировоззренческом плане судейского корпуса возникнут какие-либо угрозы, полиция должна внести свои коррекции и подправить слишком слабые приговоры. Да и само понятие правового обеспечения Олендорф считал «банальным».

Видя недостатки, глупости и порочность в партии, идеальная картина национал-социализма у ортодокса Олендорфа стала, однако, постепенно тускнеть. Каждый новый доклад подчиненных углублял в нем уверенность, что партия больна раком, метастазы которого скоро проникнут в здоровые органы режима. По поводу его подавленного настроения Гиммлер сказал: «По-видимому, у него больна печень или желчный пузырь. Его доклады становятся все мрачнее, и он смотрит на мир столь пессимистично, что за этим наверняка скрывается какая-то болезнь, сказывающаяся на его психике».

До шефа СС не доходило, что интеллектуал Олендорф страдал от того, что ежедневно читал в докладах своей службы, из которых следовало: симпатии населения в отношении партии и режима падают с каждым днем.

Вот каковым было, например, донесение из Бюнде от 13 мая 1941 года: "Ни одно событие не вызывало до сих пор такой реакции, как известие о том, что заместитель фюрера Гесс улетел в Англию. Распространяются самые невероятные слухи, и люди не верят в его умопомешательство. Отмечены разговоры о моральном поражении… новом разрыве между «старыми бойцами…»

А 24 июня 1941 года из Миндена пришло сообщение: «Событие прошедшего воскресенья — начало войны с Россией — подействовало почти на всех ошеломляюще. Даже и то, что фюрер испросил благословение Бога на ведение этой войны, не окрасило настроение населения в розовые тона».

Чем ожесточеннее становились боевые действия, тем пессимистичнее звучали донесения. И все большей критике подвергалась пропагандистская деятельность партии и Иосифа Геббельса. В донесении из Эрфурта от 12 января 1942 года говорилось: «Пропаганда, развернутая прессой в последнюю неделю, производит на население угнетающее впечатление. Ни заголовки, в особенности в газете „Тюрингер гауцайтунг“, ни комментарии к отдельным сообщениям не носят серьезного характера, а предлагающиеся выводы настолько утрированы, что газета вообще не принимается уже всерьез».

В очередном донесении Олендорф вычитал: «Статья доктора Геббельса в „Рейхе“ от 11. 01. 1942 года не нашла у населения восторженного восприятия. Если он утверждает, что место Черчилля на сцене в варьете, а не в правительстве огромной империи, то это ведет к недооценке противника. Доктору Геббельсу, как руководителю немецкой пропаганды, пора прекратить произносить подобные глупости».

По поводу другой статьи Геббельса из Эрфурта доложили: «Это слова, которые могли бы быть восприняты из уст какого-нибудь квартального партийного деятеля, но не рейхсминистра пропаганды».

Партийному руководству очень скоро стало известно о «сообщениях из рейха» Олендорфа, которые вызвали переполох у аппаратчиков. Против системы сбора информации службой безопасности поднялась целая волна протестов. Партийные функционеры жаловались Мартину Борману и упрекали рейхсфюрера СС, что СД переходит установленные границы. Дело стало принимать такой оборот, будто бы в СД засели вражеские агенты. Польский генерал-губернатор Ханс Франк заявил, что «эти донесения — не более как измышления шпиков самого гнусного порядка». Гауляйтер Альберт Флориан написал в партийную канцелярию 30 ноября 1942 года: «Мои предположения, что СД сует свой нос в партийные дела.., к сожалению, подтвердились. Исходя из целей самозащиты… я прикажу всем своим сотрудникам не выполнять просьб и обращений СД без моего личного разрешения».

«Я запрещаю вынюхивание любого рода сведений со стороны СД, — сообщал гауляйтер Карл Вайнрих, — Мы ведь не в России, где все подвержены слежке ГПУ».

Партийные функционеры, проводя превентивные меры против СД, пытались вскрыть и парализовать агентурную сеть службы безопасности. Руководитель данцигской районной партийной организации Кампе на совещании местных партийных деятелей задал с трибуны вопрос: «Кто из вас является так называемым доверенным лицом СД?»

Когда один из них (это был некто Поле из городка Прауста) видимо, не видя в этом ничего предосудительного, подтвердил это, Кампе обрушился на него, сравнивая доверенных лиц со шпионами, не имеющими ни родины, ни совести. Из зала послышались крики: «Шпион!», «Это — методы Чека!» и тому подобные. Кто-то из присутствовавших позже заявил: «Должен отметить, что был очень удивлен, видя ту ненависть, которая проявилась со стороны партийных лидеров по отношению к СС».

Возмущенные аппаратчики ставили перед информаторами СД ультиматум: быть либо с НСДАП, либо с СС. Кампе, в частности, наставлял Поле, что нельзя одновременно подчиняться гауляйтеру и «господину Гиммлеру». Руководство СА запретило любое сотрудничество с СД. Так, шарфюрер СА Герман Шпрингер, являвшийся заместителем квартального представителя СД, получил из своего полка уведомление, в котором говорилось: «В соответствии с приказом начальника группы СА „Висла“ штурмовики не должны находиться на службе СД. В течение восьми дней вы обязаны представить письменное объяснение и клятвенное заверение, что вышли из СД. В противном случае вы будете уволены из СА».

Аппаратчики стремились изобразить доверенных лиц СД как доносчиков, врагов партии и их обезвредить. Тот же Кампе устроил партийный суд над Куртом Элертом — консультантом СД, обвинив его в противоправных действиях, несовместимых с членством в НСДАП.

Целый ряд партийных функционеров объявили СД самый настоящий бойкот. Гауляйтер Вильгельм Кубе, генеральный комиссар Белоруссии, запретил всем своим сотрудникам общение с представителями службы безопасности: никто из них не имел права посещения административных помещений СД, а служебные вопросы надлежало решать только в здании рейхскомиссариата, имея предварительно разрешение самого гауляйтера.

Даже Борман сделал 2 февраля 1943 года предупреждение Гиммлеру: «Недавно я уже обращал ваше внимание, что у многих гауляйтеров сложилось впечатление, будто бы СД видит свою главную задачу в наблюдении за политическим руководством и слежкой за работой партии. Мне представляется необходимым, чтобы вы в ближайшее же время направили всем гауляйтерам циркулярное письмо с объяснением истинного положения дел».

Поскольку шум, поднимаемый партийными функционерами, становился все громче, Гиммлер был вынужден уступить. 18 марта 1943 года он направил Борману письмо, в котором заверил того, что «СД имеет строжайший приказ не заниматься внутрипартийными делами». Борман был удовлетворен, зная, что Гиммлер не очень-то и любил Олендорфа.

«Честно говоря, я не перевариваю Олендорфа, — признался Гиммлер своему лечащему врачу Керстену. — Это — человек, не понимающий юмора, считающий, что знает все лучше других, и видящий в себе рыцаря, охраняющего святой Грааль, имея партийный значок в золоте и невысокий порядковый номер члена партии».

Вне всякого сомнения, из-за Олендорфа Гиммлер не стал ввязываться в споры с партией. Поэтому он ограничивал сферу деятельности СД, отдавая одно распоряжение за другим.

«Сообщения из рейха», посылаемые Гиммлеру, часто возвращались Олендорфу в разорванном виде с угрозой арестовать его и разогнать все его управление, если он будет продолжать совать свой нос в партийные дела. Гитлеру рейхсфюрер эти «сообщения» не посылал, говоря: «Они обычно столь пессимистичны, что могут отрицательно повлиять на настроение фюрера и снизят его работоспособность».

«А если они соответствуют действительности?» — спросил Керстен.

«Это все равно, — отреагировал Гиммлер. — Я должен избавить фюрера от мелких негативных факторов, хотя кое-что и представляется важным».

Но Олендорф не спешил исполнять приказы рейхсфюрера, и его сотрудники продолжали вести наблюдение за партийными аппаратчиками. Тогда Геббельс решил привести в движение лавину, которая с помощью Бормана должна была похоронить Олендорфа. Он потребовал запретить «сообщения» или, по крайней мере, представлять их в министерство пропаганды для подготовки объединенной информации.

К тому же министр пропаганды запретил распространение «сообщений» в отделах своего министерства, хотя они подчас и отражали истинное настроение населения.

12 мая 1943 года Геббельс записал в своем дневнике: «Рейхсфюрер СС проявил готовность прекратить сбор информации службой безопасности, так как она носит пораженческий характер».

Когда в августе 1943 года Гиммлер был назначен рейхсминистром внутренних дел, отношения его с шефом партийной канцелярии Борманом резко обострились, и между СС и партией возникла конфронтация.

Борман присоединился к кругу противников СД и потребовал неукоснительного выполнения партийных распоряжений, которые гласили: оценка внутрипартийных дел и дача характеристик на государственных чиновников относятся исключительно к сфере деятельности партии.

Противники службы безопасности шаг за шагом ограничивали активность аппарата Олендорфа. Летом 1943 года число лиц, получавших «сведения», было значительно сокращено, а через год они были вообще запрещены. Одновременно Борман запретил всем функционерам НСДАП сотрудничать с СД даже на общественных началах. Вскоре такой запрет вынес немецкий рабочий фронт. СА сделало это раньше.

Стал ли Генрих Гиммлер выступать против преследований своей службы безопасности и мобилизовал ли в ее защиту все имеющиеся у него силы? Нет, он и не посмел возражать. По этому поводу Олендорф сказал: «У него была сила, но он ею не воспользовался: и сам Гиммлер, и его сила оказались мыльным пузырем».

Чтобы как-то спасти СД, Гиммлер прибегнул к тактике оттягивания переговоров с партийной канцелярией о новых задачах службы, надеясь на чудо. И эти переговоры шли до самого конца войны. Вместе с тем Гиммлер своей властью передал СД целый ряд функций полицейско-правового характера, принадлежавших министерству внутренних дел.

Уклонение Гиммлера от схватки с партийным аппаратом свидетельствовало о внутренней слабости ордена, прикрытой с фасада тоталитарным единением. Дело в том, что руководство СС так и не решило до конца, в чем собственно заключаются ее интересы. Монолитность «черного ордена» была на самом деле мифом.

Да Гиммлер и не питал иллюзий в этом плане. Еще в 1940 году, выступая перед офицерским составом лейбштандарта «Адольф Гитлер», он высказал свою озабоченность: «Войска СС будут живы только в том случае, если будет жива СС как организация и если весь корпус осознает, что одна его часть немыслима без другой».

А в октябре 1943 года, обращаясь к группенфюрерам СС в Познани, он сформулировал свою мысль еще более отчетливо; «Нельзя допустить, чтобы СС и полиция отделились друг от друга. Случится беда, если оба этих ведомства, ложно понимая свои задачи, попытаются стать самостоятельными. Это будет означать конец СС, закат „черного ордена“. Если внутренние связи нашей организации ослабнут, то все, можете быть в этом уверены, в течение жизни одного поколения или даже раньше возвратится в прежнее ничто, не имеющее практически никакого значения и веса».

Такие высказывания отражают сомнения человека, который, создавая все новые и новые организации, предприятия и фирмы, оказался перед реальной опасностью потери над ними контроля. К тому же склонный к недоверчивости Гиммлер временами задавался вопросом, является ли он все еще хозяином в собственном доме, видя суверенные устремления и жажду власти целого ряда своих подчиненных. А постоянный рост организации вызывал необходимость призыва в ее ряды людей, не соответствовавших требованиям идеального национал-социалиста".

Даже в верхний эшелон СС постепенно попадали элементы, превращавшие охранные отряды в некую плюралистическую формацию в рамках тоталитарной диктатуры фюрера.

«К сожалению, — возмущался Андреас Шмидт, шеф организации румынских немцев, зять Готтлоба Бергера, — даже члены охранных отрядов в трудные времена не могли создать единый фронт, продолжая свои интриги и усугубляя возникавшие трудности».

Разнообразие интересов организаций, входивших в СС, и внушавшаяся в течение ряда лет идея избранности порождала у многих руководителей СС манию величия, вступавшую в конфликт с общими интересами ордена. Стремившиеся к власти и престижу фюреры СС часто вели между собой борьбу, наносившую ущерб организации, противопоставляя собственные клановые амбиции интересам и даже приказам Гиммлера.

В 1937 году Гиммлер ввел высшие должности для руководства СС и полиции, преследуя две цели: они должны были цементировать эти составляющие в единое целое — «государственный охранный корпус» в округах и землях и осуществлять контроль в качестве представителей Гиммлера над местными подразделениями СС и полиции. Рейхсфюрера СС постоянно преследовал страх, как бы отдельные части громадной империи СС не отделились и не стали самостоятельными, а их обюрократившиеся начальники не подорвали его властные позиции. Так что высшие чины должны были стать и определенным противовесом растущей мощи главных управлений и ведомств СС.

Могучие великие визири берлинских главных управлений и ведомств, однако, постарались лишить вице-королей эсэсовского султана дисциплинарной власти и ограничить их деятельность представительскими задачами. И если в оккупированных областях Европы Гиммлеру удалось закрепить за ними некоторые властные полномочия, то в самой Германии эсэсовские подразделения старались игнорировать этих вице-королей, а главные управления и ведомства заботились о том, чтобы они не стали слишком могущественными. Так, главное управление полиции общественного порядка отказывалось предоставить им дисциплинарные права и прерогативу назначения на должности, а в России смогло даже подчинить их себе. Комендант гамбургского концлагеря отказался представить такому чину данные о численности заключенных, ссылаясь на категорическое запрещение, а командир штандарта «Мертвая голова» оберфюрер СС Лео фон Йена оспорил право соответствующего высшего эсэсовского и полицейского чина Крюгера требовать от него данные о численности, боеспособности и настроениях своего полка.

Войска СС всячески сопротивлялись попыткам гиммлеровских чинов получить полномочия на отдачу приказов. Когда тот же Крюгер приказал фон Йену изменить дислокацию его полка в связи с планируемой операцией против польских партизан, тот отказался выполнять его приказ и отослал к своему генеральному инспектору, сказав, что только тот имеет право решать такие вопросы.

Гиммлер, узнав о неповиновении своих подчиненных, был взбешен и отдал целый ряд новых распоряжений и приказов, регламентирующих компетенции высших эсэсовских и полицейских чинов. 16 марта 1942 года он предупредил строптивых начальников: «Прошу подумать о том, что вы сами можете оказаться в подобном положении, не имея ни власти, ни уважения. И что произойдет с СС и полицией через 10 лет, если и далее сохранится такая обстановка».

Гиммлер наделил своих сатрапов расширенными полномочиями, подчинив в зоне их ответственности все подразделения и учреждения СС, начальников полиции общественного порядка, полиции безопасности и СД, а также местные представительства главного административного управления, не забыв и войска СС.

Тем не менее главные управления и ведомства не усмирили свою строптивость, судя по «временным служебным распоряжениям» от 8 января 1943 года, в которых все члены СС подчинялись высшим эсэсовским и полицейским чинам в вопросах поведения и жизненной позиции, приказы же и распоряжения в области своей компетенции могли отдавать соответствующие главные управления и ведомства.

Рейхсфюреру СС стало ясно, что авторитет его высших чинов остался лишь на бумаге.

Гиммлер неоднократно возвращался к вопросу о единстве СС. В 1943 году он говорил: «Для всех без исключения фюреров СС орден СС со всеми его ответвлениями должен быть единым блоком, единым организмом».

Акты различных третейских разбирательств и многочисленных дисциплинарных нарушений свидетельствуют, однако, что орден в действительности представлял собой скопище самых различных и даже воинствующих элементов. Среди высшего руководства СС вряд ли нашелся хоть один человек, который бы не обвинил другого в отклонениях от политической линии и попрании идей охранных отрядов. Высший эсэсовский и полицейский чин в Сербии, группенфюрер СС Август Майзнер, возбудил судебное разбирательство против своего коллеги, группенфюрера СС Харальда Турнера, начальника тамошней военной администрации, за то, что тот в пьяном виде разболтал в местном ресторане подробности предстоявшей операции против партизан и тем самым, мол, выдал военную тайну. Майзнер обвинил Турнера и в деяниях, направленных против вермахта, видя в нем опасного конкурента.

Турнер так отреагировал на это, обращаясь к Майзнеру: «Своими действиями вы доказали, к сожалению, что ничего не поняли в сути ордена СС, который должен представлять собой сообщество людей, давших единую клятву. В еще меньшей степени это касается моей идеи ограничить властные вожделения вермахта и обеспечить нашими совместными усилиями свое господствующее положение в регионе».

Бригадефюрер СС Отто Вехтер, губернатор Галиции, будучи адептом национал-социализма, встал тем не менее на сторону противника СС генерал-губернатора Франка, когда верный пес Гиммлера Крюгер начал против него борьбу. Вехтер заявил, что открытый им крестовый поход наносит ущерб авторитету немцев. Крюгер ответил на его выступление, заявив: «Хотя вы и носите форму бригадефюрера, своими действиями еще ни разу не доказали, что являетесь членом СС».

Когда Отто Олендорф обвинил главного редактора «Черного корпуса» штандартенфюрера СС Гюнтера д'Альквена в гнусных выпадах против профессионалов, журналист ответил, что воззрения Олендорфа не соответствуют идеям и интересам СС. Олендорф обратился в административное управление с просьбой призвать штандартенфюрера к порядку. Личный секретарь Гиммлера, Рудольф Брандт, посоветовал им примириться, чтобы сотрудничать в дальнейшем в интересах СС.

Группенфюрер СС Готтлоб Бергер постоянно жаловался на нападки на него коллег, в особенности со стороны обергруппенфюрера СС наследного принца цу Вальдекк-Пирмонта. Когда принц узнал о методах сотрудников Бергера по вовлечению «добровольцев» в войска СС и возбудил дело против вербовщика хауптштурмфюрера СС Ланге, Бергер взорвался:

«В результате действий верховного чина СС и полиции создается катастрофическое положение, поскольку Ланге вмешивается в сферу деятельности католической церкви и сует свой нос в дело, давно уже решенное в ходе личных переговоров, возможно „собирая компрометирующие материалы“ и допрашивая родителей».

Группенфюрер СС Артур Зайсс-Инкварт, рейхскомиссар оккупированной Голландии, выступал против инициированного из Берлина формирования подразделений СС из местных жителей, поддерживая добрые отношения с движением Адриана Муссерта, заклейменного Гиммлером как «коррупционера».

В Бельгии борьбу между собой вели сразу три эсэсовские группировки. Группенфюрер СС Эггерт Реедер, начальник военной администрации в оккупированных Бельгии и Северной Франции, поддерживал фламандских националистов, выступавших за объединение фламандских районов Бельгии с Голландией. Готтлоб Бергер опекал организацию бельгийских колаборационистов, настаивавших на отделении фламандских районов от Бельгии и присоединении их к Германии. Бельгийский же фашистский лидер Леон Дегрель вступил со своими единомышленниками в войска СС, «чтобы сохранить единую Бельгию».

Тот же Бергер настраивал командира датского добровольческого объединения «Дания» штурмбанфюрера СС Мартинсена против датского последователя национал-социализма Фритса Клаузена, пока не понял, что Мартинсен на самом деле — противник немецкой политики в Дании.

А в главных административно-хозяйственных и оперативном управлениниях штаба СС находились финские добровольцы, имевшие эсэсовские звания, в истинную задачу которых входило негласное наблюдение за контактами СС с Финляндией.

Из такого клубка личных и национальных интересов было, конечно, трудно создать единую организацию. К тому же агрессивный индивидуализм эсэсовских лидеров не останавливал их даже перед личностью рейхсфюрера СС. Поэтому «имперский Хайни» думал не столько о единстве ордена, сколько о том, чтобы сохранить свои позиции. Гиммлер имел привычку не принимать сразу нескольких подчиненных, обрушивая на каждого из них лавину приказов и распоряжений.

«О вас говорят, что вы не хотите слушать тех, кто видит и называет вещи таковыми, какие они есть на самом деле, — написал однажды Гиммлеру старший охранник концлагерей группенфюрер СС Теодор Айке. — А ведь те, кто твердит „Так точно“ и „Слушаюсь“, оказывают своим начальникам плохую службу».

Иногда тон обращений некоторых фюреров СС становился столь непочтительным, что рейхсфюрер СС был вынужден запретить лейтенантский жаргон. Бергер поддержал Гиммлера, заявив: «Критика необходима, однако критика начальников и высших инстанций недопустима и недостойна. К сожалению, у нас есть еще руководители, недалеко ушедшие от лейтенантского уровня».

Бергер, самый верный из преданных Гиммлеру людей, давал ему иногда советы, как ликвидировать непослушание в высших эшелонах СС. 2 декабря 1940 года он, например предложил создать некий орган, который следил бы за членами ордена и предупреждал их, прежде чем они попытаются встать на стезю злоупотребления своим положением.

«Если эти личности будут трижды уличены в неверности интересам рейхсфюрера, — говорил он, — то они должны будут либо выйти из охранных отрядов добровольно, либо будут выброшены из них, так как нарушат основной закон — верности рейхсфюреру. Когда такое произойдет с двумя-тремя фюрерами, об этом пойдут разговоры, и наш престиж заметно возрастет».

Гиммлер применял и собственные методы воздействия на непослушных: грубые окрики (из практики школьного учителя), слежка даже за высокопоставленными руководителями, дача одного и того же поручения нескольким фюрерам, введение системы контроля. Постоянные порицания преследовали единую цель — напомнить самым различным фюрерам, что единственным источником их власти является рейхсфюрер.

Так, например, он заявил бригадефюреру СС Хинце: Я дал вам шанс стать фюрером СС и полиции. Если вы не поймете этого и проявите непослушание или манию величия, или же ударитесь в пьянство, то будете сами виноваты в том, что из вас ничего не получится".

Через некоторое время в его адрес последовал очередной окрик: «Доложитесь обергруппенфюреру СС Джеккельну, как вам было приказано. Надо не говорить, а работать».

Оберфюрер СС, профессор, доктор Арнольд Вальдшмидт получил следующий нагоняй: «В будущем ожидаю от вас, как от старого члена партии и СС, что вы будете неукоснительно придерживаться мнения фюрера. На этот раз, хотя вы и нанесли ущерб престижу СС и германизму, я не сделаю никаких выводов. Но разрешения на выезд за рубеж вы пока не получите».

Даже самые опытные обергруппенфюреры получали различные указания. Так, верховный представитель СС и полиции Юго-Запада получил депешу: «Напоминаю вам, что в нынешние трудные времена необходимо, наконец, проявить жесткость и соответствующий размах, дабы положить конец паническим настроениям».

А к старому сопернику и другу, с которым они были на «ты», оберстгруппенфюреру СС Курту Далюге, Гиммлер обратился с призывом:

«Заклинаю тебя навести железною рукою необходимый порядок и покончить с чиновничьим духом, вырвав его с корнем раз и навсегда».

Рейхсфюрер вмешивался даже в семейную жизнь своих подчиненных.

16 мая 1944 года он написал верховному представителю в Дании: «Прошу вас провести с женою необходимую воспитательную работу, чтобы она прекратила высказывать громко свое мнение о политических делах в оккупированной нами стране и о самом гауляйтере где ни попало. У меня сложилось впечатление, что вы не оказываете своей молодой жене должного внимания и не воспитываете ее так, как это следует делать фюреру СС».

Вместе с тем он дал указание следить за высшим руководящим составом СС и докладывать ему о любых неполадках в их семейной жизни. Многих из них буквально преследовали анонимные письма.

То, что Гиммлер придавал большое значение анонимным «сигналам», почувствовал на себе обергруппенфюрер СС Освальд Поль, начальник главного административного управления штаба СС, который должен был дать объяснение рейхсфюреру по поводу одного такого письма. А в нем утверждалось, будто бы его шурин, руководитель немецкого Красного Креста, занимался хищениями из подчиненного ему склада этой организации в Нойбабельсберге. Когда Поль прочитал эту пачкотню, он написал сал письмо гиммлеровскому секретарю Брандту, в котором выразил свой протест против придаваемого рейхсфюрером внимания подобным «сообщениям»:

«Отношение рейхсфюрера к анонимкам вызывает недоумение и отрицательную реакцию у большинства наших людей. Я лично бросаю каждое такое письмо туда, где ему надлежит быть — в огонь камина».

К такой критике Гиммлер отнесся с яростью и продиктовал циркуляр, датированный 29 августа 1941 года: «Поскольку до сих пор принято, что характеристику подчиненным дают их начальники, я и впредь буду квалифицировать группенфюреров и обергруппенфюреров по количеству анонимных писем, поступающих из их округов».

Один фюрер СС контролировал другого. Так, обергруппенфюрер СС Вольф переправил группенфюреру Кальтенбруннеру полученное им донесение, из которого явствовало, что группенфюрер использует казенный бензин для поездок к семье. Бригадефюрер Олендорф преподнес обергруппенфюреру Вольфу сообщение, что тот слишком часто пользуется служебной автомашиной для доставки на свою квартиру бесчисленного количества уток и гусей.

Осуществляя контроль за подчиненными, Гиммлер пользовался, кроме того, услугами лиц, не состоящих в СС. Еще в 1940 году он привлек для этих целей человека, очень скоро ставшего самым ненавистным для членов «черного ордена». Это был доктор Рихард Корхер, убежденный католик и один из лучших статистиков рейха. Вюрцбургское партийное правление характеризовало его как человека «боязливого, несколько стеснительного, легко возбуждающегося и с повышенной чувствительностью». Он менее всего подходил бы на роль лица, должного обуздать грубых и самолюбивых эсэсовских руководителей. Гиммлер назначил его инспектором по вопросам статистики при своем штабе с задачей проверки документации главных управлений. Начальники их тут же объединились, чтобы прибрать его к рукам, а Бергер попытался привлечь на свою сторону, предложив: «Корхер, переходи ко мне. Я сделаю тебя штандартенфюрером». Но тот отказался. Вскоре Корхер обнаружил, что различные начальники приукрашивают деятельность своих управлений не только по малому, но и по большому счету. Более того, подсчитав численность сотрудников, он сделал вывод, что из них можно сформировать три боеспособные дивизии, не нанеся при этом никакого ущерба административной работе.

Донесения о детской смертности были, как правило, вымышленными или искаженными. Так, главный врач «лебенсборна» доктор Грегор Эбнер показывал вместо восьми всего четыре процента смертности новорожденных.

Когда группенфюрер СС Грайфельт, начальник управления штаба, доложил, обойдя Корхера, о проведении выставки картин в Познани, тот возмутился, сказав, что его пытаются поставить перед совершившимися фактами, и пригрозил «закрыть свою лавочку вследствии пассивного противодействия со стороны начальников главных управлений и попросить рейхсфюрера СС освободить его от неблагодарной работы».

Между статистиком и главными управлениями началась открытая война. В своих жалобах рейхсфюреру СС они докладывали о «немыслимом поведении Корхера», неправомерном использовании им служебной автомашины и тому подобном. Бергер заявил даже, что «место Корхера — среди покойников».

Обергруппенфюрер СС Рихард Хильдебрандт, новый начальник главного управления по расовым вопросам и поселениям, вызвал к себе Корхера 12 августа 1943 года на беседу, в ходе которой обвинил его в незаконном присвоении прав цензуры. Далее о происшедшем Корхер доложил Гиммлеру: «Когда я собрался уходить, Хильдебрандт заявил: „Я не потерплю ваших грубых и глупых выходок“, на что я ответил: „Это касается прежде всего — вас“. Отдав честь, я направился к двери. Обергруппенфюрер вскочил, догнал меня и залепил две пощечины, крикнув: „А теперь убирайтесь!“. Отвечать на это хамство я не стал и ушел».

Корхер ожидал реакции Гиммлера, но тот ничего не предпринимал.

Со стороны Хильдебрандта последовало лишь неуклюжее извинение и то не самому Корхеру, а в адрес Гиммлера. Хильдебрандт написал:

"Глубокоуважаемый рейхсфюрер! Прошу покорно передать оберрегирунгсрату доктору Корхеру мое сожаление по поводу случая моего рукоприкладства по отношению к нему. Хайль Гитлер!

Ваш Хильдебрандт".

Рихард Корхер понял, что Гиммлер, по всей видимости, не в состоянии защитить своего инспектора и направился в Регенсбург, где создал по заданию рейхсфюрера научно-статистический институт. Теперь он стал недосягаемым для начальников главных управлений.

Эпизод с Корхером показывает, сколь самостоятельными стали позиции главных управлений и ведомств в рамках СС. Правда, они действовали сплоченно только в случаях общей опасности, обычно же каждый из них шел собственной дорогой.

"Вместо того чтобы все организации СС, как того хотел Гиммлер, составляли единое целое, — дал свою оценку уже после войны оберфюрер СС Райнеке, — они, вследствие различий выполняемых ими задач, действовали разрозненно.

Нередко каждая из организаций проводила в жизнь собственную политику. Взять хотя бы еврейский вопрос. Главное управление имперской безопасности преследовало цель уничтожения всех евреев, тогда как главное административно-хозяйственное управление штаба СС выступало за сохранение тех из них, кто был работоспособным. Главное управление имперской безопасности проводило к тому же в оккупированных районах России политику обращения с русским населением как с «недочеловеками», другое же главное управление СС выступало за формирование так называемой «русской освободительной армии» под немецким командованием. Гестапо в вопросах государственной безопасности занимало более жесткую позицию, чем СД, например, в отношении слушания радиопередач противника. Главное административно-хозяйственное управление пыталось вывести все предприятия и фирмы, принадлежавшие СС, из-под контроля государства, Олендорф же со своими приспешниками старался установить надзор над ними со стороны государственных органов.

В Румынии проводились четыре разных направления политики СС: рекрутирование как можно большего числа лиц немецкого происхождения (главное управление СС), радикальный подход к ним (управление, занимавшееся вопросами «фольксдойчев»), враждебное отношение к фольскдойчам (отдел, возглавлявшийся штандартенфюрером СС Минке) и персональный подход (генеральный консул Родде).

Наиболее отчетливо стремление к независимости отдельных организаций «черного ордена» видно на примере войск СС, наводивших ужас по всей Европе.

Глава 14

ВОЙСКА СС

В маре 1942 года главное управление имперской безопасности представило Гиммлеру секретный доклад об отношении населения к войскам СС, в котором утверждалось, что они «завоевали своими делами уважение немцев». В особенности подчеркивались хорошие товарищеские взаимоотношения между офицерским и рядовым составом.

Вместе с тем отмечалось, что из-за недостатка хорошо подготовленных в военном отношении офицеров допускались ненужные потери людей. К тому же войска СС, чтобы, как говорится, утереть нос вермахту, первыми ввязывались в боевые действия. Существовало и мнение, что они являлись своеобразными надсмотрщиками за военными. Их подготовка и воспитание личного состава велись таким образом, чтобы подразделения войск СС были готовы в случае необходимости выступить даже против собственных вооруженных сил. Пленных они не брали, уничтожая все и вся.

Как ни в одной другой организации охранных отрядов, в войсках СС отражались многообразие и идеализм «черного ордена». И хотя Гиммлер создал для национал-социалистского режима гвардию, добивавшуюся многочисленных военных успехов на полях сражений, начальники ее были достаточно самостоятельны и не следовали слепо за идеологизированными фантазиями своего рейхсфюрера.

Будучи гвардией партии, воспитанной на идеях бескомпромиссной борьбы идеологий и политики захвата чужих земель и богатств, войска СС с годами все более отходили от гиммлеровского ордена. Вторая мировая война постепенно превратила легионеров рейхсфюрера в нормальных солдат, мало чем отличавшихся от военнослужащих вермахта.

Нюрнбергский трибунал, однако, заклеймил войска СС как «армию людей, находившихся вне закона», и кучку политических фанатиков, поставив ее солдат на одну ступень вместе с убийцами и громилами спецкоманд главного управления имперской безопасности и палачами из концентрационных лагерей.

Бывшие офицеры вермахта могли бы несколько подкорректировать такое одностороннее представление о войсках СС, но многие из них промолчали. А ведь некоторые из них были когда-то рады, когда в боевых порядках рядом оказывались эти элитные части.

Генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг назвал создание войск СС «игрой своевольного ребенка», а генерал Зигфрид Вестфаль обвинил эти войска в том, что они отбирали у вермахта резервы, лучшее вооружение и технику. Генерал-фельдмаршал Эрих фон Манштейн считал даже, что «пролитая СС кровь не всегда оправдывала достигнутые результаты». У целого ряда вояк к тому же оказалась слабая память. Так, тот же Манштейн, заявивший в свое время, что именно благодаря контрудару дивизии СС «Рейх» в августе 1943 года удалось отбросить прорвавшиеся в районе Белгород — Валки советские войска и обеспечить возможность контрнаступательных действий немецких войск западнее Харькова, в своих мемуарах об этом и не вспомнил.

Поэтому представители войск СС пытались доказать то, что, по сути дела, этого и не требовало: войска СС оставались, прежде всего, обычными войсками. Среди авторов мемуаров такого рода следует отметить обергруппенфюрера СС генерал-полковника в отставке Пауля Хауссера, а также представителей сообщества солдат бывших войск СС. Вместе с тем, приводя фиктивные цитаты Гитлера и манипулируя датами, они стремились показать аполитичность не только войск СС, но и их предшественников — подразделений особого назначения, возникших после введения в 1935 году всеобщей воинской обязанности.

На самом деле история войск СС началась значительно раньше. Хроника их отмечается в первые же месяцы после взятия национал-социалистами власти в свои руки, когда появились первые вооруженные подразделения. Они имели сначала легкое стрелковое оружие и предназначались для терроризации еще не до конца разгромленных демократических организаций.

Как правило, эти подразделения, считавшиеся охраной районных партийных организаций, насчитывали до 100 человек. Завершив свое объединение, они получили наименование команд спецназначения и выступали в качестве вспомогательной полиции, поскольку денежное содержание должны были получать в управлениях полиции земель. Если такие команды имели в своем составе по нескольку рот, они получали наименование подразделений «политической готовности» с полной военной структурой: отделения, взводы, роты (штурмы) и батальоны (штурмбаны).

Вскоре сеть таких команд покрыла всю территорию рейха. Ведя политический террор, они практически развязали гражданскую войну, апогеем которой явились события 30 июня 1934 года.

Как мы уже отмечали, для своей личной охраны Адольф Гитлер создал специальное подразделение, поставив во главе его хитрого баварца из крестьян, крепыша Дитриха, 1892 года рождения, которому было присвоено звание группенфюрера СС. Он прошел хорошую жизненную школу, будучи сельскохозяйственным рабочим, слугой, солдатом, полицейским, смотрителем на табачной фабрике, таможенником. Дитрих часто сопровождал Гитлера в агитационных поездках и выступлениях по всей Германии, получив от товарищей по партии кличку «шофер». Вступив в партию в 1928 году, Дитрих сначала был задействован как курьер в нацистском издательстве Франца Эера в Мюнхене, затем принял участие в формировании охранного отряда в Южной Баварии, в 1931 году возглавил эсэсовский округ в Гамбурге, а после взятия власти нацистами был назначен начальником лейб-гвардии канцлера.

Незадолго до этого он по указанию фюрера сформировал в основном из бывших мюнхенских охранников подразделение охраны штаба СС «Берлин», которое расположилось в Александровских казармах, неподалеку от вокзала электрички Фридрихштрассе. Через некоторое время его подразделение было усилено еще двумя ротами и передислоцировано в расположение спецкоманды СС. Осенью 1933 года, получив еще три роты, прошедшие обучение на войсковом полигоне в Ютербоге, подразделение развертывается в охранный батальон «Берлин» и размещается в бывших кадетских корпусах в берлинском районе Лихтерфельде.

Военную подготовку батальон проводил на базе 9-го потсдамского пехотного полка. Товарищам Дитриха, бывшего обер-вахмистра, ставшего первым генерал-полковником войск СС, приходилось потом с трудом изыскивать его военные заслуги. В основном они указывали на то, что он пользовался популярностью в войсках СС, обладал естественным солдатским талантом. Знаний его, однако, не хватало даже на командование полком. Бывший обергруппенфюрер СС Вильгельм Биттрих вспоминал: «Я как-то попытался после получасового доклада пояснить „Зеппу“ Дитриху обстановку на фронте по карте. Но это оказалось бесполезным занятием, так как он так ничего и не понял».

На подобные недостатки своего шефа гвардии Гитлер смотрел сквозь пальцы. По его мнению, ее подразделения не должны были становиться боевыми, а только охранными. Войскам СС была поручена внутренняя служба в новой имперской канцелярии. Двойные посты эсэсовцев в черной форме одежды с белыми портупеями, белыми перчатками и в белых рубашках должны были означить начало новой эры — создания еще одной военной силы наряду с рейхсвером.

На нюрнбергском партийном съезде в сентябре 1933 года Гитлер присвоил охранному батальону название лейбштандарт СС «Адольф Гитлер». Двумя месяцами позже, в десятую годовщину «пивного путча» в Мюнхене, штандарт принес присягу на вечную верность своему фюреру. Тогда никому и в голову не пришло, что тем самым была произведена миниатюрная революция в военно-политической и конституционной областях: лейбштандарт принес присягу канцлеру Адольфу Гитлеру, тогда как верховным главнокомандующим вооруженными силами был президент. Ведь канцлер не мог иметь собственные войска. Хотя штандарт и насчитывал в то время всего несколько сот человек, этот шаг Гитлера обнаружил его двойственную натуру. Гитлер мог использовать находившуюся в его личном подчинении вооруженную часть как в военном плане, так и в качестве инструмента политического террора, а в случае необходимости и против рейхсвера, традиционной вооруженной силы страны.

Сомневающимся в этом был преподан кровавый урок 30 июня 1934 года, когда две роты лейбштандарта направили в Баварию с задачей внезапно напасть на собравшихся в Бад Висзее фюреров СА и всех их арестовать. Специальная команда во главе с Дитрихом, как мы уже отмечали выше, расстреляла тогда во дворе тюрьмы Штадельхайм в Мюнхене шесть видных руководителей СА. А в Берлине оставшиеся подразделения лейбштандарта вели охоту на противников национал-социализма, расстреливая их во дворе лихтерфельдской казармы. В кровавой бане участвовали и отряды политической готовности. Так, подразделение номер 3 (Саксония) убило девять неугодных членов нацистской партии, а в западной и южной частях Германии шла расправа над лидерами СА.

После этих событий у Гиммлера и возникла идея создания крупных вооруженных частей. Гитлер поддержал его задумку, пообещав предоставить для этого оружие, конфискованное у СА. Учтя недовольство командования рейхсвера, Гитлер разрешил формирование только трех отдельных полков СС с раздельной их дислокацией, без инженерных и артиллерийских подразделений.

По согласованию с военным министерством будущие спецподразделения СС — одна из структур охранных отрядов, а следовательно, и партии — предназначались для обеспечения внутренней безопасности режима и могли быть использованы для ведения военных действий только с началом мобилизации и с учетом их боеспособности, а также внутриполитического положения, в рамках рейхсвера. Так было сказано в распоряжении военного министра от 24 сентября 1934 года.

Тем самым эти подразделения должны были выполнять задачи военизированной государственной полиции. Гиммлеру оставалось только объединить лейбштандарт и подразделения политической готовности, которые представляли собой кадровую основу будущей армии СС. Однако рейхсфюрер понял уже скоро, что резервов одной только СС для формирования новой армии недостаточно, к тому же ему были нужны военные специалисты, так как фельдфебели типа «Зеппа» Дитриха не могли составить лицо ядро элитных войск.

Но тут Гиммлер столкнулся с трудноразрешимой проблемой: опытные профессионалы с большим трудом переходили служить в части, мало чем отличавшиеся от полиции. Поэтому приходилось затушевывать их истинную суть в соответствии с приказами Гитлера и рейхсвера.

Только ореол новой гвардии привлек бывших военных в ее ряды. Известную роль сыграла и агитация. Так, эсэсовский судья Пауль Шарфе, встретив на маневрах СА в Оденвальде старого фронтового товарища Пауля Хауссера, бывшего генерала рейхсвера, носившего форму штандартенфюрера СА, переманил его в охранные отряды.

Хауссер, 1880 года рождения, воспитанник прусского кадетского корпуса, сын офицера, получивший подготовку генштабиста, всем своим обликом напоминал прусского офицера. Будучи элегантным, хорошо воспитанным человеком, этот высокорослый худощавый бранденбуржец саркастически относился к своим сослуживцам, из-за чего нажил себе в рейхсвере немало врагов. Его военная карьера свидетельствовала о целенаправленности, хотя в общем-то и была рутинной: пехотное училище, военная академия, служба на штабных должностях в Первую мировую войну на Западном и Восточном фронтах, начальник штаба командования II военного округа, командир 10-го пехотного полка. В январе 1932 года уволился из рядов рейхсвера в чине генерал-лейтенанта. Выйдя на пенсию, Хауссер стал сотрудничать с руководством союза фронтовиков «Стальной шлем». Вскоре там ему предложили должность руководителя земельного отделения Берлина-Бранденбурга. Он поддержал слияние «Стального шлема» с СА и получил от Рёма звание штандартенфюрера СА, а в СС от Гиммлера — штандартенфюрера СС.

Вскоре Гиммлер приступил к реорганизации вооруженных охранных отрядов, отдав 14 декабря 1934 года распоряжение о преобразовании подразделений политической готовности в батальоны и вхождении их в спецчасти. Хауссер должен был сыграть здесь центральную роль, научив эсэсовских солдат тому, чего у них не хватало, — дисциплине, послушанию, выучке и боевой готовности, то есть военным знаниям и умениям.

Новый наставник открыл в начале 1935 года юнкерскую эсэсовскую школу в брауншвейгском герцогском замке, в которой была начата подготовка молодых кадров — будущих командиров батальонов и полков эсэсовской армии. Это — вторая офицерская школа, поскольку первая начала действовать уже с 1 октября 1934 года. Ее основал бывший офицер рейхсвера Пауль Леттов в Бад Тёльце.

Хауссер понимал, что боеспособные части могут быть созданы только в том случае, если их подготовка будет опираться на опыт рейхсвера и его уставы и наставления.

В качестве преподавателей и воспитателей он привлек бывших офицеров полиции, отслуживших рейхсверовских фельдфебелей и молодых энтузиастов военного дела. Выпускники направлялись в отдельные батальоны, которые стали постепенно переформировываться в полки. В Мюнхене из трех батальонов сформировали 1-й эсэсовский полк «Германия» по образцу и подобию пехотных полков рейхсвера с соответствующим вооружением. В Гамбурге создан 2-й полк СС также трехбатальонного состава, лейбштандарт в Берлине был дополнен до моторизованного полка, а в Вене в 1938 году сформирован 3-й эсэсовский пехотный полк «Фюрер». Формирование спецподразделений приняло уже в 1936 году столь открытый характер, что 1 октября 1936 года бригадефюрер СС Хауссер был назначен инспектором (командующим) спецчастей.

Звучный титул скрывал, однако, то обстоятельство, что Хауссер не стал полновластным хозяином в собственном доме. Формально подчиняясь главному управлению СС, он создал что-то наподобие штаба дивизии для осуществления контроля за оснащением и подготовкой частей. Мелкие политические и военные князьки охранных отрядов вначале не хотели признавать авторитет Хауссера. Окружные фюреры СС неохотно расставались с правом контроля за вооруженными подразделениями, которые были ими когда-то созданы, Да и приказ Гиммлера от 17 сентября 1936 года гласил, что предстоящее образование предусматривает лишь вопросы подготовки и обучения частей, не затрагивая прав руководства округов СС в отношении расположенных на их территориях спецподразделений. Осторожный Хауссер смог лишь постепенно распространить свое влияние на округа.

Едва обеспечив свой тыл, он столкнулся, однако, с тем обстоятельством, что шеф лейбштандарта Дитрих не захотел, чтобы его инспектировал какой-то Хауссер. Даже Гиммлер не стал призывать его к порядку и издал распоряжение, по которому право инспектирования лейбштандарта он оставлял за собой, предоставляя инспектору возможность при сем присутствовать. На деле же власть «имперского Хайни» кончалась у ворот лихтерфельдской казармы.

Как-то, выйдя из себя, Гиммлер написал Дитриху:

«Дорогой Зепп, опять происходит что-то невероятное. Твой лейбштандарт представляет собой оторванную от всех организацию, в которой творится нечто невообразимое, а на приказы сверху не обращает никакого внимания».

Постоянные драки с солдатами вермахта, презрительное обращение к товарищам из других спецподразделений, самовольное вовлечение в лейбштандарт военнообязанных без согласования с вооруженными силами продолжались бесконечно, принося руководству СС постоянную головную боль. Начальник главного управления СС вынужден был обратиться к Гиммлеру. «Если лейбштандарт, — заявил он, — и далее будет пренебрежительно относиться к приказам и распоряжениям, можно ожидать больших неприятностей».

Гиммлер послал «3еппу» новое предупреждение: «Прощу тебя в последний раз прекратить непотребное. Не могу же я признаться вермахту, что не в состоянии призвать лейбштандарт к порядку и выполнению действующих для всех спецподразделений распоряжений и предписаний. И не собираюсь далее терпеть новых выходок лейбштандарта».

Хаусеер не стал связываться с Дитрихом, хотя «асфальтовым солдатам», как их пренебрежительно называли между собой в других спецподразделениях, военной подготовки явно не хватало. Да и проходившие почти беспрерывно парады и выходы на оцепления не оставляли времени даже на начальную военную подготовку. Только когда до Дитриха дошло, что никто его лейбштандарт не воспринимал всерьез, он разрешил Хауссеру появляться в подразделениях. В 1938 году Дитрих даже согласился на замену командиров батальонов и рот на офицеров из других спецчастей, которые постепенно стали наводить в лейбштандарте необходимый военный порядок.

Тем не менее влияние Хауссера в спецчастях не было определяющим, так как в них понемногу просачивались бывшие военные и национал-социалистские сорвиголовы. Они не только не стремились копировать рейхсвер, но считали, что спецчасти должны были стать революционным ядром вооруженных сил нового рейха и полностью заменить закоснелый и реакционный рейхсвер. Принеся в спецчасти динамику и элитарное сознание гвардии, соединив слепую веру подрастающей гитлеровской молодежи с военно-реформистскими идеями свободомысливших фронтовых офицеров, бывшие военные всячески укрепляли представление об их избранности.

Ведущим военным реформатором стал штурмбанфюрер СС, бывший офицер рейхсвера Феликс Штайнер, которого события Первой мировой войны, особенно сражения 1918 года, заставили задуматься, приведя к мысли об отмирании малоподвижной массовой армии и необходимости ее замены мобильными ударными частями.

В целях выхода из изнуряющей окопной войны, где одна массовая армия противостояла другой, некоторые фронтовые офицеры стали создавать из лучших своих солдат штурмовые группы. Из них формировались штурмовые батальоны — ядро обороны и ударная сила в наступлении. Они проходили специальную подготовку для ближнего боя с применением огнеметов, пулеметов, пистолетов, ручных гранат и лопат, отрабатывая взаимодействие небольших подразделений. Двадцатилетний лейтенант Штайнер, пруссак, выходец из эмигрантской семьи из Зальцбурга, командир роты, лежа за пулеметом, полагал, что является свидетелем новой эры в военной истории, в которой будущее — не за аморфной массой и не за отдельным солдатом, а за элитарными мобильными группами.

Лейтенант ошибался. Генералы рейхсвера полагали, как впоследствии и бригадефюрер СС Хауссер, что штурмовые батальоны лишь вынужденное решение и в будущем они станут исключениями в рамках обычной армии. Молодой реформатор, ставший в 1927 году капитаном и в 1932 году командиром роты 1-го Кёнигсбергского пехотного полка, впал в противоречие с доктринами рейхсвера. Генералы намеревались вести следующую войну армиями, сформированными на основе всеобщей воинской обязанности, Штайнер же по-прежнему выдвигал идею военной элиты. Тотальная война оборонительного характера потребует массовых армий, решающая же роль станет принадлежать «мобильным, оперативным элитарным частям, которые смогут молниеносными ударами рассекать и затем уничтожать окруженные войска противника», — считал он.

В спецподразделениях СС Штайнер видел ядро будущих элитарных войск, о которых мечтал, поэтому он в них и вступил. Получив назначение в формируемый полк СС «Германия», Штайнер стал осуществлять свои реформы сначала на базе одного из батальонов, превратившись в духовного оппонента Хауссера. Отказавшись от механической муштры, Штайнер положил в основу обучения солдат спортивную подготовку широкого профиля и соревновательного типа, готовя из них «егерей, охотников и атлетов», которых британский военный писатель Лиддл Харт назвал идеалом современного пехотинца.

Несколько позже у него появилась идея сгладить различия между солдатами и командирами, установив своеобразное чувство войскового товарищества. Офицеры, унтер-офицеры и солдаты стали проводить между собой командные соревнования, что способствовало уравниванию их и приводило к возникновению внутреннего единства подразделений.

В юнкерских школах отказались от принципа отбора кандидатов, отдавая преимущество лицам, имевшим образование. Будущие юнкера должны были предварительно отслужить два года в войсках, после чего на их образование и происхождение внимания уже не обращалось. К 1938 году 40 процентов юнкеров не имели законченного среднего образования.

Штайнер и некоторые другие эсэсовские командиры отказались и от других принципов, господствовавших в рейхсвере Так, например, двери и шкафы в расположениях солдат не запирались, чего, как отмечал американский историк Джордж Штайн, в обычных войсках не было.

В вопросах боевой подготовки Штайнер пошел также своим путем. Основной боевой единицей, за которую в рейхсвере принималось отделение, он считал ударную группу, в связи с чем намеревался ввести во всем полку структуру таких групп, подготовленных к ведению ближнего боя. Вместо карабинов и винтовок на их вооружение стали поступать пистолеты-пулеметы (автоматы), ручные гранаты и саперные взрывные устройства. Полевую форму одежды заменили камуфлированные костюмы.

Большое значение придавал Штайнер физической подготовке и полевой выучке подразделений с марш-бросками и усиленными нагрузками. Даже командование рейхсвера удивлялось его успехам: подразделения полка были в состоянии преодолеть три километра за 20 минут, перемежая шаг с бегом.

Спецподразделения СС стали считать Штайнера своим признанным лидером. Даже у Гиммлера он становится «любимым ребенком», что вынужден был признать Хауссер. Гиммлер не обращал внимание на пренебрежительное отношение Штайнера к семейной жизни и отказ от выхода из церкви (что было предпосылкой для выдвижения на высшие должности в СС) и легко соглашался с новыми идеями своего «чудо-солдата».

В течение ряда лет Штайнер наслаждался своей звездной ролью в спецподразделениях СС, в которые вошло не так уж и много профессиональных военных, к числу которых принадлежали Хауссер, Биттрих, Фридеман Гётце, Георг Кепплер и Херберт Гилле. Но даже эйфория формирования спецподразделений СС не могла скрыть нехватку опытных офицеров и достаточного числа солдат, которые отличались бы от тех, кто в течение целого ряда поколений воспитывался в духе муштры. Если в рейхсвере 49 % офицеров составляли выходцы из военных семей, то в спецподразделениях — всего 5 %. Выходцы же из крестьян не превышали в вооруженных силах 2 % фицерского состава, тогда как в спецподразделениях СС их было около 90 %. Спецподразделения не смогли привлечь в свои ряды представителей буржуазии и жителей больших городов, оставаясь армией крестьян и ремесленников. В Шлезвиг-Голштинии, Нижней Саксонии, Франконии и Сааре в них, а позже и в войска СС шел фактически каждый третий представитель крестьянских родов.

Недостаток военной традиции в спецподразделениях СС их командование пыталось восполнить культом Гитлера и вдалбливанием идеи о том, что они — наиболее надежная военная сила национал-социалистского государства в противовес «реакционному» рейхсверу. Враждебность к нему стала жизненным эликсиром спецподразделений, пока пришедший на смену рейхсверу вермахт не навел в этом отношении определенный порядок.

Генералы никогда не рассматривали спецподразделения СС как четвертую составную часть рейхсвера, опасаясь, что они в руках Гиммлера, который уже установил контроль над всем полицейским аппаратом рейха, могут вскоре представить смертельную угрозу самому существованию рейхсвера. Участившиеся драки между военнослужащими рейхсвера и солдатами спецподразделений, гневные выступления в эсэсовских казино против антинацистски настроенного барона фон Фрича, столкновения на совместно использовавшихся полигонах утверждали эсэсовцев в мысли, что в один прекрасный день их монопольное положение представителей единственной вооруженной силы государства может перейти в руки «черного ордена».

«Отовсюду идут доклады, — отмечал генерал-полковник Фрич 1 февраля 1938 года, — что отношения между спецподразделениями СС и рейхсвером носят очень прохладный, а порою и просто враждебный характер. Складывается даже впечатление, что такое отношение к рейхсверу в спецподразделениях СС подогревается нарочно».

Фрич и его генералы своим постоянным нажимом на Гитлера добились того, что диктатор стал препятствовать дальнейшему расширению спецподразделений СС и не признавал за ними право считаться вооруженной силой, не давая возможность формирования дивизий и артиллерийских подразделений. Более того, вербовка путем помещения объявлений в газетах была запрещена, а рейхсвер получил возможность инспектирования спецподразделений СС. В случае войны Гитлер оставлял за собой право решения вопроса, подчинить ли эти подразделения рейхсверу или распустить их вообще.

Положение резко изменилось в связи с кризисом рейхсвера, когда в феврале 1938 года пали Фрич и военный министр фон Бломберг. А через полгода, 17 августа 1938 года, Гитлер издал распоряжение, которое можно считать днем рождения войск СС: спецподразделения СС стали рассматриваться как вооруженная сила не только в мирное, но и в военное время.

«Они предназначаются для решения внутриполитических задач, которые будут мною ставиться перед рейхсфюрером СС, шефом немецкой полиции, и могут быть использованы мобильно в военное время в составе сражающихся войск» — так сформировал Гитлер свое распоряжение.

Однако командиры спецподразделений не придавали этому указу особого значения, считая, что они пока еще не признаны, как самостоятельная военная формация. Ведь далее в указе говорилось: «Спецподразделения СС не представляют собой часть рейхсвера или полиции. Это — вооруженная сила, находящаяся в моем непосредственном подчинении, и, будучи организацией НСДАП, должна руководствоваться в мировоззренческом и политическом планах указаниями, данными мною для НСДАП и охранных отрядов».

Бывшие фюреры войск СС не желали, чтобы их причисляли к армии партии. Поэтому Хауссер в 1966 году заявил: «Этому указу не следует придавать слишком большое значение».

А ведь 23 января 1939 года он растолковывал суть его на заседании группенфюреров СС в Берлине следующим образом: «Спецподразделения CC являются частью охранных отрядов, выражая собой единство испытанных членов партии с носителями оружия в ее рядах».

Тем не менее профессиональные военные — Хауссер, Штайнер и ряд бывших офицеров — не были довольны своим положением, стремясь стать солдатами, «как и другие». В своем выступлении 23 января 1939 года Хауссер заявил: «Спецподразделения СС — единственная часть охранных отрядов, которые наряду с исполнением указаний рейхсфюрера СС в соответствии с приказами фюрера должны подчиняться и главному командованию сухопутных войск».

Так между Гиммлером и руководством спецподразделений, а впоследствии войск СС, возникла трещина, сначала мало заметная, но расширявшаяся все более и более в ходе войны. Шеф главного управления СС вынужден был даже заявить по этому поводу: «Командование войск СС никогда не понимало шагов и мер рейхсфюрера СС, подвергая его постоянной критике».

Гиммлер с неудовольствием наблюдал за стремлением своих военных быть внешне сходными с вермахтом. Хотя он и был согласен с тем, что службу в спецподразделениях следует приравнять к вермахту, смена черной формы одежды на обмундирование серо-стального цвета и введение погон и галунов, как и в вермахте, вызвали у него недоумение. Когда же была предпринята попытка введения общевоинских обозначений подразделений и чинов, он наложил на нее свое вето. Тогдашний начальник главного управления СС, группенфюрер СС Хайсмайер, настоятельно поучал военных, что в СС нет рот и батальонов, а имеются штурмы и штурмбаны, и вместо командиров рот и батальонов — фюреры штурмов и штурмбанов.

Рейхсфюрер СС догадывался о стремлении командиров спецподразделений получать традиционные воинские звания. Ведь большинство из них считали необходимым включить эти подразделения в состав сухопутных войск. С большим трудом им удалось отговорить Гиммлера от вынашиваемой им идеи переводить их время от времени в другие организации СС для укрепления мировоззрения и духа корпоративности. В результате они были бы поставлены на один уровень с охранниками концлагерей и следователями СД.

В своем выступлении перед выпускниками юнкерских училищ Гиммлер заявил 22 мая 1936 года, что им предстоит служба «в течение 10 месяцев в спецподразделениях в качестве командиров взводов для получения командных навыков, затем 10 месяцев — в управлении по расовым вопросам для оттачивания своего мировоззрения, потом 10 месяцев — в службе безопасности для изучения противника, а в заключение еще 10 месяцев — в структурах СС для получения управленческих навыков».

Проект этот, однако, осуществлен не был, как и попытка введения в штат спецподразделений инструкторов по мировоззренческой пропаганде — нечто вроде института политруков в советских вооруженных силах. В том же 1936 году эти вопросы были переданы командирам спецподразделений, управление же образования и обучения отвечало за направленность таких занятий и предоставляло для них тексты.

Однако это мероприятие показало, что командиры — представители старого поколения военных — относились к национал-социалистской трепотне отрицательно, и между ними и молодежью происходили неоднократные стычки. Так, штурмбанфюрер СС Эрнст Фик докладывал 17 мая 1938 года, что в беседе с оберфюрером СС Гётце, «старым солдатом», по мировоззренческим проблемам дело у них едва не дошло до ссоры. Он же охарактеризовал Штайнера, идола спецподразделений, как человека, «духовно близкого к вермахту, плюсом которого являются военные традиции, минусом же — тугодумие в понимании наших политических проблем».

Суть мировоззренческих занятий сводилась к тому, чтобы внушить солдатам спецподразделений: в государстве Адольфа Гитлера они должны быть готовы выступить в случае надобности против собственных братьев, так как являются вооруженной силой партии. Вербовочные проспекты призывали всех здоровых мужчин немецкой крови вступать в ряды спецподразделений, если они полностью разделяют национал-социалистское мировоззрение. Занятия преследовали цель превращения солдат спецподразделений в слепо послушных, фанатичных, готовых выполнить любой приказ диктатора национал-социалистов. На их головы вместе с тем обрушивалась лавина антицерковной пропаганды, старавшейся отвернуть их от буржуазно-христианской морали и заставить порвать с церковью.

В конце 1938 года 53,6 % солдат спецподразделений вышли из церкви, причем многие из них были просто вынуждены сделать такой шаг. В юнкерских школах будущим офицерам внушали, что христианство является разлагающим человека «еврейским» учением. На занятиях рассматривались такие темы, как «Вина христианства в гибели восточных готов и вандалов», «Влияние христианства на почитание предков в нашем народе». Подобными были и темы выпускных сочинений юнкеров.

Солдаты спецподразделений готовились морально и к тому, чтобы предотвратить повторение ноябрьской революции 1918 года. Даже в октябре 1943 года в мотопехотной дивизии СС «Хоэнштауфен» был широко распространен тезис: «История учит, что руководство рейха должно иметь в своем распоряжении части, готовые в случае необходимости навести любыми средствами внутренний порядок в стране».

И это были не просто слова. Когда 9 ноября 1938 года над Германией нависла ночь, получившая название «хрустальной», в которую началось варварское истребление евреев, шеф службы безопасности Гейдрих разослал повсюду депеши с приказанием привести спецподразделения в боевую готовность. 14 ноября 1938 года из Вены ему поступило донесение: «К местным синагогам направлены мобильные отряды, которые с помощью ручных гранат ликвидировали их инвентарь и подготовили к последующему уничтожению огнем».

Гиммлер в спецподразделениях никогда и не видел ничего другого, кроме внутриполитического инструмента власти. Они должны были охранять режим и держать в страхе ненадежный вермахт, а в случае угрозы военного путча, объединившись с полицией и другими подразделениями СС, ликвидировать его. Правда, развязанная Гитлером Вторая мировая война нарушила эту концепцию, вынудив его направить эсэсовцев (впоследствии войска СС) на поле брани.

19 августа 1939 года главное командование сухопутных войск вермахта направило приказ, согласованный с Гитлером, инспектору спецподразделений СС: «Спецподразделения СС немедленно подчиняются главному командованию сухопутных войск. Вопросы их использования будут решаться главкомом сухопутных войск в соответствии с отданными фюрером указаниями».

Личный состав эсэсовцев стал считать себя обычными солдатами, а их инспектор Пауль Хауссер отправился в штаб дивизии генерал-майора Вернера Кемпфа в качестве офицера связи, почувствовав себя, наконец-то, тем, кем всегда желал быть, — генералом, командующим войсками. В распоряжение берлинского главного управления СС он уже не возвратился.

Пехотный полк Штайнера «Германия» вошел в состав танковой дивизии Кемпфа, лейбштандарт и гамбургский пехотный полк также были приданы частям, принявшим участие в польской кампании. Полк Штайнера отличился в ходе наступления 3-й армии вермахта на Млаву и Модлин. Лейбштандарт принял участие в боях под Бзурой, а гамбургский полк в составе 14-й армии — в броске на Львов.

Использование спецподразделений СС в боях вскрыло целый ряд недостатков и вызвало критические замечания вермахта. Так, они понесли значительно большие потери, чем сражавшиеся в тех же условиях части сухопутных войск. Эти солдаты не были готовы к боевым действиям в составе дивизий, а офицеры не соответствовали требованиям, предъявляемым к руководителям подразделений в бою. Правда, командование спецподразделений упрекнуло генералов вермахта в плохом обеспечении и недостаточной поддержке артиллерией и танками. В качестве возможного решения вопроса решили сформировать из спецподразделений СС дивизию и ввести в ее состав тяжелое оружие и тыловые подразделения обеспечения.

Однако план этот осуществлен не был, так как верховное командование вермахта не хотело иметь у себя крупные эсэсовские части, ограничивая их численность. Военные округа, занимавшиеся призывом в вооруженные силы, направляли в эти части строго ограниченный контингент новобранцев.

Выход из создавшегося положения нашел Готтлоб Бергер, который стал реальным создателем войск СС. Сын владельца лесопильного завода в Швабии, 1896 года рождения, доброволец Первой мировой войны, получивший звание лейтенанта и возглавивший штурмовую группу, он уволился из армии после тяжелого ранения. Бергер прошел сложный жизненный путь, примкнув к СА в первые же годы ее создания. Весною 1933 года был замешан в драке с молодыми штурмовиками и по решению суда чести уволен из СА. После устранения Рёма он возвратился в штурмовые отряды, вошел в окружение обергруппенфюрера СА Крюгера, сыгравшего двойственную роль в событиях 30 июня 1934 года, а годом позже переметнулся в СС. Вскоре он сблизился с Гиммлером, став его суфлером и верным помощником, предупреждая о случаях неповиновения отдельных фюреров СС. Благоволение рейхсфюрера СС обеспечило ему неплохую карьеру.

В 1938 году Бергера назначили начальником отдела комплектования главного управления СС. Он стал заниматься вопросами вербовки в охранные отряды. Разделяя взгляды Гиммлера на создание боеспособной армии, Бергер стал размышлять, каким образом можно было бы увеличить численность вооруженных частей СС. И решил воспользоваться тем, что личный состав охраны концентрационных лагерей, части полиции общественного порядка и полицейских резервов не были связаны со службой в вермахте. Следовательно, распоряжение его этими контингентами не приводило к столкновению с командованием вермахта. К тому же подоспели указания Гитлера от 17 августа 1938 года и 18 мая 1939 года, разрешавшие Гиммлеру в случае войны привлечь в спецподразделения эти резервы.

По расчетам Бергера, это давало возможность сформировать дополнительно две дивизии, в результате чего численность вооруженных сил СС удваивалась. Гиммлер согласился с планом Бергера, и формирование новой армии, получившей наименование войск СС, началось.

Однако если спецподразделения были проникнуты солдатским духом, то в подразделениях охраны концлагерей дело обстояло по-иному. Их шеф, группенфюрер СС Теодор Айке, эльзасовец, бывший начальник финансовой части в кайзеровской армии, был настроен отрицательно по отношению к кадровым офицерам и вынашивал идею противопоставить свои отряды спецподразделениям. Его палачи и головорезы на «ура» воспринимали проникнутые ненавистью выступления «папы» Айке против евреев, марксистов и профессиональных солдат.

Форма землисто-бурого цвета выделяла охранников среди других эсэсовцев. К тому же Гиммлер предоставил им полную автономию, подчинив лично себе и назначив Айке инспектором концлагерей. Кроме вооруженной охраны каждого из концлагерей, Айке стал создавать штурмбаны (батальоны), в которых 29 марта 1936 года насчитывалось 3500 человек. Они получили официальное наименование: подразделения «Мертвая голова». В апреле 1937 года Айке сформировал на их базе три штандарта (полка): «Обербайерн», дислоцировавшийся в Дахау, «Бранденбург» — в Ораниенбурге и «Тюрингия» — в Бухенвальде. В 1938 году к ним присоединился четвертый полк, «Остмарк», расквартированный в Линце.

Профессиональных военных Айке в свои подразделения не брал, заявив в 1937 году: «Мы не относимся ни к сухопутным войскам, ни к полиции, ни к спецподразделениям, но лишь к СС. Поэтому подразделениями „Мертвая голова“ офицеры и унтер-офицеры командовать не будут. Отныне все лица, которые поведут себя как армейские офицеры и соответственно как унтер-офицеры и мушкетеры, станут передаваться в другие подразделения и службы».

Третья составляющая — полиция общественного порядка, по мнению Гиммлера, не обладала достаточной надежностью в идеологическом плане.

«Это — не национал-соцалисты, — говорил он, — не эсэсовцы и вообще не относящиеся к числу избранных люди… в составе подразделений СС они будут рассматриваться как солдаты строительных батальонов».

Тем не менее войска СС стали принимать определенные контуры. В конце сентября 1939 года бригадефюрер СС и генерал-майор полиции Карл Пфеффер-Вильденбрух сформировал полицейскую дивизию СС. 10 октября группенфюрер СС Хауссер приступил к формированию моторизованной дивизии (получившей позже наименование «Рейх») из полков «Германия», «Фюрер» и гамбургского полка. 1 ноября группенфюрер СС Айке закончил формирование дивизии «Мертвая голова» из полков охраны концлагерей. Лейбштандарт оставался моторизованным полком, но и он в 1942 году был реорганизован, превратившись в дивизию «Адольф Гитлер».

Если спецподразделения СС, участвовавшие в польской кампании, насчитывали 18 000 человек, то теперь у гиммлеровских вооруженных сил — в войсках СС — имелось более 100 000 человек. Бергер создал и ведомство по вопросам комплектования войск СС, отделы которого появились в 17 округах СС. Начались переговоры с командованием вермахта с целью добиться его согласия на подготовку собственных резервов.

Вермахт, однако, согласился только на выделение ему ограниченного числа призывников на восполнение убывающих в спецподразделения солдат из полицейских формирований и штандартов «Мертвая голова», которые он за военные части не признавал, а также разрешил проведение вербовки в полевые части войск СС, оставив за собой право окончательного решения на использование таких кандидатов. Как правило, Бергер получал не более одной трети из числа отобранных в управлениях призывных районов страны рекрутов.

Верховному главному командованию вермахта в конце концов надоели приставания Бергера, и 8 марта 1940 года оно определило, что конкретно должно входить в войска СС: лейбштандарт, три дивизии, полки «Мертвая голова», запасные подразделения и юнкерские школы. Решение генералов поддержал Гитлер, который продолжал считать войска СС военизированными элитными полицейскими частями, готовыми в любое время защитить его режим.

Поскольку Гитлер рассчитывал на молниеносную войну и быструю победу, он не хотел раздражать военных призраком второго вермахта, почему и не поддерживал (до июня 1942 года) экспансионистские планы командования войск СС, запретив создание корпусов. Он установил, что их численность не должна превышать 5-10 процентов численности сухопутных войск вермахта мирного времени, подчеркивая: войска СС не должны быть только войсками. В секретном распоряжении от 6 августа 1940 года было сказано: «Расширение границ Великой Германии вызывает необходимость содержания вооруженных полицейских частей, которые должны быть готовы поддержать при любых обстоятельствах авторитет империи».

Хотя позиция штаб-квартиры фюрера окончательно прояснилась, Бергер не отказался от своих планов увеличения численности войск СС, тем более что с 1 июня 1940 года возглавил его главное управление. После проведения военной кампании в Западной Европе Гиммлер создал еще одно главное управление, ведающее войсками СС, определив 15 августа 1940 года их задачи: «Главное оперативное управление должно решать вопросы руководства войсками СС, тогда как главное управление СС возьмет на себя обязанности по мировоззренческому воспитанию, вербовке и прежде всего — пополнению войск СС личным составом».

Так как командование вермахта отказывало ему в выделении необходимых резервов для комплектования новых подразделений, Бергер решил использовать возможности вербовки рекрутов в тех областях, куда генералы доступа не имели. За границами рейха, в первую очередь на Балканах, жили сотни тысяч «фольксдойчев» — немцев по происхождению, но граждан других государств, восторженно воспринимавших победы Гитлера, распропагандированные великогерманскими лозунгами и призывами. Вот где находились громадные резервы для легионов Гиммлера.

Бергер начал с собственной родни. Его зять Андреас Шмидт, проживавший в Румынии, возглавлял там местное сообщество немцев. Ультранацист, молодой фанатик, пропитанный культом Гитлера, он пообещал тестю оказать необходимую помощь вербовщикам войск СС. В феврале 1940 года территорию Румынии покинули более 1000 молодых немцев и отправились в Германию, хотя румынские власти старались воспрепятствовать дезертирству своих военнообязанных в другие страны. Воодушевленный успехом, Бергер пообещал Гиммлеру вовлечь в ряды войск СС до полутора миллионов «фольксдойчев» из стран Юго-Восточной Европы даже без помощи соответствующих правительств.

Эсэсовские добровольцы маскировались под иностранных рабочих, выезжали в санитарных поездах, присоединялись к подразделениям тылового обеспечения дивизий СС, находившихся в тех или иных странах. Впоследствии Бергеру даже удалось заключить с рядом правительств Юго-Восточной Европы договоры, по которым «фольксдойчам» при определенных условиях разрешался выезд в Германию для вступления в ряды войск СС.

Принцип добровольности вступления в войска СС понимался Бергером весьма своеобразно. Если не срабатывала пропаганда, в дело вступали команды фольксштурмовцев, силой принуждавшие молодых парней к согласию. В последние годы войны действовал в основном принцип принуждения. Балканским странам навязали соглашение, по которому все военнообязанные немецкого происхождения были обязаны проходить военную службу в немецкой армии и, прежде всего, в войсках СС. В результате в конце 1943 года «фольксдойчи» составляли уже четверть личного состава войск СС, а в конце войны их число достигло 310 000 человек.

Не удовольствовавшись этими успехами, Бергер решил использовать еще один резерв — молодежь так называемых «германских стран», наэлектризованную молниеносными победами немцев в начале войны, на глазах которой в течение нескольких недель рухнул старый мир буржуазных демократий, а завоеватели, маршировавшие по улицам Осло, Брюсселя и Гааги, представлялись посланцами новой эры.

У некоторых молодых бельгийцев, голландцев и норвежцев появлялось желание не пропустить вхождение в эту новую эру. Ими двигали страсть к приключениям, возможность сделать карьеру и стать господами над миллионами славянских «недочеловеков». Идеалистов, однако, среди них оказалось немного. Примерно одна треть западноевропейцев, сражавшихся в войсках СС (около 125 000 человек), находилась под воздействием политических идей и была членами пронацистских и националистических партий своих стран, отражавших стремление к сотрудничеству с новыми немецкими господами.

Бригадефюрер СС Бергер открыл в середине 1940 года во всех оккупированных странах Западной и Северной Европы вербовочные бюро, в которые и устремилась эта молодежь, не отдавая себе отчета в идеологических и политических последствиях своего поступка. В конце 1940 года для этих добровольцев в Эльзасе открыли учебный центр, где они проходили мировоззренческую и военную подготовку, а в феврале 1941 года уже сформировали дивизию СС «Викинг», в которую вошли фламандские, голландские, датские и норвежские добровольцы. Весь командный состав был, конечно же, немецким.

Так как в эти части войск СС вливались представители различных европейских народов, национал-социалистская идеология в них приобрела расплывчатый характер, в частности исчезла антиславянская трактовка. Если Гиммлер вначале возражал против привлечения в войска СС народов Восточной Европы, считая это предательством по отношению к «германскому духу», то впоследствии Бергеру удалось убедить его. Он заявлял, что восточноевропейцы не более как добыча немцев и их следовательно можно поставить себе под ружье. Сначала это были прибалты, затем украинцы, а в конце концов дело дошло и до балканских мусульман. Так что в итоге в войсках СС оказалось до 200 000 представителей разных народов.

Общая численность войск СС постоянно росла: в середине 1940 года в их рядах насчитывалось 100 000, в конце 1941 года — 220 000, в конце 1942 года — 330 000, в конце 1943 года — 540 000 и в конце 1944 года — 910 000 человек. Воспользовавшись победами войск СС на полях сражений, Бергеру удалось добиться отмены их предназначения как частей вооруженной полиции.

В ходе боевых действий на Западе уже в 1940 году войска СС продемонстрировали, что могут соперничать с элитными пехотными дивизиями. Части войск СС первыми вторгались в Голландию, Бельгию и Францию, неудержимо и фанатично стремясь вперед, несмотря на потери, в едином наступательном порыве. Первым Железный крест за этот поход получил оберштурмфюрер СС Краас из лейбштандарта, что носило символический характер.

Впрочем, весь лейбштандарт «Зеппа» Дитриха продемонстрировал редкую для вермахта беспечность и пренебрежение к врагу. Действуя в районе Дюнкерка, он получил приказ форсировать канал и овладеть городом Ваттен, однако во второй половине дня 24 мая 1940 года поступил новый приказ из штаб-квартиры фюрера: канал не форсировать. Дитрих его проигнорировал и через несколько часов занял противоположный берег канала, продолжая преследование противника. Оказавшись впереди танковых частей генерал-полковника фон Клейста, Дитрих устремился в южном направлении, чтобы не дать возможность французам создать линию обороны по Луаре. Далеко оторвавшись от основных частей, лейбштандарт достиг Сен-Этьена.

Полк СС «Фюрер» прорвал линию Греббе, а дивизия «Мертвая голова» форсировала Сену и захватила плацдармы на Луаре.

С удивлением и некоторой растерянностью генералы вермахта следили за боевыми действиями эсэсовских частей, солдаты которых представлялись им новым типом воинов, пренебрежительно относившихся к рациональному и строго регламентированному ведению войны. Многие, однако, считали, как отмечал социолог Вернер Пихт, что «эсэсовцы являлись скорее всего принесшим клятву сообществом, готовым выполнить любой приказ фюрера». Когда командир дивизии «Мертвая голова» доложил танковому генералу Эриху Хепнеру, которому дивизия была придана, что боевая задача выполнена, невзирая на большие потери, старый кавалерист воскликнул с яростью:

«Так это же образ мыслей мясника и даже палача!»

Офицеры вермахта столкнулись с тем, что фюреры войск СС так и не научились бережно относиться к вверенным им людям. Многие из них действовали, исходя из заученного в юнкерских школах тезиса: «высшая заповедь войск СС — нести смерть и принимать ее, если придется, мужественно». Войска СС несли такие потери, каких не знала армия. Передышку перед ударом по Франции командование войск СС использовало для того, чтобы восполнить громадную убыль офицерского состава за счет ускоренного выпуска юнкеров.

Видя в частях СС соперника на поле боя, командование вермахта стало беспокоиться, тем более что Гитлер в своей речи в рейхстаге 19 июля 1940 года высказал похвалу «храбрым дивизиям и полкам войск СС». Восхваление фюрера, собственные успехи и сдержанность вермахта укрепили высокомерие и дух корпоративности эсэсовцев, надменно взирающих на окружающий мир. От битвы к битве войска СС превращались в военную элиту, особый аристократический коллектив с собственными законами и взглядами.

Группенфюрер СС Ганс Юттнер, начальник главного оперативного управления, строго следил за тем, чтобы части войск СС во всем соответствовали нормам и требованиям вермахта, стремясь отделаться от бытовавшего прежде мнения об полицейском характере. Это вскоре почувствовал даже Теодор Айке, псевдореволюционный антимилитаризм которого уже не вписывался в концепцию военной гвардии. От него стали требовать неукоснительного выполнения распоряжений и приказов командования войск СС, созданного летом 1940 года. Айке пожаловался обергруппенфюреру СС Вольфу в Берлин: «Против меня началась травля. Стоило мне покинуть территорию родины, определенные круги стараются подорвать доверие рейхсфюрера СС, которое он всегда ко мне испытывал».

Юттнер же считал необходимым в интересах повышения реноме войск СС снять Айке с командования дивизией «Мертвая голова».

На это были веские причины. 26 мая 1940 года один из командиров рот 2-го полка отдал приказ о расстреле 100 британских военнопленных: во многих подразделениях дивизии были распространены варварские обычаи и нравы охранников концлагерей. Айке получал оружие из концлагерей Дахау и Ораниенбург и своевольно закупал в неоккупированной части Франции грузовые автомашины, поскольку командование вермахта не выделяло их его дивизии, передвигавшейся на конной тяге. Когда Айке в августе 1940 года обязал подлежавших увольнению солдат дать клятву в том, что они не будут распространяться о порядках, царивших в дивизии, в дело вмешался Юттнер. Он приказал немедленно уничтожить письменные обязательства и поручил офицерам эсэсовского суда допросить поставщика оружия в дивизию и конфисковать нелегально приобретенные автомашины. Вместе с тем он пригрозил Айке в случае дальнейших нарушений установленных в войсках СС порядков передать его дело на рассмотрение суда СС.

Айке в ярости заявил Юттнеру, что он выполнял только личные распоряжения рейхсфюрера СС и не потерпит такого тона в отношении к себе. В ходе завязавшейся перепалки главное оперативное управление провело расследование стиля руководства Айке: приказ по дивизии об устройстве увеселений; неправомерные наказания командиров полков за небольшие провинности; официальные объявления о случаях венерических болезней офицерского состава и тому подобное. Об этом доложили Гиммлеру, и он в раздражении написал Айке:

«Дорогой Айке, когда я прочитал о ваших деяниях, у меня возникли сомнения, в полном ли вы рассудке. Более того, я стал сомневаться, можете ли вы командовать дивизией».

Тем не менее до начала 1943 года рейхсфюрер не разрешал Юттнеру снять Айке с дивизии, ограничившись вынесением тому выговора.

Строительство войск СС между тем продолжалось ускоренными темпами. Весною 1941 года они имели уже в своем составе четыре дивизии и одну бригаду, которые использовались на Балканах вплоть до нападения на Советский Союз. Лейбштандарт, действовавший в Южной Сербии, прорвался к Албании и захватил горный перевал в Грецию. Дивизия СС «Рейх» овладела Белградом.

Но не успели они уйти на отдых, как получили новые распоряжения из штаб-квартиры фюрера, запланировавшего поворот войны на Восток. Армия Гиммлера, насчитывавшая уже 160 000 человек, была распределена по группам армий вермахта: лейбштандарт и дивизия СС «Викинг» поступили в распоряжение группы армий «Юг», «Рейх» — группы армий «Центр», а дивизия СС «Мертвая голова» и полицейская дивизия — группы армий «Север».

Но еще до начала вторжения 22 июня 1941 года Гиммлер отдал распоряжение, все же связавшее войска СС с концентрационными лагерями.

Рейхсфюрер СС почувствовал себя достаточно сильным, чтобы по-своему определить суть войск СС, изменив формулировку верховного главного командования вермахта.

22 апреля 1941 года главным оперативным управлением была издана директива с перечислением 179 частей, ведомств и служб охранных отрядов, отнесенных к войскам СС. В их число вошли и концентрационные лагеря с управлениями и охраной, которая получила такие же удостоверения личности и форму одежды, что и фронтовые части. Вопросами их вооружения, обучения и перевода в другие концлагеря стало ведать главное оперативное управление. До весны 1942 года ему подчинялась и инспекция концлагерей, которая только тогда была передана в главное административно-хозяйственное управление.

Протестовали ли боевые подразделения против приравнивания их к отрядам палачей и изуверов из лагерей уничтожения? Нет, они безропотно и молча восприняли приказ Гиммлера, как промолчали в конце 1939 года, когда в спецподразделения были включены 6500 человек охранников концлагерей Айке. Они молчали и позже, когда в войска СС были направлены 5000 человек из подразделений «Мертвая голова», сформированных и обученных в тех же лагерях смерти, осуществлявших политический террор в оккупированных странах Европы. Не вызывало протестов и появление в рядах войск СС отъявленных негодяев, на совести которых десятки тысяч умерщвленных заключенных (хауптштурмфюрер Ботман, например, отправил на тот свет в газовых камерах со своею ликвидационной командой 300 000 евреев).

Фюреры войск СС, по-видимому, тешили себя мыслью, что дисциплина и понятие чести в подразделениях позволят им сохранить определенную дистанцию от политической преисподнии «черного ордена». Но это им не удалось. Из войск СС в карательные отряды выделялись целые подразделения, части войск СС принимали непосредственное участие в подавлении варшавского восстания Да и бригада дружка Бергера — Оскара Дирлевангера, сформированная целиком из уголовников и прославившаяся необыкновенной жестокостью и садизмом, официально числилась как боевая часть войск СС.

Эсэсовские военные тем не менее надеялись сохранить незапятнанными свои мундиры, тем более что Гиммлер сделал многозначительный жест, создав в начале апреля 1941 года нечто вроде собственных войск, которые намеревался использовать в своих политических целях. В отличие от боевых частей, которые, попадая на фронт, переходили в подчинение войскового командования, эти спецподразделения оставались в непосредственном распоряжении Гиммлера. Основу их составили подразделения «Мертвая голова», из которых формировались пехотные и кавалерийские бригады. Их командующим был назначен бригадефюрер СС Кноблаух. Бригады эти двигались за фронтовыми частями, действуя против партизан и евреев.

Однако мечты и планы Гиммлера вновь не осуществились. Так как восточный поход требовал все более войск, ему приходилось отдавать из этих бригад один полк за другим в распоряжение воюющей армии. В середине 1942 года все они были вновь включены в состав войск вермахта. И чем далее продвигались дивизии СС по бескрайним просторам России, тем дальше отходили они от приказов и планов рейхсфюрера СС.

Солдаты войск СС попали там в совершенно иные условия, нежели это было на Западе. Продолжая верить в фюрера и конечную победу, они колесили по степям, болотам и лесам России — герои и одновременно жертвы бредовых идей. Туда, где надо было прорвать фронт обороны противника или прикрыть бреши в собственных боевых порядках, бросались войска СС.

Так, лейбштандарт создавал плацдармы на Днепре, прорывался в Крым через перекопские укрепления и овладел Таганрогом и Ростовом. Дивизия СС «Викинг» преследовала противника вплоть до Азовского моря, а дивизия СС «Рейх» прорвалась к Москве южнее Бородино. Необычайную стойкость показали войска СС и в отражении первого крупного контрнаступления противника. Например, полк СС «Фюрер» под командованием оберштурмбанфюрера СС Отто Кумма удерживал оборонительные позиции под Ржевом, несмотря на сильные морозы и непрерывные атаки советских войск, до тех пор, пока командующий 9-й армией генерал Модель[139], собрав резервы, не остановил противника. Сменившийся с занимаемых позиций Кумм предстал перед генералом и на вопрос о том, сколько у него осталось людей, показал в окно. В строю стояли 35 человек, оставшиеся от полка численностью 2000 солдат и офицеров.

Даже Теодор Айке, получив звание обергруппенфюрера СС, стал вплотную заниматься военными вопросами. Его дивизия «Мертвая голова» была окружена 8 февраля 1942 года с еще пятью дивизиями вермахта юго-восточнее озера Ильмень, под Демянском. Продержавшись более месяца, они все же вырвались из окружения в основном благодаря эсэсовцам.

Демянск, Ржев, оборонительные бои на Миусе, Ладожское озеро, Волхов — вот лишь некоторые вехи боевого пути войск СС, вызывавших страх и уважение даже у их противников. Восторженно отзывались о них генерал Вёлер, командующий 8-й немецкой армией, и командир 3-го танкового корпуса генерал фон Маккензен.

Однако не все армейские офицеры и генералы разделяли это мнение, считая эсэсовцев выскочками и зазнайками, пользующимися всяческой поддержкой государственного руководства. А многие фюреры войск СС высказывали мысль, что командование сухопутных войск направляет их в «горячие точки», чтобы обескровить и тем самым избавиться от нежелательного соперника.

«Войска СС будут столь ослаблены в этих боях, что уже не смогут встать на ноги», — ворчал Айке.

Да и Гиммлер стал опасаться, что их устранят с дороги будущего развития событий. Командир 2-го полка дивизии СС «Мертвая голова» оберфюрер СС Симон заявил даже, что имеет доказательства того, что штаб 2-го армейского корпуса сознательно не довел до них приказ штаб-квартиры фюрера о выводе дивизии из боя и сохранении датских добровольцев.

Многие офицеры вермахта относились к войскам СС настороженно и отчужденно, так как видели в них носителей варварства и ожесточенности, граничащей с безумием, проявляющихся не только по отношению к противнику, но и военнопленным, а главное к беззащитному гражданскому населению. Эсэсовцы частенько нарушали принятые в частях вермахта традиционные понятия морали и этики, которые они пытались соблюдать, несмотря на все жестокости войны.

Защитники войск СС пытались позже доказывать, что такое их поведение объясняется, мол, негуманными способами ведения войны со стороны Советов. Правда, в трофейных советских приказах были указания на необходимость расстрела пленных немецких солдат, а штаб 26-й советской дивизии докладывал вышестоящему командованию 13 июля 1941 года: «Противник оставил на поле боя до 400 убитых, в плен взяты около 80 человек, которых вскоре расстреляли в связи со сложностью положения».

В приказе № 0068 от 2 декабря 1941 года по Приморской армии, оборонявшей Севастополь, указывалось: «Пленных часто расстреливают без допроса и не направляя их в соответствующие штабы. Впредь расстреливать их только при оказании сопротивления или попытке бегства. Расстрел пленных на месте пленения вызывает страх у солдат противника, готовых перебежать на нашу сторону».

Апологеты СС игнорировали тот факт, что наступавшие немецкие части расстреливали советских военнопленных большими группами, уничтожая, прежде всего, комиссаров, тогда как оборонявшиеся советские войска зачастую не имели возможности отправить пленных в тыл. На отдельные проступки советской стороны солдаты войск СС отвечали массовым возмездием и с такой жестокостью, которая переходила все мыслимые границы.

Антигуманный характер ведения войны и преступления, в особенности со стороны бывших охранников концлагерей и солдат подразделений «Мертвая голова», не оставляли и следа от понятия чести. Так, уже через две недели после начала вторжения в Советский Союз солдаты дивизии СС «Викинг» расстреляли 600 галицийских евреев. Летом 1943 года солдаты дивизии СС «Принц Евгений» ликвидировали всех жителей сербской деревни Кошутица из-за того, что по ним якобы стреляли из местной церкви. Весною 1944 года полицейская дивизия СС уничтожила деревню Клиссура в Северной Греции за нападение партизан на одно из ее подразделений. В июне 1944 года рота дивизии СС «Рейх» уничтожила деревню Орадур на юге Франции вместе со всеми жителями за пленение партизанами одного из офицеров дивизии. Двумя месяцами позже солдаты танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» расстреляли 64 канадских и британских военнопленных в Нормандии.

Следует отметить, что в вермахте подобных преступлений почти не было. Общий отдел оперативного управления верховного главного командования вермахта в своей сводке от 2 августа 1943 года отмечал: «Из 151 проступка 19 приходятся на военнослужащих сухопутных войск, 53 — на войска СС, а в 79 случаях злоумышленники не установлены. Число изнасилований велико».

На Украине солдаты войск СС вели себя столь безобразно, что жители убегали из своих деревень к партизанам и в Красную Армию. 30 мая 1943 года два русских агронома обратились в комендатуру Большой Рогозянки с просьбой отдать приказ солдатам войск СС не избивать жителей, ничего не реквизировать и оставить население в покое. «Ведь до появления эсэсовцев местное население относилось к немецким войскам и Адольфу Гитлеру с большой симпатией», — писали они в своем заявлении.

Сообщения о зверствах и недостойном поведении суперменов войск СС поступали не только из России. Так, в ноябре 1942 года румынский генеральный штаб заявил протест о случаях избиений эсэсовцами румынских чиновников, нарушениях румынских законов и подрыве государственного авторитета. Полицейский атташе Бёме телеграфировал из Бухареста: «Румынский генеральный штаб считает необходимым, чтобы установленные в государстве дисциплина и порядок соблюдались обеими сторонами».

Штурмбанфюрер СС Райнхольц отмечал 15 июня 1943 года: «Методы ведения боевых действий дивизиями СС на Балканах стали приносить вред немецким интересам в этом регионе».

Когда бригадефюрер СС фон Оберкамп, командир дивизии СС «Принц Евгений», попытался объяснить один из проступков своих солдат недоразумением, оберфюрер СС Фромм заявил: «С тех пор, как вы появились здесь, одно недоразумение, к сожалению, происходит за другим».

Многие из подобных «недоразумений» происходили из-за недостатка надлежащего воспитания личного состава войск СС. К тому же их боевые успехи и ускользающее военное счастье побудили Адольфа Гитлера снять с эсэсовцев последние ограничения, так как у фюрера появилась последняя отчаянная надежда, что именно войска СС спасут его от надвигавшейся катастрофы.

Весною 1942 года. Гитлер дал согласие на формирование новой дивизии СС «Принц Евгений». Позднее на основе кавалерийской бригады была развернута дивизия СС «Флориан Гайер», а осенью того же года запрет на формирование новых соединений войск СС вообще отменили. Одна за другой появлялись новые дивизии СС — мотопехотная «Хоэнштауфен», «Фрундсберг», «Нордланд», «Гитлерюгенд», боснийская дивизия. Был снят и контроль вермахта над оснащением и вооружением дивизий СС. Новые типы боевой техники — от самоходных артиллерийских орудий до бронетранспортеров — стали поступать в войска СС в первую очередь.

Вскоре в эти войска стали поступать и танки. Без них эсэсовцы терпели большие потери в личном составе. Лейбштандарт «Адольф Гитлер», дивизии «Рейх» и «Мертвая голова» преобразовали в танковые и свели в танковый корпус, командиром которого был назначен Пауль Хауссер. Вскоре появились и новые танковые корпуса. Танковый корпус Хауссера в 1943 году сорвал наступление советских войск под Харьковом и сыграл решающую роль в контрударах немецких войск на южном направлении.

Войска СС превратились в ударную силу на Восточном фронте. Дважды им удавалось разблокировать советские «котлы» — под Черкассами и Каменец-Подольском. Тем самым они «не допустили нового Сталинграда», как расценил действия войск СС американский историк Штайн. В первом из этих «котлов» в январе 1944 года оказались два немецких корпуса, а во втором месяц спустя — целая танковая армия.

«Конечно, — отмечал Штайн в своей хронике войск СС, — не все их действия заканчивались успешно, иногда не принося вообще никакого результата. Но главным было то, что наступление противника удавалось остановить».

Как мы уже отмечали, войска СС несли очень большие потери. Только в период с 22 июня по 19 ноября 1941 года они потеряли 1239 офицеров, 35 377 солдат и унтер-офицеров, из которых 13 037 убитыми. Дивизия СС «Викинг» при прорыве окружения под Черкассами потеряла все танки, тяжелое оружие и половину личного состава. Показательна докладная записка штаба дивизии СС «Мертвая голова» (командир ее Айке был убит в феврале 1943 года под Харьковом) от 15 ноября 1941 года: «Потери офицерского и унтер-офицерского состава в частях дивизии составили 60 процентов. Особенно ощутимы потери унтер-офицеров, в результате чего одна из рот не в состоянии вести наступательные действия. Да и в обороне она мало чего стоит, имея сломанный становой хребет. Целый ряд командиров рот не могут организовать разведку противника в собственной полосе обороны».

Главное управление СС пыталось восполнить потери, но поступавшее в дивизии пополнение уже не соответствовало ни элитарному характеру войск СС, ни их боевому уровню. Если в начале войны эсэсовцы шли в бой с воодушевлением, воспламененные культом Гитлера и убежденные в необходимости принесения жертв во имя новой Германии — фюрера и рейха, что представлялось молодым идеалистам само собой разумеющимся, то могилы и деревянные кресты на просторах России очень скоро положили конец этому заблуждению. Добровольцам второй волны, в значительной степени лишь считавшимся таковыми, недоставало легковерия их предшественников. Они и службу-то свою несли с большой неохотой, подчас под давлением. Вступив в ряды войск СС без воодушевления, будучи плохо обученными и скептически настроенными, они принесли в свои части образ мышления, резко отличавшийся от прежнего.

Главное оперативное управление отмечало весною 1943 года: "Духовный уровень солдат плох, заметно отрицательное влияние родительского дома, церкви и многого другого. Поэтому многие рассуждают так: «Если меня призовут, тут уж ничего не поделаешь, добровольно же не пойду».

Главный вербовщик Бергер уже не мог поставлять в войска СС желаемого пополнения, поскольку исчерпал свои возможности. В конце 1942 года его основу составляли уже призывники. Немцы, наслышанные о жестоких методах ведения боевых действий и больших потерях, были настроены против войск СС.

В феврале 1943 года командование войск СС получило 13 донесений из различных пунктов вербовки добровольцев, в которых говорилось: «Набор идет плохо. Былого воодушевления к военной службе нет. Молодежь отказывается записываться добровольцами… Отмечаются случаи пассивного сопротивления… Даже страх перед гестапо не оказывает должного воздействия».

В донесениях из Мюнхена и Нюрнберга отмечалось негативное воздействие родителей, которые порой прямо запрещали парням записываться в войска СС. А из Вены сообщали о прямом противодействии церкви: «Кто пойдет служить в войска СС, окажется в аду». Имелись случаи отказов от направления в юнкерские школы. Заметным был и рост антивоенных настроений: «Мы не хотим войны. Кому она нужна, пусть тот и воюет».

Обо всем этом Бергер доложил рейхсфюреру СС, на что Гиммлер заявил 14 мая 1943 года: «Для меня вполне очевидно планомерное отравление нашей молодежи церковью с ее христианским вероучением, которому мы почти ничего не противопоставляем, особенно сейчас, в ходе войны».

В поисках новых резервов Бергер перенес свои усилия по вербовке добровольцев в центры допризывной подготовки гитлеровской молодежи и лагеря трудовой повинности, упреждая призывные комиссии вермахта, применяя давление и угрозы, заставляя, в частности, подписывать заранее подготовленные бланки заявлений.

Вот как описывает происходящее в письме своему отцу один из «кандидатов» в войска СС. Письмо было затем передано Гиммлеру. «Дорогой отец! Сегодня я пережил самую большую подлость и низость в своей жизни. К нам прибыли трое эсэсовцев и один полицейский, которые потребовали от всех шестидесяти человек подписать заявления о приеме в войска СС, угрожал нагоняем или тремя сутками ареста. Все парни были сильно возбуждены и возмущены, некоторые попытались как-то выбраться из помещения, воспользовавшись открытыми окнами. У дверей стоял полицейский и никого не выпускал. С меня всего этого хватит, я ведь стал другим человеком».

Из окружного управления Мозеля в партийную канцелярию было направлено сообщение следующего содержания: «Из парней, проходящих трудовую повинность, отбираются юноши ростом выше 165 сантиметров, которых принуждают „добровольно“ вступать в ряды войск СС, прикрываясь приказом, полученным будто бы непосредственно из штаб-квартиры фюрера».

В Засбах-Ахерне вербовщики, придя в учебное помещение, заявили, что «никто не покинет здания, пока не подпишет заявление о добровольном вступлении в одну из частей войск СС».

В Мюльхаузене эсэсовские офицеры пригрозили строптивым «кандидатам» выселением родителей из Эльзаса.

Фронтовое командование войск СС было явно недовольно пополнением, о чем Юттнер докладывал Бергеру уже в августе 1941 года, а потом в марте и сентябре 1942 года. О принудительной вербовке командованию становилось известно не только от самих молодых солдат, но и из писем их родственников. Да и выучка их оставляла желать лучшего.

«Большая часть таких солдат, — докладывал командир дивизии СС „Мертвая голова“ Айке, — почти совсем не обучена. На лицах их читаются незаинтересованность и нерешительность».

Таковы были солдаты, прибывавшие из самой Германии, еще хуже обстояло дело с «фольксдойчами», что отрицательно сказывалось на боевом духе войск.

Примечательно, что даже истинные добровольцы очень скоро разочаровывались в войсках СС, а офицеры штаба дивизии СС «Флориан Гайер» были уверены, что «определенная часть „фольксдойчев“ считают эту войну не своей и не хотят рассматривать свою службу в войсках СС как обязательство перед немецким народом». Айке высказывался еще более резко: «Среди „фольксдойчев“ имеется много умственно недоразвитых, значительная часть их не умеет ни писать, ни читать по-немецки. Они не понимают командного языка и склонны к непослушанию и бездельничанью. Отданные приказы и распоряжения не выполняются под предлогом того, что, мол, им непонятно, чего хотят от них командиры. Чаще всего этим прикрывается трусость».

В результате этого некоторые командиры дивизий отказывались от такого пополнения.

Что же касается европейской молодежи, то она шла в войска СС с воодушевлением. Численность добровольцев ненемецкого происхождения достигла в них 200 000 человек. Однако будни войны быстро отрезвляли и их. К тому же лозунг антибольшевистского крестового похода не мог скрыть все более разраставшегося движения сопротивления немцам в большинстве стран Европы.

Попадавшие в войска СС из разных стран добровольцы, обладавшие различными взглядами и идеологиями, непосредственно в подразделениях сталкивались с прусской муштрой и зашоренным тоталитарным мировоззрением. Там им приходилось общаться с людьми, которые не имели ни малейшего представления, как себя вести с представителями других народов и вероисповеданий. Поэтому вскоре посыпались жалобы на высокомерное обращение с ними со стороны офицеров и унтер-офицеров. А фламандцы, голландцы и норвежцы даже протестовали против немецкой муштры. В начале 1943 года резко возросло число заявлений добровольцев из Голландии, Дании и Бельгии об увольнении из войск СС. В Норвегии же бывшие солдаты войск СС вообще выступили против вербовщиков Бергера.

В главном управлении СС в октябре 1942 года был сделан малоутешительный вывод, что непродуманное обращение с такими людьми в войсках СС приводит к изменению их мировоззрения и даже превращает некоторых из них во врагов. Военной цензурой, например, было перехвачено письмо голландского юнкера Веера своему другу в Амстердаме, в котором он написал, что чувствует радость вследствие высадки войск союзников в Италии. Гиммлер сразу же приказал предать его суду эсэсовского трибунала.

Бельгиец Леон Дегрель, штурмбанфюрер СС, награжденный Железным крестом с дубовыми листьями, как потом оказалось, находился в войсках СС с единственной целью: воспрепятствовать плану Гиммлера об отделении от Бельгии территорий, заселенных фламандцами, и присоединении их к Германии. А пропагандист национал-социалистского движения в Голландии Фоорхеве оказался на деле противником Германии и великогерманской политики. Он сказал одному из своих друзей, что, «благодаря вступлению в войска „этих тупоумных идиотов“, можно реально противодействовать планам СС».

Даже самые недалекие европейские добровольцы войск СС стали понимать, что данные им обещания не выполняются. Некоторые из них наивно думали, что своей службой у немцев они смогут обеспечить независимость своих стран в новой Европе Адольфа Гитлера. Для поддержания этих настроений руководство войск СС, изображая, как говорится, в красках будущее, которого, как они знали, никогда не будет, шло на некоторые хитрости. Так, в Бад Тёльце юнкерская школа была преобразована в так называемую европейскую военную академию, в которой ненемцы могли даже критически оценивать национал-социалистскую партийную программу, а в Голландии планировалось сооружение «памятника германскому воину».

Но и у офицеров войск СС представление о мире, в который они когда-то верили, стало меняться. Идеологическая нить, связывавшая таких фюреров, как Штайнер, Хауссер, Биттрих и Дитрих, с «черным орденом», становилась из месяца в месяц все тоньше и тоньше. Вера в Гитлера была подорвана, уверенности в окончательную победу уже не было, появились угрызения совести. Личный состав дивизий СС, оказавшийся между идеологическими фронтами, толком уже не знал, относится ли он по-прежнему к охранным отрядам.

По определению швейцарского социолога Рольфа Биглера, в войсках СС стало складываться своеобразное отношение к государственному авторитету и правительству. «Для солдат и офицеров их части становились истинным отечеством, а связующим мистическим звеном — память о тяжелых боях и павших товарищах».

Даже генералы войск СС стали проявлять большую самостоятельность и определенное непослушание в отношении вышестоящих инстанций. Характерный пример — поступок Пауля Хауссера, получившего в феврале 1943 года распоряжение остановить наступавшие советские войска и удержать Харьков. Когда же 12 февраля русским удалось выйти в тылы его 2-го танкового корпуса и создалась угроза окружения, Хауссер отдал приказ оставить город, несмотря на строжайшее указание фюрера не отступать. 15 февраля его корпус вышел из сжимавшегося кольца, не выполнив распоряжений главного командования сухопутных войск, но сохранив личный состав и технику. Генерал-фельдмаршал фон Манштейн[140] буквально через несколько дней использовал корпус Хауссера при организации своего контрнаступления. Гитлер высказал недовольство непослушанием генерала, но трогать его не стал.

Командование вермахта отмечало факты непослушания и самостоятельных действий и у других генералов войск СС. Так, командира лейбштандарта Дитриха обвинили в выдвижении своих подразделений в сторону Ростова «из-за престижных соображений». Генерал-фельдмаршал Клейст отдал приказ, в котором командиру дивизии СС «Викинг» предписывалось:

1. Впредь занимать позиции строго в указанных районах.

2. Представить объяснения о причинах занятия дивизией рубежей в нарушение распоряжений штаба корпуса.

Проявления независимости и самостоятельности своих генералов пришлось прочувствовать и Генриху Гиммлеру. 23 ноября 1942 года начальник управления кадров СС Максимилиан фон Херф доложил ему: «Вокруг Юттнера собирается круг лиц, за которыми следует установить наблюдение. Это в первую очередь группенфюрер СС Петри и бригадефюрер СС фон Йена и Ханзен. Они далеки от воззрений эсэсовских лидеров. Их стремление — стать солдатами гвардии, все остальное для них — второстепенное дело».

Хотя рейхсфгорер СС и не имел никогда тесных связей с войсками СС, он все же не мог пройти мимо все увеличивавшейся бреши, образовавшейся между ними и орденом. Проявления отчуждения не стали для него неожиданными. Еще 5 марта 1942 года он записал в своем дневнике: «Предвижу опасность того, что войска СС под девизом „военной необходимости“, как в свое время вермахт, использовавший лозунг „мероприятий по усилению обороны страны“, начнут вести собственную жизнь».

Самостоятельность начала проявляться с мелочей: нежелания командования войск СС завязывать более тесные отношения с остальными эсэсовцами; попыток введения рангов, соответствовавших чинам и званиям вермахта; быстроты подчинения приказам командования вермахта вопреки четким предписаниям рейхсфюрера СС.

Когда во время налета самолетов союзников на Берлин 600 солдат войск СС предоставили себя в распоряжение военного коменданта, Гиммлер в сердцах отдал распоряжение:

«Если впредь хоть один солдат войск СС будет предоставлен в распоряжение командования вермахта, я не только сниму, но и арестую коменданта Берлина».

Рейхсфюрера СС беспокоили и явления несколько иного плана. Так, комендант войск СС Нюрнберга штандартенфюрер СС Ло наотрез отказался устанавливать контакты с организациями СС и СД города. 10 октября 1941 года отдел СД Нюрнберга докладывал: «Бригадефюрер СС Мартин, высшее должностное лицо по линии СС в городе, приложил все свои усилия по созданию единого блока всех организаций СС… Его попытки включить в него и войска СС ничего не дали из-за непонятной и упрямой позиции штурмбанфюрера СС Ло».

Гиммлер снова и снова напоминал руководству войск СС, что их истинный дом — это охранные отряды, потребовав в августе 1941 года сохранения в частях эсэсовских званий офицерского состава. Штайнеру дали указание не подписывать более свои приказы титулом «генерал Штайнер». В то же время Гиммлер был вынужден разрешить командованию войск СС, начиная с бригадефюрера, носить и соответствующее звание, принятое в вермахте.

В целях поднятия уровня мировоззренческого сознания солдат войск СС были отданы строжайшие распоряжения по выработке у личного состава «твердого и фанатичного национал-социалистского мировоззрения и приверженности идеям фюрера рейха Адольфа Гитлера». Гиммлер в связи с этим объявил: «Оценку способности каждого фюрера СС командовать подразделением или частью я буду впредь оценивать не только по уровню боевой подготовки, но главным образом по результатам воспитательной работы, когда каждый офицер, унтер-фицер и солдат станет бойцом, не страшащимся никаких кризисных явлений».

На это распоряжение фактически не обратил внимание ни один генерал СС, чему очень удивлялся Готтлоб Бергер. В некоторых дивизиях занятия по мировоззренческой подготовке вообще не проводились. Те же офицеры, которые пытались это делать, выслушивали сплошные насмешки. Организатор таких занятий в 13-й дивизии СС жаловался в 1944 году: «Некоторые господа из штаба дивизии затронули мою честь как фюрера СС и офицера, поскольку они отрицательно отнеслись к моей работе». 2 октября 1943 года тайный информатор сообщил в главное управление СС: «Просто отвратительно слышать высказывания, что эсэсовский дух — не что иное, как дерьмо».

Чем чаще Гиммлер знакомился о сообщениями такого рода, тем больше у него возникало подозрений, что он окружен неблагодарными генералами, находящимися практически в другом лагере, а именно в вермахте. С ужасом рейхсфюрер наблюдал, как они отпадали один за другим от «черного ордена».

Бергер отметил, что командир 5-го корпуса горных егерей обергруппенфюрер СС Флепс «стал вести себя странно», не допуская на штабные совещания национал-социалистского пропагандиста Андреаса Шмидта. Своими провермахтовскими высказываниями обергруппенфюрер СС Хёфле настолько обозлил Гиммлера, что он перестал обращаться к «старому бойцу», участнику ноябрьского путча 1923 года, на «ты» и пригрозил строгим наказанием. В своем письме ему он написал:

«Господин Хёфле! Этим письмом я предупреждаю вас в последний раз, прежде чем отстраню от должности. Вы не только непослушный подчиненный сами, но, как оказывается, и приказы, отдаваемые вами, не выполняются. У меня сложилось впечатление, что вы превратились в воск в руках офицеров своего штаба. Будьте любезны сообщить мне письменно кратко и четко — без извинений и объяснений, — готовы ли вы слушаться меня и выполнять отдаваемые мною приказы или же будете продолжать внимать нашептываниям своего штаба и повиноваться распоряжениям командования вермахта».

Взрыв негодования рейхсфюрера СС Хёфле перенес вполне спокойно, как и обергруппенфюрер СС Биттрих, командир 2-го танкового корпуса, которого Гиммлер хотел снять за критические высказывания после начала высадки войск союзников во Франции. Биттрих просто-напросто отказался сдать свою должность, сославшись на главнокомандующего войсками западного фронта генерал-фельдмаршала Моделя.

Еще больше Гиммлер был раздражен тем, что бывший его фаворит, обергруппенфюрер СС и генерал войск СС Феликс Штайнер присоединился к группе его критиков.

«Вы — самый непослушный из моих генералов!» — воскликнул как-то Гиммлер, узнав из некоторых источников, что Штайнер назвал его «расхлябанным романтиком».

До Гиммлера и ранее доходили слухи, что Штайнер поддерживает тесные отношения с эсэсовскими фюрерами, высмеивавшими похожую на паука фигуру своего шефа. Гиммлер был шокирован его открытой критикой стратегии Гитлера во время западной кампании в 1940 году, которую он высказал в казино в присутствии многих эсэсовских фюреров, когда Штайнер был еще командиром полка СС «Германия». Рейхсфюрер СС послал тогда к нему Хауссера, чтобы уговорить прекратить разговоры на эту тему.

Гиммлера покоробили и критические высказывания близкого к Штайнеру начальника оперативного отдела дивизии «Викинг» штурмбанфюрера СС Райхеля, пользовавшегося авторитетом среди офицерского состава. В августе 1942 года Гиммлер заявил Штайнеру:

«Считаю недопустимым, чтобы Райхель впредь открывал свой грязный рот для произнесения критических высказываний не только в адрес руководства, но и меня, и даже самого фюрера».

Большое недовольство вызывал у Гиммлера и начальник артиллерии Штайнера штандартенфюрер СС Гилле, который по-солдатски отбрасывал в сторону все, касавшееся идеологии и вопросов мировоззрения. А на политического представителя в дивизии, оберштурмбанфюрера Фика, он даже накричал: «В нашем аристократическом 5-м артиллерийском полку ношение коричневых рубашек осуждается. Мне придется прислать вам наряд солдат, чтобы помочь переодеться!»

Гиммлер попытался переубедить Штайнера. Он угрожал, льстил, просил, апеллировал к чувству благодарности, посылал к нему своих представителей. Он поделился с близким ему Бергером мыслью, что «относится лояльно к тщеславию солдат, в особенности генералов, которое их даже в определенной степени красит». Гиммлер говорил: «Ему, Штайнеру, должно быть ясно, что именно в СС он стал обергруппенфюрером СС и генералом, командующим войсками СС в возрасте 47 лет. Сомневаюсь, чтобы в армии он смог вообще получить генерала. Поэтому он должен быть благоразумным и вести себя как революционный генерал, получивший звание обергруппенфюрера».

Увещевания сменились угрозами: «Как рейхсфюрер СС я хочу, чтобы он, Штайнер, запретил раз и навсегда тот непристойный тон, в котором обо мне отзываются некоторые офицеры дивизии „Викинг“ в разговорах в казино и других местах. Такого я больше не потерплю».

Однако все эти средства воздействия успеха не имели, в связи с чем Бергер констатировал: «Обергруппенфюрер Штайнер воспитанию не поддается. Он делает все, что хочет, и не терпит возражений».

Когда Гиммлер узнал, что Штайнер приветствует своих солдат и офицеров криком «Хайль!» вместо положенного «Хайль Гитлер!» и критикует эсэсовскую политику отношения к русским людям как к «недочеловекам», он дал задание Бергеру выяснить, не утратил ли Штайнер верность рейхсфюреру СС. Бергер его успокоил, заявив, что «верность стала в войсках СС довольно растяжимым понятием».

Гиммлеру и Бергеру было неизвестно, что в июне 1943 года Феликс Штайнер встретил в берлинском кафе своего старого друга графа фон Шуленбурга, бывшего в свое время вицеполицейпрезидентом Берлина и когда-то слывшего ярым сторонником национал-социализма. С Фрицем Дитлофом фон Шуленбургом Штайнер служил вместе в 1-м Кёнигсбергском пехотном полку. И тот поделился со старым другом опасными мыслями:

«Мы будем вынуждены покончить с Гитлером, пока он полностью не разрушил Германию».

Слова эти заставили Штайнера глубоко задуматься. Оставался всего один год до решающего часа — 20 июля 1944 года.

Глава 15

СС И НЕМЕЦКОЕ ДВИЖЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Осенью 1942 года в главное управление имперской безопасности поступили сообщения, заставившие встревожиться шефа гестапо группенфюрера СС Генриха Мюллера. Из Мюнхена докладывали о валютной афере, производившей на первый взгляд впечатление обычной сделки, на самом же деле могущей внести коренные изменения во властные структуры третьего рейха.

На границе с протекторатом (Чехословакией) таможенниками был задержан некий гражданин по имени Давид, имевший при себе 400 долларов, которые он вез без надлежащего разрешения. Давид сообщил в своих показаниях, что получил задание от офицера абвера, возглавляемого адмиралом Вильгельмом Канарисом, задание провести определенные финансовые расчеты за чешских евреев. След вывел на двоих людей, снабдивших Давида деньгами, «доверенных» лиц отделения абвера в Мюнхене. Это были капитан Икрат и его друг доктор Вильгельм Шмидхубер, коммерсант, занимавшийся внешнеторговыми операциями. Возникло опасение в нарушении обоими законов гитлеровской Германии о валютных операциях.

Запрошенный консул дал этому проступку политическую оценку. При этом он сослался и на другие подобные операции, проводимые доктором Гансом фон Донани, являвшимся зондерфюрером центрального управления абвера, шефом которого был генерал-майор Ганс Остер. Гестаповцы решили, что наткнулись еще на одну аферу абвера, и стали проводить дополнительное расследование. Ими было установлено, что фон Донани неоднократно снабжал евреев деньгами и документами абвера, обеспечивая их выезд в Швейцарию.

Шмидхубер, арестованный гестаповцами, дал в ходе следствия новые показания. Он намекнул, что его трансакции имели определенную связь с попытками сотрудника мюнхенского отдела абвера обер-лейтенанта Иосифа Мюллера установить связь с Ватиканом и побудить его выступить посредником в мирных переговорах между Германией и союзниками.

Шеф гестапо сразу же оценил значение донесений из Мюнхена. Впервые государственной тайной полиции удалось выйти на сокровенные дела могущественного абвера, находившегося, как и вермахт, вне сферы деятельности аппарата тотальной слежки с Принц Альбрехтштрассе. Более того, всплывшие в ходе расследования имена Ганса Остера, Иосифа Мюллера и Ханса фон Донани подтвердили подозрение гестапо, что в руководстве абвером имелась целая группа решительных противников существующего режима, планировавших свержение национал-социалистской системы под прикрытием неприкосновенности вермахта, пользуясь своей недосягаемостью для гестапо.

С самого своего возникновения главное управление имперской безопасности находилось в оппозиции к абверу, сотрудники которого всегда высказывались против грубых и жестоких методов работы гестапо. Эсэсовское руководство поэтому стремилось объединить в одних руках, естественно собственных, политическую и военную секретные службы — СД и абвер. В главном управлении имперской безопасности имелся «ящик с боеприпасами» (по выражению Гейдриха), который должен был быть открыт в тот день, когда наступит время нанести сокрушительный удар по противнику. В нем находились секретные досье на Мюллера, Остера и Донани. Монархист Остер, в своем роде начальник штаба абвера, создал информационную службу по внутриполитическим проблемам, которая снабжала различными сведениями противников гитлеровского режима. Она работала столь эффективно, что посланник фон Хентиг заявил, правда, несколько утрированно, что абвер «осуществляет слежку за партией». Юрист по профессии, фон Донани был занесен в черный список гестапо в 1938 году, когда он помогал вскрывать интриги, направленные против генерал-полковника барона фон Фрича, и поддерживал тесные контакты с оппонентами Гитлера из окружения бывшего начальника штаба рейхсвера генерала Людвига Бека и бывшего обербургомистра Карла Гёрделера[141]. У гестапо и СД имелось подозрение, что католик Иосиф Мюллер, в последующем один из основателей христианско-социалистического союза, через бельгийского посланника в Ватикане предупредил союзников о дне начала немецкой кампании вторжения на Запад (10 мая 1940 года).

Исходя из этих обстоятельств, гестаповец Мюллер решил использовать мюнхенскую валютную аферу для нанесения чувствительного удара по абверу, хотя ему и приходилось маневрировать. В его действиях ничто не должно было свидетельствовать об истинных политических мотивах. Поскольку гестапо не имело права вторгаться в сферу деятельности абвера, Мюллер передал этот случай для расследования в вермахт. При этом он настоял, чтобы в состав комиссии был включен его сотрудник (в качестве наблюдателя) — комиссар уголовной полиции Зондерэггер. Имперский военный трибунал, не учуявший интригу гестапо, назначил для ведения дела старшего военного следователя доктора Манфреда Рёдера, зарекомендовавшего себя как верного слугу нацистского режима при раскрытии советской разведывательной организации «Красная капелла»[142].

5 апреля 1943 года Рёдер в сопровождении Зондерэггера прибыл к Канарису. Предъявив ордер на арест Донани, он заявил адмиралу, что уполномочен произвести обыск в кабинете Донани. Решительные действия Рёдера вскрыли фатальную слабость антигитлеровских фрондеров. А ведь всего за несколько дней до этого начальник уголовной полиции Артур Нёбе, поддерживавший тесные отношения в течение ряда лет с немецким движением Сопротивления, предупредил абвер об ударе, готовящемся Мюллером.

Подойдя к письменному столу Донани, Рёдер вытащил из его ящиков целую кипу документов и положил их на крышку стола. Среди них были списки доверенных лиц по еврейским вопросам в Швейцарии и записи разговоров по мирным переговорам в Риме и Стокгольме, в которых принимали участие офицеры абвера и пастор Дитрих Бонхёфер, находящийся под наблюдением гестапо. Присутствовавший при обыске начальник центрального управления Остер подошел к столу и взял лежавшую на нем записку. Его движение заметил Зондерэггер и крикнул: «Стой!» — показывая пальцем на генерал-майора. Рёдер тут же попросил адмирала Канариса потребовать от Остера вернуть записку назад. Поколебавшись, Остер выполнил распоряжение.

Рёдер прочитал записку. В ней содержалось соображение, каким образом придать планировавшимся переговорам Бонхёфера с западными политиками за рубежом безобидный характер.

Обыск в кабинете Донани положил конец независимости абвера. Остер был смещен и уволен с военной службы. Донани, Иосиф Мюллер и Бонхёфер арестованы.

В январе 1944 года гестапо удалось нанести новый удар по неосторожным заговорщикам в абвере. Ищейки Мюллера вышли на членов кружка сопротивленцев, собиравшихся у вдовы посла Ханны Зольф, и арестовали нескольких абверовцев, среди которых оказались бывший посланник Кип, военный советник граф фон Мольтке и капитан Гере.

Не успел абвер оправиться от этого удара, как посыпались новые неприятности. В Швейцарии, Швеции и Турции на сторону союзников перебежал ряд сотрудников абвера.

Когда Гитлеру было доложено об этих случаях дезертирства, он осыпал абвер упреками, заявив, в частности, что аппарат адмирала Канариса не справился со своими задачами по всем линиям. Воспользовавшись моментом, группенфюрер СС Фогеляйн[143] — представитель Гиммлера в штаб-квартире фюрера — предложил подчинить «весь этот хлам» рейхсфюреру СС. Гитлер согласился с его мнением и вызвал шефа СС. Судьба абвера была решена за несколько минут: в конце февраля 1944 года Генрих Гиммлер получил от Гитлера распоряжение объединить СД и абвер. Таким образом, вермахт проиграл СС решающее сражение. Потеряв собственную секретную службу, он стал единственной армией мира без разведывательного органа. Вопросы военной разведки и контрразведки перешли в руки СС.

Полного удовлетворения от своих успехов Мюллер, однако, не получил, ибо не он стал хозяином абвера. Эта организация досталась его серьезнейшему сопернику — бригадефюреру СС Вальтеру Шелленбергу, начальнику шестого управления главного управления имперской безопасности (внешняя разведка).

Отношения Канариса и Шелленберга были довольно своеобразными и двойственным. Шеф абвера относился к молодому эсэсовцу по-отечески, уважая за интеллигентность. В свою очередь, Шелленберг уважал адмирала и его чисто человеческое отношение к нему было редким явлением для сотрудников СД.

Даже в моменты столкновений с начальником Шелленберга, Гейдрихом, адмирал прислушивался к советам Шелленберга.

«Не был ли я слишком неуступчивым?» — спрашивал его Канарис при встречах на утренних верховых прогулках в берлинском Тиргартене.

Он знал, что Шелленберг не перейдет определенные границы лояльности по отношению к нему. Когда начальник информационного отдела министерства иностранных дел, ярый нацист, представитель школы Риббент