adv_geo Джейн Крайл Барни Крайл За подводными сокровищами

Увлекательная книга о подводном мире, его растительности и животных, о приключениях, связанных с поисками сокровищ погибших кораблей у берегов Флориды, в Карибском и Средиземном морях.

1955 ru en В. В. Кривощёков
adv_geo Jane Crile Barney Crile Treasure Diving Holidays en jurgennt FB Writer v2.2 MMVIII D0ACFA72-21E3-4FC7-9CAA-36A126BB4C22 1.0

v.1.0 — Scan, OCR, Spellcheck, создание fb2-документа — © Jurgen, февраль 2008 г.

За подводными сокровищами Государственное Издательство географической литературы Москва 1958 Художник Е. К. Аргутинский

Джейн и Барни Крайл

ЗА ПОДВОДНЫМИ СОКРОВИЩАМИ

Введение

Сначала нам полюбилась поверхность моря, волны, пляжи при отливе и беспредельность океанских просторов. Мы плавали, гонялись за рыбами и однажды в ясный солнечный день сквозь зеркальную поверхность воды заглянули в таинственное царство теней на дне. Когда мы стояли так, любуясь диковинными, искаженными в воде формами, Барни сказал: «Джен, давай изготовим водолазный шлем».

Это произошло двадцать лет назад и положило начало настоящей истории.

Напрасно многие полагают, что водолазное дело чрезвычайно сложно и требует долгой тренировки. Это справедливо при пользовании механическими дыхательными аппаратами. Такие приспособления малонадежны, если водолаз недостаточно обучен и не находится под постоянным наблюдением обеспечивающего. Однако для начала существует простой и безопасный способ плавания под водой. Для этого требуется лишь маска и пара плавников. Как правило, мы больше ничем не пользуемся. Наши четверо детей спускаются под воду вместе с нами. Каникулы полны приключений, в которых участвует вся семья.

Мы опускались в щедро освещаемые солнцем воды Карибского моря, в холодные прозрачные воды Тихого океана и в синие воды Средиземного моря. Мы доставали с морского дна омаров и калифорнийских устриц, охотились с копьем за рыбой, встречались под водой с морскими щуками и акулами, вступали в единоборство со спрутами, производили подводную фотосъемку и киносъемку и наконец, накопив Достаточно опыта, приступили к поискам затонувших сокровищ.

Мы обнаружили остатки корабля, затонувшего в XVIII веке, о гибели которого было давно забыто. Мы подняли груз слоновой кости, нашли древние монеты, достали различные редкости с корабля, погибшего в I веке нашей эры.

Постепенно поиски сокровищ затонувших кораблей превратились в археологические исследования морских глубин, и мы заглянули в тайны, хранимые морем. Но не только это получили мы от океана. Он подает нам новые мысли, подводит нас к границам неисследованного, к границам новых миров, ожидающих открытия. Океан находится всего лишь в одном шаге от берега, а дно его на расстоянии одного вдоха от поверхности. Всякий, кто умеет плавать, может научиться нырять. Всякий, кто умеет нырять, может испытать увлекательные приключения, исследуя тайны морских глубин.

I

Соло в соленой воде

В течение многих лет Барни опускался под воду в своей ванне. Он лежал под мыльной пеной, удерживая дыхание, пока лицо его не становилось багровым. Барни как бы готовил себя к тому времени, когда он перешагнет порог, отделяющий землю от моря, когда вместе с ним стану спускаться под воду и я с детьми. После упражнений в ванне он надел водолазный шлем. Но этот шаг чуть не оказался роковым, как если бы он поскользнулся, наступив на кусок мыла.

Все что мы должны взять с собой из «верхнего мира», опускаясь под воду в водолазном шлеме, — это немного воздуха. Мне хотелось захватить его как можно больше. Поэтому шлем, который мы с Барни соорудили, был большой и квадратный, подобно марсианскому шлему для межпланетных путешествий образца 1934 года. Работа над шлемом затянулась: Барни, в то время молодой врач, проходил хирургическую практику. В больнице он был занят 16 часов в день. По субботам и воскресеньям, свободным от практики, мы вырезали из картона модель шлема. Он надевался на голову и закрывал плечи. Картонную модель мы обшили листовым оцинкованным железом, затем снабдили шлем единственным, как у циклопа, стеклянным глазом и оборудовали сложным телефонным «ухом» и микрофоном, при помощи которого я могла умолять подать воздух. Вес шлема еще более увеличился от свинцового груза. Воздух нашему громоздкому одноглазому чудовищу подавался по пятидесятифутовому шлангу.

Наступил ноябрь месяц. Озеро Эри уже должно было вот-вот покрыться льдом, но это нисколько не помешало Барни надеть шлем и полезть в мутную воду около одного из городских пляжей Кливленда. Он продвигался по наклонному дну все глубже и глубже, пока шлем, не желавший опускаться под воду, не соскочил с его головы и не остался плавать на поверхности. Я еще продолжала изо всех сил подавать воздух, который огромными пузырями вырывался из-под шлема, когда, отплевываясь, вынырнул Барни.

— Чтобы затопить этот аэростат, — сказал он, — потребуется не меньше тонны свинца. Барни был недалек от истины. При расчетах мы возвели цифры в квадрат, вместо куба, и теперь пришлось напаять примерно сто фунтов свинцового груза, прежде чем нам удалось заставить шлем служить своему назначению. В законченном виде шлем был вполне готов к тому, чтобы обратиться против своих создателей.

Морское крещение шлем получил в тропических водах у побережья Ки-Уэст. В 1935 году Ки-Уэст, еще захолустный кубинский городок, был больше связан с Гаванной, чем с фешенебельным курортом Майами. С материком Флориды его соединяла лишь эстакада старой флаглерской железной дороги, по которой через море ходил один поезд в сутки. Под сенью царственных пальм и величественных дубов лежали грязные трущобы. В тот период производство сигар, составлявшее основной источник жизни населения Ки-Уэста, переживало жестокий кризис. Лишь американская военно-морская база и ряд строек Управления научно-исследовательских учреждений военного ведомства США едва поддерживали жизнь городка. Несмотря на крайнюю бедность, Ки-Уэст необычайно живописный городок. Даже самый убогий, некрашеный серый каркасный домишко окружен ярко-пурпурными цветами бугенвиллии. Стоящие в тени церкви обладали величественностью, унаследованной от Старого Света. От причалов, у которых стояли рыбачьи суденышки, веяло соленым очарованием моря.

Был канун Нового года, и мы не могли найти лодочника, который взял бы нас в море с нашим злосчастным созданием. Весь народ веселился на улицах. Кругом гремела музыка, слышались крики и испанские песенки. Отовсюду запускали фейерверки. В тридцатые годы в Ки-Уэсте можно было пойти только в одно место — в ресторанчик «Слоппи Джоуз», описанный Хэмингуэем. Из-за двухстворчатых дверей, открывающихся в обе стороны, вырывался рев пятицентового музыкального автомата. Толкнув дверь, мы вошли, сели у бара и разговорились с охотником за морскими губками по имени Майк. Это был плотный мужчина лет за сорок, смуглый, с густой растительностью на лице.

Попивая кубинское пиво, он рассказывал нам страшные истории о том, как возят контрабандой красное дерево из Южной Америки и ром из Кубы, как подожгли суда из Тарпон Спрингс, охотившиеся за греческими губками. Майк пообещал отвезти нас на Маркизские отмели в первый день нового года.

На другое утро мы встретились с Майком у причала. Небритый, с красными глазами, он выглядел хуже, чем накануне вечером. На нем были желтые брюки в пятнах от губок и грязная рабочая рубаха, босые ноги были мозолистыми и шишковатыми. Без сомнения, он потомок тех морских разбойников, которые на заре существования Ки-Уэста ложными маяками и сигналами заманивали суда на скалы.

У Майка было тридцатифутовое суденышко для добычи губок. Оно имело небольшую каютку с двумя койками. Водолазный шлем мы положили в рубку, а прочее снаряжение свалили кучей на палубу. От руля к корме тянулась пара длинных штуртросиков — вожжей. При их помощи Майк мог управлять судном с любого борта или с кормы, не отрываясь от поисков губок в воде. Попав на подходящее место, он выливал на воду чашку акульего жира. Поверхность мгновенно становилась зеркально гладкой и прозрачной, как стекло. Трехконечным крючком, насаженным на двенадцатифутовую жердь, он поддевал блестящие, черные, похожие на овечью шерсть, губки. Пятифутовая нить таких губок стоила десять долларов.

Продвигаясь на запад, мы миновали небольшие безыменные отмели и серебристые песчаные полоски Великой песчаной косы, выступающей в Мексиканский залив почти на двести миль от побережья Флориды. День выдался яркий, как огненный опал. Над морской поверхностью, переливаясь всеми цветами радуги, носились на своих прозрачных крылышках летающие рыбки. Шлепаясь в лазурные волны, они поднимали сверкающие радужные брызги. Впереди, над изумрудными отмелями, вода бурлила от полурылков, которые, спасаясь от стай подводных хищников, становились добычей ныряющих пеликанов. Повсюду в море шла непрерывная борьба за существование.

Стайка королевских и хохлатых крачек с пронзительным криком стремительно налетала на волочащуюся за нашим суденышком приманку. Их ярко-оранжевые клювы резко выделялись на фоне ослепительно голубого неба. Одна крачка белой стрелой упала на кусок кефали на крючке, схватила его и устремилась с добычей ввысь. Поднявшись на двадцать футов, она туго натянула леску, и приманка вырвалась у нее из клюва. Озадаченная птица, жалобно крича «ки-ви, ки-ви», упорно повторяла свой маневр и наконец, утомленная, примостилась для отдыха на крыше рубки. Цепко держась своими длинными, тонкими черными ногами, нахохлившаяся серо-голубая птица покачивалась в такт волнам. Голова крачки была повернута вбок, глазки блестели через черную маску, увенчанную гребешком. Она глядела на нас не моргая, как будто собираясь что-то попросить.

— Она, вероятно, голодна, — произнес Майк, этот исправившийся пират, и положил кусок кефали на водолазный шлем. Прожорливая птица спрыгнула и моментально проглотила рыбу.

С этой минуты Ки-ви стала нашей пассажиркой. Она уже не отвечала на крики своей стайки, а ручку водолазного шлема использовала как насест. С Ки-ви на ручке шлем имел совершенно другой вид. Теперь он напоминал не марсианское чудовище, а средневековый рыцарский шлем с плюмажем. Таким он и остался, пока Ки-ви не улетела, а ее насест не постигло несчастье.

Когда мы бросили якорь у Маркизских отмелей — одного из немногочисленных атоллов, расположенных вне южной части Тихого океана, — уже наступил вечер и было слишком поздно опускаться под воду. Кольцо островов, заросших пальмами, окружало центральную лагуну. Из открытого моря вместе с приливом по определенным фарваторам на грязевые отмели плыла рыба. В мелких водах были видны спинные плавники акул и черные спины и серебристые бока тарпонов — огромных сельдей, лениво перекатывавшихся по протокам.

На небольшой шлюпке мы прошли по узкому проливу в центральную лагуну. Белые цапли стояли неподвижно, отражаясь в мелкой воде. Из-под густых зеленых крон манговых деревьев, как змеи, изгибались черные корни, исчезавшие в воде. Обходя эти запутанные заросли, мы увидели, как по ним пронесся какой-то кроваво-красный предмет, за ним появились еще и еще. Вскоре вся земля острова буквально кишела алыми сухопутными крабами, похожими на пауков. Их красный цвет и стремительный аллюр вызывали представление о какой-то далекой планете, где гротескного вида существа в вечном мраке ведут борьбу за существование. Вдруг они все исчезли, поглощенные сумраком болота.

Когда над молчаливыми манговыми болотами спустилась темнота, пеликаны и цапли устроились на ночь и даже ветер утих, пробудилась от дневного сна удивительная фосфоресцирующая жизнь моря. Направляя свою шлюпочку через мели, мы наблюдали шары дрейфующих огней в черной воде, которые осыпались с наших весел, подобно звездной пыли. Мы зажгли бензиновый фонарь, и ярко-белый сноп света озарил поросшее травой дно. Вне освещенного круга море глядело на нас мрачно и угрожающе. В черной темноте розовым светом горели точечки — глазки креветок, медленно проносимых мимо течением. Страшная тень серого омара-великана выползла из убежища, чтобы попастись на морской траве, и вновь скрылась в мрачные тайники берегов. Что-то с шумом пронеслось по поверхности и, оставив фосфоресцирующий след, ударилось в борт нашей лодки. Барни схватил сачок и вытащил огненный предмет. Это оказалась восемнадцатидюймовая игла-рыба — меч-рыба в миниатюре. Ослепленная светом фонаря, она со всего размаху налетела головой на нашу лодку, погрузив свой иглообразный клюв в дощатую обшивку. По своим размерам эта рыба как раз годилась на завтрак для Ки-ви. Поэтому ее бросили в лодку.

Гонимые ветром облака неслись, порой закрывая луну. Мы засыпали под ласкающий напев волн, ударявшихся о борт.

— Завтра будет ветер, — сказал Майк и накрыл наше лежавшее кучей снаряжение большим брезентом. Мы надеялись, что море не успеет разгуляться настолько, чтобы помешать нам спуститься под воду.

Когда мы проснулись, уже брезжил серый рассвет, море разбушевалось, а лицо нашего металлического спутника побелело от помета Ки-ви. По пути к рифу лодка подверглась жестокой килевой качке. Мы с трудом лавировали между фотопринадлежностями и водолазным снаряжением. Все наше имущество с грохотом каталось по скользкой палубе. Ки-ви покинула водолазный шлем, дважды облетела наше судно и, издав тоскливый прощальный крик, исчезла в облаках. Без Ки-ви шлем уже не походил на блестящий предмет рыцарских доспехов. Он только пожирал нас своим холодным глазом василиска.

Мы стали на якорь над коралловым рифом. Майк, который вообще не доверял какому бы то ни было водолазному снаряжению, неохотно держал шлем. Я приспособила телефон. Барни подлез под шлем, и мы стали его медленно спускать.

— Ой! — донеслось до меня по телефону. — Вытаскивайте меня отсюда! — Мы моментально вытащили его на поверхность. Оказалось, что зловредный шлем посадил его в гнездо колючих морских яиц. Дюжины ядовитых игл воткнулись в его босую ногу. Нога горела, как от пчелиных укусов, и была почти парализована действием яда.

— Джен, теперь он в твоем полном распоряжении, — сказал Барни.

Это напомнило мне мой первый самостоятельный полет, когда сквозь рев мотора я услышала голос инструктора:

— Я вылезаю, оставляю самолет в вашем полном распоряжении, Джен. Берите его.

Я встала на трап, Майк поднял шлем и надел его мне на плечи. Теперь я поняла, что чувствовал Синдбад-мореход, когда у него на плечах сидел козлобородый. Однако в воде шлем оказался легким и удобным. Набегавшие волны ударялись о стеклянное окошечко и исчезали в голубом тумане.

Когда впервые опускаешься в море, сердце начинает усиленно биться, кровь стучит в висках, во рту пересыхает. Шлем медленно, но верно заставляет вас погружаться. Кругом, кроме ритмического шипения насоса, не слышно ни единого звука.

Воздух под шлемом кажется разреженным и попахивает резиной, как под наркозом. Дышать трудно. Кажется, что вас сжимает какая-то непреодолимая и невидимая сила. Уши закладывает, ломит, в них отдается ваше собственное дыхание. И вы погружаетесь все глубже и глубже. Когда я коснулась дна и медленно подпрыгнула от толчка, то услышала щелчок и уши прочистились. Одновременно исчезло ощущение давления и пропал страх. Мои чувства прояснились, чтобы воспринять мир, полусвет и тишину. Я очутилась как бы в соборе, где царит тишина и куда через цветные витражи проникают слабые лучи света. Переплетающиеся ветви огромного кораллового рифа образовали готические своды на фоне покрытой рябью водной поверхности. Пурпурные морские веера медленно покачивались в такт дыханию моря. Рыбы, похожие на драгоценные каменья, проплывая через расселины кораллов, меняли расцветку. Я двигалась по песчаному дну почти без усилия. Всякое чувство ориентировки пропало: где правая сторона, где левая, что значит идти «прямо вперед»? Единственное направление, в котором я была уверена, — это «наверх», где в 25 футах над головой дно лодки виднелось ободрявшей меня густой увеличенной тенью на серебристой поверхности воды.

Вдруг я заметила, как в темной пасти рифа зашевелился силуэт, который, постепенно вырастая, превратился в голову огромной черной рыбы. Она плыла прямо на меня, открывая и закрывая пасть, достаточно большую, чтобы проглотить мою голову.

От ужаса я инстинктивно подалась назад, потеряла равновесие и скатилась с пятифутового песчаного бугра. Тут шлем как бы ожил. Он наполовину съехал с моей головы и свалился набок. Из него вырвались большие пузыри воздуха. Вода подступила мне ко рту. В панике я старалась сбросить шлем, но теперь он вцепился мне в плечи, как тот старик, о котором рассказал Синдбад-мореход. Свинцовая нога упиралась мне в шею и прижимала к песку. Я все-таки освободилась от шлема и устремилась к поверхности. Но веревочная рука обвилась вокруг моей шеи и потянула меня ко дну. Я судорожно вцепилась руками в веревку, голова выскользнула из петли, и с разрывающимися легкими я вырвалась на поверхность.

— Что ты сделала с нашим шлемом? — спросил Барни.

— Он чуть было меня не утопил, — произнесла я задыхаясь.

Все попытки вытащить шлем не увенчались успехом, так как веревка, шланг и телефонные провода безнадежно запутались в ветвях кораллов, а сам шлем заклинился под глубокой недоступной банкой. Мы тянули изо всех сил, но не смогли его даже сдвинуть. Нырнуть и распутать веревки было невозможно — шлем застрял на большой глубине. Чем больше мы старались, тем сильнее запутывались веревки. В конце концов пришлось их обрезать и оставить свое творение на дне со стеклянным глазом, наполовину засыпанным песком.

Но опыт с этим водолазным шлемом не пропал даром. Благодаря ему был преодолен барьер, отделяющий океан от воздуха.

Он помог нам спуститься в морскую пучину. Теперь перед нами стояла задача изобрести более удобный аппарат для плавания под водой. А пока мы просто ныряли в неглубоких местах.

Теперь нам требовалось найти для погружения более легкий способ.

II

Резиновые крылья и стеклянные глаза

Водолазный шлем открыл нам новый мир. Но это приспособление оказалось слишком тяжелым и неудобным. Шланг держал нас на привязи, лишая полной свободы движений под водой. Мы пробовали пользоваться и покупными шлемами, но все они оказывались столь же непослушными и зловредными, как наш самодельный.

Однажды мы выслали шлем заранее во Флориду, а он так и не прибыл туда. Другой шлем прибыл, но привез с собой такой норд-ост, что нам так и не удалось ни разу спуститься под воду.

Но наша проблема постепенно разрешалась, потому что между 1934 и 1944 годами в Средиземном море и на побережье Южной Калифорнии постепенно вырабатывалась новая техника подводного плавания на небольших глубинах: человек свободно плавает в море без механических приспособлений, без громоздкого водолазного костюма, пользуясь лишь резиновыми ластами на ногах и маской — пластинкой, защищающей глаза.

К концу второй мировой войны Барни возвратился с Южно-Тихоокеанского театра военных действий и служил в американском военно-морском госпитале в Сан-Диего. В расположенном поблизости местечке Ла Джолла мы впервые увидели калифорнийских подводных пловцов, и сами впервые надели маски и ласты. Благодаря маскам наши глаза, привыкшие к условиям атмосферы, настолько приспособились к преломлению света в водной среде, что мы могли разглядеть каждую песчинку на дне, каждое поблескивание рыбьих глаз. Вскоре мы так же сжились с резиновыми ластами, как дельфин со своим хвостом. С нами как бы произошла физическая метаморфоза, но, подобно дельфину, мы не могли дышать под водой.

Когда Барни влюбился в моллюсков и я была вынуждена последовать за ним на дно Тихого океана, то пожалела, что не училась задерживать дыхание лежа в ванне, под мыльной пеной.

Подводной возлюбленной Барни была калифорнийская устрица — единственный моллюск, который, подобно заключенному в раковину наутилусу, являлся источником вдохновения для стихов и песен. Эта большая морская улитка, с блестящей раковиной с молочным отливом, обладает необычайным, почти магическим очарованием. Она — устрица — монополизирует беседу, является доминирующим блюдом, решает вопрос о месте проведения отпусков, пополняет домашние кладовые и сводит с ума жен охотников за устрицами, если только сами жены не научатся нырять за ней. Научившись, они сами становятся не менее одержимыми, чем их мужья, и проводят долгие часы, укрепляя свои мышцы для борьбы с этим моллюском. Они становятся скрытными относительно самостоятельно открытых устричных лежбищ, разговорчивыми, когда речь идет о приключениях под водой, и столь же счастливы, как их мужья, когда являются домой с обычной нормой — десятком сверкающих ракушек.

Океан с волшебными моллюсками находится всего в каких-нибудь пяти милях от парадного нашего калифорнийского дома, позади которого начиналось пустынное подножие пурпурных Сьерр. Мы жили в несокрушимом древнем доме, приютившемся в роще лимонных и апельсиновых деревьев в деревушке Сонита, расположенной на полпути между Сан-Диего и мексиканской границей. Здесь, в идеальных климатических условиях между горами и морем, мы изучали новый образ жизни с солнцем, луной и вечным движением океана.

Этот замечательный период нашей жизни был посвящен воспитанию наших детей — Анны, Джоун и Сюзи — восьми, семи и двух лет, и только что родившегося Джорджа. У нас было полсотни кур, полсотни уток, пара индюшек, десяток гусей, собака, три козы, полдюжины голубей, тарантул, привязанный к обезьяньему дереву, мексиканский ослик да еще шаловливая свинья, которую звали Бонита Худини Крайл. Регулярно она приносила нам целый выводок поросят. Мы ели все, что выращивали, исключая собаку и ослика, и не уверены, что не попробовали бы ослика, если бы однажды ночью не заказали оленины в Тижуана. С полным двором живности мы были совершенно избавлены от забот о питании, а после того как научились плавать под водой и наш холодильник регулярно пополнялся омарами, калифорнийскими устрицами и спрутами, мы почти не нуждались в рынке.

Увлечением калифорнийской устрицей мы обязаны молодому военно-морскому врачу Рюпу Тэрнбуллу — прирожденному калифорнийцу. Он же обучил нас плавать под водой. Рюп Тэрнбулл показал нам, как устрица маскируется в пучке водорослей и скрывается в самых недоступных пещерах на дне. Чтобы отыскать калифорнийскую устрицу, приходится плыть над самым дном, раздвигать качающуюся морскую траву и тщательно осматривать трещины и щели в скалах. Иногда, заглядывая во мрак пещеры, лицом к лицу сталкиваешься с холодным змеиным взглядом мурены.

Когда вы находили устрицу, ваши беды лишь начинались. Устрица сильна, молчалива и упряма. Под раковиной у нее скрывается большая мышца, сидящая на жесткой коричневой ножке, покрытой вязкой слизью. Это позволяет устрице медленно скользить по поверхности скалы и присасываться к ней с необычайной силой. Питается она морскими водорослями и морским салатом, высовывая из-под раковины свою рогатую, как у улитки, головку.

Когда отрываешь устрицу, приходится одной рукой держаться за скалу, чтобы противостоять течению, в то же время другой рукой надо ударить монтажной лопаткой по тому месту, где ножка устрицы присосалась к скале. При удачном ударе устрица отскакивает, и ловец, вдохнув последние остатки воздуха, хватает добычу и летит со скоростью ракеты к поверхности.

Когда мышца устрицы находится в расслабленном состоянии, между скалой и раковиной имеется промежуток примерно в полдюйма, через который выступает кольцо пурпурных усиков. Как только ловец научится распознавать эту бахрому, он проникает в секрет маскировки калифорнийской устрицы. После этого он легко обнаруживает ее повсюду. Но стоит только неосторожно прикоснуться к устрице, как она убирает свои усики и крепко-накрепко присасывается мышцей к скале. В таком случае даже опытным охотникам вроде Рюпа порой не удается отодрать ее.

Рюп был высок, темноволос, мускулист, с коричневой от загара кожей. Обычно он нырял в светло-зеленой резиновой маске, прикрепив к ногам большие зеленые ласты. В руках у него десятифутовое копье, монтажная лопатка и сетка для улова.

Мы попали в руки настоящему водяному. Рюп повел нас к береговому уступу в Ла Джолла. Там нам была наглядно доказана абсолютная необходимость применения водолазной маски и ласт. В то время у нас были лишь очки, предназначенные не для ныряния, а для защиты глаз пловца от воды.

— Давайте спустимся в море отсюда, — сказал Рюп, ведя нас по скользким скалам, заросшим морской травой.

Стоял май, и температура воды была немного выше 15°. Трясясь от холода, мы следовали за ним.

— Поплавок будет у меня, — заявил Рюп, надувая спасательный пояс военно-морского образца. К нему он привязал сетку для улова.

С трудом преодолевая прибой, мы шли вслед за Рюпом. Уловив момент, когда волнение почти утихло, мы бросились в воду и поплыли от берега со всей скоростью, на какую были способны наши невооруженные ноги. Неожиданно к нам подкралась огромная волна, гребень которой возвышался на добрых семь футов над нашими головами. Выбраться на берег мы не успели, а нырнуть под волну не догадались. Мы лежали оцепенев и вцепившись в скользкую морскую траву, когда отхлынувшая волна оголила скалы, над которыми мы плыли. И вот набежала новая волна, и мы оказались как бы в барабане огромной стиральной машины, которая вертела и била нас в массе бурлящей пены.

— Ныряйте под волну, — кричал нам Рюп. Сам он, словно винтами, работал ластами, ныряя сквозь каждую набегающую волну, и направился в открытое море, предоставив нам самим бороться за существование. Отплыв на 200 ярдов, он повернулся лицом к берегу и стал поджидать нас.

— Осталось всего двести ярдов, если плыть вдоль берега! — крикнул Рюп, чтобы подбодрить нас, и поплыл дальше. Когда мы наконец нагнали его, он уже копался где-то на дне. Спасательный пояс глубоко сидел в воде, так как сетка наполнилась устрицами. При нашем появлении Рюп всплыл, держа в каждой руке по омару.

— Ныряйте, — сказал он, — на дне их полным-полно.

Но я уже выдохлась и почти что замерзла. В мои очки протекала вода, и я не могла различить даже собственных ног. У меня хватало сил лишь для того, чтобы держаться за спасательный пояс и наблюдать за происходящим. Барни, которому было не теплей, чем мне, сделал глубокий вдох и исчез… секунд на пять. Когда посиневший Барни вынырнул, то имел вид утопленника. Рюп удивленно поглядел на него и спросил: «Неужели тебе холодно?» Но в этот момент Барни перестал стучать зубами. Его челюсти свело судорогой, и он не смог произнести ни слова.

Мою левую ногу начинало сводить судорогой, и я с тоской поглядывала на слишком отдаленный берег, когда вдруг ни с того ни с сего из глубин моря появился сначала трезубец Нептуна, а за ним длинный блестящий штык. Я решила, что у меня начались галлюцинации от холода. Тут вынырнула голова в маске и отвесила церемонный поклон.

— Полковник Норт, — представилась голова. — Не откажите в любезности подержать мой штык. С манерами, достойными английского дворецкого, полковник вручил мне оружие, еще раз поклонился и тут же исчез, взмахнув своими ластами.

Я почувствовала себя, как Алиса в стране чудес, когда, плавая в луже своих собственных слез, она спросила сказочного Мышонка:

— Скажите, пожалуйста, как выбраться из этого пруда? Я так устала!

Когда полковник снова появился с насаженным на конец, копья десятифунтовым палтусом, я тоже решила, что пора уходить, так как в «пруду» становится слишком людно. Я бы не удивилась, если бы другие подводные пловцы вдруг вынырнули с «Утенком и Додо», с «Лори и Орленком» или каким-нибудь из диковинных животных Алисы. Я поплыла к берегу и все последовали за мной.

Рюп и полковник с трезубцем приплыли с устрицами, заткнутыми даже в плавки. Устрицы настолько сильно присосались к телу, что больно было отдирать их. Очищая устриц, Рюп отделял сочленение большого белого мускула и легко стаскивал кольцо внутренностей. После этого происходила метаморфоза. Слизистая коричневая лапа вдруг превратилась в хрустальную туфельку Золушки. Под желтовато-серой жесткой оболочкой, похожей на перезимовавший кокон, ракушка была покрыта узорами, не менее красивыми, чем крылышко тропической бабочки. Внутренняя сторона ракушки оказалась из перламутра с опаловым отливом, более гладкого, чем атлас. Она как бы светилась внутренним светом. Ни одна ракушка не может сравниться по красоте с ракушкой калифорнийской устрицы, только что очищенной и вымытой в море, с еще сверкающими на ней каплями морской воды. Нет более вкусного блюда, чем твердый белый кусок устрицы, нарезанный тонкими ломтиками, отбитый до толщины кружева и зажаренный до золотисто-коричневого цвета.

В августе, когда температура воды повысилась до 22–23°, заливчик в Ла Джолла был полон охотников за устрицами. Они смотрели на дно через стекла плавательных досок и плавали на поверхности в масках с ластами на ногах. В Калифорнии устрица считается морской дичью и находится под охраной закона. Установлена суточная норма улова. Запрещен вывоз мяса и раковин устриц. Закон не разрешает охотиться за устрицами, пользуясь дыхательными аппаратами на глубинах менее 20 футов. Несмотря на эти правила, подводным пловцам-любителям достается большая часть улова в мелководье. «Клуб Чистильщиков Дна», члены которого представляют группу закаленных и опытных подводных пловцов, очищает от устриц каждую подводную щель и трещину на глубине до 40 футов. Промысловые охотники, оснащенные воздушными баллонами, очищают более глубокие места. Атакованные на всех глубинах устрицы ведут жизнь полную опасностей, и только способность самки класть более двух миллионов яиц в год спасает их от полного истребления.

С повышением температуры воды устриц становилось все меньше и меньше, и нам приходилось охотиться за ними в менее доступных и более опасных местах. Одним из таких мест был риф у Каса Маньана, где пещеры и ущелья полны устриц и омаров; однако прибой здесь настолько сильный, что спуск под воду очень затруднен. Свободно нырять можно только в самые безветренные дни.

В первый раз мы купались у Каса Маньана в бурную погоду. Выйдя из-под защиты мола, мы смело поплыли навстречу шестифутовым волнам, которые пенились, разбиваясь о риф. Мы без труда ныряли под волны и, выбравшись подальше от берега, думали, что наши беды остались позади. Но когда мы вновь нырнули, нам показалось, что дно как будто промчалось мимо. Вынырнув, обнаружили, что приливной сулой отнес нас еще на пятьдесят ярдов от берега, и с каждой минутой нас уносило все дальше и дальше в море.

Приливной сулой — результат углового удара волн о риф или береговой выступ. Такие течения опасны для пловцов, так как видя, что их уносит в море, они пугаются, пытаются плыть обратно к берегу, выбиваются из сил и тонут. Хороший пловец с ластами может иногда преодолеть сулой и выбраться на берег, но если он не уверен в своих силах и не находится в хорошей спортивной форме, то ему лучше и не пробовать. Приливной сулой никогда не выходит в открытое море, а идет вдоль берега или через залив, пока не ударится о противоположный берег; если плыть по течению, то в конце концов вас вынесет на берег.

Берег уже казался совсем далеким и с каждой секундой удалялся все больше. Залив был шириной в полмили. Мы плыли по течению, сберегая силы и пытаясь придумать способ выбраться на берег. Большая часть берега защищена крутыми скалами. Впереди слышался рев у Большого Бумера — опасного берегового выступа, об острые скалы которого разбивались огромные волны. Я со страхом глядела на волны прибоя.

— Плыви ногами вперед, — сказал Барни. — Отталкивайся от скал ногами или пытайся проскользнуть над ними, как будто плывешь через пороги.

Меня это нисколько не успокоило: дело в том, что я никогда не переплывала пороги. Мы ждали — я с дрожью, Барни совершенно спокойно, держась в воде вертикально у самых бурунов, пока не дождались небольших волн. Тогда мы быстро вошли в них, в последний момент повернулись ногами к скалам и чудом, без единой царапинки выбрались на скалы, омываемые кипящими пенистыми волнами.

Наибольшую опасность для плавания у тихоокеанского побережья представляют течения. Легенды о частой гибели людей, от того что устрицы, как живые капканы, ловили их за руки, совершенно неправдоподобны. Раковина калифорнийской устрицы всего лишь на полдюйма шире тела, а следовательно, может прищемить кончик пальца, не более. Опасность охоты за устрицами исходит не от них самих. Извлеченные из воды тела утонувших, чьи руки были протянуты за устрицами, оказывались зажатыми между скал неожиданным поворотом подводного течения, которое намертво заклинивало их в расщелинах скал. В прозрачной воде видно, куда несет, а поэтому само течение не таит в себе большой опасности. Но в дни шторма во взбаламученной воде видно не дальше, чем на два фута, и не успеет пловец опомниться, как его уже заносит течением под камни.

Так случилось со мной у Девилс Слайд в Ла Джолла. Предполагая, что ныряю у края выступа, я неожиданно очутилась у входа в длинный тоннель. Совершенно не ощущая движения, я незаметно очутилась в центре тоннеля, подгоняемая мерно ускоряющимся течением. Ощупав стены в поисках устриц, я оттолкнулась ногами от дна, чтобы подняться на поверхность и глотнуть воздуха. Тут я так ударилась головой о каменный потолок, что из глаз посыпались искры. Поняв, что меня занесло под камни, я испугалась. Не хватало воздуха, и я уже отчаялась выбраться на поверхность. Вдруг, набирая скорость, скалы понеслись мимо, и я, подхваченная встречным течением, оказалась на поверхности. Навсегда останется в моей памяти блаженное ощущение первого глотка воздуха.

На побережье Калифорнии самое сильное течение было у Лагуна Бич — между скалами напротив ресторана «Виктор Гюго». Через глубокий пролив в лагуну проходит мертвая зыбь из тихоокеанской дали. Здесь, в расселинах скал, водится калифорнийская устрица в черной раковине диаметром в девять дюймов. Но при каждой попытке добыть такую устрицу нас уносило течением. Пока достигнешь дна, оказываешься на тридцать футов от той устрицы, над которой нырнул. Затем обратный поток относит в нужную сторону, но при этом дно, устрица и все прочее пролетает мимо со скоростью экспресса.

Выбравшись на берег, чтобы отдохнуть на пляже от сумасшедших полетов у дна залива, мы увидели трех молодых солдат морской пехоты. Они были вооружены новыми блестящими стальными стержнями для ловли устриц. На них были огненно-красные плавки. Каждый нес свою форму, перекинутую через руку. Двое из них рослые, здоровые и сильные ребята. Мускулы их рельефно выделялись при ходьбе. Третий маленький, худощавый юноша, без следов растительности на лице. Трудно представить себе, как он прошел по физическим данным при поступлении на службу. Одежда, которую он нес, казалось, была слишком тяжела для него. Поравнявшись с нами, он остановился.

— Как вы достаете этих устриц, о которых столько разговору? — обратился он к нам. По акценту можно было определить, что он из района Бруклин в Нью-Йорке.

— Внизу в проливе в расселинах скал их полно, — сказал Барни.

— Стоит ли нырять в этакую зыбь? — спросила я с беспокойством. Этого мальчика из Бруклина вообще-то не следовало бы пускать даже в глубокий конец плавательного бассейна.

— Думаю, что стоит, мадам, — ответил он, — во всяком случае мне хотелось бы попробовать.

— Холодновато! — предупредила я.

Он выглядел столь беспомощным и хрупким, что мне захотелось дать ему несколько полезных советов насчет плавания под водой. Я рассказала ему, как очистить легкие, делая глубокие вдохи перед нырянием, как погружаться, не производя лишних движений ногами и не теряя сил на бесполезные удары по поверхности, как быстро достигнуть дна до того, как потребуется сделать новый вдох.

Он все внимательно выслушал, поблагодарил меня и присоединился к своим друзьям, поджидавшим его, стоя в воде. Все трое вместе поплыли от берега и так же вместе исчезли под водой. Мы прождали почти целую минуту, но никто не появлялся.

— Надо пойти поискать их, — обратилась я к Барни, думая об опасной зыби.

Мы нырнули и обнаружили всех троих на двадцатифутовой глубине. Они носились в разные стороны с довольным видом, нанося удары по устрицам, мимо которых их проносило течением. Они находились под водой минуты полторы, а затем, словно по команде, одновременно поднялись на поверхность. В руках у них было полно устриц и омаров.

— Где вы учились нырять и так долго задерживать дыхание? — спросили мы с удивлением.

— Мы подрывники-водолазы, — сказал один, — только что вернулись из южной части Тихого океана, где этим только и занимались.

Стуча зубами, юноша из Бруклина заявил:

— Вода слишком холодна даже для белого медведя. И тридцати секунд под водой не продержишься.

Он был прав. Холодная вода усиливает обмен веществ, повышает потребность в кислороде и таким образом сокращает время, в течение которого можно задерживать дыхание. Холод коварно воздействует на физиологические процессы: сначала наступает усталость, затем теряется ориентировка и наконец — сознание. Усиленный обмен веществ скоро приводит к изнеможению. Тепло теряется настолько быстро, что даже сильное движение не может восстановить его. Температура тела понижается. Человек теряет сознание. В Арктике люди обычно погибают после десятиминутного пребывания в воде, даже если на них надет спасательный пояс, потому что уже не остается сил даже для того, чтобы удержать голову наверху.

Нептуноподобный полковник Норт рассказал нам, как он однажды купался зимой при температуре воды чуть выше 10°. Он потерял ориентировку, выполз из воды и, не сняв маски, полуголый побежал по улицам Ла Джолла, разгоняя пешеходов своим десятифутовым копьем. Задыхаясь, он ввалился в дом, где его жена с гостями играла в бридж. Придя в себя, он был столь же удивлен, что оказался дома, сколь и игравшие в бридж гости, — он совершенно не помнил, каким образом попал домой.

Полные люди, подобно дельфинам и китам, легче переносят холод, потому что у них есть слой жира, который предохраняет тело от потери тепла. Очень худые люди почти совершенно не переносят холода. Наш друг, Бад Янделл, худой и жилистый, и к тому же недавно вернувшийся из южной части Тихого океана, гостил у нас в ноябре месяце, когда температура воды была около 15°. В один ясный день мы повели его купаться. Дно было сплошь усыпано устрицами и кишело омарами. Барни и я настолько были увлечены охотой, что совершенно забыли про Бада. Вдруг мы увидели, как он неуклюже забрался в нашу резиновую лодку и стал грести в направлении моря.

— Куда ты гребешь? — крикнула я.

Ответа не последовало. Он повозился с веслами, а потом, совершенно обессилев, чуть не вывалился из лодки.

Когда мы подплыли к нему, он был почти в бессознательном состоянии от холода. Подтянув лодку к берегу, мы вывалили Бада в мелкую воду и вытащили его на берег. Четыре устрицы, лежавшие на дне лодки, крепко присосались к его тонким посиневшим ногам. Сидевшие на скале доброжелатели предлагали спустить на веревочке бутылку виски. Это бы только ухудшило дело. Ему надо было согреться. Мы втащили его наверх в дом нашего друга, опустили в горячую ванну и напоили горячим чаем. Скоро он пришел в себя, но так ничего и не припомнил — ни того, как он взобрался в лодку, ни того, как мы его тащили вверх по скале.

Мы готовы были переносить холод вод Тихого океана не столько из-за опаловой раковины калифорнийской устрицы и ее сочного белого мяса, сколько из-за того, что она была символом незабываемых дней, когда мерцавший отблеск океана представлялся нам сердцевиной сапфира, светившегося яркой голубизной; когда рощи бурых водорослей отдавали пурпуром, а на полированной поверхности листьев, подобно капелькам росы, сверкали мелкие лазурные рыбки. В такие дни среди огромных черных скал мы находили усыпанные песком ущелья. К их отвесным стенам присасывались синие морские звезды, а на шестьдесят футов глубже медленно проплывали по коридорам скаты и акулы.

Там, где зеленая морская трава покачивалась в такт прибою, нас вели через отмели к логову устриц ярко-красные окуни. Полки омаров, отсвечивавших в тени зеленовато-красным отливом, шевелили своими усиками. Они представлялись нам исполинскими насекомыми, охраняющими вход на кладбище. Здесь было множество устриц, но не их мы искали. Мы влюбились в океан и наслаждались свободой движения, которую нам дали ласты.

III

Веселый всплеск хвоста

В десяти милях от берега Нижней Калифорнии материковая отмель круто обрывается, переходя в пропасть, опускающуюся на тысячи футов в темную бездну океана. На краю этой пропасти возвышаются зубчатые вершины подводных гор, образующих острова Лос-Коронадос, поднимающиеся над голубой поверхностью Тихого океана. Это мексиканские владения. Там обитают только морские птицы, морские львы, гремучие змеи и тарантулы. Но море вокруг черных вулканического происхождения скал этих островов прозрачно и прекрасно своей дикой красотой. Вода здесь холодная: тут проходит Японское течение. От Японии оно идет на север к Алеутским островам, откуда, охлажденное полярными водами, поворачивает на юг, неся прохладу берегам побережий Калифорнии и Мексики. Необычна фауна этих вод: здесь обитают огромная рыба-меч, акулы и киты. Однажды в 1946 году рыбак, ловивший тунца, заметил исполинского кальмара, всплывшего из глубин на поверхность.

Мы уже считали себя опытными подводными пловцами, и нам не терпелось погрузиться в ослепительно синие воды у острова Лос-Коронадос. Мы упросили добродушного военно-морского начальника взять нас туда на рыбалку.

Рюп (наш «водяной»), Барни и я сели на военное десантное судно с прямоугольным носом в порту Сан-Диего. Серые эсминцы и карликовые авианосцы стояли на якорях в бухте. Вокруг на аэродромах стояло множество истребителей военно-морской авиации. Но все это было скрыто от меня, так как я лежала ничком на палубе под брезентом. Вопрос о том, допускает ли военно-морской устав присутствие женщин на борту военных кораблей, вызывал у наших хозяев некоторые сомнения.

Выйдя за боновое заграждение, наш кораблик, пыхтя направился в открытое море, преодолевая легкую зыбь. Тут обнаружилось, что компас неисправен. Стрелка неистово бегала по кругу, но мы спокойно продолжали свой путь в течение полутора часов, пробиваясь сквозь утренний туман. Никто не имел представления о взятом направлении. Капитан полагал, что яркое пятно, видневшееся сквозь дымку, было восходящим солнцем. Но никто не был в этом уверен.

Из тумана появились очертания мексиканского рыбачьего суденышка. Кто-то из нас спросил по-испански, в каком направлении находятся острова Лос-Коронадос. Рыбак неопределенным жестом указал вправо от нас и, покатываясь со смеху над штурманским искусством моряков военно-морского флота США, исчез в тумане. Минут тридцать мы держались направления, указанного мексиканцем, но видимость не улучшалась и не было никаких признаков берега.

— Давайте выключим двигатель, — предложил Рюп, — быть может, услышим лай морских львов.

Двигатели заглохли, и мы стали дрейфовать в безмолвии сплошного тумана. Издалека слева донесся неземной печальный звук; хотя он и был заглушён туманом, но можно было безошибочно узнать лай морских львов.

— Держать на звук, — скомандовал Рюп. — Эти морские львы должны быть на островах.

Как только запустили двигатели, из воды поднялось животное с коричневой шкурой и стало внимательно нас разглядывать. Округлая фигура животного не уступила бы русалке ни в гладкости, ни в пышности форм. Животное, казалось, совсем не подчинялось законам тяготения; высунувшись из воды до половины, оно держалось на волнах с легкостью целлулоидной игрушки, плавающей в детской ванночке. Морской лев был от нас так близко, что мы четко различали его прозрачные полузакрытые глаза. И мы поняли, почему моряки, долго плавающие вдали от берегов, принимают за русалок эти наполовину человеческие фигуры.

Наш морской лев, как и лев Томаса Гуда, медленно соскользнул под воду и…

Исчез с криком чайки И веселым всплеском хвоста.

Пока мы шли на лай морских львов, поднялся ветерок, и скоро сквозь клочья поднимающегося тумана мы увидели диск солнца, окруженный ореолом. Через несколько мгновений туман окончательно исчез; мы оказались среди покрытого рябью синего океана; яркое солнце освещало барашки волн. В полумиле от нас находилась неприступная скала первого из островов Лос-Коронадос.

Водяные громады с ревом разбивались о зубчатые скалы; брызги и пена взлетали на пятьдесят футов. Сотни морских львов грелись на скале над бурунами; их коричневые тела выделялись на черном фоне, другие ловили рыбу и играли в яростном прибое, каким-то чудом оставаясь невредимыми. Они весело взлетали на волнах, удерживаясь на самом гребне и с удивительной точностью выскальзывая из пены на скользкие уступы скал.

Игривые тюлени островов Лос-Коронадос — это калифорнийские морские львы. Их еще называли «ушастыми тюленями» или «лающими тюленями». Это и есть наши друзья из цирков и зоологических садов, выступающие как музыканты, жонглирующие мячами и ловящие рыбу на лету. Их способность поворачивать задние ласты вперед и внутрь и сгибая туловище ползать по скалам делает их гораздо более подвижными на суше, чем мигрирующие морские котики с островов Прибылова.

Высоко над тюленями, на самом большом утесе острова расположился птичий базар. Своим пометом морские птицы окрасили скалы в ослепительно белый цвет. Вспугнутые шумом нашего двигателя, они поднялись в воздух, заслонив крыльями небо над нашими головами. Обойдя остров, мы зашли в бухточку, образовавшуюся среди отвесных каменных громад в результате обвала скалы. Бухточка находилась с подветренной стороны. В пятидесяти ярдах от берега начальник приказал заглушить двигатели, и мы легли в дрейф. Здесь мы были вне зоны океанского прибоя, разбивавшегося о скалы.

— Взгляните на то большое металлическое кольцо на скале, — сказал Рюп. — Это бухта Пиратов. Мы доберемся туда вплавь.

Рюп спустился за борт. Мы последовали за ним. Начальник опустил на наш одноместный спасательный плотик флотский бачок для нашей добычи. От холодной воды в первый момент перехватило дух, но что нас действительно заставило затаить дыхание, так это величественность картины под водой.

Весь океан, как драгоценный камень, излучал мерцающий голубой свет. Голубоватые прозрачные окуни с опаловыми глазами медленно плавали среди камней и подводных пещер. Концы бурых водорослей плавали на поверхности, и стебли бросали зыбкие тени на подводную синеву. И рыбы и водоросли медленно качались, подобно маятникам, в такт волнам.

Мы поплыли к берегу, ныряя под листву и извивающиеся, как змеи, скользкие стебли бурых водорослей. Они образовали мрачный таинственный лес морского красного дерева. На большой глубине на темных выступах подводных скал, словно тени, лежали огромные груперы; несколько выше, ближе к поверхности, подобно черному опалу блестела обнаженная прибоем раковина калифорнийской устрицы.

Я была зачарована созерцанием необычайной картины. Крик Барни вернул меня к действительности.

— Взгляни-ка сюда! — крикнул он и нырнул. Я наблюдала, как он, сильно работая ногами, пробирался сквозь водоросли вглубь к выступу далеко внизу. Он держал перед собой копье, и по мере того, как он подплывал к входу под водной пещеры, я поняла, за кем он погнался. Там находился гигант-омар, который, как мне казалось, был едва ли меньше Барни.

Омар уже уходил в свою пещеру, когда Барни ударил его копьем. До меня донесся щелкающий звук. Это пятился назад омар, делая большие взмахи своим сильным хвостом. Омар тянул Барни к пещере, пытаясь затащить его туда. Барни же, перехватив древко копья поближе к наконечнику, схватил омара за основания его усиков. Затем, пригнув его голову книзу и направив хвост кверху, дал омару поднять себя на поверхность. Омар оказался длиной с руку человека, весил он одиннадцать фунтов. Его мяса хватило, чтобы накормить восьмерых, и еще осталось на салат.

Медленный, но мощный прибой поднимал уровень воды в бухточке до краев и выше; вместе с волнами высоко поднимались и мы, уносясь вглубь через скалы и расселины, набитые омарами. В щелях омары водились десятками и, подобно дирижеру Тосканини, они размахивали своими дирижерскими палочками-усиками, отбивая в такт какой-то веселой, недоступной для уха симфонии. Я нырнула сквозь водоросли и морскую траву на глубину пятнадцати футов под черный риф, образующий козырек. То, что я увидела, было похоже на «Сказание о Кубла Хане»;[1] я оказалась в бесконечной пещере, ведущей в глубь моря, лишенную солнца. В глубине пещеры я увидела похожие на тени фигуры. Они подходили ко мне все ближе и ближе — восемь стоящих на цыпочках омаров-великанов; в темной глуби пещеры они отливали красно-зеленым светом. Я схватила самого большого из них за усики, но он ударами хвоста резко подался назад, оставив усики в моей руке; другие омары тем временем спрятались в недоступные углы пещеры. Свет вдруг исчез, и я оказалась в полной темноте: поросль бурых водорослей качнулась к берегу под влиянием прибоя. Меня накрыли и окружили тонны скользких змеевидных стеблей.

В необычной обстановке легко поддаться панике, особенно при неожиданностях. Инстинктивно я стала раздвигать стебли водорослей руками, чтобы выкарабкаться на поверхность как можно быстрее. Но гигантские водоросли могут быть опасными. Они способны обвить руки и ноги с силой щупалец осьминога. Их прочные, как веревка, стебли достигают ста футов длины. Сложив руки над головой и плотно сжав ладони, чтобы не зацепиться, я, едва шевеля ластами, стала пробиваться к поверхности. Стебли водорослей обвивались вокруг шеи и рук. Прошла вечность, разрывавшая легкие, пока я наконец всплыла на поверхность. Водоросли соскользнули с моей шеи и ног. Когда моя голова появилась над водой, Барни с тревогой смотрел на меня. Но, к моему удивлению, его беспокойство было вызвано не моим отсутствием.

— Ты не заметила, как что-то промелькнуло под тобой? — спросил он.

Я со страхом поглядела вниз. Ярко-красный окунь метался по зеленым джунглям морской травы. Невдалеке Рюп охотился на рыбу с копьем, но никаких морских чудовищ я не обнаружила.

— Там ничего нет, — сказала я.

— Давай нырнем вниз и посмотрим, — предложил Барни.

Мы нырнули, но так ничего и не увидели, кроме рощи бурых водорослей и покачивающейся морской травы. От холода мне стало не хватать дыхания, и я вскоре вынырнула. На поверхности я столкнулась носом к носу с коричневой волосатой мордой, причем настолько близко, что могла бы сосчитать все до одного торчащие в стороны серые усы. Морда смотрела на меня своими карими глазами, округлившимися от неожиданности. Барни вынырнул рядом с мордой; взмахнув ластами хвоста, существо исчезло.

— Это же морской лев! — неистово крикнул Барни. — Он был так близко. Ты могла бы повыдергивать его усы.

Тело морского льва обтекаемой формы со скоростью ракеты, вращаясь, пробивалось сквозь бурые водоросли. Загребая сильными передними конечностями — ластами — и направляя движение короткими перепончатыми задними ногами, он бочкой катился сквозь морскую траву, то плывя вверх ногами, то боком, но не менее ловко и изящно, чем в обычном положении. Возможно, он играл в пятнашки со своей собственной тенью. Для его странного поведения не было иных причин, кроме разве простой радости, доставляемой движением.

К нашему морскому льву присоединился еще один, и они стали играть вместе в роще бурых водорослей. Нежное, дружественное расположение самок этой породы тюленей ни в коей мере не подавляется условностями общества, в котором главенствуют самцы, в четыре раза превосходящие своих подруг по размерам. Рожденные в гаремах черные, как смоль, младенцы пользуются не меньшей любовью и вниманием, чем дети у людей. При рождении тюлень весит всего лишь десять фунтов. Но от жирного молока матери он развивается настолько бурно, что в шесть недель он уже обучается плаванию. А через четыре месяца мать и дочь скорее походят на сестер.

В воде молодые морские львы не боятся людей. Известны случаи, когда они подплывали к подводным пловцам и ласкались к ним, пока матери не уводили их с собой. «Подростки» обычно собираются в стайки и с хриплым лаем плавают вокруг островов. К концу дня они возвращаются все вместе к своим матерям.

Злейший враг морских львов — косатка — черный великан весом в две тонны; челюсти косатки похожи на медвежий капкан, а острые зубы не уступают зубам тигра. Когда косатки охотятся за добычей, морские львы вылезают на берег. То же самое делают умные подводные пловцы. Однажды у острова Каталины пловец в водолазном шлеме, добывавший калифорнийских устриц с промышленными целями, подвергся нападению косатки. Он спасся, уйдя, подобно устрице, в щель скалы. Он видел, как челюсти косатки щелкнули в нескольких дюймах от защищенного шлемом лица и незащищенного шланга, подававшего воздух.

Или косатки просто не боятся людей или же они принимают их за морских львов. В Антарктике они прибегают к необычному и жестокому способу нападения. Заметив человека на плавучей льдине, они ныряют под нее и бьются об лед, чтобы разбить его и сбросить человека в воду.

Вокруг нас возилось много морских львов, вероятно привлеченных Рюпом, который бил рыбу копьем. Восемнадцатидюймовые окуни, подобно страусам, прятали свои головы в морской траве. Рюп, держась на поверхности, поджидал, пока прибоем отбросит траву, и тогда колол рыбу длинным копьем. Наш бачок уже наполнился; в нем лежали тридцать окуней средних размеров, три больших окуня и еще дюжина устриц. В спасательном плотике уже лежала почти полная норма улова на троих — тридцать калифорнийских устриц.

Морских львов, по-видимому, не столько привлекала рыба, сколько веселье и игра. Они мелькали в воде, как коричневые торпеды, но ни разу не бросились на рыбу, которую Рюп колол копьем, или которой удалось уйти, получив удар копья в бок.

Простая рыба не представляла спортивного интереса для таких пловцов, морские львы в основном питаются кальмарами и спрутами — этими реактивными скоростниками моря. Тем не менее морские львы иногда, попадаясь в рыболовные сети, рвут их, вызывая гнев рыбаков, которые обвиняют их в краже рыбы. Иногда рыбаки стреляют морских львов. Однажды была разрешена охота на них, и калифорнийскому морскому льву грозило полное уничтожение. И только, когда ученые, вскрыв их желудки, обнаружили не рыбу, а множество кальмаров, моллюсков, спрутов и по непонятным причинам некоторое количество круглой гальки, — эти кроткие и безобидные животные вновь стали охраняться законом.

Мы покинули морских львов и поплыли вдоль берега рядом с черной скалой вулканического происхождения, которая уступами уходила в синий мрак глубин. Плывя все дальше, мы увидели, что постепенно скалы стали менее обрывистыми, дно поросло морской травой и наконец скалы сменил ярко-белый песок маленькой уютной бухточки. Из воды торчал морской львенок, глядя на нас своими кроткими круглыми глазами; он держался у одной точки, не нырял и не играл, как остальные.

Стебли бурых водорослей прибило сюда из более глубокого места, и они застилали дно. Большая волна отбросила водоросли назад. На ярко-зеленой морской траве лежало коричневое тело; грудь была прострелена пулей рыбака. Мертвый морской лев, лежащий в живой зелени морской травы, вызывал такое же гнетущее чувство, как и труп на летнем поле. Морской львенок нырнул и носиком толкал в коричневый бок, предупреждая о нашем вторжении, но бездыханное тело его матери оставалось неподвижным.

IV

Колдовство луны

Каждый месяц в полнолуние и новолуние, когда солнце и луна располагаются на одной прямой с землей, их объединенная сила притяжения поднимает уровень моря, вызывая «большую воду». Высокие приливы сменяются большими отливами, когда море на несколько часов отступает до самого низкого уровня, оставляя в заполненных водой углублениях разные мелочи, позволяющие проникнуть в некоторые тайны океана. Во время этих приливов, когда на побережье Калифорнии отметка малой воды на восемь футов ниже большой воды, открываются большие поросли зеленой морской травы и обнажаются участки морского дна. Эта «ничейная» земля между берегом и водой — настоящий рай для детей (ведь стремление вернуться к морю у нас в крови).

Мы никогда не обучали наших детей ни плавать, ни нырять; никогда не торопили их; они просто играли в воронках с водой во время отлива или на мелких местах. Мы надевали на их худенькие тельца капоковые спасательные пояса. Дети инстинктивно знали свои возможности, и нам даже не приходилось предупреждать их о слишком глубоких для них местах. Постепенно привыкая к воде и набираясь сил и опыта, они становились все более уверенными в своих силах и проявляли все больший интерес к жизни моря.

Слабый прибой, подобно колыбельной песне, убаюкивал нашего младшего сына Джорджа, лежавшего в своей коляске. Наша белокурая ласковая Сюзи очень любила откапывать ракушки и ловить крабов, пытавшихся скрыться в своих норках. Она охотилась за быстрыми, как молния, рыбками, оставшимися в углублениях дна при отливе, тыкала своими толстенькими пальчиками в шевелящиеся белые щупальца актиний и заливалась счастливым смехом, когда сокращались и исчезали лепестки этих морских цветков. Она показывала нам пузыри-поплавки бурых водорослей, принесенных морем из удаленных от берега зарослей, где обычно промышляли шаланды, занимающиеся добычей этих гигантских водорослей. Она отрывала моллюсков от скал и играла в пятнашки с пляшущей пеной убегающих волн, собирала выброшенные морем предметы, которые отступившая во время отлива вода оставляла на скалистом берегу.

Джоун, гибкая, как водяной эльф, заходила дальше остававшихся от отлива луж. Она вечно играла в волнах, выплывала на надувном матрасике и скользила по белым барашкам волн, возвращаясь к спасительному берегу. Вместе с десятками других детей она играла в акваплан, плавая по сверкающим волнам прибоя на ярких — желтых, красных и зеленых — надувных мешках.

Мы и не заметили, как Анна стала хорошим пловцом. Она ныряла в мелких местах с уверенностью загорелого восьмилетнего крепыша в надежде достать неосторожную калифорнийскую устрицу, рискнувшую выползти из своей щели. Однажды она заколола копьем молодого палтуса. Мы не могли надивиться необычными повадками этой плоской маскирующейся под песок рыбы, которая вечно лежит на левом боку. Мы рассказали Анне, что когда-то палтус был похож на любую другую рыбу; у него было по глазу с каждой стороны и плавал он нормально, держась вертикального положения. Но по мере того как палтусы достигли таких размеров, что стали питаться другими рыбами, они стали плавать на одном боку, левый глаз перешел сквозь голову, присоединившись к правому, и тогда правая сторона рыбы стала верхней частью. Даже пасть и та повернулась под углом, чтобы палтус мог лежать на дне, зарывшись в песок, и хватать проплывающую мимо мелкую рыбешку. Эволюция палтуса сама по себе наглядный пример приспособления животных к окружающей среде.

Здесь были и другие столь же необычные рыбы. Некоторые экземпляры мы вскрывали, чтобы наглядно показать детям те замечательные механизмы, которые обеспечивают им жизнеспособность. Наиболее интересным экземпляром, пожалуй, была самка ската, которую мы закололи копьем у морского вала в Ла Джолла и вытащили на берег. При всеобщем изумлении она тут же на берегу произвела на свет один за другим десять живых маленьких скатов.

— Папа, покажи мне щитовидную железу, — упрашивала Айна, зная, что Барни, как медик, проявляет особый интерес к этому органу.

— Щитовидная железа, — заявил безаппеляционно Барни, — всегда находится в области шеи.

Но где же шея у этого круглого и плоского животного? Если смотреть сверху, то там совершенно невозможно обнаружить какие-либо признаки шеи. Если смотреть снизу, то кажется, что вся поверхность составляет лицо ската. Широко разинутая пасть расположена, где полагалось бы быть груди; в пасти мы обнаружили твердый, как кость, язык, при помощи которого скат раздавливал крабов и моллюсков, прижимая их к небному хрящу. Мы вскрыли ската посередине и нашли, что небольшая брюшная полость содержит огромный орган с толстыми стенками, похожий на исполинскую глотку. Это глоткоподобное сочетание желудка с кишечником имело подкладку из складчатой ткани и напоминало бетономешалку, которая служила, чтобы перемешивать и переваривать размолотых моллюсков и крабов. Несмотря на то что скат был уже полностью анатомирован, никаких признаков шеи обнаружить не удалось.

— Щитовидная железа вероятнее всего там, где пищевод, — сказал Барни. Дети словно зачарованные наблюдали, как он, просматривая весь путь пролегания пищевода, нашел щитовидную железу в тканях под челюстью.

Даже в зимнее время, когда вода была слишком холодной для плавания и охоты, дети с удовольствием искали сокровища, выброшенные морем на берег. Они наслушались рассказов о серой амбре китов, которая ценилась на вес золота; о браслетах и кольцах, выбрасываемых морем. Дети всегда находили блестящие, похожие на драгоценные камни кусочки отшлифованного водой стекла, которые ими высоко ценились.

Кое-что из выброшенного морем на пляжах Калифорнии небезопасно для искателей такого рода сокровищ. Когда в Тихом океане начинает свирепствовать «красная смерть», которая окрашивает поверхность воды в зловещий кроваво-красный цвет, устрицы, крабы и моллюски, питающиеся красными водорослями, становятся ядовитыми и смертельно опасными. Летом 1945 года мы наблюдали, как красное течение распространилось вдоль побережья к югу от Ла Джолла. На пляже мы находили сотни омаров, еще живых, но наполовину парализованных ядом мельчайших жгутиковых, поглощенных ими.

Периодическое необъяснимое размножение этих микроорганизмов, вызывающих красное течение, называется «цветением» моря. Оно наблюдается во многих частях света. Благодаря цвету подобных микроорганизмов получили свое название Красное море и «Киноварное море» (Калифорнийский залив). В Японии на жемчужные промыслы также время от времени нападает эта красная чума, которая убивает драгоценные жемчужные устрицы. Возможно, что ужасное зловоние, распространявшееся в долине Нила, когда, согласно древним писаниям, речная вода превращалась в кровь, происходило от трупов животных, убитых цветением планктона. Жгутиковые вырабатывают смертельный алкалоид, который поражает нервную систему. У человека он сначала вызывает зуд, затем онемение губ, языка и кончиков пальцев и наконец прогрессирующий паралич и смерть. На побережье Калифорнии люди умирали от паралича мышц дыхательных органов через два часа после употребления в пищу отравленных ракушек.

Но волны выбрасывают на берег и замечательные живые существа. Некоторые из них, например леурестес, подвержены воздействию луны, которая с начала марта до конца августа в ночное время околдовывает пляжи Тихого океана. В эти месяцы, когда воздух напоен ароматом цветущих апельсиновых деревьев с примесью соленого запаха моря, приносимого ветром, на вторую ночь после полнолуния и на седьмой волне после достижения высшей точки прилива, серебристые леурестесы покидают волнующееся море и романтическими парочками, прыгая, взбираются на берег, чтобы зарыть свои икринки в песке.

Однажды вечером в начале марта мы ужинали в офицерском клубе, совершенно не подозревая о том, что где-то вблизи линии прибоя между мысом Консепшен и мексиканской границей в ожидании назначенного часа сосредоточивались миллионы серебристых, как кефаль, леурестесов. Мы уже кончали ужинать, как вдруг кто-то объявил:

— Сегодня на Пасифик Бич выходят леурестесы. Только что передавали по радио.

Если бы по радио объявили воздушную тревогу, реакция не могла бы быть сильней. Оставив еду, все повскакали со своих мест, крича:

— Леурестесы выходят на берег! Леурестесы выходят на берег! Спешите, а то опоздаете!

Для непосвященных нерест леурестеса — просто сумасшествие. Нас захватило общее возбуждение, все устремились к своим машинам, чтобы сломя голову мчаться на пляж.

— А как ловить леурестесов! — спрашивали мы.

— Голыми руками и ногами, — прокричал кто-то в ответ.

Согласно калифорнийским законам об охоте, ловить скользких леурестесов граблями, сетями, ведрами, бить их палками или камнями запрещается. Их можно брать только голыми руками или ногами. И, конечно, в этих условиях преимущество на стороне леурестеса.

Подходы к пляжу были забиты сплошной массой автомобилей. С того места, где мы остановились, можно было видеть освещенную луной матово-серебристую поверхность и дугообразный берег Пасифик Бич, который горел огнями сотен небольших костров и гудел, как улей, от множества толпившихся там людей.

Мы едва успели, так как вскоре услышали:

— Вот один уже появился!

Это был сигнал об открытии охоты. И тут началась битва голыми руками с шестидюймовой рыбкой. Все бросились к воде, потащив нас за собой. Я подобрала платье и подвязала узлом вокруг пояса, наподобие малайской саронги. Как и все вокруг, я бегала в воде взад и вперед, пытаясь найти хотя бы одну рыбку, в существование которой я не вполне верила. Взглянув на моего степенного соседа по столу — военного моряка в чине коммандера — я увидела, что он прыгал в воде как безумный. Он снял ботинки, носки и брюки, а от пояса и выше он был одет в полном соответствии с военно-морским уставом — в тужурке с золотыми нашивками и в фуражке.

Я смотрела на него остолбенев, а он тем временем выплясывал в воде джиттербаг. Вдруг он сделал необычный поворот, закричав:

— Поймал!

И он поднял обветренную ногу, державшую в пальцах извивающуюся рыбку.

После этого я была способна поверить во что угодно.

Тут я заметила, что там, где лунный свет озарял гребешок волны, мелькали с быстротой молнии серебристые блестки. Я попыталась схватить их руками, но они, как ртуть, проскальзывали между пальцами и быстро исчезали в волне. Я видела их повсюду, но они от меня ускользали. Я попыталась наступать на них ногами по методу коммандера, но рыбки только щекотали мне пальцы и исчезали.

Все движения леурестеса подобны мгновенной вспышке света. Самка бросается на берег за край уходящей волны и своим трепещущим хвостиком вырывает в мокром песке глубокое гнездышко, в которое кладет комок своих икринок. После этого она выпрыгивает из гнезда, а самец прыгает над ямкой и оплодотворяет икринки молоками. С момента, когда самка начинает рыть ямку, до того, когда самец присоединяется к ней в воде после оплодотворения икринок, проходит всего лишь шестьдесят секунд. Но для того, чтобы из икринок, защищенных слоем мокрого песка в три-четыре дюйма, получились мальки, требуется десять дней. Они ждут еще три-четыре дня в своем гнездышке, пока следующий большой прилив не смоет их в море.

Час спустя, когда окончилось икрометание, я обнаружила Барни; его военно-морская фуражка до краев была наполнена леурестесами. Кто-то уже успел развести костер и нагреть котелок масла. Мы стали сушить нашу одежду, с которой после оргии в волнах вода стекала ручьями. Затем мы стали бросать рыбку в котелок с маслом по нескольку штук сразу. Они щелкали, шипели и зажаривались тонкой корочкой, подобно картофельным хлопьям, приготовленным французским способом. Через две минуты они уже были готовы и хрустели у нас на зубах; мы ели их, как пресноводную корюшку, вместе с головой и потрохами.

В гребне разбивающейся волны на какой-то миг отразился красный свет сотен костров на берегу. Мерцающая пена с шепотом подбиралась к берегу и беззвучно исчезала в мокром песке. Она пропадала бесследно, подобно ей, затухнут береговые костры, и также мгновенно исчезнут леурестесы, как только освободятся от странного колдовства луны.

V

Спрут. Опасен и вкусен

Мористее от Девилз Слайд дно бухты Ла Джолла представляет собой нагромождение огромных скал и валунов, покрытых волнующейся морской травой. Под этой скользкой растительностью находится подводный лабиринт тоннелей, пещерок, пещер и расселин. В мрачном полусвете этих таинственных коридоров спрут выбирает себе логово.

Когда мы плавали под водой среди этих валунов и скал, беловатое прозрачное существо, напоминающее своей формой удлиненную падающую слезу, проплыло мимо нас. Мы не заметили, чтобы его обтекаемое тело делало какие-либо движения, а все произошло с такой быстротой, что можно было усомниться: не почудилось ли нам? Оно исчезло среди скал под морской травой; казалось, что сквозь закрытую дверь проскользнуло привидение. Это был спрут, промчавшийся при помощи реактивного движения. Он промелькнул с такой быстротой и легкостью, что мы осознали его присутствие только по следу, оставленному в памяти, как бывает когда пролетает реактивный самолет.

Промелькнувшая мимо странная бледная форма напомнила нам о существовании далеко минувшей эры, когда в море было полным-полно подобных существ — представителей этого древнего семейства. Спрут — восьминогое головоногое — моллюск, подобный улитке, но без раковины, которую он утратил. Покров его спинки постепенно преобразовался в реактивный двигатель. Ближайший родственник спрута — кальмар также приспособлен к реактивному движению. Остатком его раковины является щиток, которым обычно кормят канареек.

Морские глубины кишат головоногими. Некоторые из них достигают чудовищных размеров. Рассказы об этих животных зачаровывали нас. А дети готовы были их слушать без конца. В большинстве случаев страшные рассказы о спрутах-чудовищах исходят от моряков, видевших на пустынных просторах океана при свете луны исполинские очертания гигантских кальмаров. Эти десятиногие чудовища обитают на больших глубинах. Но иногда, раненые или больные, они всплывают на поверхность, где вид их извивающихся щупалец порождает легенды о морских змеях. Один такой экземпляр, измеренный ученым-естественником Верриллом, в длину достигал пятидесяти пяти футов и весил более двадцати девяти тонн.

Гигантскими кальмарами питаются их противники — кашалоты, в утробах которых находили огромные куски щупалец. Во время схватки с кашалотом, происходящей на больших глубинах (около тысячи футов) при бледном фосфоресцентном свечении диковинных обитателей глубин, кальмар крепко охватывает кашалота своими щупальцами, чтобы удержать во мраке бездны его, нуждающегося в воздухе. Шрамы величиной с кофейные чашки на шкурах кашалотов — следы присосок кальмара — свидетельствуют о битвах, происходивших между титанами в вечной темноте морских глубин.

Гигантский кальмар послужил причиной возникновения многих морских легенд. Одна из таких легенд, переданная в рукописи, относящейся к 1180 году нашей эры, приписывается королю Норвегии Сверру. Эта легенда повествует о таинственном морском чудовище-кракене, которое вышло из моря на берег Лапландии. Оно было столь велико по размерам, что на его спине мог маневрировать полк солдат.

Легенда еще более раннего происхождения говорит о том, как епископ Нидаросский обнаружил на берегу спокойно спящего кракена. Приняв его за скалу, он соорудил на нем алтарь и отслужил мессу. Кракен почтительно дождался окончания церемонии и, когда почтенный прелат благополучно сошел на берег, погрузился в волны.

Людей всех национальностей долгое время зачаровывали рассказы о морских чудовищах. Дени де Монфор — автор серьезной, по общему мнению, работы по естественной истории, опубликованной в 1802 г.,— вероятно, хорошо знал об этом интересе и решил удовлетворить его, хотя бы ценой шутки над читателями. Во втором томе труда «Общая и частная естественная история моллюсков» он дает описание исполинской каракатицы, которая своими щупальцами обхватила трехмачтовый корабль, сломала его мачты, сорвала реи и уже собиралась утащить его на дно, когда экипажу при помощи топоров и палашей удалось обрубить конечности этого чудовища.

Де Монфор, будучи сотрудником Парижского музея естественной истории, будто бы сказал:

— Если публика проглотит мой запутанный щупальцами корабль, я заставлю своего колосса-спрута победить целый флот.

По-видимому, эпизод с кораблем был одобрен публикой, поскольку в одном из более поздних изданий Де Монфор серьезно заявил, что одна из великих побед английского флота превратилась в катастрофу вследствие появления спрута, который затащил под воду шесть захваченных французских военных кораблей и четыре английских.

Хотя на побережье Калифорнии спруты редко бывают более пяти футов в диаметре, водолазы-глубинники иногда встречают больших спрутов, величиной от десяти до двадцати футов между концами щупалец. Как правило, даже самые большие спруты не нападают на человека, если их не трогать. Питаются они ракообразными и моллюсками. Несмотря на это, на крупных спрутов нападать не стоит. Известен случай, когда подводный пловец ударил копьем десятифутового спрута, сидевшего в своем логове. Спрут схватил его щупальцем и держал очень долго, но все же пловцу удалось вырваться. Одним щупальцем спрут схватил его за ногу, а остальными семью крепко-накрепко присосался к скале. Пловец рассказывал, что пока длилась борьба, спрут свирепо смотрел на него своими огромными, близко посаженными глазами. Другие подводные пловцы утверждают, что холодный пронзительный взгляд спрута как будто гипнотизирует их и следит за ними, предупреждая каждое движение.

Репутация злобности спрута связана не только с его внешним видом. Из всех беспозвоночных он имеет самый развитый мозг и нервную систему. По-видимому, спрут способен «мыслить» и часто проявляет злую хитрость. Временами спруты доводят рыбаков до отчаяния, опустошая их сети и ловушки. Римский естествоиспытатель Плиний Старший пишет о некоем «полипе», который выходил ночью из моря, перелезал через высокий забор и опустошал корыта с маринованной рыбой. «Огромный зверь, чье тело, — говорит Плиний, — было не меньше винной бочки, был весь покрыт солью и издавал отвратительнейшее зловоние».

Очевидно, отвратительное зловоние не мешало древним римлянам и грекам употреблять спрутов, в пищу, их мясо считалось большим деликатесом. Далее Плиний рассказывает о греке Филоксене Сиракузском, который решил устроить пир и в качестве основного блюда заказал трехфутового спрута.

Он съел его сам целиком, после чего так заболел, что, по словам врача, ему осталось всего лишь несколько часов жизни. Тогда Филоксен приказал подать ему голову спрута, оставшуюся от обеда. Съев ее, он стал покорно ждать своей участи заявив, что для него теперь на земле не осталось ничего, о чем стоило бы пожалеть.

Мы и не думали ловить спрутов, пока не прочитали в книге «Консервный ряд» Джона Стейнбека о враче, который ходил на пляж в Ла Джолла ловить маленьких осьминогов для своих опытов. Мы решили пойти по стопам Филоксена и насытиться спрутом.

Во время ближайшего отлива мы пришли на плоские камни между дамбой Ла Джолла и Девилз Слайд. Сначала мы пытались переворачивать камни, но большинство из них были слишком тяжелыми. Под более легкими камнями мы находили морских вшей, маленьких омаров и крабиков, которые стремились скрыться в расселинах. Мы уже начали терять надежду, как вдруг увидели смуглого толстяка с палкой, которой он что-то нащупывал под камнями.

— Что вы ищете? — спросили мы.

Вместо ответа он открыл мешок из грубой рогожки, в котором оказалось с полдюжины спрутов. Некоторые из них были величиной с грейпфрут, а их щупальца достигали пяти футов.

— Как вы их поймали? — спросила я.

— Сейчас я вам покажу, как это делается. Нащупайте его бамбуковой палкой, — ответил он с португальским акцентом, тыкая своей палкой во все щели скалы.

Мы немедленно бросились вверх по скалам к бамбуковой роще. Там мы срезали тонкие палочки длиной в четыре фута. Времени терять было нельзя, так как вода уже начала подниматься, и мы поспешили присоединиться к охотнику за спрутами.

Под скалами берега были пещеры, а в скалах под песком пляжа множество расселин. Мы их прощупывали своими волшебными палочками, еще не зная, что мы должны ощущать при этом.

— А как вы узнаете, что вы нащупали осьминогов? — спросили мы.

— Это очень легко узнать: он мягкий, — ответил португалец.

Я сунула палку в небольшое отверстие под большим круглым камнем и сразу же почувствовала что-то новое. Конец моей палочки как будто входил во что-то мягкое и прилипал к чему-то. Я попыталась вытащить ее, но не смогла. У меня возникло ощущение, что кто-то слегка потягивает ее с другого конца.

— Нашла! Нашла! — крикнула я. — На мой крик прибежали Барни и португалец.

— А он тянет? — спросил португалец. — Теперь ужальте его.

— Как это ужалить? — спросила я, крепко держась за палочку, которая словно ожила.

— Уксусом или хлороксом. Посмотрите, вот так, — сказал он и пустил в отверстие струйку из спрынцовки.

— А теперь оставьте его, он сам выйдет. Ему не по нутру, когда его жалят в глаза, — добавил португалец.

Я отпустила палочку, которая немного покачалась, а потом остановилась. У входа в логово сначала показалось одно змеевидное щупальце, затем второе, потом третье; после этого, работая своим «реактивным двигателем», выплыл весь осьминог и, выбросив чернильное облако, промелькнул между моими ногами.

— Хватай его! — крикнул Барни, бросившись на спрута, когда тот проплывал мимо меня. Барни схватил осьминога за туловище, а секунду спустя длинные сужающиеся к концу щупальца много раз обвились вокруг его обнаженной руки до самого плеча.

— Не упустите его, — сказал португалец. — Смотрите, он может уйти. Он очень ловок, когда хочет.

— Что же делать с ним? — спросил Барни.

— Я сейчас с ним управлюсь, — ответил португалец. Он снял спрута с руки Барни, на которой присоски уже оставили десятки красных кружочков. К нашему удивлению, португалец приблизил спрута к своему лицу, сунул нос в эту бесформенную массу и укусил его у стыка головы и тела. Извивающийся спрут сразу обмяк.

— Теперь ему не удрать, — сказал португалец, опуская спрута в мешок. — Я его приберегу для вас. А сейчас давайте ловить новых.

Ни Барни, ни мне больше спрутов поймать не удалось. Но зато мы получили высшее образование по части охоты за ними. Португалец точно распознавал логова спрутов. Кроме того, он обладал сверхъестественным чутьем при их нащупывании. Иногда он их вытаскивал трезубым крючком, насаженным на конец жерди. Обычно же выгонял их струей хлорокса и насаживал на крючок при попытке уйти. Охота продолжалась до тех пор, пока прилив не затопил камни.

Когда мы вернулись домой с трофейным спрутом, наш холодильник уже представлял собой приятное зрелище. Стенки были покрыты калифорнийскими устрицами, которые присосались к эмали. На нижних полках лежали завернутые в бурые водоросли омары, отчаянно цепляясь за слабую искорку жизни. А теперь свисающие щупальца спрута украсили верхнюю полку. Никогда еще нам не приходилось жить среди такого изобилия.

Это была наша первая охота за спрутами. По мере того как это известие обходило наших друзей, все больше и больше людей включалось в этот вид спорта. Иногда от двадцати до тридцати человек всех возрастов одновременно шарили палочками под камнями, лежащими на плоском дне. Мы частенько вылавливали от восьми до десяти спрутов или получали наследство от тех, кто отказывался употреблять их в пищу. При ночных отливах мы охотились за ними даже при свете фонаря.

Однажды в безлунную ночь мы спустились по узкой тропе к морю. Слышался тихий шорох убывающего прибоя, набегавшего на круглую гальку на пляже; это была грустная мелодия, так как после каждой волны мириады круглых камешков уползали к морю с обратным течением, издавая заглушённый водой стон. Мы покинули покрытый галькой пляж и пошли к воде, наощупь продвигаясь по скалам и морской траве. В шепоте прибоя чувствовалось ожидание чего-то. Обратное течение отлива заглушало ритм волн и вместо нарастающего шума набегающих волн был слышен лишь беспорядочный плеск да медленные вздохи моря. Казалось, что вся жизнь океана остановлена таинственной силой луны.

Мелкие места бухты были открыты. Обнажились все знакомые нам уступы и пещеры, которые мы так часто видели днем сквозь защитные стекла наших водолазных масок. В темноте мы вошли в мелкую зыбь на границе моря и стали тыкать бамбуковыми палочками под камни. Холодный яркий свет бензинового фонаря освещал лишь небольшое пятно скользких зеленых камней, зеленой спутанной морской травы и черной воды отходящего моря. Вскоре в мелкой воде показались щупальца медленно выползающего из своего логова осьминога. Барни, как кошка, бросился на спрута, но тот столь быстро исчез в своей норе, что Барни удалось ухватиться лишь за одно из щупалец. Барни постепенно перебирал рукой вверх по щупальце, но ухватиться за тело спрута ему не удалось, так как оно засело в расселине камня. Барни сменил руку и снова потянул, но спрут не двигался. Потом что-то щелкнуло: оборвалось щупальце. В синеватом ярком свете фонаря появилась из темноты рука Барни с извивающейся ногой осьминога. Он снова сунул руку в отверстие и оторвал от камня еще одно щупальце. Мне удалось немного сдвинуть камень с места, и Барни мог засунуть в нору вторую руку, которой он ухватился еще за одно щупальце. Битва была почти выиграна. Сделав большое усилие, он вытащил всего осьминога из логова. Его щупальца имели пять футов в диаметре. Они все еще цеплялись за большой круглый камень. Мне ни разу не приходилось наблюдать более жуткого и странного зрелища, чем эта ночная битва между головоногим и человеком.

Однажды, когда отлив дошел до второй черты, обнажив длинную каменистую прибрежную полосу — обиталище осьминогов, охота на них была особенно удачной. Наш мешок из-под муки уже наполовину наполнился спрутами. Мы оставили мешок у воды под охраной нашей трехлетней дочурки Сюзи. Осматривая камни, лежащие далеко в море, мы вдруг услышали пронзительный крик. Обернувшись, мы увидели, как Сюзи подпрыгивала, непрерывно визжа. Мы бросились к ней наперегонки по скользким камням. То, что мы увидели около нее, напомнило нам о Пандоре, открывшей запретную шкатулку. Сюзи выплясывала на вершине камня, а вокруг ползали спруты, вылезшие из мешка, который она открыла из детского любопытства.

Но самым удивительным было то, что, когда мы ловили осьминогов, они все выглядели одинаковыми, а теперь оказались совершенно непохожими друг на друга. Один из спрутов, выползших на песок, принял бледную зеленовато-желтую окраску. Второй на фоне гальки был пятнисто-коричневым. Двое других, еще не сошедших с засыпанного бурыми водорослями камня, на котором стояла Сюзи, были окрашены в темные пурпурно-черные полосы, подобно высохшей морской траве. Остальные, убегавшие в лужи, оставленные отливом, были наполовину светлыми, наполовину темными. Мы, как будто в калейдоскопе, увидели волшебные свойства защитной окраски.

По всему кожному покрову спрута рассеяны звездообразные ячейки, содержащие мельчайшие сумочки с пигментом. Каждый из этих хроматофоров содержит пигмент одного цвета — красный, синий, желтый, черный или белый. И спрут по желанию может наполнять свои клетки окраской, снимать всякую окраску, так что его тело становится почти невидимым, или непрерывно менять цвет, подобно тому, как мерцают цветные волны северного сияния. Замечательная защитная окраска таких головоногих, как спруты, управляется сложной нервной системой, имеющей ответвления, ведущие к каждому хроматофору. Эта нервная система в сочетании с глазом, развитым не хуже человеческого, позволяет осьминогу мгновенно приспосабливаться к цвету дна, над которым он проплывает. Более того, она реагирует на настроение, переживаемое спрутом. Возможно, что настроение любого спрута не скрыто от его подруги и отражено в изменениях цвета присосков.

Осьминоги, бежавшие из мешка, по-видимому, больше сосредоточились на защитной окраске, чем на раскрытии своих настроений при помощи расцветки. И нам пришлось поторопиться упрятать их опять в мешок, пока они не успели слиться с окружающей средой и стать совсем невидимыми. Одного из них мы поместили в наполненную водой расселину в скалах, чтобы Сюзи могла поиграть с ним. Спрут опустился на дно и стал ползать по камням, посылая вперед щупальца для разведки, чтобы покрепче зацепиться. Потом он сложился, как зонт, и без видимого усилия скользнул реактивным движением через водоем, причем его шарообразное тело было впереди, а сужающиеся к концам щупальца сзади, подобно обтекаемому хвостовому оперению. Он плавал по водоему, всасывая воду в большое отверстие под мантией, которую после этого резким движением прижимал, закрывая отверстие и выбрасывая воду через трубообразный сифон, расположенный непосредственно над головой.

Сюзи ткнула бамбуковой палкой в осьминога, и водоем немедленно потемнел от чернильного облака, выпущенного из сифона. Вода окрасилась тем же цветом сепии, который обычно применяется как основа при изготовлении акварели. Эта «дымовая завеса» не только позволяет осьминогу скрыться от противника, но еще и поражает обонятельные нервы у таких противников осьминогов, как, например, угорь-мурена. Для людей эта краска совершенно безвредна и даже не вызывает раздражения кожных покровов. Но иногда лицо и одежда Барни становились ни на что не похожи от пятен: у нашего друга португальца он усвоил манеру кусать спрутов. Так же как и португалец, мы съедали всех осьминогов, которых нам удавалось поймать.

Сделать спрута съедобным — задача ничуть не легче, чем двенадцать задач Геркулеса. Надо найти чудовище, извлечь его из логова, убить и очистить. Чтобы сделать его мясо нежным, нужно поднять убитого осьминога над головой, потрясти им, как Персей головой Медузы, у которой вместо волос росли змеи, и бить его о каменный пол так, чтобы щупальца распластывались и ударялись о каменный настил сочным шлепком. Пришедшие к хозяевам гости, увидев такого рода подвиги, как и несчастные, нечаянно бросившие взгляд на лицо Медузы, превращались в камни (если не буквально, то эмоционально).

После такой операции осьминога бросают в кипящую воду. В один миг битые, обмякшие щупальца скручиваются в спирали, похожие на часовые пружины, а туловище выскакивает из воды. Темно-коричневый пигмент становится кирпично-красным, а вода окрашивается в цвет темного красного дерева. Рекомендуется добавить палочку сельдерея, побольше соли и перца: бульон получается не менее вкусным, чем само мясо осьминога. Через двадцать минут нужно тряпочкой снять мягкую красную кожу и присоски, а очищенного спрута потушить в масле, выжав в него лимонного сока и добавив немного острого соуса. Приготовленный по этому рецепту осьминог обладает нежным вкусом омара и мягкой консистенцией съедобного моллюска, называемого гребешком. Осьминог разрезается на дольки; в каждую дольку нужно вставить зубочистку и подать в качестве закуски вместе с горячей чашкой бульона из осьминога.

Самого большого спрута следует оставить на десерт. Когда камин прогорит, а лунный свет начнет пробиваться через оливковые деревья, тогда наступает время подавать самое лучшее блюдо. Спрут варится, а его распухшие щупальца, утыканные присосками, свертываются спиралями, подобно змеиным кудрям Медузы, и укладываются под самим спрутом. Осьминог кладется на серебряное блюдо, поливается крепким коньяком и зажигается. В этом виде под синим огоньком он подается на пир, достойный самого Посейдона, как славное жертвоприношение Осьминога Дьяволу.

VI

Море на экран

После окончания второй мировой войны мы вернулись в Кливленд, и Барни снова забрался в ванну. На сей раз ее уже использовали не для тренировки легких, а в качестве подводной лаборатории. Хотелось создать простой и недорогой подводный фотоаппарат. Мы шли по пути проб и ошибок, так как даже в 1945 году по подводным фотосъемкам было мало литературы. Имевшаяся аппаратура была громоздка, непомерно дорога и изготовлялась только на заказ. Нам же хотелось путешествовать налегке, следовать за приливами и отливами и за приключениями, где бы мы с ними ни сталкивались. За приключениями не угнаться, если обременять себя тяжелыми треногами и сложными железными ящиками. Мы стремились к простоте, а простота порой вела к неудаче.

Во время нашей поездки на Маркизские отмели в 1935 году наш опыт подводного погружения принес одни разочарования, а опыт фотографирования потерпел полное фиаско. Наш водолазный шлем в конце концов стал вершей для ловли омаров, а наша кинокамера, заключенная в специальный водонепроницаемый резиновый мешок, хотя и не имела дефектов, подвела нас в самый критический момент. Кнопочный привод включился под воздействием давления воды, аппарат заработал, и мы не могли его выключить. Из беспорядочной смеси, запечатлевшейся на пленку, нам запомнилось несколько ярких и ясных кадров, но этого было достаточно, чтобы придать нам силы вновь приступить к исканиям.

Наш старый резиновый мешок уже пришел в негодность. Но у нас был друг, работавший на предприятии по изготовлению пластмасс, которое в тот момент выпускало прозрачные пластмассовые мешочки для сильнозамороженных кур.

— А они водонепроницаемы? — поинтересовались мы у него.

— Безусловно, — заверил он нас.

Наша кинокамера «Истмен сине-Кодак» была меньше курицы и хорошо умещалась в мешочек. Сквозь прозрачную пластмассовую оболочку нам были хорошо видны все установочные устройства. Мы могли без труда включать и выключать рычажок привода. С одного конца мешочка вмонтировали стеклянное окошко, зажатое в латунное кольцо; другой конец мы закрыли герметическим зажимом. После этого Барни вместе с мешочком погрузился в ванну.

Лежа в ванне во втором веке до нашей эры, Архимед отдавался думам. Вдруг ему пришел в голову основной принцип, что твердое тело, опущенное в воду, вытесняет объем воды, равный его собственному. Выскочив из своей ванны, он закричал:

— Эврика, эврика! (т. е. «нашел искомое»).

И как эхо прозвучал голос Барни:

— Работает, работает! Мешочек водонепроницаемый!

Открытие Архимеда принесло ему богатство, наше же стоило нам денег.

Нам не терпелось испытать наше новое изобретение. Все мы уже соскучились по Калифорнии, и в 1946 году на время летних каникул мы взяли с собой в Сан Диего двух старших девочек. Барни снимал меня с детьми, когда мы плавали вместе с красными окунями сквозь изумрудную поросль морской травы. Когда он всплыл, чтобы завести кинокамеру, в мешочке раздался звук, будто в нем сидел живой цыпленок. Камера царапалась и кудахтала: из каждой поры пластмассового кулька вырывались воздух и вода. На глубине двадцати футов «водонепроницаемый» мешочек приобрел пористость губки.

Представленный в страховую компанию счет в сорок долларов за устранение повреждений, причиненных кинокамере, вызвал там целую революцию в отношении условий, зафиксированных в полисе. Когда я подала счет, страховой агент замахал руками, покачал головой и решительно заявил:

— Нет!

Он настаивал, что никто в здравом уме не спустит исправную кинокамеру на дно морское. Но, хотя в полисе указывалось, что страховая компания не несет ответственности за «органические дефекты» нашей камеры, ни за ее безопасность во время перелетов в самолетах, купание кинокамеры не запрещалось. Счет был оплачен, но страховая компания передала текст старого полиса, исключила порчу от воды и сформулировала новый, предусматривающий подводные съемки. Мы продолжали ломать головы над проблемой водонепроницаемости нашей камеры.

В один прекрасный день Барни пришел домой из больницы возбужденный и счастливый.

— Догадайся, что я нашел, — сказал он, размахивая темно-зеленым резиновым мешком.

— Всю жизнь смотрел на эту штучку и ни разу в голову не пришло использовать ее для кинокамеры.

Это был «респираторный мешок» от машины для подачи наркоза — замечательный, эластичный резиновый мешок, который вдохнет жизнь в нашу подводную съемку. Камера теперь стала водонепроницаемой, но предстояло решить еще ряд проблем. Одной из них была проблема фокусировки.

Когда впервые очутившись под водой, протягиваешь руку за морской звездой, сидящей на коралловом рифе, то рука не достает до нее точно так же, как и у ребенка, протягивающего ручонку за звездочкой. Преломление света в воде создает иллюзию будто все находится на одну треть ближе, чем в действительности. Когда же протягиваешь руку за чем-нибудь, то кажется, что она стала короче. Закалываешь копьем первого омара, и он кажется огромным — самым большим из когда-либо виденных, так как иллюзия № 2 увеличивает предметы в воде. Поднимаясь к поверхности, предполагаешь устроить обед из омаров на всех друзей, а посмотришь на омара, вынутого из воды, и решаешь съесть его целиком в одиночку.

И над водой, и под водой камера воспринимает все размеры и расстоянии так же, как и глаз человека. Поэтому при фокусировке следует устанавливать не действительное, а кажущееся расстояние. Но под водой определять расстояние трудная задача, поэтому широкоугольный объектив с большой фокусной глубиной, дающей одинаково резкое изображение от самого малого расстояния до подводной бесконечности, является весьма ценным приспособлением.

Мы вскоре узнали, что водяная дымка является одним из серьезнейших препятствий при подводных съемках. Даже в воде, прозрачной, как хрусталь, эта невидимая дымка смазывала изображение на расстояниях свыше пятнадцати футов. Поэтому мы приближались к снимаемым предметам и применяли на кинокамере сначала стандартный пятнадцатимиллиметровый широкоугольный объектив, а несколько позже 9,5-миллиметровый сверхширокоугольный объектив. Свет не являлся проблемой в окружении ярких коралловых рифов Карибского моря, и наш экспонометр марки «Уэстен», закупоренный в стеклянную банку для домашних консервов, показывал от пятидесяти до ста свечей и даже более. Часто случалось, что на ярком песчаном дне установка диафрагмы была всего лишь на две риски больше, чем на поверхности. Но под водой свет рассеянный, без резких контрастов, а поэтому мы не всегда доверяли показаниям экспонометра. Позже мы сожалели об этом, так как наши кадры оказывались снятыми с передержкой.

Действие и движение — соль кинокадров, но движение камеры — гибель для них. Тренога не могла бы стоять во время волнения. А если мы спускались с аппаратом под воду безо всего, болтаясь вместе с волнами, то на экране было столько движения, что зрители попросту укачивались. Эту проблему мы решили, фотографируя в направлении движения волны. Таким образом, нас то приближало, то отдаляло от предмета съемки, но не бросало из стороны в сторону. Кроме того, мы производили замедленную съемку со скоростью от 32 до 64 кадров в секунду. Это увеличивало время показа отдельных сцен, создавая впечатление спокойствия и плавности всех действий. Когда отдельные сцены были склеены, они получились длительными и непрерывными; исчезло всякое представление о том, сколько раз нам приходилось всплывать, чтобы глотнуть воздуха.

Цветную съемку необходимо вести на малой глубине. Вода в восемьсот раз плотнее воздуха. Она отфильтровывает сначала длинные красные лучи солнечного света, затем более короткие желтые лучи и наконец оставляет одни лишь голубые лучи. Именно это избирательное поглощение длинных лучей придает бездонному океану синюю окраску, мелководью — зеленую, а отмелям — желтую, такую же, как отражение солнца на песке.

Просверлите отверстие в красном яблоке, заложите в него свинцовое грузило и бросьте его за борт в прозрачную воду глубиной в тридцать футов. По мере его погружения ярко-красный цвет тускнеет, затем темнеет. Когда же яблоко ляжет на песчаное дно, оно приобретает зеленовато-черную окраску на фоне сине-зеленого песка.

Нырните, захватив с собой подводный ручной фонарь, и направьте сноп света на яблоко. В один миг оно приобретает тот красный цвет, который ввел в соблазн Еву. Как только будет выключен свет, иллюзия исчезнет. Затем возьмите яблоко и медленно всплывите на поверхность. И вы увидите, как оно будет созревать, краснея в вашей руке. В десяти футах от поверхности оно снова становится красным. Но только у самой поверхности его яркая красная окраска введет вас в соблазн попробовать его.

Световые лучи, которые освещали яблоко на дне, проникали сквозь тридцатифутовую толщу; и те немногие лучи, которые отражались от него, снова пробивали тридцать футов воды, прежде чем попасть в ваш глаз. Когда же яблоко освещалось снопом света ручного фонаря, источник света находился в непосредственной близости; между ним и яблоком не было достаточной толщи воды, чтобы отфильтровать длинные красные лучи.

Цвета зависят не от глубины, а от расстояния, которое свет проходит в воде. Фильтрующий эффект от ста футов воды тот же, что и от пятнадцати миль воздуха. Именно этот фильтрующий эффект придает подводным пейзажам такую же синюю окраску, какую придает дымка горам, расположенным вдали. Передний план может играть обилием красок, а дали всегда голубые.

Фильтрующее действие толщи воды можно использовать, создавая эффектные снимки при приближении, которые на суше совершенно исключены. Покачивание при съемках с руки сглаживается плотной подушкой воды. Можно медленно подплывать к коралловому рифу, держа кинокамеру в руке, и съемка получится такая же гладкая, как и со специальной стрелы в студии Голливуда. По мере приближения к объекту каждая деталь не только становится все больше и яснее, но в то же время все ярче и ярче, пока кадры, заснятые крупным планом, не расцветут пышными красками, рвущимися с экрана, как взрыв хроматической гаммы.

Далеко за пределами зоны цвета, на глубинах вечной синевы, капитан Дж. И. Кусто при помощи аппаратов, снабженных лампами-вспышками, заснял кораллы и морские губки ослепительно красного цвета. Играет ли этот никому невидимый яркий цвет какую-либо роль в жизни кораллов? Есть ли невидимая для нашего глаза энергия, которая пробивает эти глубины, или же эти цвета лишь случайное явление в развитии этой странной безмолвной жизни голубого континента? Все это нам неизвестно.

Распознает ли цвета рыба? Во всяком случае она реагирует на них, так как многие рыбы обладают способностью приспосабливать свой цвет к цвету окружающей среды. В фильтрованном свете рифа бледнеют кричащие окраски рыб, сливаясь с кораллами и горгониями. Если не знать, как выглядят некоторые из этих замаскированных рыб, где они обитают, и если специально не искать их, то их можно вообще не увидеть. Чтобы их сфотографировать, нужно выслеживать их или привлекать специальной приманкой.

Чтобы приманить этих рыб для съемки, мы обламывали куски кораллов. Десятки ярко окрашенных мелких рыбешек и даже крупных скаровых рыб появлялись неизвестно откуда, чтобы полакомиться обнаженными коралловыми личинками. Еще лучшей приманкой оказалось колючее морское яйцо, разрезанное копьем. Течение подхватило и понесло тысячи яичек из этого яйца. Через несколько секунд вода наполнилась обезумевшей рыбой, возбужденной неотразимым запахом. Рыбы дрались одна с другой, хватая приманку. Разрезанный пополам и раздавленный омар также привлекал много крупных рыб.

Если рыба идет на запахи, то, может быть, ее можно приманивать с еще больших расстояний при помощи звука? Мы знали, что некоторые рыбы, например, такие, как груперы, издают звуки под водой. Мы также замечали, что иные калифорнийские рыбы, в особенности ярко-красный окунь, привлекались трещанием нашей кинокамеры. Бывали случаи, когда ярко-красный окунь подплывал к самому аппарату. Мы брали с собой заводные моторчики детских игрушечных автомобилей, механические трещотки, а также любые, попадавшиеся под руки, производящие шум приспособления, укладывали их в резиновые мешки и метеорологические шары и запускали их под водой. Рыба, казалось, не замечала этих шумов. Возможно, что требуется определенная высота звука, или определенный ритм, а, возможно, определенное заклинание. Ведь привлечение животных из моря волшебными звуками уже описано в литературе. На островах южной части Тихого океана сэр Артур Гэмбл был свидетелем того, как вызывали бурых дельфинов. Животные медленно подплывали с моря, а жители островов, стоя по пояс в воде, мягко хлопая в ладоши в такт танца, монотонно напевали мотив. Когда бурые дельфины подплывали к мелким местам, люди помогали этим неуклюжим животным перебираться через песок. В конце концов люди поднимали животных на руки и выносили их на берег. У обитателей моря есть инстинкты и побуждения, которые мы только начинаем познавать, но которые еще не научились понимать.

Под водой производство простых снимков оказалось еще более сложной проблемой, нежели киносъемка. Из одной мили шестнадцатимиллиметровой цветной кинопленки «Кодахром», заснятой под водой, мы получали более тысячи футов ясных и ярких кадров, что составляло соотношение один к пяти. Из двадцати же простых снимков не каждый раз получался один хороший.

Сначала мы делали неподвижные снимки при помощи старой изношенной лейки, заключенной в баскетбольную камеру. Рамой для окошка служило семидесятицентовое латунное устройство для колпака лампочки в уборной, в которое мы вклеили кусок зеркального стекла. Устройство завинчивалось и должно было в сочетании с резиновой прокладкой обеспечить герметичность, но оно всегда подводило. Случалось, что окошко выскакивало от слишком большого нажатия на камеру. Бывало и так: под давлением воды резина стопорила кнопку затвора и от этого получалось то половина снимка, то два снимка на одном. Чего только не случалось с нашими самодельными приспособлениями; после отпуска наши аппараты больше походили на трофеи, добытые нами со дна моря. Когда наконец в продаже появились доступные водонепроницаемые ящички, мы бросили баскетбольную камеру и купили французский ящичек «Тарзан» для фотоаппаратов и аппарат «Робот», который при однократном заводе делал 24 снимка. И после этого оставалось много нерешенных проблем.

Каждый неподвижный снимок должен отражать цельный сюжет. В кино же передачи сюжета можно добиться путем монтажа. Неподвижный снимок человека и морской щуки должен показать обоих одновременно. В кино же их можно заснять отдельно и показать так, чтобы они ассоциировались в восприятии у зрителя.

Почему собака не узнает своего хозяина, изображенного на портрете, и совершенно не обращает внимания на самую «собачью» телевизионную передачу? Собака наверняка видит картинки, но она не умеет ассоциировать, увязывать одно с другим; собака не осознает явления. У людей также могут быть трудности в восприятии; одной из таких трудностей является понимание неподвижных снимков, сделанных под водой. Подводные пейзажи с кораллами, скалами и перспективными видами рифов выглядят убогими, плоскими и неинтересными. Причиной этого, возможно, является не оптический барьер под водой, а неспособность людей воспринимать непривычные подводные виды.

В подводной фотографии изображения людей являются теми крючками, за которые цепляется восприятие смотрящего; если на снимках показам человек, то перспектива в них оживает, ассоциативные связи с аквариумом исчезают и появляется интерес к сцене с людьми. А случалось ли вам, удерживая дыхание, попытаться заставить дикую рыбу позировать вместе с вами для снимка, когда волны бросают и вас самих, и рыбу, и фотографа на десять футов туда и сюда у подножия кораллового рифа?

Многие технические проблемы подводного фотографирования вполне разрешимы, но собственные ошибки в основе своей неразрешимы, а порой стоят очень дорого. Однажды из двух недель драгоценного отпускного времени мы из-за шторма просидели более недели на берегу. Наконец шторм стих, небо прояснилось, а вода стала прозрачной. Мы целый день купались и плавали под водой, засняв пятьсот футов кинопленки «Кодахром». Страдая от ожогов солнца, со сморщившимися от долгого пребывания в воде руками, мы вышли на берег с чувством исполненного долга. Когда стали проверять фокусировку, оказалось, что объектив был поставлен на расстоянии восьми дюймов вместо восьми футов.

Страх тоже фактор, содействующий ошибкам. И часто боязнь в большой степени зависит от точки зрения. Однажды я плавала с кинокамерой в тридцати футах от берега, а Барни отдыхал, сидя на дамбе. Он вскочил на ноги и, показывая рукой в море позади меня, закричал:

— Морская щука, морская щука! Такой громадной еще в жизни не видел!

Достаточно было бросить один взгляд. Морская щука — шестифутовая торпеда — широко разинув свою пасть, неслась прямо на меня. Я уже могла сосчитать ее зубы. Я повернулась волчком и поплыла изо всех сил к дамбе.

— Не там, не там! — кричал Барни. — Она сзади.

Его слова только подстегнули меня, и я поплыла быстрее.

— Обернись, Джен! Ты не туда направила объектив, — вопил Барни.

Сделав сверхчеловеческое усилие, я выбралась на дамбу.

— Джен, — сказал Барни, — ты упустила такие кадры с морской щукой! Второй такой возможности не представится.

В данном случае все зависело от точки зрения. Дело в том, что Барни сидел на дамбе.

VII

На океанской отмели

Мы летели из Майами в Нассау в поисках самой прозрачной воды в северном полушарии. С высоты пяти тысяч футов мелкая вода на банке Большая Багама была невидима, за исключением тех мест, где падала тень от облака. Эта прозрачная вода была, как мы говорили друг другу, ответом на наши молитвы, связанные с желанием фотографировать. Вскоре самолет приземлился на ослепительно белой коралловой дорожке аэропорта.

Это было в апреле 1946 года, когда сезон туризма прошел и мы могли заказать лучшие номера по сниженному «внесезонному» тарифу. Мы остановились в типичной для Старого Света гостинице, привлеченные тропическими джунглями парка отеля королевы Виктории, его прохладной и изысканной атмосферой. Единственным местом в Нассау, где можно было купаться, был песчаный пляж близлежащего острова Хог-Айленд. Обследование пляжа показало, что здесь мало рифов и подводной растительности. Рыбачьи лодки, к которым мы приценились на туристском причале, стоили шестьдесят пять долларов в день. Более дешевых способов добраться на остров Роуз-Айленд, где мы надеялись поплавать и понырять среди рифов, мы не нашли. Расстроенные, мы пошли обратно в гостиницу.

Вдруг лицо Барни посветлело. Вдоль по улице, напевая и размахивая большой, по-видимому только что пойманной, еще сверкающей свежестью моря рыбой, шел босой негр-багамец.

— Откуда у вас эта рыба? — спросил у него Барни.

Мы были в Нассау и шли по Бей-стрит, но это вполне могла бы быть Куин-стрит в Оксфорде, а босоногий рыбак — студентом колледжа «Крайст Черч», шедшим с только что окончившихся дебатов в Оксфорд-Унионе. Он ответил на культурном языке с оксфордским акцентом, но с присущей багамцам медлительностью в речи:

— У меня друг, сэр, владелец лодки. Не мог ли я быть вам полезным?

— Еще как! — сказал Барни. — Проведите нас к вашему другу.

Мы последовали за ним по узкой улице, заполненной толпами багамцев — потомков африканских негров, мимо Гавернмент-хауза — резиденции местной власти, на котором развевались английские национальные флаги, мимо абсолютно черных вытянувшихся в струнку констеблей, стоящих во всем их великолепии — в белых пробковых шлемах и отделанной красной материей форме; дальше мы свернули на боковую улочку и вышли к причалам, где стояли лодки местных жителей. Здесь стояли десятки пришедших с внешних островов мореходных парусных лодок длиной в двадцать пять — тридцать футов, широких, прочно сделанных из местной сосны и красного дерева, произрастающего на острове Мадейра. Это были грузовые суда багамского торгового судоходства, совершающие рейсы между островами, количество которых достигает 600, а общая площадь суши составляет более четырех тысяч квадратных миль.

Одно из этих парусных судов выгружало груз сплетенных корней и вязанки дров из низкорослых деревьев с Внешних островов. И то и другое было доставлено в Нассау для продажи на дрова. Другое судно имело груз пустых бутылок, выловленных из воды для продажи. Третье было украшено гирляндами нарезанной тонкими, как папиросная бумага, ломтиками рыбы, которая вялилась на солнце, привязанная к такелажу. Остальная рыба, в основном ромбы с яркой окраской, плавала под палубой в садке для живой приманки. Палуба была загромождена большими, имеющими форму сердца плетеными вершами, которые как бы ожидали, пока в них посадят приманку и выбросят на рифы для ловли омаров. Еще на одной такой лодке свежевали морскую черепаху для рынка. Выгружались мешки с крабами, на берег стаскивали козла и двух визжащих поросят, а на одно судно грузили муку.

Наш проводник провел нас на первое из судов. На нем разговаривала и смеялась большая компания негров; самый черный и веселый из них оказался капитаном. Мы спросили его, не согласился бы он доставить нас на Роуз-Айленд.

— Сегодня днем у меня неотложное дело, — сообщил он доверительно, — но завтра утром, если бог позволит, я буду готов и рад взять вас с собой.

Ровно в восемь часов мы прибыли на причал. На первой лодке смеха больше не слышалось; да и людей-то совсем не было. Вчера еще веселый капитан сидел на причале, сгорбившись и грустно подперев голову руками. Парусиновые крылья его лодки были срезаны. Вчерашним неотложным делом были скачки пони, на которых капитан поставил и проиграл паруса своего судна.

В разговор включился худой сорокалетний негр с соседнего судна, с веселым взглядом, орлиными чертами лица и коротко подстриженными усиками.

— Капитан Джозеф Джонсон, — представился он. — Я вас готов доставить на Роуз-Айленд за два часа.

Он запросил фунт десять шиллингов (около пяти долларов). Мы поднялись на борт его судна «Прогресс», он поставил паруса, и мы отошли.

Между островом Нью-Провиденс, на котором стоит Нассау, и соседним Хог-Айлендом имеется глубокий пролив шириной примерно в триста ярдов. В этом проливе очень сильное течение. Когда мы отошли от причала, против нас оказалось и это быстрое течение и встречный ветер. Из-за рифов на мелководье, окружающих Внешние острова, местные парусники не имеют опускных килей; кили у них небольшие. Это замечательные суда при попутном ветре, но даже без противного течения снос, которому они подвержены, делает лавирование затруднительным. Мы ходили, меняя галсы, взад и вперед поперек пролива, но в течение двух часов отошли едва ли на четверть мили. Течение должно было держаться несколько часов в этом направлении. Переменившись, оно будет против нас при возвращении. Капитан Джо с тоской заговорил о своем доме на острове Андрос.

— А где этот остров Андрос? — спросили мы.

— С подветренной стороны, — сказал он. — И течение, и ветер будут сопутствовать нам в том направлении, и я вас доставлю туда за два часа.

В этом же духе Джо говорил и о Роуз-Айленде. Но Барни оптимист и всегда верит в желаемое. Никто из нас и понятия не имел о растяжимости багамского времени.

— Мы пойдем с тобой, Джо, — сказал Барни и заверил меня, что по виду и возрасту Джо можно предположить, что он не раз проделывал этот путь.

— Я найду для вас дом, — заявил шкипер, — замечательный дом в Фреш-Крик. Я уж позабочусь обо всем необходимом для вас, покажу вам кораллы и обитателей рифов. Я даже покажу вам Синюю Яму.

— Синюю Яму? А что такое Синяя Яма? — поинтересовались мы.

— Никто не знает, что она собой представляет, эта Синяя Яма, — сказал нам Джо. — Она полна всяких животных. Это самые большие животные, которых вы когда-либо встречали. Эта Синяя Яма спускается до дна земли. Вы не захотите спускаться в эту Синюю Яму, когда увидите тамошних зверей.

— Когда вы будете готовы туда отплыть? — осведомился Барни, и я увидела отражение Синей Ямы в его глазах.

— С восходом солнца завтра, — сказал Джо, — а сейчас мы пойдем и найдем для вас дом. При повороте мы окунули парус, и Джо направил судно обратно к причалу.

В нескольких кварталах от причала Джо провел нас по лестнице к квартире с надписью «Фотостудия Клэра». Нас встретил Рондольф Клэр — высокий джентльмен в безупречном черном костюме, белой рубашке с черным галстуком-бабочкой. Он поприветствовал нас в изысканной манере, напоминающей отдаленные времена Королевства Гаити и короля Кристофа.

— Позвольте заверить вас от всего сердца, сэр, что я с радостью предоставлю свой дом в ваше распоряжение, — сказал он, обращаясь к Барни. — Я подготовлю все необходимое к вашему прибытию. Слуги будут вас ждать. Я передам все распоряжения по радио.

Приготовления показались нам столь тщательными, что мы подумали: а сможем ли мы себе все это позволить?

— А сколько это будет стоить? — спросили мы.

— Десять долларов не будет слишком дорого для вас? Вы сможете там прожить, сколько пожелаете.

Мы с радостью согласились, и господин Клэр написал лучшим спенсеровским почерком официальный договор об аренде и подписал его. Сделка состоялась.

— Чем мы будем там питаться? — спросили мы у Джо. — Нужно ли брать с собой продукты?

— Нет, не нужно. Там вы будете иметь все, кроме свежего мяса. Если вы хотите свежего мяса, мы сходим на рынок и купим морскую черепаху, — ответил он.

Джо вывел нас из-под палящего солнца во влажную затененную прохладу оживленного рынка. Прилавки были завалены горами рыбы с яркой окраской; в не меньшем изобилии лежали мурены, скаты, крабы, омары, акулы и кальмары. В конце рынка был загончик, битком набитый морскими черепахами весом от двадцати до сорока фунтов, покрытыми замечательными панцирями, которые полируются и продаются как черепаховые щиты.

— Каретта не хуже зеленых черепах, — пояснил Джо. — Возьмите вот такую, — и он указал на подвижную черепаху весом фунтов в двадцать пять.

Продукты на Багамских островах дорогие, и черепаха обошлась нам в ту же цену, что и аренда дома. Мы оставили черепаху на борту, положив ее вверх ногами. В таком неподвижном положении она может прожить много недель, если держать ее в тени и время от времени обливать водой. Морских черепах вне воды лучше держать лежа на спине, потому что в этом положении большая тяжесть спинного панциря не давит на нее и не затрудняет дыхание.

На другой день, когда первые косые лучи солнца освещали бухту, на причалах уже было заметное оживление. Женщины на улицах уже устанавливали свои рыночные палатки из соломенных циновок, а команды судов, сделав покупки, возвращались на борт к завтраку. Капитан Джонсон уже приготовил все для нашей встречи и в нашу честь поднял американский флаг, правда звездами вниз. Он исправил свою ошибку, а затем представил нам старшего помощника, своего дядю Германа.

Судя по худому и слабому телу дядюшки Германа, а также по его высокому дребезжащему голосу, ему было более семидесяти лет. Он носил кепку, которая бы очень подошла к паре щегольских брюк «гольф». Брюки же дядюшки Германа были из старой выцветшей, засаленной материн цвета хаки. Мы надеялись, что обязанности дядюшки Германа не будут слишком тяжелыми для него, уж очень он был стар и слаб с виду.

Подняв парус, мы при благоприятном ветре и сильном течении прошли мимо красного и черного буев с проблесковыми огнями, мимо шестидесятишестифутового маяка на Хог-Айленде, а затем вышли в открытое море. Как только бухта осталась за кормой, нам представился первый сюрприз в виде вылезавшего из трюма человека.

— Это моя команда, — сообщил мне капитан Джо. — У Тома не все дома, так что не обращайте внимания, что бы он ни делал. Он никому не сделает вреда. Он хороший, меня он слушается.

Том медленно вылез из трюма. Он был похож на гориллу из джунглей Конго. У него была блестящая и черная кожа и сильно развитая мускулатура, ходил сутулясь, и его необычно длинные руки чуть ли не касались палубы. Его жесткие курчавые волосы вылезали из-под старой клетчатой кепки; он носил английскую полосатую рубашку без воротничка. Его когда-то белые брюки поддерживались зеленой веревочкой, лицо походило на недодержанный снимок, на котором были видны желтоватые белки глаз. Том смотрел на меня пристальным взглядом с непосредственностью ребенка, совершенно не отводя глаз; его ничуть не смутила моя попытка взглядом заставить его опустить глаза. Он захихикал, затем стал прыгать, потом снова захихикал, после чего принялся жевать хлебную корку.

— Том никого не обидит, — сказал Джо, — он только ворует еду. Он находился под опекой правительства, но я взял его на поруки. Он будет у меня работать, пока я буду следить за тем, чтобы он не набедокурил. Я несу за него ответственность. На берег я его не пускаю.

В это время поднялся отчаянный шум на шкафуте. Дядюшка Герман лупил Тома палкой. Том пытался украсть часть обеда, а дядюшка Герман, который, помимо обязанностей старшего помощника, исполнял обязанности судового кока, поймал его с поличным. Дядюшка Герман, уже впавший во второе детство, и Том, фактически еще не вышедший из первого, постоянно бранились, колотили друг друга и бросались разными предметами, когда их охватывала ярость.

Трюм судна напоминал шляпу волшебника. Хотя мы думали, что зафрахтовали его за фунт стерлингов в день исключительно для себя, мы скоро обнаружили, что оно битком набито зайцами. На палубу вышла рослая женщина. На ее лицо бросала густую тень соломенная шляпа с широкими полями. У нее на руках был грудной ребенок. Его черные спутанные хохолки были перевязаны двумя невероятными бантами бледно-розового цвета. Затем вышел восемнадцатилетний юноша с налитыми кровью глазами и опухшими веками. На нем была только нижняя фуфайка, и мы подумали, не проиграл ли он верхнюю рубашку на скачках, как это сделал наш первый шкипер. Юноша прилег на палубе и проспал большую часть дня. Подошвы его ног выглядели ослепительно белыми на фоне его черного, как смоль, тела. Вылез старичок с седой щетинистой бородкой, да еще мальчик лет двенадцати. Им заканчивался список пассажиров. На мальчике была надета заношенная рубашка без рукавов. Он сидел на палубе, скрестив ноги, и жевал сахарный тростник. Он постоянно смотрел на нас и скалил зубы, когда ему удавалось поймать наш взгляд. Свободной рукой он время от времени чесал себя, по-видимому сильно страдая от зуда. Трюм, из которого вышли зайцы, все же не стал пустым. Он простирался по всей двадцативосьмифутовой длине посудины и был так набит мешками муки и сахара, что трудно было себе представить, где там прятались люди.

Когда Нассау стал исчезать за горизонтом, я принялась рассматривать парус «Прогресса». Он был сделан из парусины, сплошь из заплат, вперемежку с маленькими кусочками материи, в прошлом, возможно, это были старые носовые платки, изношенные блузы или обтрепавшиеся штанины. В нем было девяносто три явных дырки, некоторые из них величиной с серебряный доллар. Земля уже исчезла из виду; мы шли с попутным пассатом поперек океанской отмели к острову Андрос. Перед выходом мы не сверились с картой и совершенно не представляли, что нам придется выйти далеко в разыгравшийся синий океан и пройти над большими глубинами. В этих местах промеры показали глубины в тысячу саженей; ветер и волна достигают здесь очень большой силы. Под воздействием ветра судно накренилось, рея стала задевать гребни больших голубых волн, вздымавшихся под нами и гнавших нас вперед. В океане мы чувствовали себя не менее одиноко, чем Колумб, и так же, как он, мы не знали, что нас ожидало впереди. Капитан Джонсон сказал:

— Том, стань за руль.

От этого спокойствия у нас нисколько не прибавилось.

Услышав команду, Том нахлобучил кепку козырьком назад, подскочил и с радостью схватился за руль. Он держал его под мышкой, как пистолет-пулемет, и шевелил пальцами ног над треснутым компасом, лежавшим на палубе неприкрепленным.

В средней части палубы стоял деревянный ящик с песком, в котором тлел огонь. Огню не давали затухнуть, и мы гадали, что бы подумали страхагенты об этой плавучей жаровне. В полдень дядюшка Герман добавил дров и стал печь хлеб. Он зачерпнул ковшиком воды из бочки, вылил ее в муку и стал месить пальцем. Затем эту смесь он стал греть в закопченном горшке для варки бобов. Вскоре появилась круглая подрумяненная пресная лепешка; вид у нее был очень аппетитным, если не вспоминать, как ее готовили. Стоило дядюшке Герману положить ее на палубу, как Том украдкой отломил кусок. Немедленно воздух огласился криками и полетели палки. Потом дядюшка Герман положил в горшок кусок рыбы и закрыл его грудой грязных тряпок, похожих на старые носки и белье. По-видимому, он собирался убить двух птиц одним камнем: стирать и готовить обед одновременно. Пока рыба варилась на пару, он засунул руку в карман брюк и достал оттуда влажную заплесневшую бумагу. Содержимое бумаги — порошок коричневого цвета — он высыпал в ржавую жестянку, добавил туда из бочки зеленоватой воды и занялся приготовлением кофе. Если сам кофе оказался бы недостаточно крепким, чтобы прогнать сон, то хватило бы одного воспоминания о его составных частях. Обед прошел с большим успехом, но я не была слишком огорчена, когда пропал мой довольно большой кусок лепешки, оставленный на минутку без присмотра на палубе. Его украл Том. Он сидел и жевал лепешку, не сводя глаз с моего лица, но я никому не пожаловалась, так как не хотела, чтобы ему попало.

Большую часть дня мы плыли по открытому океану, не видя земли. Наконец стая чаек пролетела над головой. Том приветствовал их криками.

— Чайки, чайки, смотрите, чайки.

Вскоре на горизонте выступил из моря низкий силуэт острова Андрос, увенчанный шапкой облаков. Синие волны глубоких вод заменили зеленые. На судне началось оживление — каждый нашел себе какое-то занятие. Спавший мальчик проснулся и стал откачивать воду из трюма; Том вооружился большим веслом и стал глядеть за борт в ожидании; дядюшка Герман убрал кухонную утварь и притушил огонь. Мы не могли понять причин этой суеты.

Вдруг удар. Судно килем ударилось о риф и накренилось, шкипер вытравил шкот, а заполаскавшийся парус глубоко окунул рею в воду. Судно накренилось под страшным углом. Я схватилась за мачту, уверенная, что мы перевернемся на этом одиноком рифе в трех милях от берега, где море кишело акулами. Барни потянулся за нашим надувным спасательным плотиком. Остальные, казалось, не беспокоились. Пока мы со скрежетом и ударами ползли по дну, мать меняла ребенку штанишки, а дядюшка Герман все еще убирал кухонную утварь. Увидя ужас на моем лице, капитан Джонсон сказал:

— Не беспокойтесь, с нами это случается каждый раз.

Том действовал веслом, как багром, а пассажиры тем временем перешли на подветренную сторону и помогли килю сойти с рифа. Спустя минуту мы переползли через риф, опять свободно шли под парусом по спокойной воде между рифом и берегом. Тринадцать часов спустя после выхода из Нассау в наш «двухчасовой» переход мы прибыли в хорошо защищенную от волн бухту Фреш Крик.

VIII

На Багамсних островах

Когда мы бросили якорь в бухте Фреш Крик, большая часть населения острова пришла на причал, чтобы приветствовать нас. Там царила атмосфера ожиданий; толпа теснилась, люди шептались и хихикали; чувствовалось едва сдерживаемое возбуждение. Женщины и дети держали за спиной букеты цветов, и когда я сошла на берег, они застенчиво преподнесли их мне. С улыбками и смехом они повели нас по дорожке, покрытой ослепительно белой коралловой пылью; обочины дорожки были выложены бледно-розовыми, отбеленными солнцем раковинами стромбуса.[2]

Великолепие двора Кубла-Хана вряд ли могло так поразить Марко Поло, как нас поразил дом, в котором нам предстояло жить. Это был новый и красивый дом, построенный из коралла; он был свежевыкрашен в бледно-розовый цвет, в тон раковинам стромбуса. Над дверью висела дощечка с названием дома: «Харбор Вью».[3] Вокруг толпились люди, стараясь по выражению наших лиц определить, как нам понравилось наше жилище. Раньше там еще никто не ночевал, мы должны были стать в нем первыми жильцами. Было ясно, что дом нам понравился, и это подняло у людей настроение. Они заулыбались, сверкая своими белыми зубами; дети подпрыгивали от радости, хлопая в ладоши.

Дом явно отражал вкусы одаренной семьи Клеров, которая пользовалась господствующим влиянием в Фреш Крик. Он был построен Рандольфом Клером — удачливым фотографом города Нассау. Его отец был патриархом острова, мать — прародительницей, дядя — дьяконом, двоюродной брат — констеблем, а его пятнадцатилетний брат Давид — восторженным молодым художником.

Господин Клер, старик с красивыми чертами лица и с большим чувством собственного достоинства, торжественно водил нас по дому. Он показал нам электрические лампы и выключатели, но пояснил, что, к сожалению, на острове нет еще электростанции. И в кране не было воды. Но чистота в доме была безукоризненной. Дом был светлый, веселый и уютный — сияющий символ успеха. Он как бы выражал веру местных жителей в будущее своего острова, их веру в то, что когда-нибудь туда придут люди с материка и сделают островитян зажиточными и независимыми от даров их бедной земли и коварных рифов.

При доме состояли две молоденькие привлекательные девушки, которые должны были выполнять обязанности наших «личных слуг». Одна из них — Делли Клер — нежная семнадцатилетняя девушка, цветок в широкополой соломенной шляпе, которую ветер постоянно пытался сорвать, как он срывает матросскую шапочку с ленточками с маленьких девочек. На Делли было тонкое сине-зеленое ситцевое платье, облегавшее ее крепкую фигурку. Девушке предстояло исполнить обязанности шеф-повара, ее кузине Элизе — помогать ей во всем.

Элизе тоже семнадцать лет. Она красива, с тонкими чертами лица. Волосы ее были заплетены в две аккуратные косы, доходившие до плеч. В ушах она носила сережки-кольца. Шляпка и платье у нее были такие же, как у Делли.

Казалось, что островитяне рождались со шляпами на голове; они носили их с блеском и апломбом. Ни один житель Виргинских островов никогда не носил своей тканой шапочки с большим религиозным чувством, ни один обитатель Джипид-жапа не надевал свою панаму более щегольски, чем жители острова Андрос свои кепочки, фетровые и соломенные шляпы.

У мужчин острова Андрос, как, впрочем, везде, шляпы являются признаком общественного положения, они как бы определяют личность носящего. Что касается женщин, то здесь шляпам придавалось еще большее значение. Шляпы, по-видимому, являлись символом зрелости. С 12 лет девочки носили их, не снимая ни дома, ни на улице.

Госпожа Клер была матроной внушительного вида. Ее речь звучала авторитетно и вдохновенно. Яростные кивки ее широкополой шляпы как бы подчеркивали то, что она говорила. Привезенная нами для детей большая коробка леденцов на палочках немедленно вывела госпожу Клер из состояния покоя. Она беззлобно покрикивала на десятки детей, уподобляясь требовательному кинорежиссеру. По ее команде дети выстроились перед нами ровными рядами и стояли по стойке «смирно». На мальчиках были штанишки выше колен, на девочках — коротенькие яркие ситцевые платьица, подчеркивающие их ладные фигурки, оставляя длинные ножки открытыми. Некоторые из детей младшего возраста, испугавшись необычной белизны нашей кожи, прятались за спинами старших детей; все, кроме одной маленькой девочки, были черными, как смоль; у нее же была темная загорелая кожа и рыжие волосы, лежавшие жесткими завитками. Она сидела у наших ног, уставив на нас свои голубые глазки. Ее яркий розовый язычок непрестанно и без промаха лизал леденец. Быстрые глаза госпожи Клер проследили за тем, чтобы леденцы были справедливо поделены среди детей. После этого она села на ступеньки рядом с нами. С веселой искоркой в глазу она обратилась ко мне:

— А для меня не найдется?

Леденцы сделали нас кумирами детей, как гаммельнского крысолова. Они прилипли к нам, как железные опилки к магниту. Малыши весело, до боли в животе, смеялись, возможно над черными лаковыми козырьками наших белых рыбачьих шапочек, а возможно, над нашим американским выговором. Без всякой видимой причины они вдруг начинали хихикать, и стоило нам повернуться, чтобы посмотреть, что их так смешит, как раздавался взрыв хохота.

Они водили нас по широким коралловым дорожкам, по бокам которых росли мелкий кустарник, юкка, пальмы и кактусы. Мы шли мимо чистеньких домиков, украшенных алтеем и олеандрой. В заднем дворе каждого домика была большая куча пустых раковин стромбуса. Стромбус, который водится здесь в изобилии в прибрежных водах, является основной едой местных жителей. Раковины — это консервные банки Багамских островов, свидетельствующие о том, что было съедено.

Дети показывали нам карликовые «фермы», расположенные в миле от берега. Эти фермы сдаются правительством в аренду по 6 шиллингов за акр. Они поросли сплошным кустарником и спутанными лозами, среди которых торчали отдельные стебли кукурузы и вились бобовые растения, росшие в похожих на блюдца впадинах среди скал. На острове ни крупного рогатого скота, ни овец не водилось. Зато было много коз, которых местные жители называли «созданиями».

Дети с гордостью провели нас к своей белой, похожей на амбар церкви. Церковь, как и все дома, была построена из битого коралла, сцементированного известью. Ее стены были аккуратно побелены той же известкой. Храм, безусловно, был самым внушительным сооружением на острове. Он высоко поднимался над домиками, подобно готическому собору во французской деревушке. С большим трепетом дети открыли двери и показали нам убранство церкви. Стены внутри были также побелены известью. С церковной кафедры, украшенной простыми рисунками на религиозные темы, дьякон Клер, одетый в черную рясу и белый стихарь, учил уважать церковные обряды и проповедовал чувства добра. Именно здесь дети впервые узнали о том, что кит проглотил Иону и что великий потоп вынес Ноев ковчег.

Местная библиотека представляла собой дощатую хижину с десятью книгами. Ею заведовала хромая девочка, которая гордилась своими обязанностями. Как дети, так и взрослые очень обрадовались привезенной нами из Нассау прекрасно иллюстрированной книге библейских рассказов, которую мы им подарили. Общественная жизнь этих людей основывалась на библейских рассказах. Еженедельные встречи в общественном клубе посвящались религиозным песнопениям. Эти дружелюбные люди отличались естественной простотой и безыскусственностью. Они нам понравились, мы понравились им.

Господин Бетел, представитель администрации, носил английскую темно-серую фетровую шляпу. Он занимал большой двухэтажный дом, стоящий посреди цветущего сада. Ему приходилось держать средний курс, лавируя между интригами и соперничеством, подчеркнутых обособленностью островной жизни. Сам он отставной учитель, окончил курс государственной школы администраторов и говорил на чистейшем английском языке. Встретил он нас дружелюбно и пригласил присутствовать на заседании суда. Администратор величественно сидел на своем судейском троне, а констебль в накрахмаленном белом кителе с блестящими эполетами и офицерской фуражке с черным лаковым козырьком исполнял обязанности секретаря суда. В освещенном лампой зале суда царила торжественная атмосфера. В помещении было всего лишь несколько стульев и стол, на котором лежала книга огромных размеров. Это была книга протоколов суда, в которой констебль ясным, каллиграфическим почерком вел записи судебного разбирательства. Мы присутствовали на деле о разводе. Истец изложил свою жалобу в простых выражениях:

— Моя жена уходит в поле пасти «создания» с другим мужчиной.

Женщина этого не отрицала. Судья спросил — имеются ли у них дети. Таковых не имелось. Был разрешен развод.

— А почему и не дать развод? — спрашивал нас потом администратор. — Не дай я свободу мужу, последствия могли бы оказаться более тяжелыми.

Повивальная бабка Араминта Бейнен — самая уважаемая личность на острове. Это была полногрудая амазонка, говорившая глубоким контральто, с большими выразительными руками «исцелителя». В своей медицинской практике эта женщина становилась в тупик лишь в очень редких случаях. Английский представитель органов здравоохранения приезжал раз в год, все остальное время только она помогала при рождении и смерти. Араминта Бейнен — представительница древнего рода повивальных бабок. Она переняла знание лечебных трав от своей матери. Когда я ей сообщила, что Барни врач, она тут же спросила у него — не считает ли он, что корни бананового дерева лучшее средство против поноса? И тут же перешла к описанию своего средства против лихорадки.

— Я беру «крабовый куст», лавровую кору и «касериллу», все это варю с небольшим количеством джина. Даю больным в горячем виде. И лихорадка проходит.

Знание лечебных трав перешло к Араминте по наследству. Оно вырабатывалось в течение столетий путем опытов и ошибок. В голодное время человек вынужден был употреблять в пищу ягоды, корни, почки, даже ветки и листья. Посредством таких экспериментов, иногда смертельных, он узнавал, что некоторые растения ядовиты, некоторые питательны, а иные обладают лечебными свойствами. Лечебные травы были описаны за четыре тысячи лет до нашей эры еще в индийском эпосе «Ригведа». Гиппократ, отец медицины, описал 300 растений, полезных в борьбе с болезнями. Очень часто эти ученые и ботаники древности оказывались правыми. Кора хинного дерева была известна южноамериканским индейцам как средство против малярии задолго до того, как испанцы открыли ее целебные свойства всему миру под названием — хинин. Семена дерева шольмугра, произрастающего в Северной Бирме, в течение многих столетий применялись и сейчас применяются для лечения проказы.

— Я собираю травы осенью, когда растение набирает полную силу. Собрав, высушиваю их, — рассказывала нам Араминта. Она описала способы извлечения действующего начала из трав. Эти методы являются обычными для всех первобытных народов мира.

— А у вас много неприятностей с вашими больными? — спрашивали мы.

— Бывает, но в основном все вылечиваются, — сказала она.

В ее голосе звучала вера и фатализм.

Мы спросили ее, много ли она приняла детей. Смеясь от души, она сказала:

— Столько, что я и не знаю сколько; может быть 150, возможно 160, а может быть и больше.

— При родах вы применяете травы? — поинтересовались мы.

— Когда я принимаю детей, я даю джин. Глотнув джина, мать не боится.

И мы уверились, что при личных качествах нашей знакомой, матери острова Андрос, принявшие еще немного джина для храбрости, могут без боязни и без боли рожать. Такие приемы могут соперничать с самым последним словом в акушерстве — «естественные роды с расслаблением мышц». Мы хотели присутствовать при родах, но, к сожалению, наши планы и сроки появления младенца на свет не совпали.

Мы подарили Араминте бутылку канадского виски, которое она называла брэнди. В благодарность за это бесценное средство в ее практике она, отведя Барни в сторону, подарила ему две небольшие бутылочки своего любовного зелья. Какой элексир силы и мужества таила в себе эта темная сатанинского вида жидкость? Означает ли название этого острова — Андрос, «мужчина», — что даже травы, произрастающие на нем, содержат вещество, повышающее мужскую потенцию? Возможно, что в этих бутылочках были и более сильные стимуляторы, чем размолотые рога носорогов, применяемые китайской медициной, или же размельченные усы тигра, известные в индийской медицине.

— Я кладу кору корня железного дерева, измельчаю принцево дерево, взбалтываю и кипячу все это с небольшим количеством рома. Принимайте в горячем виде, — пояснила она. — Это средство безотказное.

Она попросила Барни в порядке консультации осмотреть некоторых из ее наиболее тяжело больных. Оба коллеги, один — выпускник медицинского факультета Гарвардского университета, другая — выпускник джунглей Андрос, совершили обход. На Барни произвело глубокое впечатление то умение, с которым она управлялась при ее примитивных средствах. Вряд ли современная больница могла оказать лучшую помощь ее наиболее трудным больным. Один страдал трудно излечимой формой кардиальной астмы, а другой, по всей вероятности, неизлечимым раком желудка.

Два мальчика из числа местных жителей стали нашими особыми друзьями. Они вместе с нами участвовали в спусках под воду. Один из них был Давид, умный стройный мальчик — младший сын семьи Клеров. Давид в детстве болел астомиэлитом. Значительную часть из пятнадцати лет своей жизни он провел в постели. Страдания и вынужденная неподвижность способствовали усиленному развитию его естественных умственных способностей и артистических наклонностей. Он обладал глубокой натурой и легким характером. Его мечтой было стать художником.

Лучшим другом Давида был Иван, темнокожий шестнадцатилетний Адонис, высокого роста, широкоплечий, с хорошо развитой мускулатурой и отличной координацией движений. Он любил приключения и обладал редким бесстрашием. Это дитя природы был единственный из местных жителей, не боявшийся воды. Со свойственной британским поданным манерой гордиться королевским семейством он сообщил нам, что его брат служит камердинером у герцога Виндзорского. Давид и Иван, хотя и несходные по своим интересам и характерам, относились друг к другу с большим уважением. Их сближали ум и чувство юмора. Они пригласили нас ловить кузовков. Кузовок — любопытнейшая пародия на рыбу, которая, подобно омару, носит свои кости в виде панциря, снаружи. Белое мясо этой рыбы втиснуто в защитный твердый треугольный ящик — раковину. Иван с копьем и Давид с блокнотом рисовальной бумаги присоединились к нашей компании.

С океана дул сильный ветер. Когда мы собрались плыть на отмель, на волнах, разбивавшихся о внешний риф, были белые гребни. Лавируя по фарватеру при встречном ветре и течении, мы были охвачены чувством, которое, вероятно, испытывала жаба, сидевшая в колодце, прыгая вверх на три фута и соскальзывая вниз на два.

— «Тартенде-хедбаа», — орал капитан Джо при каждом повороте, когда парус проходил над нашими головами. Его крик — смесь африканского, английского и карибского наречий, которой местные жители пользовались для общения, — означал: «Пригните ваши головы». Мы, конечно, ни слова не разбирали из того, что они говорили.

После бесчисленных поворотов, мы наконец обогнули скалистый мыс бухты Фреш Крик и вошли в широкий пролив между рифом и островом. Защищенный водоем глубиной в шесть-восемь футов простирался на две мили в ширину между рифом и островом. У берега виднелись устья ручейков и заливчики. Там через прозрачную мелкую воду глинистое дно отливало коричневым блеском. «Прогресс» стал на якорь у самой границы отмели. Спустили плоскодонку, и мы стали грести к мелкой воде, полной виляющих хвостов альбули, трепыхавшихся, похожих на летучих мышей скатов и спинных плавников акул.

Иван настиг четырехфутовую вестиндскую акулку, вытащил ее за хвост и победоносно доставил в лодку. Ее сильное коричневое тело извивалось и билось в воздухе, поднимая огромные белые облака с поверхности зеленовато-коричневой воды. В купальных плавках цвета электрик, черный, как смоль, Иван резко выделялся на фоне белых облаков. Это была картина «Жизнь на Багамских островах», достойная кисти художника Уинзлоу Гомера.

Надев ласты на ноги и натянув водолазные маски и парусиновые перчатки, Барни и я ползли по дну под теплой водой, стремясь зафиксировать каждую деталь бурлящей жизни отмели. Эта отмель представляла собой океан в миниатюре. На небольших выступах разветвляющегося коралла играли сотни крохотных, ярко окрашенных рыбешек длиной не больше ногтя большего пальца. Жизнь была не менее бурной и колоритной, чем среди глубоководных рифов. Но здесь она была представлена в столь бесконечно малом масштабе, что с поверхности ее заметить было невозможно. Миниатюрная черная помацентрида, обитающая в пустой раковине брюхоногого моллюска, яростно защищала свой дом от всяких пришельцев. Она даже не побоялась напасть на нас. Маленькие омары и крабы разбегались в поисках убежища под губками и водорослями. Это была детская комната морского царя Нептуна. Детки моря были столь миниатюрными, что нам пришлось приблизить свои глаза к окнам этой комнаты, чтобы их увидеть.

Здесь водилась и более крупная рыба. Бесшумно двигаясь под водой, мы подплывали к альбуле достаточно близко, чтобы видеть, как она роется в песке в поисках крабов и моллюсков. Глаза альбули защищены от коралловой пыли оригинальным прозрачным щитом. Он совершенно невидим, и если проведете пальцем по щеке рыбы и дальше по глазу, то на ощупь вы и не заметите глаз — все составляет одну поверхность. Но если снять это покрытие ножом, то под ним окажется нетронутый глаз рыбы с большим зрачком. Можно сказать, что альбуля изобрела первую и самую лучшую водолазную маску.

На дне мы находили стромбусов. Снаружи они зеленого цвета и покрыты мхом. Зато внутри они свежи и имеют розовый оттенок, как будто только что рождены морем. Даже находясь в своей раковине-крепости, стромбус все равно не может чувствовать себя в безопасности от всякого рода мародеров. Мы были свидетелями отвратительного примера морского каннибализма. Огромный стромбус-самец поборол восьмидюймовую самку. Этот великан каннибал высунул половину тела из раковины и захватил свою жертву страшными кроваво-красными складками ползущего мяса. Он высосал еще живую, сопротивляющуюся самку из раковины и тут же проглотил ее живьем.

Капитан Джо, склонясь над бортом плоскодонки, вытаскивал со дна стромбусов при помощи железного крючка, привязанного к деревянному шесту. Ловким ударом молотка он сбивал спиральный нарост на раковине, вставлял узкое лезвие рыбного ножа, отрезал связки, прикрепляющие моллюска к раковине. Затем мягким поворотом руки он вытаскивал моллюска, чистил его, выбрасывал внутренности в море и резал твердое белое мясо на куски.

— Попробуйте, — предлагал он.

Мы не отказывались и нашли мясо вкусным, хорошим, не слишком жестким. Оно по вкусу было похоже на мясо калифорнийских устриц.

— Кузовки тоже его любят, — сказал Иван, насаживая большой кусок на крючок удочки. Затем он вытащил колючее морское яйцо. Он положил свою добычу в половинку скорлупы кокосового ореха, которой мы вычерпывали воду из лодки, и растолок яйцо на кусочки.

— Как только кузовки учуют морское яйцо, они налетят на него отовсюду, — сказал Иван и выбросил черное сочное содержимое в море.

Барни и я нырнули под воду, чтобы наблюдать за действием приманки. Тотчас же мимо нас проплыла альбуля в своем жестком трехугольном панцире. Только ее маленькие плавники да хвост двигались в воде.

— Вот плывет одна, — крикнули мы, и Иван забросил удочку со стромбусом в качестве приманки навстречу альбуле. По-видимому, рыбу привлек всплеск воды, она поплыла прямо к приманке и схватила ее. Иван дернул удочку и подсек рыбу: она оказалась удивительно стойкой в борьбе, сильно билась, делая длинные заходы то в одну, то в другую сторону. Мы даже пожалели, когда Иван вытащил ее. У нее было ярко расцвеченное, почти человеческое лицо с мягкими пухлыми губками, которые были сложены, как будто она собиралась поцеловаться или свистнуть. В остальном она превзошла все наши ожидания. Казалось, что обычная рыба была втиснута в треугольную коробку, которая была слишком мала для нее, и по этой причине ее носик, плавники и хвост торчали наружу. В панцире были два небольших отверстия для глаз, одно для рта, еще одно для заднего прохода и наконец по одному для каждого плавника. Задняя часть твердого хитинового покрова незаметно переходила в мягкий гибкий хвост. От самого кончика носа до хвоста рыбка была сплошь вся испещрена цветными коричневыми и синими узорами, полосками и горошком. В английском языке она называется рыбка-коровка из-за двух рожков, торчащих над ее глазами. Но сложенные трубочкой губки, через которые она пускает струйки воды для обнаружения пищи под песком, больше похожи на человеческие, чем на коровьи.

Иван ловил одного кузовка за другим. Он едва поспевал насаживать приманку на крючок. К одному из пойманных кузовков присосалось прилипало. Своим мощным дискообразным присоском на темени эта рыба прицепилась к брюшку кузовка. Прилипало было длиннее, чем кузовок, на котором оно ехало, и так крепко держалось за его панцирь, что, взявшись за прилипало, мы вместе с ним подняли и кузовка. Когда мы оторвали прилипало от кузовка, оно прицепилось к нам. Пока оно держалось за кого-нибудь, пусть вне воды, прилипало, казалось, было совершенно довольным. Оставленное на дне лодки брюшком вверх и не имея возможности присосаться к доскам, прилипало неистово билось и извивалось, ища к чему бы прицепиться и обеспечить себе бесплатный проезд. Эта ленивая рыбка лишь в редких случаях снисходит до того, чтобы кататься на таком детском автомобильчике, как кузовок; чаще всего она прицепляется к брюху гигантских океанских акул, к бокам пелагической меч-рыбы или же к китам. Однажды такое прилипало прицепилось к Барни и в течение нескольких минут плавало вместе с ним.

— Мы считаем прилипало несъедобной рыбой, — пояснил нам Иван, — но подождите, мы для вас приготовим кузовка.

Везде, где живут люди, еда представляет собой развлечение. На островах, где нет каких-либо других выработанных культурой развлечений, еда становится одним из главных удовольствий жизни. Делли и Элиза работали весь день без передышки. Мы не знали, чем они занимались, но большую часть времени они проводили в избушке с соломенной крышей, готовя для нас пищу. Это казалось тем более странным, что мы очень мало ели за завтраком, а в полдень на рифах жевали пресные лепешки дядюшки Германа. Но нужно учесть, что приготовление местных блюд, которые булькали в огромных чугунных горшках на медленном огне, требовало много времени.

Мы питались местным хлебом, приготовленным из злака, который носит название «кэнти», лангустами, запеченными в томатной пасте с приправой из красного стручкового перца, салатом из сырого стромбуса, ухой из стромбуса, ухой из багамской рыбы. Вся пища готовилась с острыми приправами. Чрезвычайно необычным вкусом обладало белое мясо пойманных Иваном кузовков. Рыбка чистилась, перемалывалась, смешивалась с томатной пастой, к ней добавлялась приправа из уксуса и перца, а затем вся эта масса закладывалась обратно в панцирь и пеклась. Говорят, многие из панцирных рыб этого района ядовиты. Но местные жители, выросшие на берегу моря, знают, какая рыба съедобна. Что ели они, то ели и мы. Делли приготавливала чрезвычайно вкусные блюда из черепахи, купленной нами в Нассау. Мясо черепахи она жарила, готовила с острым соусом кэрри и варила черепаший суп. Когда я попросила Делли рассказать мне, как она готовит суп из черепахи, она рассмеялась, услышав столь нелепый вопрос. В ее понятии все на свете знают, как готовят черепаший суп в Фреш Крик.

— Надо взять лярду, — сказала она, — да еще муки.

— А сколько муки? — спросила я ее. Она громко расхохоталась.

— Одну ложку, и хорошенько поджарьте муку. Потом положите томатной пасты, луку. — Тут она уже едва могла говорить от смеха. — Баночку воды, — слезы лились ручьями, — прокипятить, заложить порезанные плавники черепахи и студенистое мясо шейки. — Дальше она говорить не могла. Она буквально согнулась пополам от смеха, так как не могла понять причину моего невежества.

Блюдо, которое больше всего ценилось на острове и считалось праздничным, местное «мороженое и пирожное», называлось «коконат Джонни».

— Его готовить так легко, — говорили они, — натрите кокосовые орехи, добавьте муки, две ложки порошка, заменяющего дрожжи, баночку молока да еще чашку сахару и поставьте в печь. Это и есть «коконат Джонни».

У местных жителей были десятки способов приготовления кокосовых орехов, но из всех блюд, которые нам пришлось перепробовать в тропиках, больше всего нам понравились свежеснятые молодые зеленые кокосовые орехи. Господин Клер единым ударом острого двухфутового кривого ножа отрубал как раз нужную долю оболочки и скорлупы ореха, и показывалось дрожащее опаловое молоко, содержащееся внутри. Ложками, сделанными из кусков отсеченной скорлупы, мы черпали мягкую желеобразную кокосовую массу, прохладную, как тень пальмы, с легким привкусом ореха.

За время нашего пребывания на острове Андрос местные жители со свойственными им сердечностью и тактом сумели вовлечь нас в свой образ жизни. Они даже предложили нам воспользоваться услугами их цирюльника. Барни уже отрастил лохматую гриву, и все Клеры вместе с повивальной бабкой и администратором хвалили высокое мастерство местного цирюльника. Однако Барни как-то упустил из виду, что бритая черная, как смоль, голова мало чем отличается от головы с черными вьющимися волосами. Перед домом на коралловой скале было торжественно поставлено кресло. Собралось тридцать-сорок зрителей, которые теснили друг друга, чтобы лучше видеть всю операцию. Они весело хихикали, глядя, как Барни закутывают в огромную белую простыню. Над нами кружился большой черный сарыч, и большой чернокожий цирюльник стоял наготове над Барни. Чувствуя себя столь же беспомощным, как и Самсон, попавший в ловушку к филистимлянам, Барни бросил на меня жалобный взгляд и сказал:

— Останови его, Джен, если он вдруг вздумает снять слишком много волос.

Прежде чем я смогла выговорить слово или остановить руку цирюльника, он уже успел выстричь целую полосу от левого виска Барни до правого. Машинка носилась, как метеор, оставляя след белой незагорелой кожи. Зрители кричали ура.

— Останови его! — молил Барни, — он наверняка снимает слишком много.

Но о мастерстве цирюльника на острове Андрос судят скорее по быстроте, чем по качеству стрижки. Операция была закончена еще до того, как я смогла перестать смеяться, и шевелюра Барни перестала существовать.

IX

Красный риф острова Андрос

Когда Барни заявил капитану Джо, что пора начать ныряние в районе барьерного рифа и спуститься в легендарную Синюю Яму, Джо застонал:

— Я знаю, что вы не боитесь воды, но вам не следует спускаться к тем животным. Это ужасные животные.

Его беспокойство натолкнуло нас на мысль обмануть этих фантастических животных.

Наша подготовка к спуску под воду походила на приготовление к маскараду. Мы привезли с собой длинные черные балетные трико и ярко-желтые фуфайки с длинными рукавами для защиты от тропического солнца и царапин при соприкосновении с кораллами. С помощью липкой ленты и губной помады мы нарисовали рожи с оскаленными зубами на задней части наших трико. Взяв копья и надев ярко-зеленые водолазные маски и ласты, мы шли по коралловым дорожкам, шлепая лапами, как утки в мультипликационном фильме Уолта Диснея. Увидев, как мы шли к воде, переваливаясь с ноги на ногу, местные жители сначала улыбались, потом разразились неистовым смехом. Они показывали на нас пальцами, хлопали друг друга по спинам, но все это было пустяки по сравнению с тем, что началось когда мы повернулись к ним спиной, показав им наши другие рожи.

— Мы справимся с вашими животными, — сказал Барни, — пусть только попробуют нас укусить, мы будем огрызаться. Тут он сжал свои ягодичные мышцы, и пасть нарисованной ниже спины рожи сначала широко открылась, а потом закрылась.

На секунду все умолкли, последовал общий вздох, и местные жители буквально обезумели. Они катались по берегу, визжали, кричали в экстазе и заливались слезами от смеха.

Легкий пассат наполнил паруса, и мы направились к рифу. На горизонте громоздились белые кучевые облака. День был ослепительно яркий, насыщенный простыми цветами моря и неба. Наши паруса подхватывали песнь ветра, океанская же волна, разбиваясь о рифы, траурно причитала. В двух милях от берега дно стало постепенно подниматься. От океанской отмели подступали огромные синие волны, которые перекатывались и разбивались о коралловый риф. Всюду океан был покрыт величественными водяными валами, разбивавшимися о рифы через равные промежутки, превращаясь в пляшущую пену. На протяжении ста миль тянулись белые гребни вдоль барьерного рифа острова; они приносили с собой планктон и минералы, которыми питались коралловые полипы. Являясь плотоядным животным организмом, коралловый полип нуждается не только в пище, но и в свете, так как он живет в симбиозе с морскими водорослями, жизнедеятельность которых зависит от солнца. Поэтому кораллы рифов не могут жить под водой на глубине более 120 футов. Кроме того, спокойные глубины вредны для кораллов, так как необходимо, чтобы течение и волны смывали осадочные отложения с живых питающихся полипов. При благоприятных условиях коралловые рифы могут расти со скоростью до 3 дюймов в год, но температура воды должна быть выше 22°.

Основным фактором, влияющим на скорость роста полипов-кораллов, является поступление пищи: яиц морского ежа, крохотных медуз, зародышей крабов, мелких креветок и мириадов мельчайших живых организмов, которые дрейфуют в морских течениях. Со стороны моря, где океанские течения богаты планктоном, рост коралловых рифов наиболее интенсивен. Вот эту то сторону барьерного рифа мы и собирались исследовать.

Джо поставил судно на якорь в бухте под защитой барьерного рифа. Несмотря на это, мертвая зыбь сильно качала его. Глядя под взбудораженную поверхность воды, мы поняли, почему местные жители назвали барьерный риф Красным. Подводные коралловые массы, которые мы наблюдали сверху, были густо-красного цвета, похожего на цвет полированного красного дерева.

— Вы все-таки хотите погрузиться туда? — спросил Джо.

Да, мы действительно этого хотели. Он подтянул к борту шлюпку. Она плясала, как пробка, на поверхности беспокойного моря. Мы не могли спокойно спуститься, так как шлюпка ни на секунду не оставалась неподвижной, и спрыгнули в нее. Шкипер послал Простоватого Тома вместе с нами в качестве обеспечивающего.

Мы чувствовали себя ничтожными и одинокими среди огромного моря в этой шлюпчонке. Том греб по направлению к водяным валам, разбивавшимся о рифы.

— Дальше не греби! — крикнул шкипер Тому, стараясь перекричать грохот прибоя. Он боялся, что Том выведет шлюпку прямо в прибой на барьерном рифе.

— Будь наготове, — сказали мы Тому, собираясь нырнуть.

Шкипер уже нам рассказал, что кораллы острова Андрос самые красивые в мире. Однако о Красном рифе этого острова мы впервые услышали от него. Мы не знали, что в течение десяти лет Американский музей естественной истории собирал для экспозиции кораллы именно с этого рифа, так как это были самые красивые кораллы в северном полушарии. Мы совершенно не ожидали увидеть такую великолепную картину. Рев водяных валов наполнял воздух, водяные брызги мешали смотреть сквозь водолазные маски. Когда же мы опустились под бушующие волны и вода промыла стеклянные окошки масок, то оказались в каком-то волшебном сне.

Золотой песок дна не оставлял ни одного сверкающего солнечного луча не отраженным. Водяные валы гнули зеркало поверхности моря в слитки расплавленного золота, тут же разбивая их в золотую пыль и диски. В озаренном солнцем море целые облака золотых пузырьков оседали вниз, не уступая по яркости бриллиантовым капелькам водяных брызг, взлетающих к небу. Вся вода буквально жила, она плясала под дождем золотых пузырьков. Чудо рифа заключалось в кораллах. Толстый стебель коралла вырастает из желтого песка; над омываемым волнами дном на высоте шести футов раскрывается симметричный цветок коралла шафранного цвета. Его лепестки простираются во все стороны, стараясь поймать капельки этого золотого дождя. На вершине рифа было множество коралловых цветов, достигавших шести-восьми футов в диаметре и симметричных, как желтая роза.

Тайна кораллов велика. Миллионы отдельных животных, каждое из которых — отдельное существо, составляют безупречно симметричные соединения. Каждый полип заключен в собственную известковую коробку и отделен от своего соседа каменными стенами. Ни один из них не соединен с другими ни нервным волокном, ни пучком ткани, ни единой живой нитью. Каждый полип — отдельный и независимый животный организм, как пчела, муравей или даже человек. И все же, подобно пчелам или муравьям, кораллы живут организованной колонией с единым хозяйством. Во всей схеме их жизни имеется симметрия и порядок, приспособленный для выполнения определенной функции: обеспечить на поверхности кораллового образования максимальное количество получающих пищу полипов. Какие неведомые силы определяют этот порядок, эту схему? Какая сила обучает каждого отдельного муравья той роли, которую он должен сыграть в устройстве темного царства подземных тоннелей? Что заставляет каждую пчелку делать точно такую же ячейку, как у ее соседа? Что заставляет паука создавать симметрию в своей паутине или заставляет человека строить такой город, как Париж, в форме звезды? В этом тайна кораллового рифа.

Вначале нам казалось, что риф гол и пуст, если не считать мириадов желтых хемулид, висевших, как миражи, под кораллами. Но, по мере того как мы подплывали ближе к кораллу, он оживал. Групер высунул свою угрюмую физиономию из скалистой пещеры. Яркая голубая рыбка, окрашенная лазурью и золотом, проявляя любопытство, подплыла к моей маске. На нас уставился маленький красный пучеглазый холёцентрус, мимо нас проплыла большая скаровая рыба цвета электрик и стала пастись на кораллах.

У этого рифа жили два типа рыб — растениеядные и хищники. Иногда морские щуки, самые хищные из всех, медленно проплывали на расстоянии одного ярда от щетинозубой рыбы, которую они могли бы без труда проглотить. Рыбы не реагировали на присутствие морских щук, и не было заметно, чтобы более мелкая рыбка обращалась в бегство. Подобно луговым собачкам, мелкие рыбки, казалось, внимательно оценили обстановку и при приближении опасности только жались к своим безопасным норам. Многие из этих рыбок имели свои отдельные гнездышки. Иногда они затевали драку за любимую квартиру. Мы наблюдали, как щетинозубая рыба с возмущением напала и отогнала гораздо большую по размерам скаровую рыбу, которая слишком близко подступила к ее норе. Скаровых рыб было множество. Радужная скаровая рыба окрашена в такие цвета, которые вне воды не менее ярки, чем спектр; но под водой эти цвета скаровой рыбы смягчены и господствует яркая зелень ее выступающих клювоподобных зубов.

Мы видели больших голубых скаровых рыб, а также розовых, которые, подобно черным щетинозубым рыбам, ходили парами. Встречали мы и маленьких эмалево-синих скаровых рыбешек длиной всего лишь в 6–8 дюймов. Они проплывали мимо стайками в сопровождении «школьного учителя», вчетверо превосходившего их по размерам. Мы никак не могли установить взаимоотношения между маленькими скаровыми рыбками и их предводителем. У рифа плавало много груперов — черных, полосатых и красных — весом до 30 фунтов. Многие из них меняли свои цвета, как хамелеоны, соответственно цвету дна. Мы наблюдали, как один большой групер коричневого цвета постепенно бледнел все больше и больше, он, казалось, заболел и умирал, стараясь слиться с ярким фоном полоски белого песка. Длинная и тонкая, похожая на флейту свистулька встала вертикально на свой хвостик, подделываясь под морское перышко, торчавшее в глубине. Каждое существо пыталось выдать себя за нечто другое. И если бы мы не знали, где и что искать, мы бы так ничего и не заметили, кроме общей красоты рифа. Мы читали о звуках, издаваемых рыбами под водой, о писке дельфина, о щелкании креветки, но нам удалось услышать лишь три звука, производимых жителями моря. Мы слышали, как скребла зубами о коралл скаровая рыба, добывая пищу с его поверхности. Мы слышали щелкание, производимое хвостом убегающего омара, и наконец хрюканье испуганного джуфиша или групера. Звуки, производимые омаром и групером, очень сходны, только звук, издаваемый омаром, более гнусавый. Звук групера низкий и гортанный, похожий на хрюканье свиньи. Когда же большой джуфиш хрюкает, он мычит, как лось, и потрясает звуками окружающую воду. Встречая большое число хемулид, мы, как это ни парадоксально, ни разу не слышали, чтобы рыба хемулида издавала какой-либо звук.[4] Даже когда одна рыбка этой породы встречается с другой и в течение нескольких минут они пляшут друг перед другом, широко разевая свои огромные алые пасти, но не издают ни единого звука.

Не следует думать, что Красный риф состоит только из золота, песка и яркого солнечного света. Мы видели необычайные причудливые сплетения темных кораллов, которые простирались под водой, подобно доисторическим кладбищам чудовищных рогатых зверей. Мы видели зелено-коричневые стенки коралла в форме оленьих рогов, переплетенных в сложном узоре живого камня. Ближе к открытому морю мы встречали большие сплетения, похожие на рога лося, которые отсвечивали красноватым блеском сквозь толщу воды. Коралловые лапы, от которых отходили пальцы не меньшей длины, чем сами лапы, поднимались в высь к поверхности моря. В глубокой воде, где прибой не мог отломать их хрупкие отростки от возвышавшихся каменных деревьев, росли тонкие пластины коралла с нежными лепестковыми кончиками. Ближе к поверхности и в тех местах, где прибой отличался большой силой, те же самые кораллы росли в виде толстых круглых стеблей с тяжелыми переплетениями ветвей. Мы пытались ознакомиться с океанской стороной рифа, с точкой, где кораллы опускались бы в темные глубины моря. Но со стороны моря уклон от вершины рифа был таким же плавным. Только там, где глубокие проливы прорезали рифы, мы находили высокие вертикальные скалы, поднимающиеся со дна на 10–20 футов. Здесь, где богатые питательными веществами течения поступают из моря, кораллы поддерживают жизнь большого количества рыб. Тысячи лютианид, ярких, как куриная слепота, держались против течения. Сплошные массы маленькой рыбы-зебры создавали впечатление, что для нас нет места под водой. И в то же время, когда мы вплывали в эту стену из рыб, они, словно в полусне, расходились ровно настолько, чтобы пропустить нас, а затем снова смыкались за нами, закрывая проход, как будто его и не было.

Это сосредоточение рыб всегда имело место в богатых пищей коралловых джунглях. Богатое планктоном течение, подобно супу, питающее коралловые полипы, одновременно несет пищу мелкой рыбешке. Мелкая рыба, в свою очередь, составляет пищу более крупной, а более крупная рыба — еще более крупной. И так создается бесконечный цикл зависимости хищников друг от друга. И все же мы наблюдали только один раз, как одна рыба пожирала другую. Время было около полудня, когда Барни увидел, как зеленая мурена схватила и целиком проглотила шестидюймовую хемулиду. Или рыбы не едят, когда их беспокоят, или же они едят очень рано утром и поздно вечером, когда мы под воду не спускались. Красный риф, который поддерживает эту бурлящую жизнь, является самым лучшим образцом барьерного рифа в северном полушарии. Существует мнение, что барьерные рифы и атоллы являются результатом постепенного опускания масс суши. Эту теорию впервые выдвинул более ста лет тому назад Чарльз Дарвин.

Там, где мы сейчас находим барьерные рифы и атоллы, когда-то были массы суши различной высоты, которые поднимались над поверхностью моря. Постепенно суша опустилась или же поднялся уровень моря, но береговые кораллы росли быстрее подъема уровня воды. В конце концов суша исчезла под водой, оставив кольцеобразный коралловый риф или же кольца коралловых островов вокруг центральной лагуны. Так кораллы служат памятниками утонувшим и забытым частям суши.

Наши мальчики, Иван и Давид, были воспитаны на местных предрассудках относительно опасностей, таящихся в рифах. Поэтому они вначале не хотели спускаться под воду. Наблюдая наши неоднократные исчезновения и появления, они удивлялись, что мы каким-то чудом оставались невредимыми. Это придавало им уверенность, а также возбуждало любопытство. Мы пригласили их присоединиться к нам.

Сначала они колебались, но все же надели наши запасные водолазные маски и осторожно опустились под воду. Иван пошел на этот шаг потому, что не мог побороть своего желания принять вызов. Давид же стал подводным пловцом из-за того, что не мог подавить своей любознательности. Оба мальчика вошли в воду с опаской, особенно Давид, — он плохо плавал. Он держался, как мальчик в Итоне на футбольном поле, решивший победить или умереть. Мы решили, что Британская империя может гордиться такими гражданами, как он.

Давид взглянул на риф под водой, глотнул воздуха, еще раз окунул голову, чтобы всмотреться получше, а затем этот Тинторрето атоллов выскочил из воды и прыгнул в лодку. Он бросился к своему блокноту и стал рисовать. Он был поражен тем, что увидел в этом новом мире цветов. Виденное он не мог выразить словами, а поэтому обратился за помощью к цветным карандашам.

Иван реагировал по-иному. Он посмотрел один раз, вскрикнул от радостного возбуждения, взглянул еще раз и поплыл к лодке, чтобы взять свое копье и начать охотиться за рыбой. Он бросался за ней напропалую, плывя вдоль рифа, совершенно не подкрадываясь к ней, не прибегая ни к каким тактическим приемам; когда он стремительно проплывал под водой, то белые подошвы его ног бились и сверкали, как две серебряные барабульки. Он был замечательным пловцом и, казалось, в короткое время породнился с морем в той же степени, как и рыба, за которой он охотился. Наконец он заколол самку спинорога и гордо доставил ее на шлюпку. Синие, черные и желтые полосы, расходившиеся в разные стороны от глаз этой рыбки к носу, не уступали в яркости и глупости тем рожам, которые были нарисованы на наших трико.

Когда мы прибыли на парусник, чтобы пообедать, его начало так сильно качать, что я почувствовала приступ тошноты, но на этот случай мы запаслись драмаминовыми таблетками. Не зная, каково будет их действие, я приняла всего лишь полтаблетки, после чего мы снова стали плавать и нырять у рифа.

Волна была широкой и мягко покачивала меня. Когда я двигалась на животе по воде, глядя вниз на сказочный подводный лес, я вдруг стала грезить. Море так нежно покачивало меня. Я почувствовала, что глаза смыкаются.

— Джен, — услышала я голос Барни, — у тебя все в порядке?

Конечно, я чувствовала себя прекрасно. Как приятно было лежать в воде. Как баюкали меня волны, то поднимая, то опуская вниз. Потом, как будто сквозь сон, я почувствовала, что меня подталкивают, а потом поднимают на борт судна. На палубе было мягко, и я задремала.

Увидев, что я погружаюсь в воду, Барни забеспокоился. У него создалось впечатление, будто я собираюсь свернуться калачиком на коралловом дне для долгого сна. Тогда он понял, что на меня подействовала драмаминовая таблетка. Лучшим противоядием оказался кофе дядюшки Германа мощностью в 40 лошадиных сил. Выпив большую чашку, я очнулась от дремоты и почувствовала прилив бодрости.

Придя в себя, я спросила Давида, не знает ли он каких-либо рассказов о больших морских животных.

— О, да, — ответил он. Один из таких рассказов он записал мне в своем альбоме для рисования:

«Отец рассказывал мне, что однажды он вышел в море к западу от острова Андрос для ловли морских губок. Море было спокойно. Дул лишь слабенький ветерок, еле-еле двигавший парусник. Вдруг он перестал видеть коралловое дно. Со стороны моря все почернело. Капитан бота, поняв, что причиной этому является морское чудовище, предупредил матросов:

— Кит.

Чудовище следовало за ботом в течение часа. Время от времени оно ударялось о борт судна. Тогда моряки поняли, что это огромная акула, гораздо более длинная, чем сам бот, длина которого составляла 20 футов. Они выбросили пустую бочку за борт. Акула легко проглотила ее. Помощник принес из каюты две палочки динамита. Он вспорол живот ранее пойманного групера и заложил в него динамит. Затем он поджег запальный шнур и выбросил групера за борт примерно на расстояние 100 футов от борта судна. За рыбой бросилась акула и мгновенно проглотила ее. Минуту спустя люди услышали взрыв, и все увидели куски разорванной акулы на воде. Таков был конец величайшей акулы, когда-либо появлявшейся у острова Андрос».

Время приближалось к пяти часам. Ветер поднимался, облака уже закрывали солнце.

— Где же Синяя Яма? — спросил Барни.

— Мили за три отсюда, за коралловым рифом, — ответил капитан Джо, но не проявил желания отправиться с нами туда.

— Нам бы следовало поторопиться, а то будет слишком поздно, — сказал Барни.

Джо неохотно взялся за руль и, подняв паруса, направил судно по ветру к отмели. Мы пересекли двухмильную лагуну, которая отделяла риф от отмели, и стали на якорь в мелкой воде. Местные жители возбужденно переговаривались друг с другом на непонятном нам диалекте. Том счастливо смеялся, шкипер и дядюшка Герман были серьезны, мальчики же казались испуганными.

— Мне кажется, что вам не следовало бы спускаться в эту Синюю Яму, — сказал шкипер.

— Нет, давайте все же заглянем, — сказал Барни.

Иван, шкипер, Барни и я сели в шлюпчонку и стали грести поперек подводной отмели. Место было очень мелкое, так что трудно было понять, какая здесь может быть опасность.

— Вот она, эта Синяя Яма, — сказал шкипер, указав вперед на темный круг диаметром примерно в 50 футов. Он блестел, как большой синий глаз, на фоне коричневой отмели.

Мы подгребли к ее покатому краю и заглянули вниз. Это была гигантская воронка, дно которой исчезало в синей дымке. Огромные морские щуки недвижимо лежали в мелководье. Глубже массы лютианид плавали, подобно белым привидениям, на фоне синевы. Шкипер бросил кусок водоросли в самый центр Ямы, и мы наблюдали за ее погружением. Сначала она опускалась медленно, а потом со все увеличивающейся скоростью. Мы встали в лодке, чтобы лучше проследить за водорослью. Примерно в 15 футах под поверхностью скорость ее погружения увеличилась, после чего она исчезла, так как ее, по-видимому, засосало в известковую пещеру. Вокруг скал у входа в пещеру морская трава и горгонии гнулись и трепетали под влиянием течения.

— Она сейчас уходит, — сказал шкипер, — никто не знает, куда течет вода. Позже она возвращается, и вся вода с моря пузырится, выходя здесь на поверхность.

Даже на берегу на острове Андрос мягкий осадочный известняк весь прорезан большими, похожими на колодцы, дырами, тоннелями, напоминавшими тоннели метро, целыми лабиринтами подземных ходов. Вероятно, Синяя Яма была одним из этих ходов, идущих от отмели к морю, к открытым морским течениям.

— Здесь обитают звери, — заявил шкипер, — стоит вам спуститься в эту Синюю Яму, и вам уже не увидеть солнца.

— Вы считаете, что там действительно опасно? — спросил Барни с искоркой в глазах.

— Я бы и за деньги туда не полез, — заявил Иван.

— Тогда нам не стоит рисковать, — сказал Барни и тут же добавил: — я сначала пошлю туда жену, чтобы удостовериться в безопасности Синей Ямы.

Местные жители разразились смехом. По-видимому, у них жены считались расходным материалом, и такое предложение было встречено с одобрением.

Теперь все взоры были обращены на меня. Если Давид отстоял честь Британской империи, разве я могла посрамить честь своей страны? Взяв большое копье, Барни наблюдал за моим медленным погружением в воду. На поверхности не ощущалось никакой тяги.

В течение нескольких первых секунд, когда ноги уже находятся в воде, тело постепенно погружается, но глаза еще над водой и не могут видеть, что делается внизу, страх дает себя чувствовать. Создается впечатление, как будто ваши ноги — это приманка для акул, китов, морских щук и всех сказочных чудовищ подводного царства. Едва лишь голова скроется под водой, как перед глазами появляются все старые друзья, и сразу оказываешься в привычной обстановке.

— Все в порядке, Барни, — сказала я, появившись на поверхности, — можешь смело спускаться.

Барни оставил свой пост, передал мне копье, и я охраняла его, пока он не присоединился ко мне в воде. Мы поплыли к центру Ямы и глянули вниз, в ее глубины. Там оказалось огромное количество различных рыб. Их хвосты двигались в такт. Они медленно плыли, удерживаясь против течения.

— Присоединяйся к нам, Иван, — подзадоривали мы его. — Если хочешь тут поохотиться с копьем, то рыбы здесь достаточно.

Но россказни о Синей Яме произвели слишком сильное впечатление на воображение Ивана, и он даже не тронулся с места.

— Я хочу спуститься поглубже и посмотреть, что там, — заявил Барни.

— Не смей, — сказала я ему, — вдруг тебя засосет.

— Я обвяжусь веревкой, — сказал он, — а ты будешь стоять в лодке и держаться за другой конец, пока я буду находиться под водой.

Мне вся эта затея не нравилась, потому что течение явно усиливалось и мы уже видели, как небольшие обломки дерева, кружась, спускались в воронку водоворота. Я обвязала веревку вокруг пояса Барни, забралась в лодку и привязала другой конец к одной из банок.

— Все готово, — сказал Барни. Он глубоко вздохнул и погрузился; Джо и Иван только грустно покачали головой. Он погружался в ясную синюю воду над козырьком пещеры. По мере погружения Барни стаи лютианид размыкались и, после того как он проплывал, снова смыкались. Я уловила последний отблеск зеленых ласт, прежде чем он исчез под скалой. Он долго находился под водой, и я время от времени потягивала за веревку. Веревка натянулась, и я почувствовала, как Барни дергает ее, требуя дополнительной длины. Потом веревка ослабела, массы рыб расступились и Барни вылетел на поверхность. У нас было такое впечатление, что его глаза выскочат сквозь водолазную маску. Он впрыгнул в лодку с такой быстротой, как будто его подгонял Посейдон своим трезубцем.

— Что ты там увидел? — спросила я.

— Не знаю, но я больше туда не полезу, — ответил он.

Барни спускался медленно, давая своим глазам возможность привыкнуть к темноте, а ушам к давлению воды. Он чувствовал, как его медленно несло течением. Не сопротивляясь, он позволил затянуть себя в темный проход. Он ничего не видел, кроме скалистых стен, усыпанных омарами, да еще туманных контуров стай лютианид. В темноте тоннеля десятью футами глубже выглянуло что-то очень черное. Это черное оказалось невероятно большой пастью, настолько большой, что, по словам Барни, в ней можно было поместить библейского Иону. Пасть открылась и закрылась на расстоянии менее двух футов от его глаз. Потом он почувствовал толчок воды: этот зверь сделал поворот. Барни показалось, что он получил пощечину, нанесенную хвостом величиной с одеяло.

Не было никакой возможности установить, что это за рыба. Никто другой не захотел лезть в яму, чтобы узнать, что это за чудовище.

Когда мы вернулись в Фреш Крик, вся деревня встречала нас как своих героев. Шкипер с гордостью представлял нас своим друзьям.

— Вот счастливцы, так уж счастливцы, — говорил он, — они опускались в Синюю Яму и вернулись живыми.

Однажды ночью сквозь ставни нашего окна пробился яркий свет луны, бросая полосатые тени на нашу постель. Мы лежали и прислушивались к вздохам пальм и нежному шепоту воды, набегавшей на скалы.

— Джен, — шепнул мне Барни, — давай посмотрим, каково под водой в ночное время.

Мы надели купальники и, захватив с собой водолазные маски да еще подводный фонарь, вышли на залитую лунным светом улицу. Воздух был мягок и нежен, сладко пахло олеандрой. Мы чувствовали себя, как браконьеры, когда тихонько шли по безлюдной дорожке мимо церкви, мертвенно-белой в свете луны.

Домики, уютно спрятанные за ровными рядами кустарника, казались робко притаившимися, отгородившись ставнями от ночной темноты. Лишь одинокий огонек проглядывал сквозь оконную щель в доме администратора. Стоя над морем на залитой лунным светом скале, мы слышали отдаленный гул морских волн, разбивавшихся о барьерный риф. Под нами темное море стонало и вздыхало и говорило: ш-ш-ш. Угнетало какое-то щемящее чувство одиночества. Мы тихонько сошли со скалы и стояли, как в полутрансе, у края серебрившейся воды. Фосфоресцирующие капли сверкали, когда мы погрузились в воду. Барни, который держал фонарь, вошел первым.

— Следуй вплотную за мной, — сказал он. Но я уже так прижалась к нему, что он едва мог двинуться. Ночь чужда человеческим инстинктам, поскольку человек больше приспособлен к солнцу, к дневному свету. В море, даже когда вода очень прозрачна, всегда есть что-то таинственное и тревожное. Ночью же вода была совершенно черной!

— А разумно ли то, что мы делаем, Барни? — спросила я.

— А мы узнаем, — ответил он, — может быть, ты пойдешь первой?

— Нет, нет, иди ты первым.

Как только темная вода охватила нас со всех сторон, меня подавил совершенно противоречащий здравому смыслу страх, будто что-то страшное подкрадывается ко мне из-за спины.

— Барни, — простонала я, — я не могу идти сзади, пусти меня первой с фонарем.

— Не включай фонарь пока, — сказал он, меняясь со мной местами. Я почувствовала себя лучше, зная, что кто-то охраняет меня за спиной. Меня также успокаивало сознание того, что у меня в руке фонарь, который я пока не зажигала. Проплыв примерно 20 ярдов, Барни сказал:

— Ну, что же, давай посмотрим, каково сейчас под водой.

Мы сделали глубокий вдох и погрузились в темную пучину. Я включила фонарь, и слабый сноп желтого света пробил толщу воды. Этот сноп образовал сияющий круг у входа в коралловую пещеру в трех футах от наших лиц. Но неужели!.. Нет, не может быть! Из темноты пещеры прямо на сноп света выплывала голова зеленой мурены. Она открыла и закрыла пасть и извиваясь пошла на меня. Я пулей вылетела на поверхность, Барни был рядом со мной. Он кричал:

— Выключи свет, Джен! Мурена идет на свет.

Но выключатель не слушался, и мне никак не удавалось выключить фонарь. Казалось, что мурены подходят со всех сторон, чтобы схватить меня за голые беззащитные ноги. Барни выхватил у меня фонарь и выключил его. После этого, нарушая все основные правила поведения в океане, мы повернулись спиной к преследователям и что было сил поплыли к берегу. С тех пор мы больше ночью не ныряли.

X

Спасенные картофелиной

Марк Твэн писал: «Наступает время в жизни каждого здорового мальчика, когда его обуревает желание куда-то идти и искать захороненные сокровища».

Эти слова столь же верны сегодня, как и в то время, когда Том Сойер и Геккльбери Финн искали золото в доме с привидениями. У каждого здорового человека, молодого или старого, в глубине сердца есть струна, которая настроена на звон испанских дублонов и долларов. Вот эта тайная струна и есть признак золотой лихорадки.

Год назад, когда мы отдыхали на Багамских островах, на барьерном рифе мы обнаружили обломки затонувшего корабля. Но нам и в голову не пришло искать потонувшие сокровища. Мы должны были заразиться золотой лихорадкой, как корью, от кого-нибудь, кто уже ею болел.

Мы снова жили в Кливленде, и Барни был по горло занят делами во второй половине дня; в это время зазвонил телефон и я услышала голос, спросивший доктора Крайла, который занимается подводной фотографией. Ободренный утвердительным ответом, голос, мило заикаясь, представился: «Д-д-д-авид Дайк, г-г-глубоководный водолаз».

Он попросил разрешения лично встретиться с Барни, чтобы поговорить о проблемах подводного фотографирования. Собеседники договорились о встрече.

Точно в указанное время раздался звонок, и к нам вошел красивый молодой человек с льняными волосами. На нем был серый двубортный пиджак с темно-зеленым бархатным воротником и зеленая шляпа. Это и был Давид Дайк.

— 3-з-зовите меня просто капитан Дэйв, — сказал он с улыбкой бывалого моряка. Он сел, приняв от меня рюмочку коктейля.

Много месяцев спустя после проведенного на море отпуска, когда зимняя слякоть и смешанный с дымом туман одолевают город, нет большего удовольствия, чем вновь переживать отпускные приключения. Мы пустились в воспоминания, и наши калифорнийские погружения нисколько не стали мельче от наших рассказов. Дэйв потягивал из стакана виски с водой на манер полковника из штата Кентукки.

— А на какую глубину вы погружались? — спросили мы его.

— Не слишком г-г-г-лубоко, — ответил он. — Я никогда не спускался глубже д-д-д-вухсот или д-д-д-вухсот двадцати футов.

Это завело разговор в тупик. Мы глядели на Дэйва с благоговением, немного отдававшим скептицизмом. Барни перевел разговор на спрутов, и помаленьку он растянул диаметр пойманных нами в Ла-Джолле спрутов до семи или восьми футов.

— А вы когда-нибудь сталкивались с крупными спрутами на большой глубине? — спросила я у Дэйва.

— Н-н-нет, — ответил он, — н-н-никогда не сталкивался с действительно большими спрутами. Я ни разу не встречался с осьминогом более д-д-двадцати или д-д-двадцати пяти футов диаметром.

Опять за Дэйвом осталось последнее слово, а мы оказались в ловушке, и нам надо было как-то из нее выбираться.

— А что вы делаете, если вам приходится столкнуться с таким спрутом?

— А ничего особенного, — ответил он, — бываешь ведь одет в т-т-тяжелый водолазный костюм. Спрут четырежды обовьет вас щупальцами, а потом уберет их, потому что ему неприятен в-в-вкус парусины.

Мы поняли, что находились в присутствии мастера своего дела и уж более не пытались соревноваться с Дэйвом, рассказывая о морских приключениях. Но это не помешало нам стать хорошими друзьями. Мы сильно заинтересовались его необычайным жизненным путем.

В возрасте 12 лет, когда большинство мальчиков только учатся плавать, Дэйв уже нырял, опускаясь на глинистое дно озера Эри. Он вытаскивал фотоаппараты, подвесные моторчики и рюмки, выброшенные за борт членами Кливлендского яхт-клуба. Для упражнений он плавал до водоприемника, установленного в двух милях от берега. Глубоководным спускам он обучался в военно-морском флоте. После войны он основал компанию по подъему затонувшего имущества. Девиз его компании был: «Мы углубляемся в самую суть». В зимнее время, когда озеро Эри замерзает, Дэйв пускался в путешествия. Он уже участвовал в африканских караванах, охотился на тигров в Индии, переплывал Гелеспонт и занимался слаломом в Швейцарских Альпах. В рассказах упоминалась марокканская графиня да еще дуэль в Касабланке. Все это произошло к 27 годам — возраст, который Дэйв заморозил.

Одним из выдающихся талантов Дэйва было его умение одеваться со вкусом. Автором моделей своей одежды большей частью был он сам. Он носил сшитые по специальному заказу рубашки всех цветов, начиная от вишневого до лимонного. У его безупречно сшитого смокинга были бархатные лацканы. Его приводила в ужас одежда Барни, к которой тот относился небрежно. Однажды на вечере он меня отвел в сторону и сказал:

— Д-д-джен, позвольте мне позаботиться об о-о-одежде для Барни; та вещь, что на нем, смахивает на куртку для охотника на медведей.

В течение долгих лет Дэйв мечтал о подъеме сокровищ с затонувших кораблей. Время от времени у него наступали страшные приступы золотой лихорадки. Он обошел на яхте многие стоянки пиратских кораблей в Карибском море, плавал вместе с киноартистом и неизлечимым любителем приключений Эрролом Флинном. Это он помог Флинну поднять пушку с вест-индских рифов. Дэйв уже прочитал все написанное когда-либо о потопленных сокровищах и мог все цитировать слово в слово, на память. Для себя Дэйв выбрал место, расположенное на внешнем рифе Флорида Кис мористее Ки Ларго. Мы расстелили свои карты, Дэйв карандашом ткнул в точку, обозначенную «Элбоу».

— Здесь должно быть серебро, — заявил он. — У Ки Ларго близ Таверньера потерпели крушение испанские галеоны. Затонуло тринадцать кораблей. На них было погружено 65 миллионов долларов в серебре и золоте. Видите, как этот риф выходит в Гольфстрим, наподобие локтя? Некоторые из кораблей наверняка должны быть там.

Дэйв говорил о легендарном испанском флоте 1715 года. Тринадцать галеонов с золочеными корпусами и крашеными парусами под командованием адмирала дона Родриго де Торро, груженные сокровищами, вырванными у Монтецумы и взятыми с покрытых снегами и льдом гор империи Атауальпа в Перу, попали в ураган в Багамском проливе. Потерявшие мачты корабли были выброшены на рифы Флорида Кис. Стоя на шканцах гибнущего флагманского корабля, адмирал дон Родриго проклял серебро, которое погубило его корабли.

На следующий год испанские водолазы спустились к затонувшим судам в водолазных колоколах из винных бочек, утяжеленных свинцом. Им удалось извлечь несколько сот тысяч серебряных монет из числа миллионов, которые вез дон Родриго. Но проклятие дона Родриго продолжало тяготеть над серебром. Оно тут же было захвачено беспощадными ямайскими пиратами, которые в свою очередь тоже погибли во время бури.

Этот рассказ, еще приправленный энтузиазмом Дэйва, заразил нас золотой лихорадкой. На другой же день я пошла в публичную библиотеку, чтобы собрать побольше сведений по этому вопросу. Во взятой мною книге я прочитала: «Суда потерпели крушение на мысе…». Следующей страницы не было, она была аккуратно вырезана каким-то острым инструментом. Я стала искать карту, но ее тоже не оказалось. Во всех имевшихся книгах не осталось никаких точных сведений и ни одной карты. Оказывается, я была не первой, пришедшей в публичную библиотеку в поисках этих сокровищ. Но как бы там ни было, являлись ли сведения об этих сокровищах легендой, сказкой или же документальной историей, не было никакой возможности устоять перед перспективами поисков сокровищ.

Как-то Уинстон Черчилль сказал:

— Перемена — главный ключ к успеху.

Тогда пусть отпуск будет полной переменой, более того — приключением, а еще лучше — приключением, преследующим определенную цель. Пусть мы будем искать сокровища. Мы пойдем в Ки Ларго, на рифы Элбоу, на край открытого моря.

В одно из воскресений мая 1947 года мы прибыли в город Майами. Мы думали, что курортный сезон еще не наступил и нам удастся дешево нанять катер для рыбной ловли. Но снаряженные катера на причалах спортивной рыбной ловли имели постоянную таксу — 75 долларов в день. Тогда мы отправились вверх по реке в поисках более подходящих цен.

Река Майами — длинное, извилистое кладбище отставных судов. Сотни и сотни катеров с каютами, яхт, йолов, рыбачьих шхун, барж и даже трехмачтовых шхун с неокрашенными, заросшими мхом бортами стояли на якорях или у причалов. Эта картина производила гнетущее впечатление. На некоторых судах жили люди, но большинство из них были покинуты. Это кладбище старых кораблей было вроде дома для престарелых моряков. Даже те из них, которые перестали быть годными, гордо сохраняли морскую выправку. На Дэйва нашло настроение авантюрных шпионских приключений. Он не был расположен выдавать тайну и представлялся владельцам катеров как «г-г-гидробиолог». Барни он выдавал за брата, а меня за секретаря. Желто-зеленые из шерстяной фланели брюки Дэйва, а также его охотничья куртка никак не подходили к его мнимому увлечению наукой, и просоленные моряки смотрели на нас с недоверием. На реке не было ни единого катера, который можно было бы взять в аренду. Все они только продавались. На самом же деле ни один из них не был исправен. Больше того, нам предстояло еще найти воздушный компрессор для водолазного снаряжения Дэйва. Мы обратились к телефону, как к средству спасения.

Барни позвонил другу, проживавшему в курортном городе Майами Бич. Этот друг знал человека, любимым видом спорта которого было водолазное дело и поиски старых затонувших судов. Этот человек в свою очередь знал директора спортивного центра Майами господина Мак Дагла. Он заверил нас, что господин Мак Дагл предоставит нам то, что мы ищем. В понедельник утром, как только открылся магазин, мы уже были около него.

Господин Мак Дагл, высокий, загорелый джентльмен около 35 лет, в прошлом спортсмен, встретил нас, как говорится, с распростертыми объятиями. Вскоре нам стало известно, что и он сам искатель сокровищ. Пока мы не познакомились с Дэйвом, нам вообще не приходилось встречаться с искателями сокровищ, а теперь мы их встречали на каждом шагу.

Господин Мак Дагл сказал нам, что в спокойную ясную погоду он неоднократно летал над отмелями Флорида Кис в поисках затонувших судов. Когда ему удавалось заметить многообещающие контуры на рифах, он бросал, буи, а затем возвращался на катере, чтобы более тщательно обследовать их. И, конечно, все сведения о флоте адмирала Родриго, которые мы считали своей сокровенной тайной, были известны Мак Даглу во всех подробностях, как сказка о Красной Шапочке.

— Если вы собираетесь пойти на рифы у Карисфорта, вам следовало бы взять с собой вот это слоновое ружье, — сказал он, передавая нам пневматическое ружье, метающее копье. Он им пользовался, как противотанковым ружьем, при охоте на джуфиш. Оно представляло собой двухфутовый цилиндр, который выбрасывал шестифутовый стальной стержень толщиной с палец. На конце стержня был насажен большой стальной стреловидный наконечник, к которому привязывался проволочный трос толщиной с бельевую веревку.

— Будьте осторожны в обращении с ружьем, — предупредил нас Мак Дагл. — Если ваша рука запутается в тросе, то ее оторвет по локоть. В этом резервуаре давление полторы тысячи фунтов на квадратный дюйм.

Он нам показал фотографию, на которой были засняты трофеи одного удачного дня охоты: три джуфиш, весом от 200 до 300 фунтов каждая.

— Надо бить в жабры, — сказал он. — Если попадешь в другое место, то рыба уходит в скалы и ее оттуда не достать. Если же копье попадет в жабры, то оно оглушит рыбу и она истечет кровью.

Барни был восхищен этим ружьем. Дэйв же про себя бормотал, что при наличии такого большого числа искателей сокровищ в районе Флорида Кис нам скорее потребуется пулемет, чтобы расправляться с грабителями морского дна. Мы упаковали свое имущество, взяли автомобиль и направились на острова Флорида Кис, чтобы нанять там катер.

Название Ки Ларго наводит на мысли о первобытной жизни, о пиратах и контрабандистах. Туризм сейчас несет с собой цивилизацию на эти пустынные берега, заросшие мангровыми рощами, покрытые кустами и песком. Дальше к югу океанский берег косы представлял собой пустыню, в которую вторглись щупальца коралловых дорог, пролагавших пути через болота к морю.

По одной из таких белых коралловых дорог мы ехали до вечерней зари. Она оканчивалась небольшой лужайкой в мангровой роще. В пятидесяти ярдах от воды стояло коричневое, просмоленное здание. В сноп света, бросаемого нашими фарами, вошел грузный человек, шедший босиком, в закапанных маслом брюках. На нем была грязная майка.

— Что вам здесь нужно? — спросил он подозрительно.

— Нам нужно провести ночь, а завтра выйти в море на катере, — ответил ему Дэйв.

— Ночь вы можете провести у меня, — сказал он, — а если вам нужен катер, позвоните в Корнер Бар и спросите Энрико, он вывезет вас в море.

— Встретимся утром, — сказал нам по телефону Энрико, — такса — 35 долларов в сутки, вы обеспечиваете продовольствием, а я плачу за бензин.

Такие условия нам подходили. Энрико встретил нас на рассвете. Это был низкорослый, смуглый и веселый парень. На его синей куртке блестели начищенные медные пуговицы, а на голове была новая белая кепка яхтсмена. Его катер длиной в 35 футов был окрашен в белый цвет, имел каюту и отличался чистотой. На носу было черными буквами выведено: «Морской Индюк». Это было то, о чем мы мечтали. «Морской Индюк» был только что отремонтирован, и Энрико очень гордился им. Мы взяли с собой запас продовольствия на неделю, Энрико запустил мотор и вывел катер из бассейна, взяв курс на Элбоу, где мы собирались искать разбитые суда флота Родриго. В пути Энрико пел арию из оперы «Риголетто».

На пять миль от мангровых рощ Ки Ларго подводные банки и коралловые рифы находятся очень близко от поверхности воды и представляют большую опасность. Мы миновали рифы Хен и Чикен. Три года спустя рыбак, идя вброд по этим отмелям, споткнулся о ржавые остатки железной пушки.

Мы прошли мимо буя с проблесковым огнем, обозначавшим внешний риф, затем повернули на север и попали в мертвую зыбь Гольфстрима. Вот это была жизнь! Палуба малюсенького катерка качалась на огромной груди моря. Береговая линия казалась голубой туманной дымкой на горизонте. Впереди лежали Элбоу и тайны моря.

Мы пошли вниз по заливу в направлении Карисфортского маяка, где, по словам Мак Дагла, водилось множество джуфиш. Там мы прошли первый урок в обращении с мелководным водолазным оборудованием Дэйва, носившим название «Джекки Браун».

«Джекки Браун» представляет собой маску со стеклянной пластиной, оправленной в мягкую резину, которая плотно прилегает к лицу, закрывая глаза, нос и рот. Свежий воздух нагнетается бензиновым компрессором по 100-футовому шлангу. Выдыхаемый воздух выводится через специальный выпускной клапан. Маска прижимается плотно к лицу прочными резиновыми ремнями с металлическими застежками. В этой маске можно совершенно свободно находиться под водой до тех пор, пока не почувствуется холод или голод, или же моторчик, приводящий в действие воздушный компрессор, не заглохнет от недостатка бензина. Дэйв первым надел маску «Джекки Браун». Опустившись на дно на глубину 30 футов, он нам показал акробатический этюд. Он совершал сальто-мортале в кораллах, делал стойки на руках и гонялся за рыбой. С таким снаряжением он мог свободно спускаться на глубину до 60 футов. Моя очередь была следующей.

Любое новое водолазное снаряжение внушает страх, пока к нему не привыкнешь, и когда Дэйв стал пристегивать мне маску, я испытывала такое же чувство, как и в тот раз, когда мне впервые пришлось спуститься под воду в водолазном шлеме. Но на этот раз я не страдала от боязни тесноты и не чувствовала себя пойманной в металлическую клетку. Широкая водолазная маска давала хороший обзор, и я почти не замечала ее. Воздуха было достаточно, и он приятно холодил мне лицо.

— Сейчас выключу воздушный клапан, — крикнул Дэйв, заглушая треск воздушного компрессора. Как только он это сделал, я попыталась сделать вдох, а воздуха не было. Создалось впечатление, что маска является вакуумом, вытягивающим из меня воздух. Я схватилась за маску, пытаясь освободиться от нее, но она была крепко пристегнута пятью металлическими застежками. Мои попытки потерпели неудачу.

— Вспомни, как я учил тебя снимать ее, — говорил Дэйв менторским тоном.

Я стала шарить вслепую, нащупывая аварийные застежки. Сначала обнаружила одну, потом другую. После этого я смогла стащить маску с лица и сделать вдох. Ах, какое это было облегчение.

— Вот ты теперь знаешь, что бывает, когда компрессор перестанет работать, — сказал Дэйв. — Если ты научишься быстро отстегивать аварийные застежки, то легко снимешь маску и всплывешь задолго до того, как у тебя выйдет запас воздуха.

Он надел на себя свинцовый пояс и показал мне аварийный захват на пряжке. Я осторожно опустилась в воду, все еще не доверяя непривычному для меня снаряжению. Барни стоял наверху, держа свернутый кольцами шланг.

— О'кей! — крикнул он, — я буду наблюдать за тобой.

— А я встречусь с тобой внизу, — крикнул Дэйв.

Я помахала им рукой, отпустила поручень и стала погружаться. Инстинкт подталкивал меня подняться на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, но над моей головой уже было десять футов воды, а я дышала совершенно свободно. Шланг, который держал меня как бы на привязи, в то же время обеспечивал свободу под водой. Я чувствовала себя как рыба в воде.

Я все еще сосредоточенно думала о непривычном для меня снаряжении, когда из глубин вынырнул Дэйв — Тритон с светлыми волосами, развевающимися, как грива морского коня. Он весело схватил меня за руки и стремительно ринулся вниз, вовлекая меня в сальто-мортале. У меня закружилась голова; задыхаясь, я перевернулась головой вверх. Маска Дэйва оказалась рядом с моей. «Остерегайся, остерегайся его сверкающих глаз и развевающейся гривы», — подумала я. Он снова взял меня за руку и, по мере того как мы погружались, он ластами вытанцовывал вальс под водой. Он кружил меня в вихре танца, как нереиду при дворе Нептуна.

Так я познакомилась с водолазным снаряжением «Джекки Браун». Мы быстро привыкли к нему и очень скоро освоили его. Но нам еще не встречался джуфиш Мак Дагла.

Ветер крепчал, небо грозно хмурилось, а Элбоу все еще оставался нашей главной целью. Барни сделал несколько снимков, и мы выбрались в катер.

— А теперь на Элбоу, — сказал Дэйв Энрико.

— А я там никогда не бывал, — ответил Энрико.

— Там есть проблесковый огонь, — пояснил Дэйв, указывая на карту, и мы взяли курс на юго-запад по волнующемуся серому простору пустынного моря. Тут мы впервые осознали, какое большое пространство занимали рифы — мелкие точки на карте.

Энрико был восхищен нашим погружением в воду, и когда мы стали на якорь мористее Элбоу, он почти с завистью смотрел на то, как мы надевали маски и ласты и спускались за борт. Мы отделились друг от друга на 20 ярдов и поплыли мористее банок в поисках остатков затонувших кораблей.

Дно было таким же серым, как и само море, и столь же пустынным. Оно было покрыто серым песком, скелетами морских ежей, а также отбеленными мертвыми кораллами. Там не было ни рыбы, ни губок, ни морских вееров. Плывя через риф, мы видели пустынное дно, совершенно лишенное какой бы то ни было жизни. Вода была теплой, но мы мерзли, и нас не покидало чувство страха.

Вскоре Дэйв, плывя в открытое море, обнаружил огромный якорь десяти футов длиной. Он был почти весь изъеден ржавчиной. Веретено со скобой лежало в направлении открытого моря. Мы решили, что корабль, которому этот якорь принадлежал, должен быть мористее и поплыли через риф в направлении, указанном якорем. О времени мы совершенно забыли.

Когда мы обнаружили якорь, Энрико пришел в не меньшее возбуждение, чем мы, и подвел катер на близкое расстояние, чтобы все видеть и слышать. Но тут он вдруг заметил, что время было позднее, а волнение на море увеличилось.

— Все на борт, на борт! — кричал он, — уже поздно, и мы не вернемся в бухту до ночи.

Когда мы подплыли, то увидели, что Энрико чуть не плачет.

— Посмотрите, ведь уже семь часов, — сказал он, — единственная бухта, в которую мы сможем зайти, — Таверньер, а до нее 30 миль к югу и мы не успеем добраться до нее засветло.

— У нас есть карта, — заявил Дэйв.

— Да, — ответил сквозь слезы Энрико, — но мне не приходилось быть на море после наступления темноты. Кроме того, я только что купил свой катер. За стойкой моего маленького бара мне всегда хотелось быть капитаном катера. Но только не ночью.

Тут Энрико совершенно расплакался, и командование принял Дэйв. Он вынул карту и попросил Энрико подать ему штурманский инструмент.

— Зачем мне инструменты? Я в них ничего не понимаю.

Настроение у меня значительно снизилось. Барни хмурился. Один Дэйв, казалось, не беспокоился.

— А мне и не нужны инструменты, — сказал Дэйв довольно весело. — Я могу вести катер с одной картой и компасом, при условии, что со мной будет вот этот прибор. — Тут он поднял руку, раздвинув указательный и средний пальцы в виде буквы «V». — Угол между моими пальцами равен 30 градусам, и мы сможем рассчитать курс при его помощи.

Он прикинул в уме количество ходовых часов и решил, что нам лучше всего взять курс на Энджел Фиш Крик, который лежал в двадцати пяти милях к северу. Между бухтами Энджел Фиш и Таверньер никаких заливов не было. Каково бы ни было расстояние до ближайшей гавани — пять или пятьсот миль — разницы тут особой не было. Нам все равно предстояло идти на небольшом катерке в темноте в разбушевавшемся море, полном рифов. Солнце село в тяжелые черные тучи, поднялся ветер; над волнующимся заливом вспыхнули зарницы. Барни и я молчали в тревоге.

Дэйв указал на проблесковый огонь.

— Карисфорт, — заявил он, — а вон тот подальше — маяк Пасифик Риф. Мы пойдем этим курсом до Энджел Фиш, там есть буй с проблесковым огнем при входе в фарватер.

На карте вход в бухту был зловеще узким, а весь фарватер усеян крестиками, которые обозначали затонувшие на мелях суда. Не случайно это место было названо испанцами «причалы мучеников», а позже — «кладбище Кис».

Дэйв раздвинул свои пальцы, как ножки циркуля, приложил их к карте и стал вычислять углы. Мы как бы отсутствовали, так как имели довольно смутное представление о картах и штурманском деле и не могли оценить знания Дэйва. Мы включили ходовые огни, сели на корме и стали наблюдать за наступлением темноты в пустынном море. Внезапно мы почувствовали себя ничтожно малыми и заброшенными.

— Ты искала приключений, — сказал Барни. — Пожалуйста. Как тебе это нравится?

Приключение мне не нравилось. Я и представить себе не могла, каким образом Дэйв смог бы увидеть светлячок огня на буе, который указывал на скалистый фарватер, ведущий в Энджел Фиш Крик.

Настроение шкипера переменилось. Теперь Дэйв стоял за рулем, а Энрико своим красивым баритоном напевал «О душа моя». Дэйв в свою очередь заунывным голосом запел балладу «О Барнакл-Билле — моряке». Энрико обнял Дэйва за плечи и счастливо посмеивался. У нас тоже настроение поднялось при виде спокойствия профессиональных моряков.

Начал моросить мелкий дождик, и мы решили спуститься вниз, чтобы спрятать наши фотоаппараты. Я открыла рундук и заметила, что наша непочатая бутылка рома была теперь откупорена и наполовину опорожнена.

— Барни, — спросила я. — а кто прикладывался к рому?

Из рубки доносился веселый смех Энрико и слышались морские песенки в исполнении Дэйва. Мы решили посмотреть, что они там делают. При свете молнии на фоне волнующегося моря виднелись их обнявшиеся силуэты. Дэйв и Энрико пели все шесть частей секстета из «Ламермурской невесты». Если к рому прикладывался Энрико, то ничего в этом худого не было; но Дэйв стоял за рулем, и если он позволил себе выпить, то кто мог знать, чем все это кончится. Я ожидала в любую секунду удара о рифы, от которого дощатая обшивка разойдется под моими ногами.

— Я довольно хорошо знаю Дэйва, — сказал Барни, — он пьет немного и, по-моему, он возбужден тем, что снова ведет корабль. Он любит жить рискуя.

Даже если бы катер вел сам Магеллан, то я бы все равно не могла обрести спокойствие. Прежде чем вернуться на корму, я проверила, на месте ли спасательные пояса. Дождевой шквал совершенно закрыл от нас маяки и оставил нас одних в море, как исследователей Антарктики. Мы присели на банку и стали надеяться на лучшее. Катер продолжал пробиваться сквозь темноту. Прошел один час, затем другой.

— Нам бы пора быть на траверзе Энджел Фиш, а может мы уже проскочили его? — спросил Барни.

— Да вон Энджел Фиш, — крикнул Дэйв. И сквозь мглу далеко впереди мы увидели мерцание звездочки, лежавшей на уровне моря. Это и был буй с проблесковым огнем, обозначающий вход в фарватер, ведущий в Энджел Фиш Крик. Дэйв точно привел нас к месту в черной темноте ночи без каких-бы то ни было штурманских инструментов.

Мы прошли мимо всех светящихся буев фарватера и стали на якорь примерно в миле от берега, чтобы избежать нашествия москитов. После долгих часов ночного мрака моря огни рыбацкой хижины показались нам светом рая. Неутомимый Дэйв решил выкупаться среди ночи, а Энрико замертво свалился на палубе. Барни и я спустились в каюту. Хорошо было лечь в постель. Сквозь сон я смутно слышала, будто где-то капала вода.

Проснулась я среди ночи со странным чувством, будто случилось что-то неладное. Мне казалось, что кругом очень сыро, я потянулась к иллюминатору, чтобы посмотреть, не просачивается ли дождь через него, но иллюминатор был задраен, и я снова заснула.

Вдруг я услышала чье-то бормотание.

— Ой, что такое с моей головой! — Сноп света карманного фонаря осветил каюту; раздался крик: — Ой, мама! — Я выскочила из постели и оказалась по пояс в воде. На трапе стоял онемевший Энрико. Он освещал фонарем каюту, наполовину заполненную водой. Вода уже просачивалась через закрытые иллюминаторы, проступала сквозь щели в палубной обшивке. Мы погружались носом. Барни крепко спал.

— Проснись, мы тонем! — закричала я и стала тащить его с постели.

Энрико в поисках течи уже поднял доски настила, и Барни опустился в воду по грудь. Проснулся и Дэйв и тут же принял командование.

— А ну, вычерпывать воду, — скомандовал он, и жестом невесты, бросающей букет, кинул мне ведро.

Мы стали вычерпывать воду, но она поступала так же быстро, как мы ее черпали. Вода лила сквозь все стыки в стенках каюты. Наше положение было поистине трагическим. Пока мы подавали наверх из полузатопленной каюты полные ведра и выливали их за борт, на корме раздавался веселый свист Дэйва.

— Джен, дай-ка мне картофелину, — закричал Дэйв, голос его был спокоен, как у шеф-повара, готовящего обед.

В такое время эта просьба казалась совершенно бессмысленной, но в момент опасности в море на судне должен быть только один капитан, и поэтому приказ капитана Дэйва был исполнен. Я опустилась по плечи в воду, которая залила наши фотоаппараты и продовольствие, и, пошарив, вытащила мокрую картофелину из расползшегося мешочка.

Дэйв взял картофелину, посмотрел на нее и выбросил.

— Поменьше, — сказал он. Я нашла мелкую картофелину и бросила ее ему. Он осмотрел ее глазами художника и внимательно ощупал.

— Отлично, — воскликнул он, нагнулся далеко за корму И загнал картофелину в отверстие подводной выхлопной трубы.

Оказалось, что соединительная трубка выхлопной трубы лопнула и вода поступала в катер через выхлопную трубу. Катер уже почти совсем погрузился, когда Энрико, спавший на палубе, проснулся от ужасной головной боли и спустился в каюту, чтобы принять таблетку аспирина.

Если бы шкипер не приложился к рому, то у него не разболелась бы голова и катер погрузился бы носом вперед, а Барни и я оказались бы в каюте, как в ловушке, и стали бы жертвами проклятия адмирала дона Родриго. Нашу золотую лихорадку на некоторое время как рукой сняло. Мы были спасены при помощи картофелины и бутылки рому.

XI

Крепость, забытая в морских просторах

Наступил 1948 год. Барни и я снова заболели золотой лихорадкой. Мы прочитали сообщение агентства Ассошиэйтед Пресс о том, что некий Артур Мак Ки, проживающий в Таверньере, штат Флорида, обнаружил давно затонувший корабль к востоку от Ки Ларго. Он поднял три слитка серебра по 70 фунтов каждый. Не принадлежал ли якорь, обнаруженный нами год тому назад на Элбоу, именно этому затонувшему кораблю? Вполне возможно. Но мы прекрасно знали, какое огромное пространство занимают рифы и понимали, что найти точку в море гораздо труднее, чем обнаружить ее на карте. Для этой экспедиции нам потребуется много водолазов. Мы решили взять с собой и детей, чтобы вместе искать погибшие суда. Более того, мы решили вовлечь в это дело и добровольцев.

— Мы будем кататься на морских черепахах, обнаружим погибшие галеоны, разыщем затонувшие сокровища, — объясняли мы детям. Дети верили нам, да и мы сами почти верили своим словам. Но прежде чем ехать на открытые рифы Ки Ларго, нашим детям следовало бы поучиться в водолазной школе в отдаленных водах романтических островов Драй Тортуга.

Небольшие острова Тортуга — остатки медленно погружающегося атолла, расположенного на краю Гольфстрима. Этот атолл является последним кусочком земли на длинной континентальной гряде, которая простирается на юго-запад от материка, образуя Флорида Кис, Маркизские отмели и отмели Ребекка. Восемь песчаных островков, поднимающихся не более чем на фут над уровнем прилива, — вот все, что осталось от надводной части атолла. Небольшие полоски песка подавлены огромными руинами форта Джефферсон, полузатопленного морем.

С 1935 года форт Джефферсон и окружающая акватория[5] были объявлены национальным заповедником. По договоренности с департаментом внутренних дел наша поездка получила название «полуофициального визита». В Ки-Уэст нас встретил управляющий заповедником Джон де Веезе и его жена Лоури. Худощавый, рыжеволосый Джон де Веезе — невозмутимый ветеран военно-морского флота, потерявший ногу во время второй мировой войны. Лоури — темноволосая живая женщина, очень увлекалась чтением и коллекционированием раковин. Они были чрезвычайно удивлены, когда увидели, что нас сопровождает большое число молодых людей — трое наших собственных детей и трое молодых друзей. Анне было уже 13 лет, Джонни — 12, а Сюзи — нашей самой маленькой русалочке — исполнилось семь.

Сюзи отличалась абсолютным отсутствием страха: ни одна акула не была достаточно большой, ни одна морская щука не подходила достаточно близко и не было мурены, у которой зубы были бы достаточно острыми, чтобы испугать нашу дочку, которая с четырехлетнего возраста ныряла и плавала, как водяная крыса. Трое других молодых людей были: Джон Котэлл 14 лет, Грег Макинтош 12 лет и Пегги Крогнес, кончавшая колледж по специальности гидрозоология. На сей раз мы действительно интересовались гидробиологией и даже привезли с собой микроскоп.

Семья де Веезе приняла нас очень радушно, помогла разместить на борту судна наши ящики и коробки с продовольствием, вещевые мешки, фотоаппараты, копья и даже пятидесятифунтовую живую морскую черепаху. Старый служебный катер «Форт Джефферсон», находившийся в распоряжении управления заповедника, представлял собой широкое судно длиной в 67 футов с чрезвычайно маломощным и разбитым моторчиком. Дети разбрелись по всему катеру, свистели в переговорные трубы и нажимали на все кнопки звонков. Когда мы вышли из бухты Ки-Уэст, чтобы пройти шестьдесят миль по открытому океану, то они все по очереди постояли за рулем.

Вдали справа мы оставили Маркизские отмели, где лежал наш первый водолазный шлем, застрявший где-то в кораллах.

Вполне возможно, что водолазный шлем погиб безвременно, но сейчас шестеро детей будут изучать море сквозь стекла водолазных масок — духовных наследников смотрового стекла нашего шлема.

Мы обошли коварные зыбучие пески, отливавшие темно-зеленым цветом на аквамариновом фоне воды. В этих зыбучих песках нашли свою могилу многие корабли.

Волны убаюкали меня, и мне приснилось, что я лечу в самолете над морем. У нас почти кончился бензин, и я пытаюсь сделать слепую посадку в штормовую погоду. Испуганная, вся в поту, я проснулась. Небо потемнело, надвигался сильный шквал. Море словно кипело. Радио для связи с берегом передавало:

— Вильям, Шугар, Изи, Джордж, Вильям, Шугар, Изи, Джордж. Вызывает Вильям Зебру. Видимость две мили, скорость ветра 35. Мне тебя не видно, Вильям Зебра, мне тебя не видно, дай свои координаты.

— Роджер, — кричал Джон в микрофон. — Курс зюйд-зюйд-вест, сильный встречный ветер, вышел из Ки-Уэст четыре часа назад. Мы прошли мимо маяка Ребекка, оставив зыбучие пески справа по борту.

Дети буквально облепили ходовую рубку, возбужденные от любопытства. Джон опустил микрофон и с улыбкой объяснил, что его друг в форте служит в военно-воздушных силах в качестве офицера наземной службы. Он хотел ввести «Форт Джефферсон» в бухту, как будто бы это была посадка бомбардировщика Б-29.

На минуту мы обрели покой. Вдруг мы почувствовали едкий запах горящей краски. Барни нырнул в машинное отделение, но пожара не обнаружил. Лоури побежала в трюм, но и там все было в порядке. Вдруг струйка дыма вырвалась из-под сиденья в ходовой рубке. Джон поднял сиденье, и оттуда повалил дым. Старшие дети бросились к спасательным поясам. Я начала распаковывать нашу резиновую надувную шлюпку. Джон рванул огнетушитель и залил задымивший радиопередатчик. Мы находились далеко от берега, и пожар в море, как бы он ни был незначителен, всегда страшен. К счастью, этот пожар затушили еще до того, как загорелись пропитанные горючим доски палубы. Во время третьего похода после нас на этом катере загорелся мотор, и для спасения «Форта Джефферсона» был послан корабль пограничной службы.

— Надеюсь, что мы не проскочим указательный буй у входа в фарватер. — Видимость всего лишь четверть мили, — сказал Джон, всматриваясь в потоки дождя.

Постепенно туман стал рассеиваться. Неожиданно мы вырвались из шквала. Море, которое сначала было тускло-коричневого цвета и отражало мрачные штормовые тучи, снова ожило, приобретя прозрачность и ярко-зеленую окраску. Это произошло мгновенно, как будто мы потерли волшебную лампу Аладина. Из непроглядной тьмы выглянула крепость — красная громада, возвышавшаяся над пустынным океаном. Она была старой, мрачной и молчаливой, озаренная светом лучей заходящего солнца. Казалось, что она была на плаву. Ее настоящее среди пустынного моря было так же необъяснимо и так же бесцельно, как и громады Сфинкса среди моря песков. Подобно Великой китайской стене, пирамиде Маяса, римскому Колизею, форт был выдающимся сооружением и в то же время памятником утратившей смысл идеи. Это была крепость, забытая в морских просторах.

Трехъярусный шестиугольный форт, имеющий почти милю в окружности, был спроектирован Симоном Бернаром, наполеоновским офицером, а построен по замыслу Томаса Джефферсона, который хотел помешать Англии, Франции и Испании укрепить остров Тортуга и занять господствующее положение у входа в Карибское море.

Строительство ферта началось в 1836 году и продолжалось в течение двадцати лет. Смерть и трагедии сопутствовали ему. Сотни рабов негров, арендованных у хозяев Ки-Уэста и Сент Огаситин, гибли от тропических болезней. Корабли, возившие кирпичи из Пенсаколы и Новой Англии, из-за ураганов терпели крушения на рифах острова Тортуга. Пока форт строился, он считался совершенно неприступным. Массивные стены, на кладку которых ушло 40 миллионов кирпичей, были восьми футов толщиной. Каждая сторона шестиугольника была 450 футов длиной и 60 футов высотой. Но изобретение нарезных пушек и фугасных снарядов свело на нет значение этих стен. Они устарели еще до того, как их строительство было завершено.

Единственный случай, когда крепость подверглась нападению, показал, что не одним оружием выигрываются сражения. Когда разразилась гражданская война, крепость находилась в руках северян. Сильно вооруженный корабль южан вошел в гавань и потребовал сдачи форта. Находчивый комендант крепости майор Л. К. Арнольд имел всего лишь шесть восьмидюймовых пушек и шесть полевых орудий. Эти орудия он установил в пустых казематах, а в остальных выставил ложные орудия. Первый пристрелочный залп так напугал военный корабль южан, что они бежали без единого выстрела, несмотря на то что орудия их корабля могли подавить все батареи форта.

После гражданской войны форт Джефферсон использовался в качестве тюрьмы, и в его казематах отбывал наказание доктор Самуэль Мадд, который наложил лубки на ногу убийцы президента Авраама Линкольна. Еще позже форт стал использоваться в качестве угольного порта военно-морских сил США. Оттуда линейный корабль «Мэн» в начале испано-американской войны вышел в Гаванну, где и погиб. Затем форт превратился в крепость с привидениями, охранявшими залив. Там, где когда-то морские разбойники совершали кровавые налеты, впоследствии нелегальные поставщики рома ставили на якорь свои суда. В настоящее время это безопасная гавань для промысловых судов, занимающихся ловлей креветок. Во все времена она была излюбленным местом черных крачек и бакланов, устраивавших в ней свои базары.

Мы пристали к деревянному причалу, расположенному в тени. Стены форта охватывали почти весь песчаный берег Гарден Кей. Лили Марлин, молодая белая дворняжка семьи де Веезе, также встречала нас на причале. Администрация форта приходила и уходила, а Лили всегда оставалась. Она бежала впереди, указывая путь по подъемному мосту через ров, перейдя который мы оказывались в сердце огромных руин.

В результате длительного воздействия морских ветров резкие контуры форта как-то смягчились. Однако его массивные стены, подобно Колизею древнего Рима, не старели и не подвергались разрушению. Сводчатые проходы открытых казематов обрамляли голубое небо. Казалось, что оно глядело на нас сквозь пустые глазные впадины человеческого черепа. Таких сводчатых проходов было 243. В одном из казематов, где когда-то жерла пушек глядели в море, мы поставили свои походные койки. При желании мы могли бы менять наше место жительства хоть каждый день.

Мы поднялись по каменной лестнице. Ее ступеньки были высечены из гранита, добытого в каменоломнях штата Вермонт. Поднявшись на второй этаж, мы прошли в сводчатые коридоры. В одном из бастионов, откуда майор Арнольд дал отчаянный залп по кораблю противника, Барни и я устроили свою спальню, поставив там походные койки. Мальчики выбрали бастион на расстоянии четверти мили от нас; девочки устроились в передней части форта, откуда они могли наблюдать за деятельностью промысловых судов, занимавшихся ловлей креветок. Сейчас суда стояли на якоре в фарватере.

Как только дети поставили свои походные койки, они приступили к осмотру форта. Впереди всех шла Сюзи вместе с тявкающей Лили Марлин. Семилетний ребенок способен лететь со скоростью ветра, следуя за каждым движением своей любознательной натуры, а поэтому Барни и я остались далеко позади. Никто не отзывался на наши ауканья, отдававшиеся глухим эхом и замиравшие на свежем, сильном ветре, который дул через пустые сводчатые проходы.

Крыша форта походила на пустыню. Повсюду на каменной кладке росли ползучая трава и кактусы. На крепостной стене, рядом с лафетом, ржавея, лежала огромная пушка. Сюзи попыталась влезть в жерло пушки, а другие дети ходили по самому краю зубчатых стен на головокружительной высоте. Они смотрели вниз на спокойную воду рва, лежавшего на 60 футов ниже. Говорят, что когда крепость служила тюрьмой, в семидесятифутовом рву держали морских щук и акул, чтобы помешать побегу заключенных. В то время форт был известен под названием «Акульего острова».

Внутри форта на плацу стояли закопченные руины офицерских квартир, еще не достроенный пороховой погреб и узкая печь, в которой нагревались до белого каления пушечные ядра, чтобы поджигать деревянные корабли противника.

Детские каблуки застучали по винтовым лестницам. Дети на цыпочках вступили в сухое черное безмолвие пороховых погребов; затем они залезли на верх огромных резервуаров, расположенных у основания форта. Их крик гулко отдавался в этих пустых водоемах, где должна была сохраняться дождевая вода: на острове своей пресной воды не было. Мальчики пролезли через открытую дверку печи, в которой когда-то выпекался хлеб. Сама печь была настолько велика, что могла поместить всех нас. Когда мы зажгли керосиновый факел, огромная крыса величиной почти с Лили выбежала из нее. Эти грызуны во множестве водились в сырых развалинах. Ночью они вылезали из своих нор и пожирали растения, крабов, птиц и все, что могли найти на острове. Проходя по широким темным коридорам, мы наблюдали, как мерцающий красный свет факела освещал сводчатые потолки казематов. Факел бросал огромные неясные тени через пустые сводчатые проходы в похожую на склеп камеру, где томился доктор Мадд. Здесь в течение трех лет он сидел в одиночном заключении, неся наказание за свою преданность Эскулапу. Некоторые историки полагают, что он был вообще неповинен в совершении какого бы то ни было преступления.

14 апреля 1865 года президент Авраам Линкольн, сидя в ложе театра Форда в Вашингтоне, был застрелен актером Джоном Вильксом Бутсом. Убийца выпрыгнул из ложи с высоты 12 футов на сцену и сломал себе ногу. Шесть часов спустя Бутс под фамилией Тайсон обратился за помощью к доктору Мадду. Врач разрезал сапог мнимого Тайсона и оказал ему необходимую помощь. Когда Мадд вернулся с обхода больных, мнимый Тайсон исчез. Бутса поймали и расстреляли. Доктора Мадда осудили как сообщника и посадили в каземат форта Джефферсон.

Томительно тянулись долгие месяцы, пока эпидемия желтой лихорадки не охватила гарнизон, унеся добрую половину солдат вместе с комендантом крепости.

Доктор Мадд, выпущенный, из своей камеры, изолировал больных на близлежащем островке Госпиталь Ки и работал, не щадя своих сил. Этим он завоевал всеобщее уважение. Та самая преданность врачебному долгу, которая привела его в тюрьму, на этот раз принесла ему свободу.

Поздно ночью, когда мальчики улеглись спать в своем одиноком бастионе, Барни, девочки и я зажгли керосиновые факелы и, облачившись в простыни и захватив с собой громыхающую цепь, пошли, подобно привидениям, по сводчатым коридорам. Порывы ветра, продувавшего пустые казематы, развевали наши простыни в лунном свете. Сюзи — самое маленькое привидение — ухватилась за мою простыню, видя, как крысы разбегались по своим норам в тени уступов. Заснувшие ранним глубоким сном мальчики в испуге вскочили со своих коек. Они решили, что привидения форта Джефферсон все еще бродят по его темным залам.

Теплые лучи солнца полились через амбразуры бастионов, а мягкие пассаты обдували наши койки, когда мы проснулись от глубокого спокойного сна. Форт наполнился странными скрипучими звуками, чрезвычайно громкими, хотя и доносившимися откуда-то издалека.

Это был непрестанный крик черных крачек и бакланов, обитавших колонией в Буш Ки. Каждый год крачки слетаются с беспредельных просторов океана, собираясь на островах Драй Тортуга. В XVI веке, когда Понсе де Леон прибыл сюда с первыми европейцами, крачки обитали на небольшой песчаной косе Берд Ки. Там проживали и их потомки, пока всесокрушающий ураган 1935 года не уничтожил эту косу. На следующий год крачки тщетно искали свой привычный базар и сбитые с толку гнездились вокруг форта Джефферсон и на близлежащих косах. Теперь они устроились на Буш Ки, образующем песчаную косу в виде полумесяца, напротив форта.

Севернее островов Тортуга черные, «вечно бодрствующие» крачки базаров не устраивают. Они прилетают в апреле и остаются там вплоть до сентября. Прилетают они ночью и высокий, диссонирующий крик множества птиц наполняет окружающий воздух. И хотя они летают вдоль и поперек через Буш Ки, они не садятся на косу. К утру их уже нет. Через две недели после этого необъяснимого поведения они садятся на песок и немедленно начинают класть яйца.

Яйца крачек большие с ярко-желтыми желтками. Они приятны на вкус и раньше считались деликатесом на рынках Кубы. Рыбаки собирали их бочками, нанося серьезный урон птичьему поголовью. Потом птицы были взяты под охрану службой национального заповедника. Их численность, которая ежегодно учитывается Обществом Одюбон, постепенно увеличивалась и теперь превышает сто тысяч.

Когда стоишь на песчаной косе в тропиках в окружении ста тысяч крачек, испытываешь какое-то необычное чувство. Их резкие крики, постоянное биение десятков тысяч крыльев и ослепляющий блеск яркого солнечного света создают впечатление, что все кружится и вертится в циклоне белых крыльев.

Когда мы стояли в центре этой трепыхающейся массы, птицы совершенно не обращали на нас внимания и пролетали мимо на таком близком расстоянии, что, казалось, будто они пролетают сквозь нас. Каждую секунду отдохнуть на песок садились, трепеща крыльями, тысячи птиц, а в то же самое мгновение тысячи других поднимались в воздух. Птицы садились, поднимались, снова садились, в каком-то гигантском вихре летающих ослепительно белых перьев на фоне яркого голубого неба и синего аквамаринового моря.

Белый песок, на котором птицы устраивают свои базары, служит им природным инкубатором. Там совершенно нет гнезд. Яйца черных крачек с пятнистой коричневой окраской лежат открытые на песке, подвергаясь сухому печному жару лучей полуденного солнца. Здесь проблема высиживания обратна обычной: птицы-родители охлаждают яйца, обливая их морской водой, и защищают их от солнца, прикрывая своим телом.

Родители, по-видимому, собственных яиц не узнают, а узнают только то место, где они их положили. Опыты показали, что если яйцо отодвинуть в сторону на шесть дюймов, то птица к нему не вернется, но если поднять его на шесте на высоту до трех футов, она будет продолжать оберегать его.

Вновь вылупившаяся крачка, похожая на пушистого коричневого цыпленка, лежала на песке у наших ног. Когда Сюзи протянула к ней ручку, чтобы осмотреть ее, она, испугавшись, побежала по песку, хлопая обрубками своих крылышек.

Маленькая крачка подошла к другой птице, которая защищала своей тенью яйцо. Взрослая птица безжалостно напала на птенца и отогнала его. Птенец побрел дальше, изнемогая от жары, обжигаемый палящим, солнцем. Маленькая крачка отчаянным писком звала мать, но все другие взрослые птицы клевали ее, когда она проходила мимо них. Хотя птенец отошел всего на какой-нибудь ярд от своего гнезда, он, казалось, безнадежно заблудился. Мы взяли его в руки и положили на то место, откуда он ушел. Мать к этому времени вернулась, и птенец забился в прохладу ее тени.

Высоко над фортом десятки больших крачек — этих черных фрегатов небес — парили в восходящих потоках пассата. Птицы всегда внушали человеку мечту о полетах, а черная крачка — этот замечательный мастер парения — вдохновила создателя немецкого самолета Фоккера спроектировать тот самолет, на котором летал асс Рихтхофен в первую мировую войну. Создатели самолетов, начиная с Леонардо да Винчи, изучали принципы полета, наблюдая колонии птиц, где еще непуганые обитатели не обращают внимания на нарушителей их покоя и раскрывают все секреты своей аэродинамики. Нам казалось, что мы ощущаем сбегающий с птиц поток воздуха, когда они проносились мимо наших лиц. Их раздвоенные хвосты — гибкие рули; в полете птицы прижимают ноги к туловищу, убирая их, как шасси современного самолета. Одна черная крачка пролетела на таком близком расстоянии от нас, что мы могли наблюдать, как она своими чувствительными крыльями, подобно оперенным рукам, балансировала в полете, как бы нащупывая опору в бризе. Затем птица села на песок, присоединившись к тысячам других черных крачек. Эти птицы, одетые в черные фраки с белой грудью — манишкой, как бы занимали бельэтаж оперного театра, а бакланы, устраивавшие свои гнезда выше, в мангровых рощах, на балконе театра, были одеты в самые обычные коричневые костюмы.

Оперное хоровое пение крачек никогда не прекращается. На этих песчаных косах под жгучим тропическим солнцем резкие крики крачек раздаются вот уже сотни, а возможно, и тысячи лет.

Бесконечное хлопанье крыльев и вечно молодая, уходящая в века пронзительная песнь этих древних птиц превращали красные руины форта Джефферсон в анахронизм, странный и чуждый омытой волнами песчаной косе.

XII

Ночной лов

Когда сети судов, промышляющих креветок в районе островов Тортуга, вытаскивались из воды, они походили на рождественские чулки с подарками. В них оказывались морские черепахи, редкие раковины, пилы-рыбы, акулы и даже иногда пятнистые скаты. Ночной улов всегда вызывал у нас живой интерес.

Мы взошли на борт семидесятифутового траулера «Амазонка», окрашенного в черный цвет. Это был один из десятка стойких мореходных траулеров с дизельным двигателем, которые обычно стояли на якоре между Буш Ки и фортом. Гостеприимный старый шкипер проводил нас на судно и показал трюмы, наполненные полупрозрачными, длиной с палец, золотыми креветками, аккуратно переложенными драгоценным льдом. Тяжелые сети висели на мачтах. С гафеля свисала подвешенная на цепь семифутовая вест-индская акула.

Именно вест-индская акула, пойманная в 1949 году, привела к открытию гнездилищ тортугасских креветок. Никто и не подозревал о наличии там креветок, пока Феликс и Джон Сальвадоры из города Сент-Огастин не поймали вест-индскую акулу и, вскрыв ее брюхо, не обнаружили там креветок огромных размеров.

В течение многих недель братья Сальвадор вели траление на различных глубинах, тщетно ища место, где водились креветки, в существовании которого они нисколько не сомневались. Они уже почти отчаялись найти его, когда им пришла в голову мысль устроить ночной лов. При первой же попытке они подняли сеть с 500 фунтами креветок стоимостью почти в 200 долларов. Это был новый и крупный подвиг золотисто-розовых креветок, которые в отличие от других лежат под илом в течение всего дня, а ночью вылезают из своего убежища в поисках пищи и попадаются в сети.

Братьям Сальвадор так и не удалось сохранить секрет своих феноменальных уловов. Вскоре он стал известен, и началась «золотая лихорадка». Спокойствие заброшенных островов Тортуга было нарушено целыми ордами рыбаков, не уступающих в алчности золотоискателям, наводнившим Калифорнию в 1849 году. Все они на этот раз искали живое розовое золото. Рыбачьи суда прибывали даже из таких отдаленных районов, как Нью-Джерси и Техас. В разгар «золотой лихорадки» их число доходило до полутора тысяч. Сюда приходили всякого рода суда. Многие из них были едва оснащены; ими управляли неумелые сухопутные люди, ничего не знавшие о кораблевождении. Морская пограничная служба сбивалась с ног от бесконечного числа сигналов о бедствии. Управление заповедника форта приходило в отчаяние, так как не было никаких сил обеспечить охрану птичьих яиц и самого форта от этого нашествия. Дело не ограничивалось беспорядками и нарушениями законности. Были случаи и кровопролития. Однажды ночью в промысловую сеть попало тело моряка. Оно оказалось зашитым в мешок, в который был положен груз свинца. По всем промысловым судам шепотом передавали: «Совершено убийство».

После удачного улова шкипер «Амазонки» находился в счастливом и щедром расположении духа. Он подарил Сюзи раковину, которую поймал в предыдущую ночь. Это была большая раковина желтовато-коричневого цвета, величиной с белую куропатку. Ее длина составляла семь с половиной дюймов; она была на два с четвертью дюйма длиннее максимального размера, указанного в нашем справочнике раковин. В сети попадались необычайные раковины в большом количестве. Вскоре рыбаки, промышлявшие креветками, распознали их ценность, и в продаже стали попадаться в большом количестве экземпляры раковин, которые ранее считались редкостью.

В сети, сохшей на солнце, оказался комок водорослей, в котором застрял золотистый, как от загара, морской конек. На палубе уже сохли до десятка таких коньков, два из них темно-красного цвета.

В море нет более странной рыбы, чем эти морские коньки, постоянно живущие в водорослях. По внешнему виду и по образу действий они похожи на что угодно, но только не на рыбу. Голова конька похожа на лошадиную; вечно работающие плавники, расположенные по обе стороны головы, можно принять за конские уши; гибкий и цепкий хвост похож на хобот слона; носик напоминает дудку Гаммельнского крысолова; глаза, похожие на стеклянные шарики, вращаются независимо друг от друга. И наконец самца можно счесть за самку, так как он носит икру и молодых коньков в сумке под хвостом.

Под сетями на спине лежала огромная хищная морская черепаха весом более чем в 300 фунтов. Именно такую черепаху обнаружил Понсе де Леон в 1513 году, когда он открыл эти острова. Однажды ночью он насчитал их до 120 штук и поэтому-то дал островам название — Лас Тортугас, то есть «Черепаховые острова».

Когда Сюзи увидела черепаху, она воскликнула:

— Вот на этой черепахе можно будет покататься, ведь вы же обещали нам, что мы будем кататься на большой морской черепахе.

Сюзи было бы трудно управиться, сидя верхом на этом чудовищном панцирном пресмыкающемся. Судя по огромной голове черепахи и ее шее с жесткой кожей, ей можно было дать тысячу лет. Вид крючковатого мощного клюва был страшен, челюсти по силе не уступали тискам. И это было вполне естественно, так как этот хищник питается похожими на дикобраза морскими иглокожими, брюхоногими моллюсками, усоногими раками и крабами с острыми клешнями. Такая пища могла бы убить любое живое существо, но именно она и является спасением для морской черепахи. От этой пищи мясо и жир ее приобретают неприятный привкус рыбы, и хищная морская черепаха считается непромысловой.

Приятное на вкус мясо травоядной зеленой черепахи является предметом вожделения любителей. Зеленые черепахи еще водятся на островах Тортуга, но охота на них велась столь хищнически, что они стали редкостью. На зеленых черепах охотятся с железными дротиками; их ловят на песчаных пляжах при лунном свете и заманивают в хлопчатобумажные сети. Неудивительно, что в 1866 году в восемь двухсотфутовых сетей, поставленных лишь одним промысловым суденышком, попалось две с половиной тысячи зеленых черепах. Сколько было истреблено черепах — до того как закон взял их под свою защиту — подсчитать невозможно.

Несмотря на то что зеленые черепахи в настоящее время редкость, промысловая охота на них в Ки-Уэст продолжается. Здесь готовят знаменитый черепаховый суп. Десятки зеленых черепах длиной от двух с половиной до трех футов лениво лежат в бассейнах причалов Томсона. Лишь изредка они поднимаются на поверхность, чтобы сделать глубокий вдох. Съедобные части этих черепах составляют примерно 40 % их веса. В них входят слой зеленого студенистого жира и нежные плавники, которые составляют основу черепахового супа. Когда пьешь янтарно прозрачный бульон и ешь нежные тонкие ломтики зеленых, как нефрит, плавников, появляется то же самое ощущение, какое пережил Томас Гуд, когда писал:

«Все приятные кушанья, которые мне приходилось проглатывать, не идут ни в какое сравнение с хорошо приготовленной черепахой, и, клянусь, мне в такие моменты хочется иметь два желудка, как у коровы».

Из бассейна Ки-Уэста мы привезли с собой пятидесятифунтовую черепаху. Чтобы удовлетворить желание Сюзи, мы разрешили ей покататься на этой черепахе во рву. Она скоро обучилась технике верховой езды на черепахе. Держась за переднюю часть панциря, она давила своим животом на заднюю его часть и таким образом направляла голову черепахи вверх. Своими большими передними плавниками черепаха ударяла о воду, делая отчаянные усилия вырваться. Управляя черепахой, Сюзи нужно было лишь остерегаться ее острого клюва.

Маленькие черепахи, вроде той, на которой каталась Сюзи, не опасны. Но иметь дело с большими черепахами — все же довольно опасно. Один из жителей Багамских островов рассказал нам, как его друг чуть не потерял руку. Этот человек подплыл к трехсотфунтовой хищной морской черепахе, которая спала, не убрав голову под панцирь. Он протянул руку из-за панциря и схватился за передний край панциря. Когда черепаха резким движением втянула шею, ее толстая шкура и мышцы заклинили руку в узком пространстве между шеей и панцирем. Черепаха нырнула, потянув за собой человека. Когда он все-таки вырвал руку, то с пальцев была сорвана кожа вместе с мясом. Маленькая черепаха Сюзи ничуть не уступала своим большим собратьям в искусстве нырянья. Однажды, плавая во рву форта, она вырвалась, и всей нашей семье с помощью добровольцев из состава рыбаков пришлось ловить ее полдня. Она плавала взад и вперед по рву длиной в полмили и всплывала только, чтобы подышать.

О секрете того, как черепаха удерживает воздух, механизме приспособления к глубинам более двухсот футов, а также технике подъема с больших глубин можно только строить догадки. Одно из существенных различий между ныряющими животными и наземными заключается в их поведении. Наземные животные, находясь под водой, начинают биться и быстро выдыхаются, а ныряющие животные спокойно лежат на глубине и сохраняют запас кислорода, У ныряющих животных легкие относительно небольших размеров, но у них огромное количество крови. По всей видимости, они скорее держатся запасом кислорода в крови, который химически связывается гемоглобином, а не воздухом, задержанным в легких.

Поскольку у них малоемкие легкие, даже на больших глубинах с их высоким давлением в кровь поступает лишь небольшое количество азота. Это обстоятельство чрезвычайно важно, ибо при быстром подъеме с большой глубины пузырьки азота расширяются, как пузырьки газа в откупоренной бутылке содовой воды, закупоривают капилляры и останавливают ток крови. Это явление вызывает кессонную болезнь. Малое содержание азота в крови черепахи, возможно, позволяет ей быстро подниматься с большой глубины на поверхность, не ожидая, пока азот постепенно выйдет из крови.

Еще одним условием, обеспечивающим выживание черепахи в борьбе за существование, является ее необычайная плодовитость. В период между апрелем и августом с панцирем, заросшим мохом, морская черепаха от двух до пяти раз выползает из океана и кладет от 75 до 200 яиц за одни раз. Одна черепаха в течение сезона может класть до тысячи мягких на ощупь, похожих на резину яиц диаметром в полтора дюйма или больше.

Черепашьи яйца инкубируются в горячем песке, и маленькие черепахи вылупливаются в ночное время. Затем вылупившиеся черепахи направляются к морю, совершая путь, полный опасностей. Запоздавшие маленькие черепахи, не успевшие скрыться в море до рассвета, становятся жертвой морских птиц и сухопутных крабов. В воде молодую черепаху подстерегает не меньшая опасность, в течение нескольких дней не рассосавшиеся остатки легкого желтка яйца чрезвычайно затрудняют погружение черепахи и поиски убежища в скалах. Они плавают на поверхности и становятся соблазнительной приманкой для прожорливых рыб.

Молодые черепахи растут от четырех до семи дюймов в год. Морская черепаха-каретта, наименьшая из обычных морских черепах, считается взрослой, когда достигает веса всего лишь в тридцать фунтов. Яркие черепаховые украшения делаются из панциря каретты.

Однажды, плавая под водой, мы заметили молодую каретту. Она как раз питалась травой в мелкой лагуне. Увидев нас, она нырнула под козырек скалы и втянула голову в панцирь. Барни подплыл к ней, снимая ее киноаппаратом. Только когда объектив аппарата был уже в одном футе от ее морды, она выскочила из прикрытия.

Мы устремились за ней, но черепаха плавала гораздо быстрее нас. Делая ритмичные мощные удары своими передними плавниками, она плыла, пробиваясь сквозь воду. Удар — скольжение, удар — скольжение, удар — скольжение. Она синкопировала при движении в воде, подражая современному стилю диссонансной немелодичной музыки. «Черепаха музыкальна» — нам вспомнился вечер, который мы провели в нью-йоркской квартире покойного композитора Джорджа Гершвина.

Гершвин сидел за своим органом фирмы Хамонд, работая над оперой «Порги и Бэсс». Он рассказал нам, что ездил в штат Южная Каролина, где посещал негритянские церкви, чтобы усвоить ритм их религиозных песнопений. Как-то он отдыхал на Фолли Бич, уйдя от культуры в «первобытное состояние». Однажды ночью он увидел, как на песок выползла черепаха. Резкие, словно высеченные из камня, черты Джорджа Гершвина горели возбуждением, когда он рассказывал о том, как черепаха, побуждаемая вечной силой, вышла из моря. Драматическими жестами он показывал нам, как она, переваливаясь, выходила на пляж, чтобы вырыть гнездо, и раскачивала задом, выбрасывая песок задними плавниками. Джордж Гершвин описал и синкопирующий ритм, когда она клала сначала одно, затем два, потом опять одно и затем два яйца одновременно. Нарастающим бурным темпом болталась ее задняя часть. Потом черепаха неуклюже, как бы в задумчивости, повернулась и быстрыми движениями своих плавников зарыла свое гнездо.

— Да, черепаха музыкальна, — сказал нам Гершвин, — и мы думали, а нет ли в его незаконченных мелодиях ритма ударов старой морской черепахи, одетой в фосфоресцирующий панцирь, с которого скатываются огненные капли, когда она, переваливаясь, вылезает на берег из моря.

XIII

Морская школа

С южной стороны форта в мелкой воде росли необыкновенные коралловые сады. Если встать на головку коралла ногой, то вода доходила только до колена. Между кораллами же глубина не превышала шести футов, а дно между ними было устлано ярким белым песком. И вот сюда мы привезли наших детей обучаться в увлекательной морской школе. Кстати, и мы сами кое-чему поучились.

Все дети были одеты в одинаковые длинные черные трико, что бы предохранить их от царапин при соприкосновении с кораллами. В подражание нашим костюмам на острове Андрос, каждый нашил страшную физиономию на черном пространстве, прикрывающем части тела ниже спины. Эти чудовища были действительно страшными, с голубыми глазами и ярко-красными языками. Для защиты от солнца все дети надели желтые с длинными рукавами трикотажные фуфайки. На ноги они надели ярко-зеленые ласты; на головы — зеленые водолазные маски, а на руки — белые нитяные перчатки. На поясе у каждого висел охотничий нож в ножнах, а в руках было длинное копье для охоты на рыбу.

Из крепостных ворот для вылазок вышел необычный отряд, который вброд перешел ров, затем, миновав береговой уступ, направился к открытому океану, где росли морские коралловые сады.

Именно в этих морских садах дети научились понимать, что предметы, которые они видят в океане, совершенно иные, чем кажутся на первый взгляд. Даже время идет по-иному. В медленном ритме волн при безмолвном дрейфе висящих в воде рыб время превращается в бесконечность, а миг — в час.

Под поверхностью моря и жизнь совершенно иная. Морские веера, морские перья, морские хлысты и морские кустарники[6] на первый взгляд напоминают ярко расцвеченные растения сада, но на самом деле это не растения, а живые хищные организмы: еще не затвердевшие кораллы.

Первое время нас очень смешили и удивляли причудливые обитатели моря: распустившиеся цветком щупальца коралла, исчезающие при прикосновении, подобно яркому платку в ладони фокусника; плавающие парами черные щетинозубые рыбы с яркими белыми губками загримированных негритянских «нянюшек»; тонкие змееподобные прозрачно-синего цвета рыбки, живущие в заднем проходе морского огурца. И наконец сам морской огурец — грубый, сморщенный, жесткий, откупающийся от своих врагов тем, что выбрасывает им на съедение свои внутренности. Куда ни глянь, повсюду на дне лежали морские огурцы. Они очень похожи на огромных гусениц. Дети доставляли их нам десятками. В полости живота у многих мы находили небрезгливых мелких рыбок.

Но самая нелепая рыба из всей морской фауны — это рыба-дутыш. Ее бледная морда, похожая на человеческое лицо, смотрела на нас круглыми глазами из-за скал. Когда Джоун ткнула ее своим копьем, рыба стала жадно глотать воду и на глазах разрасталась до неимоверных размеров. Ее иглы, лежавшие плашмя, расправились и торчали во все стороны; она стала такой же большой и круглой, как медицин-болл. По мере того как она надувалась, она теряла над собой всякую власть; она беспомощно каталась в прибое, ударяясь о различные предметы на дне и стукаясь о кораллы. Она так растолстела, что даже не могла шевелить своим хвостом. Единственно, что она могла еще делать, это двигать двумя маленькими плавниками, которые дрожали, как уши, по сторонам ее неимоверно раздутого лица.

Мы выкатили рыбу-дутыш на берег и усадили ее на дамбу. Она хрюкала, рыгала и выбрасывала воду. Анна сунула отросток коралла в ее открытую пасть, раздался хруст, рыба раскусила коралл пополам и размолола его в порошок. Рыба-дутыш пасется на кораллах, как корова на лугу. Барни едва успел предупредить детей, насколько опасно класть палец в пасть этой рыбы, как рыба-дутыш стала бочком скатываться к воде.

— Лови ее! — крикнула Джоун. Барни протянул руку, которая случайно прошла мимо раскрытой пасти рыбы. Воздух был потрясен отчаянным воплем. Лицо Барни выражало совершенное недоумение: как это могло случиться именно с ним? Пасть рыбы замкнулась на его среднем пальце, пониже ногтя. Каждый раз, как он прикасался к рыбе, или пытался вытащить свой палец, ее челюсти смыкались еще сильнее. Он уже скатил в море рыбу, державшую мертвой хваткой его палец, и стонал ожидая, что эта коралловая мельница отпустит его. В это время я подплыла к нему, чтобы оказать помощь. Рыба, довольная тем, что оказалась снова в воде, слегка разжала челюсти.

— Не трогай ее, — взвыл Барни. Но мне так хотелось ему помочь, что я уже сделала попытку раздвинуть рыбью пасть. Рыба-дутыш еще крепче сжала палец Барни с силой слесарных тисков. Прошло три минуты, хотя Барни и уверяет, что не три, а тридцать, прежде чем рыба отпустила его палец. Палец Барни надолго был изуродован отметиной с кровоподтеком.

В море мы встречались и с другими опасностями, но в большинстве случаев это были скорее неприятности, чем несчастные случаи. Бывало, что тонкие иглы колючих морских яиц прокалывали резиновые ласты, оставляя в ноге отравленные кончики. Были и «жалящие» кораллы, ядовитые нематоцисты, свернутые наподобие пружины, всегда готовые ужалить при малейшем прикосновении. Попадались и мурены в углублениях скал. Мы предупреждали детей, чтобы они не совали туда руки. Сюзи не могла побороть соблазн, пока мы не показали ей логово мурены, которая открывала и закрывала свою пасть, обнажая острые белые иглы зубов. Мы навещали мурену каждый раз, когда ходили купаться, и неизменно находили ее в одном и том же скалистом логове. Когда мы приближались к ней, чтобы сказать: «Здравствуйте», она медленно выплывала из скалы, открывая и закрывая свою пасть и пропуская через жабры воду. Но мы никогда не дразнили мурену, и она тоже не трогала нас. Если неосторожно сунуть руку в такую пещеру, мурена может ужалить, подобно гремучей змее, запустив длинные острые иглообразные зубы в тело.

Чтобы не изуродовать руку, пловцу следует схватить мурену другой рукой, вытащить из логова на поверхность и только тогда раздвинуть ее пасть и освободиться.

Мы учили детей остерегаться жалящих скатов; показали им, как те наполовину зарываются в песок. Мы предупреждали их, что скаты имеют ядовитый клинок под хвостом. Для полной наглядности пришлось заколоть копьем не успевшего скрыться от нас маленького ската. По размерам он был не больше блина, весь в ярких яблоках.

— Как ты думаешь, почему он нас не боится? — спросил Барни, вытаскивая ската и кладя его в лодку. Тут он наступил ногой на спинку рыбы и наклонился, чтобы вытащить копье. Трах! И скат, и копье полетели в море. Барни шлепнулся на спину на дно лодки. Дети визжали от смеха. Скат оказался электрическим, и копье пробило его батарею — группу веретенообразных клеток, которые дают такой разряд, как магнето на автомобильную свечу. Рука Барни онемела, а в груди покалывало.

На отмелях позади форта в лучах солнца нежились вест-индские акулы — ленивые плоские животные коричневого цвета. Шкура у вест-индских акул темнее, чем у других акул, а плавники хвоста выдаются выше, как стабилизаторы реактивных самолетов. У скошенной назад нижней челюсти этой акулы растут два курчавых усика. Вест-индские акулы совершенно не опасны — у них нет зубов. Питаются они омарами и крабами, которых давят твердым, как кость, языком. Иногда дети незаметно подползали к спящей вест-индской акуле и пытались на ней прокатиться. Им удавалось продержаться несколько секунд, уцепившись за ее шкуру, шершавую, как наждачная бумага; затем акула стряхивала их с себя.

Вест-индские акулы были нашими товарищами по играм. Но мы зорко следили за появлением гладких серых акул открытого моря, хотя и не очень боялись их. Случаев нападения акул на водолазов вообще зарегистрировано не было. Они нападали только на купающихся в бурной мутной воде или бредущих по воде людей со связкой рыбы в руках, иногда на раненых. Акулы, с которыми нам приходилось встречаться, — были или пугливыми или равнодушными.

Однажды в Калифорнии мы обучали выздоравливающих ветеранов боев в Тихом океане искусству нырять. Они с увлечением охотились за калифорнийскими устрицами. Вдруг кто-то закричал: «Акулы!» Океан буквально кишел шестифутовыми полосатыми, как тигры, акулами, носившимися под водой. И морские пехотинцы, разгромившие японцев на острове Гуадалканал, молниеносно выскакивали из моря в лодки, как будто бы сам дьявол гнался за ними.

Барни и мне случалось не один раз видеть группы акул. Купаясь в одном районе, мы в течение часа встречали их по десятку за раз. Акулы резвились в водорослях, возможно нерестились; они были полностью заняты своими делами и совсем не обращали внимания на нас.

В лагуне островов Тортуга, защищенной кольцом рифов, «настоящие» акулы появлялись редко. Мы объяснили детям, что акулы, как собаки, чаще всего нападают на убегающего от них человека. Иногда акулу можно испугать криком или же пусканием пузырей под водой. Анна запомнила этот урок настолько хорошо, что однажды, к нашему ужасу, совершенно безоружная поплыла навстречу двенадцатифутовой серо-стального цвета акуле, пуская пузыри. Или акула была занята чем-то другим, или же теория наша оказалась правильной, но как бы то ни было, акула повернулась и ушла в море.

Мы играли и занимались охотой с копьем, добывая продукты для нашего стола. Мы настолько привыкли к тем физиономиям, которые были нарисованы ниже спины у наших детей, что могли по ним узнавать каждого ребенка не только спереди, но и сзади, когда он или она преследовали рыбу с копьем. Все они охотились по-разному, в полной мере проявляя свой характер. Анна, обладавшая безграничным терпением, загоняла рыбу в пещеры и била ее копьем, когда та прижималась к скале, Джоун хитро выслеживала свои жертвы, незаметно спускаясь в тень морского веера, и наносила быстрый внезапный удар. Сюзи, наша младшая дочка, охотилась неистово, брызгаясь и пуская пузыри. Она распугивала при этом рыбу на много миль вокруг. Но даже и ей удавалось кое-что добыть. Все мы получали огромное удовольствие.

Возвращаясь вечером в форт, мы любили нырять под ржавеющие фермы угольных причалов. Там в осененных густой тенью водах дрейфовали мириады серебряных рыбешек. Они плавали вокруг свай, тщательно выписывая геометрические фигуры и восьмерки. Какая коллоидальная сила держала каждую живую частичку на равном расстоянии от другой? По какому циркулю они выписывали круги, по точности не уступающие кругам Сатурна? Каким образом каждая рыбка могла удерживать определенное место в водном пространстве? По какому сигналу десятки тысяч отдельных рыбок одновременно бросали серебряный отблеск, когда на них падал луч солнца? И по какой причине эти беззащитные маленькие рыбки не проявляли никаких признаков тревоги при появлении огромных серых морских щук? Неужели геометрическая точность их строя была волшебным средством защиты от хищников? Вполне возможно, что и так. Если, например, пять рыбешек поместить в аквариум с дельфином, то они образуют кольцо и будут плавать по кругу точно в хвост друг другу. Дельфин, хищник, никогда не решится нарушить это волшебное кольцо. Но если этих рыбок пускать в аквариум по одной, то дельфин немедленно пожирает их.

На охоту за крупной рыбой мы выходили всей семьей. Самыми большими рыбами были джуфиш весом в триста фунтов. Это уродливые, неуклюжие рыбы до того медлительны, что в Мексиканском заливе среди нефтяных вышек на воде, водолазы ловили их, подплывая вплотную и кладя крючья с приманкой прямо им в пасти. Одну такую рыбу мы обнаружили в пещере под плоским, как стол, козырьком скалы.

Через щели в стенках пещеры нам удалось взглянуть на эту рыбу, которая лениво и медленно открывала и закрывала свою огромную пещерообразную пасть. Барни предложил детям спуститься под воду и тыкать древками копий в рыбу сквозь щели в скале, чтобы выгнать ее из пещеры. Это ему нужно было для киносъемки. Рыба хрюкнула, ее огромная злая пасть широко раскрывалась, приближаясь к Барни и объективу аппарата, расположившемуся у самого входа в пещеру. Вдруг раздался грохот, и вода взбудоражилась, как будто бы произошло извержение вулкана. Послышался удар и что-то со свистом пронеслось мимо. Барни оказался распростертым на дне, наполовину оглушенный, а рыба исчезла.

Однажды Сюзи удила с угольного причала и поймала на крючок такую же большую рыбу. Ей только что попалась лютианида, и она с визгом вытаскивала ее. В этот момент в прозрачной голубой воде промелькнула коричневая тень, как отблеск подводной лодки. Пасть рыбы могла бы проглотить Сюзи одним махом. Она медленно открывалась и снова закрывалась. Лютианида, пойманная на удочку Сюзи, исчезла, затянутая в пищевод движением огромных челюстей. В течение одной минуты пятидесятифунтовая Сюзи удерживала трехсотфунтовую рыбу на леске, свитой из девяти ниток!

Наш стол зависел от успеха охоты за подводными обитателями. К столу всегда был вареный омар, свежий и нежный, плавающий в растопленном масле. В жареном виде подавались брюхоногие моллюски, нарезанные тонкими ломтиками, отбитыми, как калифорнийские устрицы. Бывали и свежие груперы, а также только что вынутые из сетей креветки. Пищу мы готовили на старой керосинке в прохладном, чисто отбеленном уголке, отведенном под кухню. Эта сводчатая комната длиной в добрый городской квартал когда-то была столовой для 1700 солдат. Здесь мы держали и консервы, и джем, и хлеб, привезенные из Ки-Уэста. Наши запасы были столь внушительными, что моряки с промысловых судов приняли их за магазин и пытались купить у нас конфет. Мы охотно выменивали креветок на шоколад, и все были довольны.

Однажды вечером мы с Барни, готовя ужин, услышали возбужденные крики. Выглянув через амбразуру, мы увидели, что весь ров заполнили мужчины и женщины, одетые в трусики. Все они были вооружены сачками, и проводили по воде у ее поверхности ведрами с стеклянными днищами. С криками и визгом они черпали воду и доставали какие-то предметы со дна. Мы спустились вниз, чтобы посмотреть, какие сокровища они нашли во рву.

— Что вы ищете? — спросили мы у толстенького краснолицего человека, который по пояс в воде неуверенно шел по скользким камням. Он не ответил, так как был поглощен тем, что видел сквозь стеклянное днище своего ведра. Он попросту не расслышал нашего вопроса. Вдруг раздался радостный крик:

— Поймал! — закричал он. — Я поймал, посмотри, Мэйбл, это же цифома гиббоза. — Мэйбл бросилась в брод с быстротой лося. Глянув на какой-то мелкий предмет, лежавший на ладони счастливца, она криком подтвердила правильность диагноза. Вся толпа окружила его и смотрела на раковинку с удивлением и восхищением. Обнаруженная цифома гиббоза, которая больше известна под названием «язычок фламинго», несколько разрядила обстановку.

— Мы группа гидробиологов на практике, — пояснил один из них. — А вот и профессор.

Он показал на лодочку с подвесным моторчиком, подходившую к причалу. У руля сидел аккуратно одетый молодой человек в трусиках тропического покроя и пробковом шлеме. Рядом с ним сидела красивая девушка с развевающимися белокурыми волосами. Она держала тянувшуюся за лодкой сетку для вылавливания планктона.

Моторка подошла к причалу. Профессор вытащил длинный воронкообразный мешок, который тянулся за лодкой.

— Я наловил планктона, — пояснил он студентам. — Все за микроскопы.

Принесли и мы свой микроскоп. Вместе со студентами стали рассматривать планктон. Эти люди, которые на первый взгляд выглядели сумасшедшими, оказались замечательными учителями. Они показали детям не уступающие в симметрии снежинкам тонкие структурные кремниевые скелеты, невидимых живых организмов, свободно плавающих в море.

Старшие дети были словно зачарованы. Но Сюзи предпочитала барахтаться во рву, чем сидеть за микроскопом. Ее заворожила ярко расцвеченная цифома гиббоза. Этот моллюск был украшен мантией, похожей на бесподобное оранжевое в крапинку вечернее платье. Если ее потревожить, то платье-мантия сбрасывается и убирается в гладкую розового цвета раковинку. Сюзи охотилась за капризной цифомой с таким энтузиазмом, какого не проявляли даже гидробиологи. Она ныряла в поисках цифомы и находила ее на каждом морском кусте, пробивалась на такие глубины, что удивляла нас, поднималась, жадно хватая воздух, неся в руках множество блестящих сокровищ. Прежде чем наше путешествие окончилось, она набрала 30 цифом. Никто другой больше одной-двух не находил.

Увлекшись собиранием раковин под водой, Сюзи стала находить их повсюду. На морских кустах она обнаруживала не только цифомы. В нежных восьмилучевых кораллах и морских перьях уютно притаились жемчужные раковины, колючие раковины и «крылатые» раковины. Она набивала свой купальный костюм миниатюрными морскими улитками и брюхоногими моллюсками. Больше всего ей нравилась морская улитка с кровоточащим зубом. На внешней губке улитки рос алый, похожий на пятнышко зубок.

И все же не на дне моря, а в мангровых рощах Буш Ки обнаружила Сюзи целые россыпи раковин.

Наше внимание сначала привлек слабый побрякивающий звук, исходивший из глубины болота, на котором находилась мангровая роща. Мы пошли на звук, раздвинули ветви и заглянули в полумрак. Вначале мы ничего не увидели, но по мере того как наши глаза привыкали к темноте, мы заметили, что вся земля ожила; она буквально ползла и волновалась. Сюзи издала крик радости: это же были живые морские раковины. Болото мангровой рощи было устлано тысячами раковин, которые бегали, натыкаясь друг на друга. В каждой раковине обитал рак-отшельник. Они взбирались по стволам деревьев, ползали по ветвям и по нашим ногам. Одни раковины были величиной с кулак, а другие не более булавочной головки. Там были раковины всевозможных форм, окрасок и размеров. Все это походило на выставку мод морских раковин.

Имея уязвимое брюшко, каждый рак выбирает раковину по своему вкусу и размеру. Когда ему предлагается выбор раковины, то рак не уступает в разборчивости женщине, покупающей платье. Он примеривает каждую раковину, вертит ее и ощупывает своими усиками. Найдя раковину по своему вкусу, рак влезает в нее своим серо-розоватым телом, хвостом вперед, плотно надевая раковину-корсет.

Щеголи раки-отшельники, собравшиеся в тени мангровой рощи, чтобы не испечься на солнце, создали рай для коллекционера раковин. Дети ведрами набирали ракушки и менялись друг с другом, как будто это были стеклянные шарики. Мы собирали раковины, бродя по болоту, лазая на деревья, спускаясь под воду.

Вода была спокойной и прозрачной, а дно было ярко освещено солнцем. Мы проводили целые дни, плавая над рифами и наблюдая жизнь моря.

Впервые мы ознакомились с потерпевшим крушение кораблем, обнаружив старую французскую бригантину на рифах у Логерхед Ки. Этот корабль затонул пятьдесят лет назад, металлические части его уже подверглись разрушению и обросли кораллами. Волны снесли надстройку. Стаи рыб плавали в его тени, а омары высовывали свои усики из пещер, образованных скрученными листами. Спуститься в трюм этого корабля было страшновато, особенно глядя на детей, одетых в черные трико и желтые фуфайки, когда они как бы парили над разбитым судном, а потом резко пикировали, проплывая между ржавеющими шпангоутами.

Джоун пустилась за самцом лютианиды, пробиваясь через серебряную штору мелкой рыбешки, которая весела у носа корабля. Анна заколола копьем десятифунтового групера, которого она загнала в трюм. С ржавеющих железных остатков судна Сюзи поднимала раковины-багрянки величиной с яблоко.

Мальчики тоже ныряли, пытаясь сдвинуть с места стальные листы. Они искали остатки груза или же личные вещи членов команды. Однако все крепко-накрепко приросло к морскому дну. Все на дюйм покрылось сплошным вновь образовавшимся коралловым камнем. Мы ничего не нашли и поняли, что затонувшие в мелкой воде суда быстро очищаются трофейщиками, а останки судов покрываются песком или же порастают кораллами, наполняющими эти моря.

Бригантина затонула всего лишь каких-нибудь пятьдесят лет назад. Как же выглядят суда, затонувшие сотни лет назад? Остаются ли какие-либо следы от их деревянных корпусов? Не засасывает ли морской песок их якоря и пушки?

Глазенки детей стали острее, они научились искать под водой. Знания, полученные во время этой учебы, думали мы, пригодятся им. Этот сезон — последний, когда наша семья занималась рыбной ловлей, охотой, собиранием раковин, да и просто игрой в океане. В следующем сезоне нам уже предстояло найти первую пушку, первое сокровище среди остатков судна, затонувшего три века тому назад.

XIV

Затонувший корабль с грузом слоновой кости

Ни для кого не секрет, что на рифах Флорида Кис в течение столетий были разбросаны сотни пушек. Поколение за поколением рыбаков находили их, теряли, забывали и находили вновь. Время от времени некоторые пушки поднимали и доставляли на берег. Но пока в воды Флориды не вторглись подводные пловцы, никто не выискивал и не изучал те затонувшие корабли, которые эти пушки когда-то охраняли.

Совершая путешествие по шоссе на сваях «Оверсис Хай-уэй», мы полагали, что направляемся из Ки-Уэста в Ки Ларго, чтобы искать затонувшие суда. В кузове нашего взятого напрокат грузовика сидело шестеро счастливых подводных пловцов. Мы уже вернулись из нашей учебной поездки на острова Тортуга и теперь предполагали заняться изучением якоря на Элбоу, из-за которого год назад чуть не лишились катера. Мы, конечно, не учитывали могущества случайностей, капризов ураганов и замечательной личности Билля Томпсона.

Билль и его жена Этель содержали несколько прохладных и очень привлекательных туристских коттеджей в местечке Марафон, где мы как-то раз остановились на ночь. Находчивые и гостеприимные хозяева пережили все превратности жизни пионеров на Кис. Когда мы поведали Биллю наши планы о поисках сокровищ в Ки Ларго, он даже удивился:

— Зачем вам Ки Ларго? — спросил он. — Да тут достаточно разбитых судов.

Он вынул фотографию пушки, которую вытащил из воды с внешнего рифа. Фотография убедила нас в том, что рифы напротив местечка Марафон были как раз тем местом, где следовало производить поиски. Поэтому мы наняли принадлежащий Парки Паркхерсту быстроходный рыбачий катер «Бон Ами» с которого мы ныряли за несколько лет до этого события. Выйдя из фарватера Хокс Ченнел, на переходе через риф мы заметили, что вода из синей превратилась в ярко-зеленую. Впереди, на краю синего Гольфстрима, виднелись красные борта каравана идущих на юг пароходов и порожних танкеров, высоко сидящих в воде. Они жались к рифу, чтобы избежать быстрого четырехузлового течения Гольфстрима. Когда мы находились примерно в одной миле к востоку от маяка Сомбреро, расположенного на внешнем краю рифа, Билль приказал Парки заглушить мотор. Мы спустились в воду и поплыли строем с интервалом в 10 ярдов, опустив водолазные маски в воду, чтобы лучше видеть дно.

— Ищите прямые линии предметов, сделанных человеческой рукой, — советовал Билль.

Катер отошел, оставив нас плавающими на поверхности на своих поясах. На бесконечных просторах океана Сюзи выглядела очень маленькой. Мы дрейфовали по течению без усилий невесомые в теплой, как в ванне, воде, высматривая затонувшие суда. Мы проплыли примерно с полмили. Дно под нами было начисто выметено морским течением. Парки кружил на катере и зашел за риф, чтобы подобрать нас. Скоро должен был наступить полдень — самое благоприятное время для подводных съемок.

— Давайте вернемся в то красивое местечко в Делта Шоал, где мы когда-то ныряли, — предложил Барни. — Там мы поснимаем, а потом вернемся сюда, чтобы поискать пушку Билля.

Парки направил «Бон Ами» на полмили западнее маяка Сомбреро и бросил якорь на отмели Делта Шоал. Мы спустились за борт с аппаратами. Перед нами открылся величественный вид — каньон среди коралловых рифов, ведущий в открытое море. Едва видимая из-за зеркального отражения чешуи стая серебряного тарпона дрейфовала вокруг нас, а затем растворилась в дальнем синем выходе каньона между рифами. Настраивая фокус киноаппарата, я медленно плыла вперед над банкой красного, похожего на лосиные рога коралла. Я последовала за пурпурной скаровой рыбой вниз по каньону через полосу белого песка. Скаровая рыба переплыла через круглую головку коралла и прошла вдоль прямого, похожего на бревно предмета, лежавшего на блестящем песке. Кто-то похлопал меня по плечу. Я увидела, как Барни нырнул глубже и указал на «прямые линии предмета, сделанного рукой человека». В одну секунду все преобразилось. Похожий на бревно предмет, на который я глядела, не замечая его, превратился в пушку. Желтый морской веер нежно помахивал отростками с раструба дульного среза, обросшего слоем кораллов.

Когда лорд Карнарвон, производя раскопки в песчаной долине, обнаружил запечатанную дверь, ведущую в гробницу Тутанхамена, он вряд ли переживал более волнующее чувство, чем то, которое пережили мы, глядя на эту пушку, на дульном срезе которой медленно покачивался золотистый морской веер. Мы нырнули в мощенную песком гробницу. Но наше оснащение позволяло нам лишь плавать под водой на небольшой глубине. Вода больно давила на барабанные перепонки, и мы могли лишь прикоснуться к кончику веера. Никаких других признаков затонувшего корабля мы не нашли и решили бросить буй над пушкой и вернуться в местечко Марафон, чтобы запастись водолазным снаряжением, подрывными средствами и средствами для подъема.

— Вам следовало бы связаться с Хэмлином, — посоветовал Билль, — Он изобрел и построил миниатюрную подводную лодку, стоящую у рыболовного причала. Кроме того, у него есть баржа с механической лебедкой.

Вырисовывались неплохие перспективы. У нас уже была пушка, а возможно, и подводная лодка. Но как бы то ни было, приключение было налицо. Хэмлин, с которым нам предстояло познакомиться, оказался представителем разновидности охотников за сокровищами, сверхэкспансивные натуры которых могли придать романтичность любому предприятию. Чрезвычайно напористые, энергичные, легко прощающие ошибки других, эти искатели сокровищ обладали натурой, которая могла или сильно любить, или сильно ненавидеть. Такие люди обладают огромным воображением и бесконечной изобретательностью.

Хэлли Хэмлин, родившийся в дни появления кометы Галлея и названный при рождении в ее честь, обладал той неустрашимостью, которая отличает искателей сокровищ. Его жизненный путь бросал его с вершин высочайших красных елей в самую глубину моря. В пятнадцать лет, когда он работал в составе команды лесорубов в Сьерра-Невада, один из верхолазов, срезая верхушку высочайшей сосны, свалился оттуда и разбился насмерть. Хэмлин надел пояс погибшего и полез наверх. Однажды, когда его поднимали на дерево высотой в 170 футов, упал и он, сломав позвоночник. Встав на ноги после девяти месяцев, проведенных в гипсе, он получил хорошую работу в Голливуде. Короткое время он служил в морской пехоте, а в годы кризиса работал верхолазом. Вися под облаками, он стал подумывать о том, как бы найти более легкий способ добывать средства на жизнь. Он решил, что если правильно взяться за поиски сокровищ, то их наверняка можно будет найти. Но, чтобы правильно взяться за поиски сокровищ, требовались деньги. Чтобы добыть деньги, он стал работать на установке свай моста «Голден Гэйт» у Сан-Франциско. Девять из двадцати водолазов погибли, но оставшиеся в живых, включая и Хэмлина, зарабатывали по 250 долларов в день. Он вышел из этой затеи с лопнувшими барабанными перепонками и с двадцатью тысячами долларов в кармане. На эти деньги он построил не слишком надежное приспособление для подводных морских работ. При помощи его он нашел пароход «X. Дж. Кохран», затонувший в Тихом океане. Но поднять его Хэмлину не удалось. После этого его изобретательский талант в области техники привел к тому, что он создал машину для разлива газированных напитков, которая принесла ему достаточно денег, чтобы построить специальную подводную лодку для поисков сокровищ. При помощи этой подводной лодки, в настоящее время стоящей на швартовах у рыбного причала, Хэмлин предполагал приступить к поискам миллионных сокровищ, погребенных на отмелях Сильвер Шоалс.

Когда мы впервые увидели Хэмлина, он вылезал из узкого металлического люка своего 6500-фунтового механического кита. Это был худой подвижный человек. Иным он быть и не мог, так как ему приходилось постоянно залезать и вылезать из брюха своего 13-футового сигарообразного чудовища. Судно было полным-полно набито всякими механизмами, позволявшими ему плавать, как рыба, спускаться на глубину до тысячи футов, ползать по дну океана или же при помощи своих тракторных гусениц выбираться на берег. Приборный щиток, сплошь в циферблатах, не уступал в сложности щитку панели управления самолета Б-29. Подобно самолету, лодка управлялась штурвалом. В подводной лодке могли сидеть два человека — один за спиной у другого, как на санках. Воздуха хватало на 32 часа пребывания под водой. Это необычнее судно приводилось в движение при помощи огромных аккумуляторных батарей. На нем были установлены фары для подводного фотографирования. До сих пор еще не было случая применить эти фары.

Однажды большой журнал послал фоторепортера на морское дно вместе с Хэмлином. Но фотограф, не обладавший, как Хэмлин, склонностями Ионы, настолько был озабочен собственной судьбой, что не сделал ни одного снимка.

— Вода была слишком мутной, — объяснил он. Вообще-то для беспокойства фотографа были некоторые основания. Большинство карликовых подводных лодок, как, например, японские «Малютки» времен второй мировой войны, оказывались роковыми ловушками, управляемыми смертниками, «камикадзе», которые никогда и не рассчитывали выйти из них живыми. Судно Хэмлина нисколько на них не походило, в нем были такие замечательные нововведения, что моторостроительная компания Феерчайлд купила эту лодку у ее владельца.

Хэмлин проворно выскочил из люка. Он был одет в легкие короткие штаны и спортивную рубашку. На голове у него была старая кепочка яхтсмена. Мы представились ему и сообщили о своей находке.

— А не рос ли морской веер на дульном срезе пушки? — спросил Хэмлин.

— Да, рос, — ответил Барни.

— А ваша пушка лежала между двумя банками кораллов рядом с большим красным, похожим на лосиные рога, кораллом?

— Совершенно верно.

— Тогда вы нашли собрата вот этой пушки, — заявил Хэмлин. Он указал на обросшую кораллами пушку, лежавшую рядом с причалом. Три недели назад эту пушку показал ему Гарри Рит, рыбак-подводник.

— Среди рифов имеется какая-то форма, похожая на нос корабля, — заметил Барни. — Давайте попробуем ее взорвать и посмотрим, что под ней находится.

Хэмлин согласился и пообещал достать динамит и водолазное снаряжение.

— Но самому погружаться мне не придется, — сказал он, — у меня лопнувшие барабанные перепонки. Расходы по найму баржи вы возьмете на себя, мне она обходится в 25 долларов в день. То, что найдем, мы поделим.

На следующее утро нас неожиданно разбудил громкий стук. Это Билль Томпсон барабанил в дверь.

— Вставайте, — заявил он, — до меня дошли слухи о прибытии Артура Мак Ки, того самого, что служит в музее затонувших сокровищ. Он уже ищет катер; может быть, он прослышал о вашей пушке.

Это был тот самый Артур Мак Ки, который, как сообщало агентство Ассошиэйтед Пресс, достал с морского дна слитки серебра. Это сообщение и было причиной нашей поездки.

Мы выскочили из постелей, разбудили детей и побежали, не позавтракав, кое-как одетые, искать Хэмлина. Нас душили чувства зависти и подозрения. Впервые нам что-то попалось на дне морском, и нас охватило всеподавляющее чувство первой любви. Мы первыми нашли пушку; значит, она наша. Мы ревновали любого, кто пожелал бы взглянуть на нее. Мак Ки, наверное, держал шпионов, которые пронюхали об этой находке. Наши собственнические чувства заставили нас забыть о том, что о существовании пушки, вероятно, знали и другие лица. Возможность совпадения не приходила нам в голову. Мы пришли к бесповоротному выводу, что Мак Ки является опасным и злонамеренным грабителем морского дна. Хэмлина, который и раньше имел дело с затонувшими кораблями и знал кое-что о трудностях, сопутствующих подъему, казалось, совершенно не беспокоило появление Мак Ки.

— И чего вы волнуетесь? — говорил он. — Вы бросили буй над пушкой, теперь вам никто не может помешать заниматься ею, сколько вам будет угодно. Давайте лучше позавтракаем.

Мы не могли ждать ни минуты и побежали изо всех сил к катеру Парки. Дети бежали вслед за нами. Парки спал, когда мы ворвались к нему.

— Везите нас к рифу немедленно, — потребовали мы задыхаясь.

Парки посмотрел на нас, как на сумасшедших, но все же завел мотор, и через несколько минут мы шли полным ходом к рифу.

Там еще никого не было. На затонувший корабль никто не претендовал. Барни прыгнул за борт и погрузился в прозрачную воду для разведки. Через минуту он уже был на поверхности:

— Я что-то вижу, — кричал он, — как раз подо мной.

Он погрузился снова на дно. Сквозь рябь я видела его колеблющееся изображение. Он что-то пытался вытащить из-под кораллов, делая какие-то усилия, упираясь ногами в дно. Когда он поднялся на поверхность, в его руках был кривой, сужающийся к концу предмет длиной в три фута, который оброс известняком и покрылся кораллами. Полость у одного конца, кривизна и заостренность у другого конца позволяли безошибочно определить предмет — это был бивень слона.

— Кажется, мы что-то нашли, — заявил Барни, подавая мне бивень. — Если бы кто-либо обнаружил этот затонувший корабль раньше, то ни за что не оставил бы там слоновую кость.

Затем он поднялся на катер, и мы стали соскребать коралл с белой слоновой кости, не подвергшейся разрушению, несмотря на века, проведенные на морском дне. Мне ничего не приходило в голову, кроме царя Соломона, к которому «каждые три года прибывали корабли Таршиша с грузами золота, серебра, слоновой кости, обезьян и павлинов». Вдруг там есть обезьяна, а может быть, и золотой павлин, украшенный драгоценными камнями? Почему в районе Флоридского рифа мог оказаться груз слоновой кости?

Стоило лишь слоновому бивню появиться на поверхности, как он стал проявлять какую-то таинственную притягательную силу на всех искателей сокровищ. На горизонте пустынного моря появилась баржа Хэмлина. На ней, к нашему ужасу, был не только Хэмлин со своими двумя помощниками, но, кроме того, Мак Ки — «Серебряный Слиток», да еще с другом.

Любопытно, какой вихрь в потоке времени собрал нас вместе в эту маленькую точку океана на отмели Делта Шоал? Все мы одновременно прибыли к затонувшему кораблю, который до того времени лежал, никому не нужный, в течение почти трех столетий.

Мы подгребли к барже на нашем резиновом спасательном плотике и познакомились с Мак Ки. Это был здоровый блондин с открытым лицом и откровенным взглядом. Едва мы взглянули на него, как почувствовали влечение и доверие к нему.

— Я пытался нанять катер в Марафоне, — сказал он, — но они все или не в порядке, или уже заняты другими. При мне мой водолазный шлем, и Хэмлин разрешил мне пойти с ним, если, конечно, вы не против.

Чувства ревности и собственничества одно мгновение боролись со здравым смыслом. Но поскольку мы и понятия не имели о том, как приступить к подъему сокровищ со дна морского, которые были совершенно скрыты от нас, мы решили: пусть Мак Ки работает совместно с нами. Мы показали ему слоновый бивень.

— Значит, уже два бивня, — сказал Мак Ки. Он указал на своего друга Чарли Слейтера, семнадцатилетнего юношу в ярко-синих купальных плавках. — Чарли две недели назад здесь нашел такой же бивень, как ваш, когда он охотился за рыбой с копьем в этом районе.

Мак Ки оглядел дно при помощи стеклянного стакана.

— Тут не нужен динамит, — сказал он. — Здесь очень много предметов на самой поверхности, а ниже, под песком, будет еще больше.

Мак Ки подходил к вопросу извлечения сокровищ весьма осторожно. Мы собирались взорвать коралловые образования. Если бы мы это сделали, мы бы разрушили хрупкие предметы и похоронили обломки под тоннами кораллов и песка. Мак Ки собирался обучить нас не только технике поиска сокровищ, но и некоей философии этого дела. Сокровища для него заключались не только в золоте и серебре, но также и во многих мелких предметах быта, которыми люди пользовались сотни лет назад.

Мак Ки надел свои купальные плавки, темно-синий свитер с длинными рукавами и запустил моторчик своего воздушного компрессора. Здесь только у него было водолазное снаряжение с подачей воздуха. Лежа на воде и глядя на дно сквозь стекла наших водолазных масок, мы почувствовали, как Мак Ки бросился в воду. Его бросок сопровождался взрывом пузырьков. Он погрузился прямо на дно. Его тело, полузакрытое от нас огромной стаей мелкой рыбешки, страшно преобразилось. Увеличенный в воде и искаженный вертикальной перспективой Мак Ки ползал на четвереньках по дну, похожий на черное морское чудовище. Из-под его шлема выбивался поток серебристых пузырьков вперемежку с большими шаровидными пузырями воздуха, которые вращаясь и качаясь, всплывали на поверхность с глубины 25 футов. Потом он наклонился и поднял длинный прямой стержень коралла. Чтобы мы поняли в чем дело, он взял его на плечо, как мушкет. Дети бросились наперегонки к нему сквозь толщу воды. Анна первая добралась до Мак Ки и доставила предмет на поверхность. Это оказался ствол мушкета, обросший кораллами. Наружу выглядывала латунная скоба спускового механизма.

Теперь у него в руках был кусок дерева. Он разломал его, и мы видели, как рассыпающиеся кусочки его уносились течением. Подняв другой кусок дерева, Мак Ки протянул его к нам, и Джоун доставила его на поверхность. Он был в фут длиной, весь изъеденный червями. Из торца выглядывал морской червь величиной с американскую змейку, членистый и обросший щетиной. Это представитель вида разрушительного щетинконогого червя, который ограничивает срок сохранения дерева под водой 10–15 годами. Эти черви сгрызают дерево затонувших судов так, что от корпуса не остается и следа.

Глубоко в песке лежали два медных котла, обросших кораллами. Один из них был сильно помят и сплющен, как будто раздавлен весом затонувшего судна. Около них лежали стопки медных мисок, спаянных воедино и покрытых зеленой коркой. Они были изготовлены выдавливанием из листа на вращающемся станке и на поверхности их виднелись концентрические круги.

Хэмлин, который знал решительно все, что касалось обработки металлов, определил, что это работа XVII века. Вполне возможно, что из этих мисок питались рабы. Нам представилось, как они со спиленными зубами и бритыми головами садились вокруг мисок и горстями ели конские бобы и рис.

Мак Ки работал очень осторожно, тщательно смахивая песок руками. Вот он что-то поднял и сделал вид, что подносит вещь ко рту. Джоун нырнула к нему, приняла какой-то предмет и поднялась на поверхность. Предмет оказался глиняной трубкой. Чубук был совершенно не поврежден, и ее еще можно было курить. Но у самого конца мундштук был словно откушен. Барни и я нырнули, чтобы заглянуть в яму, которую отрыл Мак Ки своей саперной лопаткой, и обнаружили, что он откопал толстый конец слонового бивня.

Медленно и осторожно копал он, не делая ни одного грубого или неосторожного движения. Таким образом он откопал двенадцать слоновых бивней.

Течение изменилось; из Гольфстрима стала прибывать прозрачная голубая вода. Солнечные лучи падали косо через красный, похожий на лосиные рога, коралл, освещая серебряный занавес, составленный крохотными рыбешками. Этот занавес висел неподвижно над черным шлемом Мак Кл. Сквозь сверкающий занавес мы смотрели на пушку, отлитую во время правления Кромвеля в Англии, и на клыки слонов, которые были убиты еще до того, как нога европейца впервые ступила на землю Центральной Африки. В те времена слоновая кость расценивалась на вес серебра. Ее ценность была настолько велика, что она служила причиной международных войн. Когда Стэнли и Ливингстон были заняты исследованиями Африки, арабские торговцы под предводительством Типу Тиба с армиями до двух тысяч и более человек вели войны и заключали союзы, чтобы добыть слоновую кость из Центральной Африки. Несколько позже поиски слоновой кости явились причиной исследования и эксплуатации Африки англичанами, португальцами, бельгийцами и голландцами.

Один за другим подавал нам Мак Ки слоновые бивни. Большинство из них настолько обросло коркой соли, что походили на огромные побелевшие коровьи рога. Некоторые из бивней были черны, как смоль, покрыты тонким черным слоем окисла кости. Под черным слоем был пятнисто-коричневый слой, похожий по структуре на морскую пенку, из которой делают трубки. Еще глубже находилась матово-белая слоновая кость, которая на ощупь была как живая.

Нетрудно было понять, почему мастера всех стран выше любого другого материала ценили бивни слонов. На верхних концах многих бивней были прорезаны квадратные отверстия, причину которых мы так и не могли объяснить. Были и маленькие клыки слонят, а также толстые, почти прямые, с массивными концами бивни слоних, из которых делаются биллиардные шары. Большая же часть бивней когда-то принадлежала слонам-самцам, как показывали их дугообразная форма и заостренные концы. Из бивней слонов-самцов изготовляют белые пластинки для клавишей роялей. Эта слоновая кость отличается отсутствием какой-бы то ни было «зернистости». Заостренные, с красивым изгибом бивни, которые мы находили, принадлежали не индийским, а диким слонам Африки. Африканских слонов никому, кроме Ганнибала в период его войн с Римом, приручить не удавалось.

Я с великим трудом вытащила на поверхность бивень весом в 50 фунтов. Его когда-то носил огромный и величественный зверь. Он, вероятно, был вырублен из гниющего черепа и вынесен из джунглей несчастным чернокожим. Если раб, несший «белое золото», спотыкался или заболевал, охрана приканчивала его копьем. Если же это была рабыня-мать, которая не в силах была нести бивень и ребенка, то охрана закалывала ребенка. Когда чернокожие доставляли слоновую кость на берег моря, то их продавали в рабство. Рабы помещались по 200–700 человек в тесном трюме невольничьего корабля, направлявшегося в колонии Нового Света. За один лишь год через товарные склады Занзибара прошло тридцать тысяч слоновых бивней. Столько же чернокожих, несших «белое золото», было убито или продано в рабство за этот же период времени. Такова печальная история добычи матово-белой слоновой кости, придающей теплоту клавишам рояля.

В течение трех дней мы вели раскопки на дне, прорываясь сквозь толщу трех столетий. Но работа под водой продвигается невероятно медленно. Едва нам удавалось вырыть ямку, как она тут же снова заполнялась песком. Огромные куски окаменевших кораллов затрудняли дальнейшие раскопки. Несмотря на то что работа велась по 8 часов в день, нам удалось вырыть ямку длиной всего в 8 футов, шириной 5 футов и глубиной в 3 фута.

В первый день Мак Ки провел на дне семь с половиной часов, поглощенный работой, как человек, который любит свое дело. Он, возможно, и не поднялся бы на поверхность, если бы его обеспечивающего не укачало и не стошнило у всасывающего окна компрессора. Мак Ки, словно выстреленный из пушки, взлетел на поверхность; ему и в голову не могло прийти, что стряслось с подаваемым воздухом.

В течение всего рабочего дня дети постоянно находились в воде. Они доставляли предметы на поверхность и совершали поиски сокровищ на дне. Двенадцатилетний Грег искал серебро. В последний день нашей работы он издал торжествующий крик и его зеленые ласты мелькнули в белой пене брызг. Он устремился к самому дну и что-то поднял. С лопающимися барабанными перепонками он понесся к поверхности. В руке у него блестела серебряная монета. Это была монета в четверть доллара, чеканки 1948 года, которую он выронил из своего кармана за день до этого!

Больше всего беспокойства доставляла нам Сюзи. Она совершенно ничего не боялась, а хищных рыб — менее всего. На девочку, встретившуюся под водой с трехсотфунтовой хищной джуфиш, пятидесятифунтовая морская щука, больше ее самой, не производила никакого впечатления. Большую часть дня эта щука скрывалась в тени нашей лодки.

— Подумаешь, — говорила Сюзи, глядя на морскую щуку, — она вовсе не большая.

Мак Ки тоже не обращал никакого внимания на морскую щуку, которая постоянно кружила над ним. Он в это время поднимал свинцовые листы, которыми когда-то заделывались пробоины или же обшивалось днище корабля. Он обнаружил свинцовый лист, вырезанный в виде римской цифры XI. Такие цифры наклёпываются на борту и указывают глубину осадки судна.

На самом дне наших раскопок, там, где мы докопались до коренной породы рифа, были обнаружены десятки круглых свинцовых мушкетных пуль и отполированная водой галька. Галька была чужда этому коралловому рифу и, по всей вероятности, когда-то использовалась на судне в качестве балласта или же картечи. Картечь применялась при ведении огня по палубе нападающих пиратских кораблей и каперов. По песчаному дну были рассыпаны круглые куски кораллов, внутри которых мы обнаружили трехфунтовые пушечные ядра. В некоторых случаях ядра были насажены попарно к одному стержню, по форме напоминая гантели. Они применялись для уничтожения такелажа на судах противника.

Несмотря на то что выкопанная нами яма была небольшой, она раскрыла перед нами довольно полную картину повседневной жизни корабля. Среди предметов оказались сучковатые куски дерева, по-видимому употреблявшегося в качестве дров. Некоторые из них были обуглены. Нашли обломок оловянной ложки, металлическую тарелку и большое блюдо. Под коркой соли металл сверкал, как серебро.

В самом начале мы были одержимы желанием найти золото или серебро. Но теперь, когда наши раскопки дали нам возможность заглянуть в жизнь корабля, то горшки, кастрюли, все обломки посуды стали для нас настоящими сокровищами. Мы восприняли образ мышления Мак Ки, свойственный каждому археологу. Интерес к открытиям, к опознанию обнаруженных предметов, к раскрытию тайны гибели корабля полностью завладел нашими мыслями.

Стеклянная и глиняная посуда была вся разбита. Черепки синего и белого фарфора были опознаны Смитсоновским институтом, как обломки глиняной пивной кружки, сделанной английскими мастерами в городе Бристоль. Кусок фаянсовой посуды оказался черепком винного кувшина «Беллармин» или же «Длинная борода». Винные кувшины этого рода обычно украшались карикатурами бородатого реформатора кардинала Беллармина. Такой посудой пользовались в рейнских пивных в XVI–XVII веках.

После нашего отъезда Билль Томпсон, который не имел возможности спускаться под воду вместе с нами, обнаружил оловянную кружку в отличном состоянии, а Хэмлин, глядя сквозь дно стакана, обнаружил на дне предмет странной формы. Он напоминал пивную кружку, сделанную из бронзы. Несмотря на то что длина его не превышала восьми дюймов, он весил 24 фунта. Этот предмет оказался обтюратором — предшественником современной гильзы. В XV, XVI и XVII веках в такой обтюратор закладывался пороховой заряд пушки, заряжающейся с казенной части. В Лондонском Тауэре среди экспонатов имеется аналогичный экземпляр.

После 1700 года орудия, заряжающиеся с казенной части, применялись очень редко. Из-за плохой обработки частей нередко происходила утечка газов, возникали пожары и происходили несчастные случаи. От одного такого несчастного случая во время осады замка Роксбург погиб король Шотландский Иаков II. Печальный отчет об этой трагедии гласит:

«Когда же принц проявил большее любопытство, чем приличествует его величеству королю, и встал вблизи орудия, обломок разорвавшейся при выстреле пушки ударил его в бедро, сломав его пополам. Иаков II упал наземь и вскоре умер».

Наступление последнего дня нашего отпуска поразило нас, как пушечный выстрел. Мы вдруг осознали, что надо уезжать домой, в Кливленд, и оставить затонувший корабль почти неисследованным. Корабль будет найден другими, они заложат динамит и взорвут его, похоронив остатки под тоннами песка и кораллов. Перед отъездом нам все же удалось поднять пушку.

Мак Ки спустился на дно и обвязал дуло пушки стальным тросом. При подъеме возникли осложнения. Между поверхностью и дном сплошной завесой висела мелкая рыбешка, которая мешала осуществлять связь между водолазом и обеспечивающими. Мы ныряли по очереди сквозь этот рыбный занавес, чтобы разобрать знаки Мак Ки. После этого нырявший передавал его знаки пловцами на поверхность. Хэмлин включил лебедку; трос натянулся, но пушка не поддавалась, корма баржи стала оседать. Хэмлин выключил мотор как раз в тот момент, когда вода стала заливать корму. Мы бросились к носу, чтобы сбалансировать натяжение троса, привязанного к зацементированной в кораллах пушке. Снова была включена лебедка, и корма, как пробка, подскочила на воде, когда пушка оторвалась от рифа. Вскоре, впервые после трех столетий пребывания в воде, на морской поверхности появилось забитое кораллами дуло пушки.

Это был фальконет. Ствол был длиной семь с половиной футов, а калибр — три с половиной дюйма. Сняв дюймовый нарост кораллов у казенной части, мы обнаружили букву «Р», под ней прописью были выгравированы буквы «TN», а также номер 170 1/11 24. Если бы по этой подписи удалось опознать пушку, мы, возможно, узнали бы и название корабля, получили бы представление о его грузе и о тех сокровищах, которые находились в его трюмах. Мы послали фотографии-надписи во все адреса, откуда, по нашему мнению, могла прийти помощь в разгадке этой тайны. Из испанского посольства нам сообщили, что в Испании на этот счет материалов не имеется. Компания «Ллойд», которая страховала суда в течение трех столетий, на наш запрос сообщила из Лондона:

«Мы с сожалением доводим до вашего сведения, что материалы, представленные вами, недостаточны, и мы не имеем возможности оказать вам помощь в опознании корабля. Ваше письмо вместе с фотографиями мы направляем директору библиотеки Адмиралтейства, от которого вы, конечно, получите ответ».

Затем мы получили письмо из Национального морского музея в Гринвиче, куда Адмиралтейство направило наше письмо. Это было началом бесконечных поисков по кругу и дало нам понятие о тех трудностях, с которыми связано опознавание предметов старины. В письме сообщалось:

«С сожалением должен сказать, что не имею возможности опознать знак на фотографии пушки. Этот знак, возможно, является, а возможно, и не является подписью мастера, отлившего пушку… К сожалению, в те далекие времена пушки отливались во многих местах, а полного перечня маркировок у нас не имеется».

Мы также послали фотографии одной нашей знакомой в Голландии. От нее мы узнали, что они были предметом живейшего интереса на заседании директоров музеев в Гааге. Директора сомневались в голландском происхождении пушки, поскольку между 1600 и 1750 годами в Голландии имелся лишь один известный мастер, отливавший чугунные пушки, а на нашей пушке был не его знак.

Из Парижа нам написала другая знакомая:

«Операция по опознанию пушки, обнаруженной семьей Крайл, развертывается. Весь Париж занят в ней».

Далее она нам подробно излагала, как по совету Морского министерства она провела вечер у директора Национального музея в Лувре. Директор и его консультанты пришли к выводу, что ей следует обратиться к генеральному директору Армейского музея на бульваре Инвалидов. Сам директор, имеющий чин генерала, и два его старых коллеги пришли в совершенный восторг от фотографий пушки и от обстоятельств, сопровождавших ее обнаружение. Они показали нашей привлекательной знакомой тысячи пушек, объясняя, что орудия с тюльпаном — французские, с блином — испанские и т. п., перебрав маркировку орудий, отлитых всеми государствами, членами Организации Объединенных Наций. В течение нескольких недель она встречалась с отставными адмиралами и генералами. Поиски проходили очень интересно — они вели от одного завтрака к другому, от одного коктейля к другому, от приема к приему с одним лишь результатом, что в поиски включался все расширяющийся круг проявлявших повышенный интерес «директоров», горевших желанием помочь.

Пушка уже была доставлена к нам на дом и вместе с ядрами, слоновыми клыками, горшками и кастрюлями была размещена на каменном полу в нашей столовой. По тому что произошло с пушкой, мы узнали о тех изменениях, которые влечет за собой пребывание железных предметов в соленой воде в течение столетий. Пока железные предметы находятся в морской воде, они сохраняют свою форму, но едва они выходят из воды, как начинают разрушаться. С ними происходит примерно то же, что и с людьми, описанными в книге «Потерянный горизонт». Находясь в стране Шангриле, они остаются вечно молодыми, но стоит им покинуть эту землю, как они стареют и умирают. Мало-помалу, распадаясь на мелкие чешуйки, погибала в ржавчине и наша пушка. С ее исчезновением пропало и последнее вещественное доказательство, по которому можно было опознать затонувший корабль с грузом слоновой кости.

XV

Призрак богатства

Лагуна Лю Ки — это водная могила опустившегося острова, одиноко лежавшего на внешнем рифе Флорида Кис. Когда-то это был настоящий остров, и существует легенда, что много лет тому назад на нем жил отшельник. Сейчас над водой не осталось ни единого следа от этого острова, однако время от времени после урагана из вод лагуны появляется песчаная банка, некоторое время рельефно выделяется на фоне синевы залива, а затем снова исчезает под волнами.

Где именно спит вечным сном отшельник Лю Ки, никому неизвестно. Чем он занимался под тропическим солнцем или же под сиянием ночных звезд — если и было известно, то давно уже забыто. Иные говорят, будто целыми днями он был занят тем, что таскал серебро из морской пучины. Если он действительно и нашел серебро, то он поступил умно, живя в одиночестве и никому его не показывая во избежание беспокойства, порождаемого человеческой алчностью. Следуя за Биллем Томпсоном, который обладал ястребиной зоркостью, мы направились в Лю Ки на поиски серебра отшельника. Много лет тому назад Билль обнаружил на рифе пушку и теперь взял нас с собой, чтобы произвести более подробное обследование. Вместе с нами ехали капитан Дэйв Дайк, который спас нас в свое время картофелиной в районе Ки Ларго, Мэри Рэнд и ее муж Джим Рэнд — по профессии изобретатель, служивший в парашютно-десантных войсках в период второй мировой войны.

Примерно в часе хода в западном направлении от местечка Марафон, почти вне видимости земли, Билль выключил мотор катера. Мы надели водолазные маски и ласты и поплыли поперек затопленного острова, на котором когда-то жил отшельник. Билль следовал за нами на катере. Постепенно теплая, яркая близость мелководья рифа сменилась таинственными ущельями и пещерами моря. В тени, отбрасываемой коралловыми массами, притаились черные груперы. Постепенно ущелья под нами углублялись. Мы ничего не видели, кроме устланных песком коридоров ущелий, серых стенок мертвых кораллов и синеватой дымки глубин.

— Вот в такой воде я обнаружил пушку, — говорил Билль, но его никто не слушал.

Дэйв, вырвавшийся в море дальше всех, плыл, как дельфин, лишь время от времени появляясь на поверхности, чтобы глотнуть воздуха.

— Осторожно! — крикнул он, — я вижу остроносую акулу длиной не меньше девяти футов!

Мы нырнули под воду и стали искать акулу, глядя в направлении моря, но ничего не увидели, кроме синей дымки.

Джим был дальше всех от акулы, а поэтому беспокоился меньше всех.

Мы все еще искали акулу, когда вдруг услышали крик Джима, находившегося ближе всех к берегу.

— Прямо под вами!

Дно под нами было сплошь покрыто продолговатыми балками, лежавшими большими кучами. По всей длине глубокий узкий пролив между коралловыми банками был забит остатками судна. На одной из таких банок огромный якорь на две трети скрылся в сплошном камне, как меч короля Артура. Скоба якоря была такой величины, что можно было проплыть сквозь нее. Глубоко в песке были видны пушки. Иные пушки стояли на дне, прислонившись к коралловым банкам. Две из них лежали крест-накрест на белом песке, а над ними со стенок, образованных мертвыми кораллами, висели, как паутина, серые скелеты морских вееров. Между пушками были разбросаны обросшие кораллами ядра, исковерканные металлические стержни и таинственные прямоугольные предметы величиной со строительные каменные блоки. Все они были одного размера. В каждой куче лежало по десятку и больше. Были и квадратные блоки. Некоторые из них лежали отдельно, а иные по два-три. Погребенные на дне предметы, накрытые коралловым покрывалом и затуманенные зеленой подводной дымкой, окружала мертвая таинственная тишина. Они напоминали надгробия индейцев племени майя, оплетенные лианами джунглей.

Дэйв нырнул на 30 футов и своим телом обвил один из таких продолговатых блоков. Взявшись обеими руками за углы, он пытался поднять его, но блок даже не сдвинулся с места. Он оставил блок и скрылся под козырьком рифа. Мгновение нам были видны только его зеленые ласты. На поверхности он появился задыхаясь, в большом волнении.

— Носовой платок, — сказал он. Не говоря ни слова зачем он ему нужен, Дэйв схватил платок, поданный ему Биллем, и снова исчез под водой. Он опять скрылся под козырьком кораллового рифа и оставался там более минуты. Затем он вылетел со скоростью ракеты и забрался в катер. Взмахом руки он откинул мокрые светлые волосы и поманил нас. Он осторожно развернул платок: в нем было полно монет и металлических пуговиц.

— Я их подобрал на песке, — прошептал Дэйв, — прямо из кармана тужурки утонувшего моряка. Он очистил от черной корки одну из монет. Мы едва могли прочитать дату — 1720. Металл блестел, словно золото, да и выглядел он, как золото. Дэйв надкусил его; он поддавался под зубом, как золото. Мы все бросились за борт и принялись за поиски в более мелком месте, но ничего не могли оторвать от дна. За исключением небольшого пятнышка песка, все дно было, как бетон. Оно представляло собой белую твердую массу из обломков коралла, армированную железными деталями затонувшего судна. Все крепко-накрепко спаялось. Но Дэйв спускался на глубину, где наши более нежные уши не могли выдерживать давления воды. Он превратился в морскую белку с пушистым хвостом, отыскивал всюду сокровища и собирал их в вызывавшую зависть кучу.

Время от времени он поднимался на поверхность, чтобы глотнуть воздуха, и, не слушая наши вопросы, вновь исчезал под водой. Его куча становилась все больше и больше.

Билль подсоединил к компрессору свою переделанную из противогаза водолазную маску. Он заявил, что спускается на дно, чтобы тросом поднять серебряный слиток. Огромные стеклянные глаза и втянутые резиновые щеки противогаза придавали ему вид огромного жука. Необычный гофрированный воздушный шланг, спускавшийся петлей на грудь, походил на дыхательное приспособление какого-то существа с другой планеты. Когда запустили воздушный компрессор, осунувшиеся резиновые щеки Билля раздулись и стали пухлыми и круглыми.

Захватив канат и ломик, он спустился в воду. Потеряв вес в воде, Билль не мог работать обычным способом; ему нужно было найти такой слиток, который он мог бы сдвинуть рычагом в горизонтальном направлении. Он выбрал слиток длиной всего в 30 дюймов и толщиной в 8 дюймов, но и этот оказался слишком тяжел. В конце концов Биль оторвал его от дна и с помощью Дэйва, который нырял к нему в маске и ластах, подвел под слиток две веревки, а концы их доставил на катер. Нам казалось, что через несколько мгновений на борту катера окажется первая партия в несколько сот фунтов серебра.

— Раз, два, взяли! — крикнул Билль. Мышцы четырех мужчин напряглись до предела. Катерок «Крис Крафт» дал крен на левый борт, все четверо тянули обеими руками предмет, который должен был составить целое состояние. Они едва могли приподнять один слиток.

— А ну, перехватите по одной руке за раз, — выдавливал Билль, но едва лишь одна рука отделялась от веревки хотя бы на мгновение, немедленно слиток опускался на дно.

Они вновь и вновь делали отчаянные попытки, но большая мертвая зыбь так раскачивала катерок, что они едва удерживали равновесие на скользкой палубе. Все потели и напрягались до последней степени, но слиток оказался слишком тяжелым. На катерке не было надстройки и нельзя было закрепить никаких механических приспособлений. Все встали в тупик. Барни — ученый, Джим — изобретатель, Билль — пионер, который сам решал все свои строительные задачи, и Дэйв, знаток мореплавания с морской хваткой, — все они стали в тупик. Они могли только приподнять со дна то, что, по нашему мнению, составляло целое состояние в серебре. На большее их не хватало. Утомившись, мужчины прекратили свои попытки, тоскливо глядя в море.

— Золото почти вдвое тяжелее свинца, — сказал Джим. — Что, кроме золота, так трудно поднять из воды!

— Если это серебро, — подсчитывал Билль, — то тут на самой поверхности дна в поле нашего зрения не меньше, чем на два миллиона долларов.

Весь катерок охватило уныние. Никому не захочется оставлять даже на одну ночь на дне моря такое огромное состояние. Лучшее, что мы могли сделать, это попытаться отломить кусочек для анализа.

Барни надел жукообразную маску Билля и спустился под воду с ножовкой и ломиком. Он надеялся отпилить кусочек металла, но слиток был покрыт толстой коркой белого камня. Сопротивление воды мешало наносить удары и было трудно отбить корку. Наконец Барни удалось отколоть маленький кусочек, и он доставил его на поверхность. Этот кусочек оказался спаянной массой кораллов, осевшей известковой соли и кремней. Та сторона кусочка, которая прилегала к металлу, была черная, как соли серебра.

Теперь очередь была за Джимом. Проработав полчаса ножовкой и ломом, он поднялся на поверхность совершенно обескураженный.

— Весь металл покрыт окисью, — сказал он, — когда я ударял по нему, то поднимались клубы черного дыма. Сам металл блестит, как серебро, но кремневый нарост так затупил пилу, что мне не удалось отпилить ни кусочка.

— Тогда, может быть, на сегодня достаточно, — сказал Билль, — уже поздно. Кроме того, мне не нравятся тучки. — Он указал на угрожающие массы облаков на фоне медно-красного неба.

На картонной обложке блокнота Джим нарисовал карту. Она была совершенно непохожа на истертую карту Острова Сокровищ, найденную Джимом Хоукинсом в сундуке капитана Флинта. Однако она была не менее любопытной. Джим, приставив край картонной обложки к глазам, визировал точки на горизонте. Он провел две прямые линии, сходящиеся в одном из углов обложки. Если к этому углу приставить глаз и смотреть в сторону лежащего вдали берега, то продолжение этих линий пройдет через разрывы береговой черты, заключенной между большими и малыми рифами. Затем Джим нанес жирный черный крест в том месте, где лежал наш затонувший корабль.

Дэйв, который не переставал нырять и производить исследования, поднял на борт свою таинственную кучу. В ней лежали шестифунтовое пушечное ядро, ствол мушкета, топор без ручки, бутылка из-под рома, а также высокая оловянная пивная кружка красивой формы.

— У меня там лично мне принадлежащие россыпи, — заявил Дэйв. Сняв с себя левый носок, он вытащил еще несколько монет, найденных в песке.

Если бы в этот момент отшельник Лю Ки подслушал наши мысли, то он получил бы полное удовлетворение от того, что жил один, оберегая свои сокровища. Если бы он затянул в наши головы, то глубоко в нашем мозгу в центрах примитивных эмоций он увидел бы наступающую бурю. Он был бы потрясен тем готовым разразиться ураганом, который он подсмотрел бы в «центре алчности» моего мозга.

Дэйв сидел в корме катера и соскабливал коралловый нарост с кружки. Олово сохранило свою чистоту и форму. У кружки была красивая ручка и крышка на шарнире, которая открывалась при нажатии рычажка. Дэйв поднес кружку к своим губам, нажал на рычаг, открыл крышку и заявил:

— Каждый вечер я буду п-п-попивать эль из этой кружки. Она будет служить украшением полочки над моим камином.

Это заставило остальных пять человек насторожиться. В течение последних пяти минут, по мере того как кусочки коралла выбрасывались за борт, а оловянная кружка приобретала все больший и больший блеск, каждый из нас мысленно представлял эту кружку в своем доме над собственным камином. При этом каждый думал про себя: «А не Даст ли коралл неприятный привкус пиву в этой кружке?»

Джим и Мэри имели все основания считать кружку своей, потому что Джим первый сегодня обнаружил затонувший корабль. Барни и я считали, что все на корабле должно принадлежать нам, потому что мы фактически были организаторами экспедиции, а кроме того, мы страдали от золотой лихорадки. Дэйв по аналогичным причинам считал, что затонувший корабль полностью принадлежит ему и чувствовал, что имеет особые права на кружку, так как он лично откопал ее в песке. Билль имел основания предъявить свои права на каждый предмет, находящийся на затонувшем корабле, потому что это он обнаружил давным-давно пушку и привел нас в Лю Ки. Кроме того, он коллекционировал оловянные кружки.

Дэйв поставил кружку, затем вытащил из своего кармана платок, наполненный монетами и пуговицами.

— Эти с-с-серебряные пуговички, — сказал Дэйв, — очень подойдут к моему з-з-зеленому пиджаку.

Вся компания замерла. До этого момента никому и в голову не приходила мысль о дележе трофеев. Теперь игра пошла всерьез; ставки были высокими, а все козыри находились в руках Дэйва. Кружку он держал в руках, а пуговицы и монеты лежали у него в платке. Все думали о серебряных слитках. Дэйв мог поднять десять штук, пока мы вытащим один. Пока он сидел на корме, позванивая монетами, остальные сбились в напряженно шепчущуюся группу. Каждый раз, когда слышался звон металла, давление нашей алчности поднималось на десять делений.

После долгого обсуждения была выделена делегация для ведения переговоров с Дэйвом. Она должна была заявить, что трофеи следует поделить при помощи жеребьевки. На обсуждение этого вопроса потребовалось двадцать минут. Меньше чем за две секунды плут снова превратился в героя.

— Разумеется, мы так всегда все и делим, — сказал Дэйв и продолжал соскабливать коралловый нарост с кружки и позванивать монетами.

Этот небольшой инцидент с оловянной кружкой показал мне, насколько острыми могут быть мои зубы и как быстро стая волков может обратиться против своего вожака. Алчность не легко излечивается. Я все еще думала, не спрятал ли Дэйв несколько монеток в другой носок. И я бы не успокоилась вполне до тех пор, пока нас всех не подвергли бы рентгеновскому осмотру, как это делают с рабочими алмазных приисков, когда они выходят из Кимберлейских копей.

XVI

Начало урагана

Мы провели сумасшедшую и беспорядочную ночь в гостинице Билля Томпсона. Следующий же день оказался еще более сумасшедшим. Мы все уже считали себя «миллионерами». Монеты были золотом, слитки — серебром, весь мир принадлежал нам. Но в центральной части Карибского моря, где зарождаются ураганы, происходят явления, которые нам не подвластны. Огромные воздушные массы начинали вращаться вокруг центрального района низкого давления.

Забыв о том, что барометр падает, мы связались с Хэлли Хэмлином, который все еще находился в местечке Марафон, занимаясь своей подводной лодкой. Мы с Барни предполагали на той же барже с рассветом выйти к месту гибели затонувшего корабля. Билль и все остальные, взяв водолазное снаряжение, должны были последовать за нами несколько позже на быстроходном катере «Крис Крафт». Мы намеревались поднять слиток. Этель Томпсон должна была поджидать нас на автомобиле и на максимальной скорости доставить образчик на грузовой самолет в аэропорте Марафон. Во второй половине дня нам должны были сообщить по телефону из Майами результаты анализа. Мы выяснили, что для защиты от грабителей морского дна, мы имели право обратиться к морской пограничной службе. Джим созвонился со своим адвокатом в Кливленде, чтобы осведомиться о законах, касающихся найденных сокровищ.

Блэкстоун дает «найденному сокровищу» следующее определение: «Любые деньги или монеты, золото, серебро, серебряная посуда или слитки, обнаруженные спрятанными в земле или в другом частном владении, если имя владельца найденного неизвестно, принадлежат королю. Но если имя того, кто спрятал это сокровище, известно или же станет впоследствии известно, то тогда владелец, а не король, имеет право на это сокровище».

В Англии сокровища, найденные в море, подпадают под статьи аналогичного закона. Если владелец сокровища неизвестен, то оно переходит к королю и должно быть «доставлено к районному приемщику».

Американские законы более мягкие. Если кто-либо найдет горшок золота в своем дворе, министр финансов имеет право определить, какая небольшая доля этого сокровища должна поступить в пользу правительственной казны. Если же сокровище найдено за пределами трехмильной прибрежной полосы, то федеральное правительство не может предъявлять вообще никаких прав на него. Любые ценности должны пройти через таможню. Если этим ценностям более ста лет, то пошлина не взимается. При превращении этих ценностей в деньги они подвергаются обложению налогом, как доход. Каждый искатель сокровищ должен мечтать о том, чтобы у него был погреб, полный серебра, а в Лю Ки было достаточно серебра для всех нас.

В пятницу тринадцатого октября, еще задолго до того как передали по радио прогноз погоды, мы встретились с Хэмлином на барже. При отходе от причала нам бросились в глаза подозрительные серые массы кучевых облаков, громоздившихся в предрассветном небе. В фарватере около Бахиа Хонда отработавший свое мотор чихнул и заглох. Казалось, что все — и стихия, и техника — сговорились, чтобы не пустить нас в Лю Ки. Баржа стала беспомощно дрейфовать под влиянием быстрого течения и поднимающегося ветра. Однако притягательная сила серебра поборола мощь ветра, и мы скоро снова стали пробиваться через водяные валы, которые при обычных обстоятельствах заставили бы нас повернуть обратно.

Когда мы приблизились к Лю Ки, утреннее небо потемнело; волны, пенясь, с силой разбивались о рифы. Резкие порывы ветра ударяли о неуклюжую надстройку баржи, заставляя ее переваливаться на волнах, как утка. Следуя по карте, мы подошли на расстояние тридцати футов от места, где затонул наш корабль. Обнаружив пушку сквозь стеклянный стакан, мы бросили якорь, Хэмлин выключил дребезжащий моторчик и снова стал чинить его.

От холодных брызг кожа покрылась мурашками. Дрожа, Барни и я надели водолазные маски и ласты и спустились в воду, чтобы разведать затонувший корабль. Холод темных вод пронизывал нас до костей. Коралловые банки теперь выглядели мрачными и угрожающими. Баржу далеко отнесло к западу. Нас подбрасывало волнами прибоя. Мы оказались одни среди бушующего моря. На дне лежал покрытый кораллами якорь, глубоко вросший в коралловый риф. Барни стал нырять, обследуя дно под козырьками рифов. Он поднял на поверхность круглое металлическое кольцо, покрытое зеленоватой коркой.

— Это обруч с бочки; возможно, в этой бочке лежали деньги, — сказал Барни. Шторм нисколько не повлиял на его оптимизм. Перебирая ногами в воде, он соскабливал своим ножом соли, покрывавшие обруч. Под коркой оказалась медь.

— Я сейчас поплыву на баржу, — продолжал он и вдруг воскликнул: — Джен, баржу относит.

Баржу сорвало с якоря, и ее несло с большой быстротой прямо на риф. Мы кричали, но наши голоса относило в сторону сильным ветром. Хэмлин находился в машинном отделении, приводя в порядок мотор. Услышать нас он не мог, но мы продолжали кричать ему. Ответа не было. Я поплыла к барже, делая отчаянные усилия, чтобы ее нагнать. Но течение относило ее с неменьшей скоростью.

— Осторожно, Дженни, — крикнул мне Барни, — может быть, потребуется добираться вплавь до берега, а до него далеко.

Я остановилась, и мы стали кричать вместе. На этот раз Хэмлин услышал нас и вышел из каюты. Не прошло и мгновения, как он выбросил запасной якорь. Мы подплыли к барже и забрались на борт.

— Посмотрите, что случилось, — сказал Хэмлин, — веревочный канат перерезало о кораллы. Он показал нам разорванный конец. Попробуйте нырнуть и поправить якорь. Если это вам не удастся, то через каких-нибудь пять минут произойдет то же самое.

По всей палубе были разбросаны части мотора. Нам казалось, что на ремонт потребуется затратить целый день. Барни нырнул в воду, чтобы поправить якорь. Якорь лежал на глубине сорока футов, а канат терся об острые зубы кораллов. Барни погрузился как можно глубже под воду, держась за канат. Он дергал за туго натянутый канат, но даже не мог хотя бы слегка его согнуть. Он вылез из воды весь посиневший и обескураженный.

Хэмлин уже возобновил работу над мотором. Из всего ассортимента лежавших на палубе частей он выбрал распределитель магнето, осторожно обтер его хлопчатобумажной ветошью и стал любоваться его блестящей поверхностью. Совершенно забыв о том, что старую баржу вот-вот снесет на рифы, он работал с терпением и точностью часового мастера. Казалось, что он наслаждался каждой минутой этой работы. Он разобрал распределитель, и количество частей на палубе умножилось.

Через пять минут перетерся и лопнул второй канат, и нас понесло. Баржа приближалась к рифу. Здесь было мельче, и волны разбивались вокруг нас. Лишь один крюк маленькой кошки, приспособленный Барни к обрывку якорного каната, держал нас в двадцати ярдах от рифа. Хэмлин, не отрываясь, продолжал методически ремонтировать мотор. Барни вытащил спасательные пояса и обдумывал, как соорудить из них плот. Мне было приказано сидеть на носу и наблюдать, как рвутся волокна веревочного каната с кошкой. Когда кораллы распиливали натянувшийся канат, я поняла, что должен был чувствовать Дамокл, когда он бросал взгляд на меч, висевший над его головой на одном единственном волоске.

Ветер крепчал, и волнение на море усиливалось. На берегу подняли сигналы, предупреждающие о шторме. Билль уже слышал предупреждение о шторме по радио. Зная, что мотор на барже уже старый и ненадежный, он немедленно, взяв Дэйва и Рэндов, отправился предупредить нас об опасности. А наступала настоящая опасность. Едва они отошли от стенки, как были подняты красно-черные флаги — сигнал урагана. Приближавшийся шторм являлся началом урагана 1950 года, который нанес Майами ущерб, исчисляющийся миллионами долларов.

Вначале мы заметили на горизонте точку, впоследствии оказавшуюся катером «Крис Крафт». По мере его приближения мы видели, как этот игрушечный катерок зарывался носом в волны. Казалось, он собирался нырнуть в каждую набегавшую волну, чтобы больше уже не вынырнуть. Катер был построен для озер и рек. Рубка была большой и открытой, ее не закрывал даже тент, и, несмотря на это, катер находился здесь, в море, идя впереди урагана. Хотя Билль и не посмел вывести его за наветренную сторону рифа, мы тем не менее обрадовались катерку. Крики Билля заглушались ветром и не доходили до нас. Но по его знакам мы поняли, что он будет ждать нас и окажет помощь, если баржу разобьет о скалы.

Количество частей мотора на палубе сокращалось. Хэмлин по одной вставлял их в мотор. Каким-то чудом мотор сразу же завелся. Мы перерезали канат, оставив крюк заклиненным в коралловом рифе, и направились домой.

Едва катерок «Крис Крафт» вышел из-под прикрытия рифа, как попал под огромные волны, ударявшие в корму. Мы поняли, что он попал в беду. Накатывавшиеся волны залива высоко поднимали его, сбивали с курса; катер скатывался с волны и наполовину погружался в следующую волну. Зеленая вода перекатывалась через палубу, заливая рубку. Джим и Мэри при помощи спасательных поясов и брезентов пытались по возможности не допустить затопления рубки. Дэйв из всех сил вычерпывал воду, а Билль, стоявший у руля, пытался сбалансировать катер на волнах. Мы напряженно прислушивались к неровному стуку нашего мотора, а глаза наши были прикованы к катерку, на благополучное возвращение которого было все еще очень мало надежды. Ветер нес нас к берегу поперек фарватера Хок Ченнел, под защиту рифов.

В Марафон мы пришли раньше урагана. Больше того, мы успели сесть на последний самолет, поднявшийся с аэродрома Майами еще до того, как ураган достиг своей полной силы. После этого в течение семи месяцев и двадцати дней нам оставалось лишь грызть ногти и ждать, пока погода и наступление отпускного времени позволят нам вернуться на Флорида Кис.

XVII

Подъем слитка

Когда мы нашли монеты и слитки в Лю Ки, единственно, что нас беспокоило — грабители морского дна и подоходный налог. Кусочек коралла, отколотый от слитка, не уступал по черноте солям серебра, но с течением времени он приобрел небольшой оттенок ржавчины.

Из тех монет, что мы подняли, две оказались достоинством в четыре мараведиса каждая, чеканки XVII века. Они были странной формы и относились к периоду правления Филиппа III короля испанского. Часть монет — французские, были и скандинавские «эре». Каким образом могли скандинавские деньги оказаться на затонувшем испанском галеоне? Мендель Петерсон, молодой энергичный специалист по морской истории из Смитсоновского института, сообщил нам, что серебро обычно отливалось слитками весом не более 70 фунтов, а не массивными чушками, которые не смогли поднять четверо мужчин. Здравый смысл нам говорил: маловероятно, чтобы все сокровища доброго деда Мороза — Санта-Клауса были похоронены в коралловых рифах Лю Ки. Тем не менее мы предпочитали думать то, что нам хотелось, пребывая в том же состоянии доверчивости, в каком находилась наша дочка Джоун, когда однажды на рождество она сказала нам:

— Хотя я и не верю в Санта-Клауса, но давайте все же оставим для него стаканчик молока.

Мы вернулись в Лю Ки в июне месяце, в самое спокойное и теплое время года. Слиток, который семь месяцев назад мы тщетно пытались поднять, теперь медленно поднимался, преодолевая толщу прозрачной воды. По мере приближения к поверхности он вызывал легкое волнение теней. Наконец он разорвал барьер между морем и воздухом, тяжело описал полукруг над водой и опустился на палубу.

Кто-то в этот момент выключил воздушный компрессор. Наступила мертвая тишина. Барни принес из рулевой рубки компас. Если стрелка подпрыгнет, то это будет означать, что мы подняли железо, если же стрелка не подпрыгнет, то прыгать будем все мы, от радости. Компас уже приблизился на один фут к слитку. Стрелка, а с ней и все наши надежды задрожали. Затем стрелка наклонилась вниз. Серебро, которое в течение семи месяцев делало нас миллионерами, оказалось «плодами Мертвого моря, которые соблазняют глаз, но превращаются в пепел при прикосновении губ».

XVIII

Подъем остатков корабля, затонувшего в Лю Ки

Проблема подъема затонувшего в Лю Ки корабля оказалась куда более сложной, чем та, с которой столкнулся сэр Уильям Фиппс в 1682 году. Во время самого удачного поиска сокровищ, который когда-либо был известен в истории, он писал:

«Большая часть сокровища лежала на корме за грот-мачтой. Эта часть корабля настолько обросла кораллами, что убрать их совершенно не представлялось возможным».

Фиппс предпринял подъем сокровищ с затонувшего корабля «Золотой Лев Арагонский» всего через 38 лет после того, как этот галеон наскочил на Амброджиан — риф отмелей Сильвер Шоалс. Но когда Фиппс обнаружил этот затонувший корабль, он уже весь оброс кораллами.

Наш корабль обрастал кораллами в пять раз дольше, чем корабль Фиппса. Кроме того, мы не были уверены, что наиболее доступные ценности не были извлечены другими искателями сокровищ вскоре после того, как он затонул. Тридцать футов воды едва ли были большим препятствием для водолазов тех времен, хотя и не обладавших достаточно хорошим оснащением, но отличавшихся большой отвагой и находчивостью. Джон Тэйлор, очевидец подъема ценностей под руководством Фиппса, в своих записках указывает, что водолазы пользовались «большими водолазными бочками», имевшими форму колоколов. Эти колокола имели десять футов в диаметре и шесть футов высоты. Их опускали под воду при помощи грузил, останавливая колокол в трех футах от дна, чтобы водолазы-индейцы могли «забираться под эти бочки и подышать воздухом». Таким образом было поднято «170 тонн серебра в виде долларовых монет, металлических слитков, серебряных блюд, кувшинов, тарелок. Стоимость поднятого серебра и золота составляла не менее 1 490 000 фунтов стерлингов». В этой безумной борьбе за подъем золота и серебра, затопленного на отмелях Сильвер Шоалс, участвовало более ста лодок и других небольших судов и триста водолазов индейцев.

Лодки XVII века и водолазы-индейцы едва ли представляли собой более дикую картину, чем наша армада, когда она подошла к тому месту, где затонул корабль в Лю Ки. На палубах трех судов толпились пятнадцать взрослых и девять детей. Кроме того, на них было свалено четыре воздушных компрессора, набор водолазного снаряжения, шланги брандспойтов, водяные насосы, ломики и наконец лебедки.

Из трех судов самой нелепой была все та же неуклюжая старая баржа. Надстройка в виде домика на палубе этой старой морской курицы была изукрашена разноцветными пятнами одежды водолазов, вывешенной для сушки. Вместо флагов и парусов на мачтах были подняты брюки и рубашки супругов Рэнд. Когда баржа едва переползала через волны, стрела силовой лебедки болталась позади, наподобие ощипанного хвоста. Красивые законченные белые линии «Голубой Цапли» — яхты Эда Линка, лишь подчеркивали неуклюжесть очертаний нашей доисторической птицы-дронт. Еще никогда не случалось, чтобы такие птицы, как цапля и дронт, ходили в паре.

Мы находились на борту тридцатифутового рыбачьего катера Гарри Рита — «Маленький Кит». Помимо нас, на борту были наши четверо детей, Мак Ки — «Серебряный Слиток» и историк Пит Петерсон, который работал в Смитсоновском институте. На катере лежали воздушные компрессоры, а также мощный нагнетательный насос для подачи воды в брандспойт.

Наконец наша флотилия прибыла к месту назначения. Под крики и проклятья все три судна встали на якорь, после чего их развернуло по течению. Все концы, тросы и канаты переплелись и перепутались. Вскоре начался невообразимый шум. Мак Ки запустил свой, мощный нагнетательный насос; Томпсон включил сорокафутовый компрессор пневматического земснаряда. Все шесть водолазов запустили свои воздушные компрессоры. Шума и треска было больше, чем от тысячи клепальных молотков. Все это сопровождалось криком и визгом. Наши дети в водолазных масках и с ластами на ногах ныряли, как семейство игривых дельфинов. Их можно было видеть повсюду: под водой, на поверхности, под судами, за кормой судов, вылезающими из воды и спускающимися в воду по лесенкам. Благодаря быстроте движений их, казалось, было втрое больше. Но когда умирающие от беспокойства матери начинали их считать, одного или двух постоянно не хватало.

По мере того как операция по подъему сокровищ развертывалась, возрастало и возбуждение, а также шум и путаница. Между судами, извиваясь, подобно удаву, черный шланг пневматического земснаряда выбрасывал настоящий фонтан пенящегося песка. Сильное течение относило в сторону спасательные пояса и другие непривязанные предметы. Привлеченные необычным оживлением, повсюду кружили десятки морских щук. Когда мы потрясали копьями, выбрасывая целые потоки пузырьков, и угрожающе ударяли по воде, морские щуки только подходили поближе к нам. Они лежали в воде наискосок, злобно глядя на нас. Попеременно открывая и закрывая свои огромные пасти, они подплывали к нам со всех сторон. Каждый плавал, держа открытыми три глаза: один смотрел в сторону морских щук, другой следил за детьми, а третий искал сокровища.

Когда под водой находились все шесть водолазов одновременно, то поднималась совершенно невообразимая суматоха. Если смотреть в воду сверху, то можно было видеть шланги всех шести водолазных приборов «Джекки Браун», шланг подачи воды к брандспойту, шесть якорных канатов, веревки, на которых висели две корзины для подъема сокровищ, подъемные канаты для водолазов, отводящий шланг земснаряда и наконец шланг, подающий под давлением воздух к земснаряду. Все эти концы, казалось, переплелись и образовали узел, который распутать было совершенно немыслимо. На самом же деле в Лю Ки царило некое подобие анархического порядка. С течением времени каждый отдельный участок экспедиции выработал свой план действий.

Детям был отведен надувной резиновый плот в качестве оперативной базы. В нем сидел девятилетний мальчик с переломом руки, которая была в гипсе. Когда он чувствовал, что за ним переставал следить родительский глаз, он немедленно спускался в воду. Держась на поверхности при помощи спасательного пояса, он плавал вокруг надувного плота, держа кверху свою руку в гипсе, как Статуя Свободы факел. Его обнаружить было нетрудно.

Восьмилетняя Сюзи, которой с трудом удавалось преодолевать сильное течение, носилась взад и вперед между катерами, держась за фыркающий, изрыгающий песчаную пену шланг земснаряда.

Наш сынишка Джордж, разодетый в мексиканское сомбреро и красную спасательную куртку, чаще всего нырял в камбуз. С независимостью, свойственной его шестилетнему возрасту, он уединялся среди воющих компрессоров. Там он сидел на ящике из-под бутылок кока-кола, насыщаясь бутербродами собственного изготовления: четыре соленых галетки между двумя толстыми ломтями черствого хлеба.

Старшие дети помогали в работе. Анна и Джоун выполняли роль связных. Они ныряли, чтобы выправлять шланги, освобождая их, когда они запутывались в кораллах. Девочки доставляли лопаты и ломы на дно для водолазов. Женщины обычно являлись обеспечивающими у своих мужей или же наоборот. Им поручалось травить или выбирать воздушные шланги, чтобы они не запутывались в кораллах. Каждый из водолазов работал соответственно своим наклонностям. Джим Рэнд был исследователем и искателем приключений. Он прикрепил к своему двухсотфутовому шлангу много пробковых поплавков, чтобы шланг, держась на поверхности, не запутывался среди кораллов. Хорошо держа равновесие и лишенный в воде всякого веса, он парил над головами прочих водолазов, как гарпия, и кидался вниз на водолазов, чтобы выхватить пушечное ядро или еще что-нибудь из их рук. Джим Рэнд обследовал дно на всю длину своего двухсотфутового шланга. Он обнаружил отдельную собственную россыпь пушечных ядер. Из этой россыпи он постоянно наполнял проволочные корзины для сокровищ.

Барни и Билля Томпсона можно было узнать только по ногам. Они лежали на дне без движения. Их тела были спрятаны под козырьком рифа. Трехфутовый групер принялся грызть ногу Билля Томпсона, обутую в теннисную туфлю. Огромная черная щетинозубая рыба клевала зеленые ласты Барни. Они оба работали с земснарядом в том месте, где год назад Дэйв Дайк в рыхлом песке нашел несколько монет. Компрессор, находящийся на поверхности, подавал сорок кубических футов воздуха в минуту к входному отверстию чугунного основания земснаряда. Воздух поднимался по жесткому резиновому шлангу, засасывая песок и крошки кораллов. Земснаряд, отсасывая песок, образовал большую яму у основания рифа. Песок стекал по ее краям равномерным потоком и исчезал во всасывающем отверстии земснаряда. Среди песка и кусочков кораллов обнаруживались кости, осколки стекла, черепки, а иногда и монетка. Билль отбирал их и клал в свой мешок. Барни тем временем кинжалом отбрасывал куски коралла, которые забивали фильтр земснаряда. Они работали таким образом по нескольку часов без перерыва. Равномерный поток песка словно гипнотизировал их. Если бы рыбы отъели им ноги, то они этого даже и не заметили бы.

На противоположном конце песчаной площадки на корточках, напоминая статую Будды, сидел Мак Ки с металлическим водолазным шлемом на голове. В руке он держал шланг, по которому подавалась вода под высоким давлением. Он направлял струю так осторожно, что она едва шевелила поверхность песка, смывая его слой за слоем. Смываемый песок тут же относило течением. Иногда в ямке оказывался кусок коралла. Мак Ки направлял струю на подстилавший песок. Лишив коралл опоры, он высвободил его и легко отстранил. В воде коралл настолько легок, что куски его величиной с человека можно поднимать и отбрасывать. Когда Мак Ки направлял струю, выбрасываемую шлангом, прямо вниз, кусочки коралла летели со дна, как осенние листья, гонимые ветром. При этом обнажались изъеденные червем доски и балки корабля и сами щетинконогие черви, виновники разрушения. Металлические предметы, более тяжелые, чем песок, не поддавались воздействию струи. Поскольку мы искали металлические предметы, мы поднимали любые куски коралла, почерневшие от окиси железа или серебра, и все предметы прямой или симметричной формы, которую придает вещам рука человека. Мак Ки обладал шестым чувством, помогавшим обнаруживать такие предметы. Он показывал их мне, когда я работала с ним на полоске движущегося песка. Однажды я увидела «золотую» монету. Мак Ки и я бросились за ней одновременно, но я оказалась быстрей его и в моей руке заблестел диск желтого металла, обрамленного кораллом. Я приблизила свою водолазную маску «Джекки Браун» к шлему Мак Ки, прислонив металл к металлу, и выкрикнула:

— Это дублон?

В ответ он повернул большой палец вниз. Это оказалось медной пряжкой форменного пояса.

За все время компрессор отказал лишь один раз. Но стоило этому случиться, как одна беда последовала за другой. Я плавала на поверхности, наблюдая за работой водолазов. Преодолевая сопротивление воды, они продвигались по дну с плавностью, свойственной кадрам замедленной съемки. Барни в водолазной маске «Джекки Браун» был связан с нашим судном пятидесятифутовым шлангом; он усердно отодвигал огромный кусок коралла, заваливший одну из пушек. Мак Ки в водолазном шлеме полз по дну, отбрасывая песок мощной струей воды. Морская щука, висевшая в воде за его спиной, угрожающе выглядывала из-за его плеча. Вдруг показалось, что Барни схватили конвульсии. Замедленный темп и плавность в движениях исчезли. Он неистово дергал аварийный зажим пряжки своего двадцатифутового свинцового пояса и тут же схватился за аварийные зажимы маски. Затем, резко оттолкнувшись от дна и выбросив целые облака пузырьков, вылетел на поверхность с тридцатифутовой глубины.

— Компрессор отказал, — выговорил он, держась за меня.

Шум от компрессоров и водяных насосов был настолько оглушающим, что никто не заметил, когда один из компрессоров вдруг перестал работать.

— Мак Ки тоже подключен к этому компрессору, — крикнула я, стараясь перекричать шум и треск. Бросив взгляд на дно, мы увидели, что и Мак Ки попал в беду. В его водолазном шлеме был некоторый запас воздуха, который обеспечивал ему минуту или две безопасности, после того как воздух перестанет поступать. Он сразу сообразил, что случилось, и пытался добраться до подъемного каната раньше, чем у него иссякнет запас воздуха. Он устремился к канату, похожий на пытающегося бежать лунатика. Канат этот находился в сорока футах от него, а в его шлеме вода уже подступала к подбородку. Он понял, что добраться до каната ему не удастся. Тогда он стал осторожно снимать с себя шлем с таким расчетом, чтобы не замочить телефоны. Но тут он почувствовал, что задыхается, и понял, что время вышло. Резким движением Мак Ки сбросил шлем и рванулся к поверхности. Его обеспечивающий тоже нырнул в воду и помог ему подняться. У Мак Ки изо рта и ушей шла кровь; его рвало водой, которой он наглотался.

— Насчет крови не беспокойтесь, — наконец выговорил он. — Я порезался о шлем.

Мы ползком выбрались на борт катера, чтобы выяснить причину отказа компрессора. Оказалось, что бак двигателя привода был заправлен этилированным бензином, вместо чистого. Другой катер обеспечивал трех водолазов, снаряженных масками «Джекки Браун». В этот момент один из двух моторов этого катера, приводивших в действие один и тот же компрессор, отказал. Но там был запасной баллон с воздухом и, кроме того, один из моторов продолжал работать. Барни нырнул под воду за одним из водолазов, а тем временем Билль вытягивал второго за воздушный шланг. Третий водолаз был где-то в ста футах от нас. Его воздушный шланг запутался в кораллах, и мы не могли даже определить место его нахождения по пузырькам воздуха, выпускаемым из маски. Предупредить его быстро не было никакой возможности. Пока мужчины занимались запуском мотора, я перевязывала истекающего кровью Мак Ки. Он, казалось, грустил по поводу того, что его отделили от водолазного шлема, с которым он почти сросся.

Печально глядя в воду, Мак Ки сказал:

— Представьте, меня охватило там, внизу, странное чувство; мне показалось, что, снимая шлем, я вместе с ним снял свою голову и оставил ее на дне.

Когда случится что-нибудь неладное с водолазным шлемом, то в нем есть небольшой запас воздуха. Когда же вдруг откажет водолазное оборудование «Джекки Браун», то все происходит внезапно. Ощущение создается такое, будто образовавшаяся пустота высасывает из пустых легких последние остатки воздуха. Человек оказывается на дне совершенно без воздуха. Если водолаз хорошо изучил устройство этой маски, может быстро отстегнуть застежки и автоматически снять маску, то у него еще есть время, чтобы выбраться на поверхность. Если же он поддастся панике и забудет, как отстегиваются застежки или не сможет снять свинцовый пояс, тогда он сразу попадает в тяжелое положение.

Если маску заливает морская вода, то положение водолаза столь же опасное, как и в том случае, когда прекращается подача воздуха. Последнее случилось с нашей двенадцатилетней дочкой Джоун, когда она впервые спустилась под воду в водолазной маске «Джекки Браун». Свинцовый пояс ей накинули на плечо, чтобы в случае необходимости она могла его быстро сбросить. Очутившись в воде, она поплыла вниз головой ко дну. В этот момент свинцовый пояс соскользнул с плеча и погрузился на дно. Джоун бодро устремилась за поясом, но воздух в маске делал ее легкой, как пробка. Загребая воду руками и работая во всю своими зелеными ластами, она сначала опустилась на 15 футов, а затем и на все 20. Преодолевая плавучесть своего тела, она быстро утомилась и стала чувствовать, что задыхается. Вдруг ей показалось, что воздух вообще перестал поступать.

— Компрессор отказал, — подумала она и устремилась к поверхности. Что-то рвануло ее назад, согнув вдвое, и потянуло с силой ко дну. Воздушный шланг ее маски петлей охватил кусок коралла, она оказалась в ловушке в десяти футах от поверхности. Привязанная ко дну воздушным шлангом, она задыхалась и от испуга не могла понять, что случилось.

Если бы Джоун была опытным водолазом, она сначала отдышалась бы, а затем, подтягиваясь по шлангу, она добралась бы до дна и освободила шланг от коралла. Можно было бы отстегнуть аварийные застежки и сбросить маску, а затем выскочить на поверхность. Но она, впервые спустившись под воду, попала, как ей казалось, в ловушку. Задыхаясь, она пыталась сорвать с себя маску, но маска была крепко-накрепко притянута ремешками к ее лицу. Джоун совершенно забыла, что нужно отстегнуть застежки. Она опять рванула маску и ей удалось слегка оттянуть ее. Вода хлынула в маску, залила ей рот и нос. Она задыхалась. В отчаянии Джоун стала тянуть воздушный шланг, стараясь освободить его от дна, но он застрял намертво.

Прошло всего десять секунд, но Джоун они показались вечностью. Наблюдавший за ней сверху Барни увидел, как она билась с шлангом; он нырнул к ней и отстегнул маску. Едва удерживаясь, чтобы не глотнуть воды, полузадохнувшаяся она благополучно вынырнула на поверхность. Но через десять минут Джоун уже была под водой в этой же водолазной маске.

Хрупкая и грациозная яхта Эда Линка — эта изящная «Голубая Цапля» — уже схватила самую крупную добычу, которую когда-либо хватали цапли. Эта операция проходила не без участия сложнейших механических приспособлений.

Эд Линк — изобретатель прибора для обучения слепому полету — имел склонность к сложным системам блоков и талей. Он поднимал одну из пушек, весившую 2500 фунтов. Ему в этом деле помогал Виталий, жилистый с темным загаром канадец французского происхождения. Виталий был гидом, который в душе предпочитал иметь дело с лосями, нежели с акулами, и пользоваться веслом, а не парусом. Вдвоем Эд и Виталий приспособили блоки и тали и, совершенно не беспокоясь о скором наступлении вечера, подготовились к подъему пушки. Эд ненадежно пристроился на мачте, просовывая конец через блок. Весь его вид показывал, что он решил поднять пушку, даже если на это придется потратить всю ночь.

Вполне понимая настроение Эда, навеянное подъемом первой пушки, Барни и я вызвались остаться с ним, чтобы помочь ему в этом деле. Наступали сумерки, а мы находились в двадцати милях от ближайшего порта. Баржа и рыболовный катер уже ушли. Крики и смех детей утихли. Линия берега постепенно исчезала в последних угасающих лучах солнца. «Голубая Цапля», убрав свои крылья, покачивалась на волнах, как птица, устроившаяся на ночь. Мы были одни. Наступала ночь, а под нами были остатки таинственного корабля.

У Эда был слабенький электрический компрессор, который обеспечивал подачу достаточного количества воздуха на глубину пятнадцати футов. Однако на глубине тридцати футов количество подаваемого воздуха сокращалось на четверть. Поэтому дышать приходилось, соблюдая все правила экономии. Мы терпеливо работали на дне, освобождая одну из лежавших в проливе девятифутовых пушек от песка и кораллов. Мы обвязали пушку тросом с обоих концов и, вращая вручную лебедку, дюйм за дюймом оторвали пушку от дна. Эта работа была очень изнурительной. Пушка поднималась медленно, сильно накренив «Голубую Цаплю». Когда пушка была примерно на уровне киля, один из тросов соскользнул, и дульная часть пушки стала смотреть на дно. Только трос, обвязанный вокруг казенной части, поддерживал ствол в вертикальном положении под водой.

— Кто-то должен спуститься под воду и завести петлю под пушку, — сказал Эд, сидя на верхушке мачты. В этот момент он подвязывал блок к новому месту.

Барни работал на лебедке; он не высказал желания прыгнуть за борт. Виталия даже штыком нельзя было бы заставить спуститься в воду. Едва я нырнула, как поняла, почему никто добровольно не хотел принимать ванну. Вода была черная, пушка белела, как привидение. Щетинозубая самка, которая устроила в жерле свое логово, бесцельно металась вокруг раскачивающегося дульного среза. Ниже ничего не было видно, кроме черноты темнеющего моря. Я работала быстро, стараясь подвязать жесткий трос у казенной части, царапая себе руки о коралловую корку. Я постоянно оглядывалась назад, опасаясь, что ко мне подкрадывается морская щука или акула, и поближе прижималась к раскачивающейся пушке. В конце концов мне удалось заарканить пушку. Эд подтянул конец троса, и пушка снова легла параллельно килю. Когда я появилась на поверхности, Виталий стоял у борта, свесившись над водой.

— Торопись, торопись! — кричал он, — вода вся почернела. Я с радостью взобралась на борт яхты.

«Голубая Цапля» была полностью оснащена для выходов в море. У нее был мотор, паруса и штурманские инструменты. Эд, который написал целый труд по вопросам аэронавигации, конечно, разбирался и в мореплавании. При помощи транспортира и параллельных линеек он тщательно проложил на карте курс на Марафон. Мелькающий луч на циферблате эхолота указывал каждое изменение глубины. Маяк Америкэн Шоалс на десять миль к западу каждые пять секунд мигал красным светом. Пока мы находились в красном секторе проблеска этого маяка, мы могли быть уверенными в том, что следуем по безопасному пути в черноте моря. Карта в рубке воспроизводила в миниатюре каждую деталь темного пространства, по которому пролегал наш путь. Искусство кораблевождения позволяло в темноте окружающей нас ночи ориентироваться по глубинам, секторам проблесков и градусам, обозначенным на карте.

В течение семи часов сквозь непроглядную тьму морских просторов мы волокли поднятую пушку. Зыбь Гольфстрима покачивала накренившуюся яхту, ударяя пушку о ее борт. «Поднимались и падали звезды». После полуночи Южный Крест низко опустился, а затем исчез за горизонтом. Огромное созвездие Скорпиона поднялось от южного горизонта к зениту. Чернота небес как будто выливалась из ковша перевернутой Большой Медведицы, которая медленно двигалась на запад. Далеко на востоке яркие звезды Алтаир, Вега и Денеб сверкали в летнем треугольнике. Постепенно и они угасли, растворяясь в мягком жемчужно-сером рассвете. Палуба была мокрой от росы, когда мы, подойдя к причалу в Марафоне, ручной лебедкой осторожно опустили пушку рядом в грязь.

Как только пушка оказалась на берегу, Пит стал обрабатывать ее кузнечным молотом. Дюймовый нарост кораллов кусками отваливался, обнажая гладкий черный металл пушечного ствола. Из дульной части выглядывала деревянная дульная пробка, когда-то защищавшая канал ствола от соленых брызг. Она была вся изъедена морскими червями, которые извивались в червоточинах. Пушка была обвязана остатками просмоленного каната, которым когда-то она закреплялась. Этот канат удерживал ее на месте при откате после выстрела и во время качки. Когда длинный гладкий ствол очистился от кораллов, на нем обнаружился грубый выпуклый знак.

— Роза Тюдоров с короной, — воскликнул Пит, — эта пушка английского происхождения.

Эмблема была немногим больше серебряного доллара. Над ней еще располагался мальтийский крест и широкая стрела. Это указывало на то, что погибший корабль входил в состав английского военно-морского флота. С XVI века стрела применялась для обозначения государственной собственности. Происхождение этой стрелы неизвестно, но существует версия, утверждающая, что этот знак произошел от древнего кимврийского знака, символизировавшего три луча божественного света, падающего на друидов круг.

Такая же широкая стрела была обнаружена на крепежной плите — неотъемлемой части снаряжения корабля. Пушку еще можно снять с захваченного корабля и поставить на другой, но с крепежной плитой этого сделать нельзя. Такую же стрелу мы обнаружили и на обручах пороховых бочек. Обручи изготовлялись из меди, чтобы при ударах одной бочки о другую не высекалась искра в пороховом погребе. Корабль носил тяжелое вооружение; мы подняли более ста пушечных ядер. Большинство из них были весом в 6 и 12 фунтов. Кроме того, мы обнаружили спаренные ядра со стержнями. Были найдены также пули величиной со сливу, которыми стреляли из фальконетов. На дне было много мушкетных стволов, маленьких свинцовых мушкетных пуль, а также картечи. Все это было покрыто необработанными кремнями, которые, возможно, составляли часть корабельного груза.

Двор Билля Томпсона был забит тяжелыми от заключенного в них металла кусками кораллов всевозможных форм и размеров.

Мы с надеждой вспомнили о случае, описанном сэром Уильямом Фиппсом. Однажды он ударил железным молотом по куску коралла, поднятого с места гибели «Золотого Льва». Коралл раскололся и «в нем было обнаружено 7600 долларов. Доллары полностью сохранили свой яркий блеск и ничуть не потемнели от пребывания в воде». Мы никогда не знали, что еще нам попадется.

Пит с терпением и осторожностью скульптора работал молотком и зубилом, раскалывая огромные куски коралла. В самом сердце этих кусков обнаруживались разного рода предметы. Так, были найдены окуляр оптического мореходного прибора, несколько топоров и точильный камень, сохранивший следы точки на своей поверхности. К коллекции присоединились сломанный фонарь, дверной замок и оправленный в серебро обломок хрустального кувшинчика для мази. Среди черепков имелся глазированный обломок ночного горшка.

В песке и кораллах была найдена 41 кость; по определению Смитсоновского института из них 25 костей принадлежало домашней корове, 11 — домашней свинье. Пять костей принадлежали не млекопитающим животным. Возможно, это были черепашьи кости. Похоже на то, что мы взломали судовую баталерку. Человеческих костей здесь и не было, как и на первом нашем корабле с грузом слоновой кости.

Каким-то образом из нашего поля зрения выпал один кусок коралла. Год спустя один из детей Эда Линка нашел его и, отбив коралловую корку, обнаружил редкий, прекрасно сохранившийся оловянный чайник времен королевы Анны.

Чтобы сохранить все эти трофеи, Пит Петерсон опустил железные находки в бочки с пресной водой. Для пушки Виталии, наш канадский гид, сделал парусиновую «ванну» величиной с индейскую пирогу. Находясь в этих бочках и ваннах железо должно было отдать ту соль, которая в течение веков проникла в его поры. Если эту соль не удалить из железа, то она будет забирать влагу из воздуха и снова отдавать при изменении влажности. От этого железо будет «потеть», выделяя капли соленой ржавой воды. Поглощение и выделение влаги железом приводит к тому, что оно в конце концов искрошится и превратится в бесформенную груду ржавчины. Наиболее интересные трофеи Пит взял с собой в Смитсоновский институт. В письмах он нам сообщал об их дальнейшей судьбе:

— Пушка сейчас покрыта слоем губчатого цинка. Похоже на то, что она меняет свой облик. Топоры тоже обложены цинком. По-видимому, и в них происходят те же процессы, что и в бочках с кукурузным суслом бутлегера.

За те восемь дней, в течение которых мы извлекали из воды остатки затонувшего в Лю Ки корабля, мы набрали массу материалов для раскрытия тайны, связанной с его гибелью. Самым важным ключом были, конечно, широкая стрела и герб Тюдоров, которые указывали на то, что корабль принадлежал английскому военно-морскому флоту. На поднятой шведской монете стояла дата — 1720 год. Это было самое раннее время, когда корабль мог затонуть. Оставалось определить лишь самое позднее время. Пит Петерсон послал осколки стекла, фарфора и черепки глиняной посуды в отдел этнологии. Вскоре был получен ответ:

«Осколки винных бутылок, фаянсовой посуды, чубуки курительных трубок и фарфор определяют период происхождения всего материала. Винные бутылки, по-видимому, изготовлены ранее 1750 года. Датировка фаянсовой посуды менее определенна, возможно, что она произведена даже в 1775 году. Чубуки трубок как будто относятся к средине XVIII века, а фарфор к периоду не позже 1750… Таким образом, есть основания полагать, что все эти предметы относятся к расцвету георгианской эпохи, средине XVIII века».

Если наши предметы быта относились к средине XVIII века, то обнаруженный нами корабль затонул между 1720 и 1750 годами. Судя по его вооружению, это был военный корабль третьего ранга, класса фрегатов. Где-то должен быть ключ к определению его названия, но найти этот ключ на дне океана мы не могли. Название корабля, затонувшего в Лю Ки, удалось выяснить по давно забытому смыслу другого названия.

XIX

Доклад командира фрегата

Многие из наших попыток установить название корабля, погибшего в Лю Ки, не увенчались успехом. Британский морской музей предполагал, что этот корабль, возможно, был фрегатом «Фауи» или «Вульф». Оба указанных корабля погибли у побережья Флориды в начале XVIII века. Однако наши исследования показали, что ни один из них не затонул в Лю Ки. Мы поехали в Вашингтон, чтобы поговорить с Питом Петерсоном и полюбоваться организованной им в Смитсонском институте выставкой поднятых нами в Лю Ки трофеев.

Чтобы добраться до кабинета Пита Петерсона в старом крыле музея, построенном из красного кирпича, нам пришлось пройти мимо самолета братьев Райт «Китти Хаук», а также самолета Линдберга «Спирит оф Сент Луи», мимо парадных платьев жен американских президентов, надеваемых по случаю вступления их мужей в должность. Наконец мы увидели нашу пушку, поднятую в Лю Ки. Она была только что изъята из своей кипящей ванны из губчатого цинка. После этого мы поднялись по скрипучей винтовой лестнице в кабинет Пита, расположенный в мансарде.

Пит сидел за огромным письменным столом, покрытым фотографиями, переводами и разного рода картинками. Все, что мы здесь видели, относилось к кораблям XVII и XVIII веков. Стены кабинета были заставлены книжными полками, на которых были установлены сотни томов по военно-морской истории. Здесь хранились архивы морей, перевязанные ярко-красной тесьмой, символом бюрократизма.

Пит вытащил карту Флорида Кис с надписью: «От Фауи-рокс до Аллигейтор-риф». Он прочитал название карты вслух.

— Фауи-рокс, скалы Фауи, — сказал он. — Где я еще слышал о них?

Он потянулся к списку кораблей XVIII века, составленному Британским адмиралтейством.

— Вот! — воскликнул он, указывая на строчку, гласившую: «Фрегат «Фауи» затонул у побережья Флориды в 1748 году».

— А как насчет маяка Карисфорт?? — сказал Барни. — Был ли корабль под названием «Карисфорт»? — Пит заглянул в справочник.

— Да, был такой корабль. Он разбился о скалы в Багамском проливе в 1770 году.

Вдруг Пит подскочил.

— Все в порядке! — воскликнул он. — Фрегат «Лю» погиб у побережья Флориды в 1744 году. Командовал им кэптэн Эшби Аттинг. Спасен весь экипаж. А мы потеряли столько в Лю Ки!

Мы пытались определить название корабля, погибшего в Лю Ки!

Мы определили предположительное название погибшего у Лю Ки корабля осенью 1951 года. Поскольку весь личный состав был спасен, то протоколы военного суда, разбиравшего дело о гибели фрегата «Лю», должны были находиться вместе с докладами командира корабля в Лондонском архиве. К счастью, мы предполагали побывать в Англии в мае следующего года, так как Барни должен был совершить трехнедельную поездку по хирургическим клиникам Европы, после чего провести двухнедельный отпуск на побережье Средиземного моря. Первую остановку мы предполагали сделать в Лондоне. Таким образом, для меня представлялась возможность лично ознакомиться со всей историей фрегата «Лю».

Ничто не изменилось в Лондонском архиве со времен Чарльза Диккенса. В круглом зале, облицованном дубовыми панелями, высота которого равнялась его ширине, безмолвно сидели ученые, изучая и обобщая многолетний опыт прошлого. Лица, занятые изучением этого огромного накопившегося за многие века человеческого опыта, всецело преданы своему делу и поглощены им. Они сидят совершенно неподвижно. Они даже не шепчутся, и в зале царит абсолютная тишина. Я стояла в нерешительности у двери, не зная с чего начать. Ко мне подошел служащий и, угадав, что я здесь впервые, поинтересовался — не может ли он быть мне чем-нибудь полезен.

— Я ищу протоколы военного суда Адмиралтейства по делу капитана Эшби Аттинга, командира фрегата «Лю», потерпевшего крушение пятого февраля 1744 года.

Моя просьба нисколько не удивила его. Пожалуй, он больше удивился бы, если бы я попросила у него последний номер лондонской газеты «Таймс».

Меня пригласили в небольшую читальню. Поверхность потемневшего дубового стола была до блеска отполирована локтями многих поколений ученых. Представительный джентльмен положил передо мной тяжеленный фолиант, не уступавший по размерам полному толковому словарю Уэбстера в одном томе.

— Том 2625 переписки Адмиралтейства, — сказал джентльмен, открывая покоробившуюся, потерявшую первоначальный белый цвет страницу, ставшую ломкой от времени. Это было написанное старинным почерком письмо капитана Эшби Аттинга, адресованное Адмиралтейству. Чернила уже поблекли. Джентльмен, передавший том, вышел, оставив меня наедине с историей фрегата «Лю».

«Порт Роялл, 15 февраля 1743 г.

…С чувством глубокой скорби докладываю печальное известие о гибели фрегата его величества «Лю»…»

Фрегат «Лю» или «Люе» — в архивных материалах Адмиралтейства оба написания применяются вперемежку — затонул 5 февраля 1744 года, как будто, на год позже числа, указанного в письме его командира. Это расхождение объясняется тем, что до 1752 года в Англии применялись два календаря: гражданский, или юридический, год начинался 25 марта; исторический год начинался 1 января.

«Лю» был сорокапушечным трехмачтовым военным кораблем с прямым парусным вооружением. Во время его гибели в военно-морском флоте Великобритании в строю находились 84 фрегата. «Лю» был одним из этих кораблей. Эти фрегаты считались военными кораблями третьего ранга, что соответствует современным легким крейсерам.

Аттинг командовал флотилией в составе фрегатов «Лю», «Рай», «Фламборо», а также корвета «Спай». Англия при короле Георге II находилась в состоянии войны с Испанией. Аттингу было приказано нести дозорную службу у побережья английской колонии Северная Каролина и крейсировать в районе острова Куба. В его задачу входило прикрывать английские торговые суда от испанских каперов.

«Прошу, — писал далее капитан Аттинг, — почтительно доложить их высокопревосходительствам…»

Джон, герцог Бадфордский, первый лорд Адмиралтейства, и Томас Корбетт, секретарь Адмиралтейства, не отличались мягкостью по отношению к тем, по чьей вине гибли корабли его величества.

«…что 4 февраля моя флотилия крейсировала в восьми лье от мыса Флорида. В это время я заметил парус на горизонте и приказал преследовать корабль. Примерно в полдень мне удалось начать переговоры с кораблем, который оказался английским торговым судном под названием «Сноу». Корабль шел из Гаванны и Миссисипи, но им управляли два испанца и француз… Я приказал захватить корабль, чтобы обеспечить интересы владельцев и намеревался направить его в Чарлстаун. В это самое время ирландский джентльмен, купец, которого я взял на борт своего корабля, выбросил за борт большой пакет. Команда моего катера подобрала пакет, и в нем оказались французские и испанские документы. Тогда я решил взять корабль на буксир.»

Аттинг захватил «Сноу» между Кубой и Ки Уэст. «Сноу», хотя и не плавал под испанским флагом, находился на испанской службе. Намокший пакет с письмами, выловленный из воды командой катера Аттинга, доказывал, что …«Сноу» определенно состоит на службе короля испанского… Во исполнение задания, полученного в Гаванне по особому указанию его католического величества, «Сноу» находился в плавании с целью приобретения в британских колониях в Америке возможно большего количества ртути и железа для доставки в порт Веракрус вице-королю Мексики для использования их в интересах его господина короля испанского, который должен был уплатить за указанные материалы».

Один из документов был подписан «ирландским джентльменом», который выбросил пакет с письмами за борт. В этом документе указывалось, что «для отвода глаз с целью наилучшего выполнения данного мне задания мне будет разрешено приобрести, вывезти и свободно продать в Гаванне триста негров за деньги или равноценную стоимость. Пошлина будет уплачена казне его величества короля Испании по тарифу, установленному для фактории… Негры будут стоить более, чем 110 долларов каждый…» Далее кэптэн Аттинг писал:

«Когда мы подняли паруса, было уже шесть часов вечера. Пан оф Метанцес (Куба) лежала по пеленгу зюйд-тень-ост. Ветер был зюйд-остовый. Я лег на курс норд-ост-тень-норд, по которому следовал до полуночи. К этому времени я был уверен, что находился к северу от двойного мыса Хед Шотт. Затем я лег на курс норд-ост. До этого времени я лично находился на шканцах. Когда я решил, что миновал все опасности, я спустился к себе в каюту посидеть. Я уверяю Вас, что я вообще ложился спать не чаще, чем раз в 6 суток во время крейсирования корабля в этих водах».

Капитан Аттинг пытался пройти курсом норд-ост через Флоридский, или Багамский пролив, как он назывался в то время. Через этот пролив шириной в 60 миль проходит Гольфстрим со скоростью трех с половиной узлов. С одной стороны пролива находятся зубчатые коралловые рифы Флорида Кис (в то время называвшиеся Мартирс-рокс — Скалы мучеников); с другой стороны пролива находятся Великие Багамские Банки. «Двойной мыс Хед Шотт», упоминаемый в докладе Аттинга, составляет часть банки Кей Сал у побережья Кубы.

«В четверть второго ночи вахтенный офицер прислал ко мне вестового доложить, что корабль находится среди рифов. Считаю своей обязанностью отдать ему должное и отметить, что он вел себя как исключительно хороший офицер. До того, как я появился на шканцах, не прошло и десяти секунд, а он переложил руль навстречу ветру, и судно легло на новый галс.»

Следует отметить, что, даже выполняя эту неприятную задачу по составлению доклада Адмиралтейству, капитан Аттинг заступился за своего вахтенного офицера. Многие другие свалили бы всю вину на вахтенного офицера, чтобы спасти свою собственную шкуру.

«Едва мы успели поднять грот-марсель, как корабль ударился кормой о риф. Корабль еще держался на воде, и мы смогли поднять передние паруса. В это время начальник вахты доложил мне о выходе из строя румпеля. Корабль продолжал биться о скалы, и я приказал, по возможности быстрее, спустить на воду шлюпки. Вслед за этим начальник вахты доложил мне, что руль совершенно потерян, а в корабельном трюме обнаружена течь, правда, не слишком большая. По моему приказанию были приведены в действие все насосы, и нам удавалось быстрее откачивать воду, чем она прибывала. К этому времени мы уже спускали на воду баркас. Тут большие волны три или четыре раза подряд ударили корабль о рифы, и уровень воды в трюме повысился до пяти футов. Я приказал ревизору и старшему артиллерийскому офицеру принять все меры к спасению запасов хлеба и пороха пока еще трюм совсем не затопило. Выполняя мое приказание, им удалось спасти двадцать мешков хлеба и шесть бочек пороха. Большего нам спасти не удалось.»

Согласно докладу лейтенанта Джемса Ранделла, помощника ревизора фрегата «Лю», Аттинг предполагал спустить шлюпки на воду «для перенесения якоря мористее с тем, чтобы сделать попытку снять корабль с рифа». Как только выяснилось, что вода прибывала в корабельный трюм быстрее, чем ее можно было откачать, показывает лейтенант Ранделл, «командир приказал прекратить откачку, поскольку надежд на спасение корабля уже не было».

«Сноу», которого постигла та же участь, бился о рифы своим бортом, причем удары были очень сильными, и обшивка разламывалась на мелкие щепки. Не имея возможности снять фрегат «Лю» с рифов, я приказал срубить мачты, а все пушки главной палубы вместе с якорями сбросить за борт. Я это делал с той целью, чтобы корабль по возможности дольше держался на воде и чтобы можно было спасти личный состав. К счастью, этого удалось добиться».

(Когда эти сведения относительно корабля «Сноу» стали известны Эду Линку, он обследовал рифы на дистанции одного кабельтова к западу от места затопления фрегата «Лю» и обнаружил остатки «Сноу». Ему удалось поднять якорь «Сноу».)

После того как «Лю» сел кормой на рифы, нос занесло по ветру к берегу. Это обстоятельство спасло фрегат от перевертывания. «Сноу» же затонул вверх килем. Якорь, который мы нашли под коралловой банкой вблизи песчаной отмели, и пушки, разбросанные повсюду и лежавшие крестом на расстоянии ста футов мористее, указывали на окончательное положение фрегата «Лю» в момент его погружения: нос лежал рифе, а корма была обращена в сторону моря.

«В течение всего этого времени мы не видели никаких берегов. Вокруг нас были только одни рифы. Я полагал, что корабль разбился на рифах мыса Дабл-Хед Шотт Банк. На рассвете, к моему великому удивлению, я обнаружил, что мы сидели на небольшой песчаной косе длиной в полтора кабельтовых и шириной в полкабельтова. Эта коса лежала на краю Банки Мучеников, мористее на расстоянии трех лье от нее, а от мыса Флориды к вест-зюйд-весту на расстоянии семи или восьми лье. Скаты этой отмели довольно крутые. За десять минут до того как корабль сел на мель, глубина превышала пятьдесят саженей. Это единственное опасное место на побережье Флориды. Должен заверить Вас, что как только я прибыл в район крейсирования, я, начиная с шести часов вечера до рассвета следующего дня, каждые полчаса замерял глубину при помощи лота. Единственная причина, по-моему, по которой я ошибся, считая корабль на траверзе мыса Дабл-Хед Шотт Банк, лежащего от Банки Мучеников на расстоянии по меньшей мере шестнадцати лье по пеленгам зюйд-ост-тень-ост, норд-ост-тень-норд, обусловлена чрезвычайно необычным, совершенно неисследованным новым течением.»

Небольшая песчаная коса «длиной в полтора кабельтовых» и есть Лю Ки — единственный островок, указанный на карте на внешнем рифе Флорида Кис. Хотя этот островок сейчас находится под водой, обитатели Флорида Кис еще помнят его песчаную косу, которую описал капитан Аттинг. Не ясно, однако, по какой ошибке в прокладывании курса корабль Аттинга сел на эту песчаную косу. В те времена морские карты, конечно, были неточными — суша была не там, где она указывалась на карте полушарий, а сила течения Гольфстрима не была как следует известна. Кроме того, через эти отмели в районе пролива Бахиа Хонда проходило, да и сейчас проходит, сильное течение.

«Как только рассвело, я высадил на косу весь личный состав, за исключением тех лиц, которые прорубали палубу, чтобы снять с корабля питьевую воду и провиант. Но в течение всего дня нам удалось добыть лишь две бочки воды. В десять часов утра этого воскресного дня мы обнаружили небольшой шлюп. Я погрузил личный состав на шлюпки и на баркас, вооружил всех и послал их в погоню за шлюпом. Команде был дан приказ взять шлюп на абордаж и любой ценой привести его к косе, чтобы впоследствии уйти на нем с этого несчастного места. Я ясно видел, что любое сильное волнение затопит эту низкую косу и смоет нас с нее. Я не решался высадиться на материк, опасаясь нападения индейцев. В этой части Флориды дикие индейские племена многочисленны.»

Смелое решение Аттинга напасть и захватить корабль противника при помощи своих шлюпок отражало лучшие традиции британского флота. Несмотря на то что команда сидела на песчаной косе после потери своего боевого корабля, он продолжал действовать наступательно. Индейские племена, о которых упоминает Аттинг, действительно нагоняли страх, так как некоторые из них, как предполагалось, были людоедами. Всего лишь за пятьдесят лет до гибели фрегата «Лю» Джонатан Дикинсон из города Салем описал «Кораблекрушение и тяжкие страдания Роберта Бероу и ряда других лиц, оказавшихся среди бесчеловечных каннибалов».

«На следующий день в понедельник, к нашей великой радости, матросы привели захваченный шлюп. Испанская команда бросила его на произвол судьбы. Судно было водоизмещением не более 20–25 тонн. Понедельник был потрачен на то, чтобы снять по возможности больше продовольствия и воды с корабля. Этим занимались те люди из команды, которых мне удалось заставить работать. Таковых оказалось немного, хотя задача эта преследовала именно их интересы. Команда боялась индейцев и спешила уйти с косы. Среди команды началось брожение, назревал мятеж. Команда разделилась на группы. Матросы ворчали, что все тут в одинаковом положении, что они не хуже других и все вообще свободны. Я счел за лучшее не обращать на эти настроения внимание. Я вел усиленную подготовку к возможно быстрейшему уходу с острова. Я прибег к услугам морской пехоты, которая сохраняла дисциплину и до конца выполнила воинский долг. По моему приказанию выделялось по 25 морских пехотинцев и 25 матросов для охраны ночью, несмотря на то, что островок был мал. Нам приходилось иметь в виду, что индейцы имеют множество пирог.»

Стойкость Аттинга и его уменье приспосабливаться к обстоятельствам проявились в том, как он справился с бунтовщиками. Вместо того чтобы обвинять их в мятеже, он объяснял их поведение страхом перед индейцами. Никакие трудности в море не заставили бы этих матросов возмутиться, но когда они очутились на чужом и враждебном берегу, страх сломил привычную дисциплину. Аттинг не обратил внимания на поведение матросов и использовал морскую пехоту, которая была обучена для ведения военных действий как на море, так и на суше, а поэтому в меньшей степени испытывала страх перед индейцами.

«Вторник мы использовали для снятия пресной воды с корабля и приведения в порядок шлюпок и захваченного шлюпа. Я нарастил борта баркаса, что позволило разместить в нем шестьдесят человек. В среду восьмого числа, примерно в полдень, я посадил на лодки всех людей, число которых, включая команду «Сноу», составляло 274 человека. Шестьдесят человек сели в баркас, двадцать — в катер, десять — в ялик и 184 человека — на маленький шлюп, водоизмещение которого едва достигало тридцати тонн. Я приказал шлюпу, баркасу и ялику держаться не дальше трех-четырех миль от берега. После того как эти суда отплыли, я взошел на борт своего корабля. По моему приказанию спасенные нами бочки с порохом (исключая небольшие количества пороха, взятого на борт каждого судна) были распределены в соответствующих местах правого борта орудийной палубы. Этот борт еще находился над водой, так как корабль накренился на левый борт. Примерно в два часа пополудни я поджег корабль и последовал за остальными судами. Корабль был у нас на виду до самого захода солнца. На нем произошло несколько взрывов и он весь — от носа до кормы — был охвачен пламенем. Опасаюсь, что пушки и якоря могут попасть в руки испанцев, поскольку они поддерживают сношения и торгуют с индейскими племенами, обитающими на побережье Флориды. Высказываю предположение, что команда захваченного нами шлюпа ушла на катере в Кубу, чтобы доложить там обо всем. Таков печальный конец фрегата «Лю», изложенный во всей точности».

Мы обнаружили четыре пушки фрегата «Лю» и только один из нескольких якорей. Остальные, вероятно, захоронены под коралловыми рифами, но никаких видимых следов нет. Не исключается возможность, что предсказание капитана Аттинга относительно того, что испанцы прибудут к месту гибели корабля и поднимут столь ценную добычу, как пушки, оказалось пророческим. Вполне вероятно, что пушки, обнаруженные нами в глубоком песчаном проливе, лежали на слишком большой глубине, недоступной для испанских водолазов. Может быть, им удалось поднять лишь те, которые попали на верхушки рифов, подходивших к самой поверхности воды.

Вся обнаруженная нами стеклянная, фарфоровая и глиняная посуда была разбита силой порохового взрыва. Большинство деревянных частей корабля превратилось в щепки и обуглилось во время пожара, зажженного капитаном Аттингом.

Избегнув гибели «на скалах от бурь, от огня и противника», капитан Аттинг далее описывает путешествие на борту захваченного шлюпа к английским колониям в Каролинах.

«На баркасе я послал господина Рандэлла, а также господина Ллойда — первого и третьего лейтенантов. Ревизор следовал на моем катере, а еще один помощник — в ялике. Лично я и двое моих слуг находились на борту шлюпа. Трюм шлюпа был до отказа загружен людьми. На палубе также было множество людей. Такая перегрузка судна угрожала опасностью перевернуться в случае усиления ветра. Я приказал всем судам следовать за мной и в случае потери друг друга из виду пытаться добраться до Бахама Бэнк и на остров Провиденс.[7] Ночью я поднял для них огни, но все суда меня обогнали и ушли настолько далеко вперед, что к двенадцати часам ночи я потерял их из виду. Ночью мне пришлось ходить разными галсами и держаться против северного ветра. Оповестив другие суда соответствующим сигналом, я шел переменными галсами до рассвета. Но к этому времени я совершенно потерял их из виду. Ветер усилился, а шлюп был сильно перегружен людьми, находившимися на борту, и не мог нести парусов, мне пришлось привести его к ветру и рискнуть идти через залив Флориды, чтобы пристать в любой точке берега Каролины. Я старался дойти хотя бы до Сент-Огастина, если бы мне не удалось достигнуть другого, более подходящего места, лишь бы не погубить шлюп со спасшимися людьми. У меня было мало надежды на удачу, но, благодаря богу, стояла исключительно хорошая погода и нам удалось прибыть в порт Роялл в ночь на 13 февраля. Я нисколько не сомневаюсь в том, что остальные суда благополучно прибыли в Провиденс задолго до этого.

На борту у меня были два лучших во всей Америке лоцмана по заливу Флорида. Они уверяли, что лучшего курса нельзя было выбрать. Лично мне приходилось проходить по заливу несколько раз. Залив, а также побережье Каролины мне лучше знакомы, чем любая другая часть мира. Будь у меня под командой двадцать кораблей, судьба которых зависела бы от удачного плавания по заливу, я бы иного курса не выбрал, разве только пошел бы севернее: как я указывал ранее, я не могу объяснить происшедшего ничем, кроме необычного и чрезвычайно сильного течения,

Как только мне удастся собрать своих офицеров, я тут же направлю их доклады на родину. Некоторые из них высказали желание поехать в вест-индские владения, другие — пойти служить на торговые суда, иные — уехать на родину. Я уже направил на родину вахтенного начальника вместе с вахтенным журналом.

Поскольку имеется много соображений против моего возвращения на родину на борту торгового корабля, учитывая опасность быть захваченным в плен испанцами, я решил остаться здесь до ближайшей возможности вернуться на родину на борту военного корабля. Если же будет найдено возможным судить меня военным судом в Америке, я сочту это за признак большого внимания. И если суд найдет — а я очень надеюсь на это — что я полностью и до конца выполнил свой долг офицера перед флотом его величества во время этого несчастья, то я буду просить их высокопревосходительства позволить мне надеяться на то, что мне будет предоставлена возможность и дальше служить его величеству…

Остаюсь преданный Вам слуга Эшби Аттинг.»

Мы мысленно перенеслись на несколько сотен лет назад, и наши сердца наполнились сочувствием к капитану Аттингу в час его тяжких испытаний. Мы спускались под воду и облазили те самые зубчатые скалы, о которые разбился деревянный корпус фрегата «Лю». Мы плавали над песчаной косой, на которую когда-то высадился его экипаж. Мы на себе испытали огромную силу течения в проливе Бахиа Хонда. Разбитые остатки фрегата «Лю», одиноко лежавшие в прохладной синеве своей могилы, хранили душу того корабля, который был так дорог сердцу Аттинга. Эти остатки — пушки, якоря, фарфор, навигационные приборы, которыми Аттинг когда-то пользовался, — связывали нас с ним узами взаимопонимания.

Лорды Адмиралтейства тоже сочувственно отнеслись к капитану Аттингу. Военный суд, состоявшийся 31 мая 1744 года на борту «Сэндвича», корабля военно-морского флота Великобритании, «пришел к заключению, что капитан Аттинг и подчиненные ему офицеры никоим образом не виновны в том, что фрегат «Лю» сел на мель. Указанные офицеры сделали все возможное для спасения корабля и выполнили свой долг до конца».

XX

Автономное водолазное снаряжение. Амфоры и море без течений

Прочитав историю фрегата «Лю», я вернула том переписки Адмиралтейства. Барни к этому времени уже осмотрел хирургические клиники Лондона. Мы уже думали о Корсике, о том, как мы будем спускаться в ясные неподвижные воды Средиземного моря.

До знакомства с доктором-стоматологом Анри Шеневье нам не приходилось встречать водолазов-спортсменов, спускавшихся в воды Средиземного моря. Мы с ним познакомились в Париже. Это был энергичный человек лет сорока, высокого роста с фигурой спортсмена. Мы уже читали о докторе Шеневье и его подводных подвигах в брошюре известного французского клуба Альпэн Сумарэн — клуба водолазов города Канны. Нам приходилось видеть и фотографии бронзовых статуй, свинцовых якорей и остатков древних судов, поднятых доктором Шеневье и его друзьями со дна Средиземного моря. Все они пользовались автономным водолазным снаряжением. Эти водолазы спускались на глубины от 100 до 200 футов и неизменно извлекали большое количество амфор. Амфора — это сосуд, достигающий высоты плеча человека. Древние римляне и греки перевозили в них масло, зерно и вино.

Амфоры, подобные поднятым водолазами клуба Альпэн Сумарэн, появились на заре цивилизации, зародившейся на берегах Средиземного моря. Древние украшали их рисунками, отражающими сюжеты мифологии, спортивных игр, пиршеств и сцен любви тех времен. В подземном лабиринте развалин дворца царя Миноса на острове Крит, возможно, в том самом лабиринте, где Тезей убил Минотавра, были обнаружены целые ряды таких амфор. В течение многих столетий в этих неразрушимых сосудах перевозились основные предметы торговли стран средиземноморского бассейна. Каждый корабль, отправлявшийся в море, обязательно вез груз амфор на своем борту.

Амфоры, решили мы, это те же пушки Карибского моря, по ним можно обнаружить места гибели кораблей. Человек, занимающийся подводным спортом, не может считаться спортсменом-водолазом до тех пор, пока не поднимет такую вазу. Когда мы позвонили доктору Шеневье, он любезно пригласил нас посмотреть коллекцию своих трофеев, поднятых с морского дна. Оказалось, что он, его жена и дети, точно так же как и мы, проводили свой отпуск, занимаясь исследованием морского дна. Его кабинет, как и наша столовая, превратился в музей подводных трофеев. На полках рядами стояли всевозможные гончарные изделия, куски металла, покрытые солью, монеты и статуэтки, поднятые доктором Шеневье с затонувших кораблей. Часть трофеев была извлечена из подводной могилы у побережья Африки. Наконец нам удалось увидеть покрытую кусочками высохшей морской губки и слоем соли амфору. Это была тонкая красивая ваза с округленными ручками, достигающая высоты плеча человека. Она стояла на железной подставке. По словам нашего хозяина, это был очень древний образец.

— С какой глубины вы ее подняли? — спросила я.

— Мне повезло, — ответил он, — всего с глубины 50 метров. Но 50 метров — это больше, чем 150 футов. Высота, почти равная Ниагарскому водопаду и вдвое превышающая высоту пятиэтажного дома, где находился приемный кабинет доктора Шеневье.

В разгар своего приема во второй половине дня доктор Шеневье в течение получаса рассказывал нам о своих археологических исследованиях на глубине 100–200 футов. Прощаясь, он посоветовал нам обратиться к господину Бруссару в клубе Альпэн Сумарэн в Каннах.

— Господин Бруссар один из лучших спортсменов-водолазов в Каинах, — пояснил доктор Шеневье. — Он быстро обучит вас спуску на глубины до шестидесяти метров.

Шестьдесят метров — почти двести футов! Следуя из Парижа известным Голубым экспрессом в Канны, я не могла спокойно спать в ту ночь. Меня преследовали кошмары.

В мае, когда мы прибыли в Канны, на Ривьере цветы уже цвели в полную силу. Средиземное море сверкало яркой голубизной. Проходя мимо уютного ресторанчика, мы решили зайти в него и выпить чашку кофе. Низкая каменная стена была сплошь покрыта красными ползучими розами. Скользя глазами по сплошному огненному ковру роз, мы перевели взгляд на перекладину над воротами: на столбах ворот стояли две покрытые солью амфоры.

— А, амфоры! — ответил хозяин ресторанчика, — эти предметы достались нам от глубокой древности. Водолазы с большим риском для жизни добыли их с глубины 65 метров.

Где бы мы ни побывали, всюду сталкивались с амфорами. Каждая последующая амфора, оказывалось, была поднята с большей глубины, чем предыдущая. После завтрака мы стали подниматься по Рю Антиб в поисках клуба Альпэн Сумарэн. Барни остановился перед витриной мебельного магазина. За стеклом была выставлена верхняя половина поросшей известковой коркой амфоры с ручками.

— Вам нравится эта замечательная амфора? — сказал хозяин. — Это антикварное изделие не имеет цены. В этих амфорах находили золото. Водолазы, обнаружив амфоры, разбивали их, чтобы проверить, нет ли в них денег. Увы, теперь амфор не найдешь. Я бы не мог расстаться с этой амфорой даже за пятьдесят, нет — даже за сто тысяч франков.

— Раз так, — сказал Барни, — нам придется самим поднять амфору для себя.

Ознакомившись с богато изданной брошюрой, рассказывающей о клубе Альпэн Сумарэн, прочитав о ее почетном члене короле Фаруке, да еще, насмотревшись на фотографии яхт «Калипсо» и «Элье Монье», мы со страхом подумали, что такой клуб может находиться только в мраморном дворце. Мы сверили номер дома и название улицы. Адрес клуба — Рю Антиб, 81. Сомнений не оставалось. На этой улице под этим номером помещались бензозаправочная колонка и гараж, перед которым мы стояли.

Механик в замасленном комбинезоне ремонтировал ветхий «Рено».

— Позвольте спросить, где находится клуб «Альпэн Суарен»? — спросили мы.

— Здесь, — ответил он, указав па окно, видневшееся в углу здания гаража. Нам следовало бы догадаться об этом: в уголке окна был выставлен обломок амфоры!

Мы вошли в небольшое помещение клуба. Там за письменным столом, заваленным водолазными масками и ластами, сидел вице-президент клуба, быстрый в движениях, с выразительными глазами, господин Анри Бруссар. Он гостеприимно приветствовал нас, и мы сразу почувствовали себя в родной стихии. За шесть долларов нас приняли во временные члены клуба, что позволяло нам пройти курс обращения с автономным водолазным снаряжением.

— А когда отходит катер? — спросили мы господина Бруссара.

— В это время мы спускаемся под воду только с причала клуба. Даже там в мае вода слишком холодна и нужно надевать костюм из губчатой резины. Костюмы, конечно, при вас?

Нет, теплых костюмов-комбинезонов из губчатой резины, хорошо защищающих тело от холода, у нас не было. Но тем не менее мы решили пойти на риск. Температура воды здесь не могла быть ниже, чем температура прибрежных вод Калифорнии.

Господин Бруссар и его коллега господин Шарво погрузили снаряжение на «Ситроен» и повезли нас вдоль бульвара, усаженного пальмами, к бетонному причалу, выступающему на сто ярдов в море. В конце причала стоял краснолицый старичок в небрежно надетом черном берете; в руках он держал бамбуковую удочку. Рядом с ним находилась корзинка с завтраком, из которой выглядывала бутылка вина.

— Здесь можно переодеться, — сказал господин Бруссар. Он провел нас под настил, где уединение было весьма относительное. Я спряталась за столбом. Под внимательным, подозрительным взглядом черной, как смоль, кошки я переоделась в купальный костюм, едва прикрывавший мое тело. Господин Шарво появился из-за другого столба. Он был одет в теплый костюм из губчатой резины. В его задачу входило стоять на причале и наблюдать за нами. Если бы пузырьки воздуха вдруг перестали поступать на поверхность, он должен был бы броситься к нам на выручку.

Прошлый опыт внушал нам недоверие, к автономному водолазному снаряжению. Много лет назад Барни и я проводили опыты в плавательном бассейне с дьявольским приспособлением, состоявшим из кислородного баллона, подушки от прибора для наркоза, тридцатифунтового свинцового пояса и длинного резинового шланга. Баллон и свинцовый пояс Барни прикрепил к моей спине, а подушку пристегнул к животу. Я осторожно спустилась на дно бассейна, вдыхая кислород, поступающий из баллона в подушку. Вдруг наполненная кислородом подушка сорвалась с моего живота и всплыла. Впечатление было такое, как будто бы все мои внутренности вытянуло наружу через рот. Внезапное изменение давления в подушке отсосало воздух из моих легких: я задыхалась. Подушка, оказавшаяся на двенадцать дюймов выше моей груди, из-за разницы давления воды затрудняла дыхание. Дышать было так же трудно, как втягивать легкими воздух с поверхности через трубку, находясь под водой.

Во время работ по подъему предметов с затонувшего фрегата «Лю» мы некоторое время пользовались военным автономным водолазным снаряжением. Опыт показал, что оно не годится для мелких глубин. Мы быстро выбивались из сил, борясь с стремительными течениями у побережья Флориды. У нас едва хватало сил, чтобы удержаться на месте. Нам постоянно приходилось думать о перезарядке баллонов. Кроме того, когда мы работали под водой, передвигая кораллы и поднимая песок, нам казалось, что на дыхание затрачиваются слишком большие усилия. Было куда более приятно пользоваться маской «Джекки Браун», подающей непрерывный поток прохладного свежего воздуха. Мы также предпочитали безопасность, гарантируемую ее шлангом. Мы считали, что верхний слой воды в тридцать футов не менее интересен, чем нижний. Водолазам, не являющимся ни профессионалами, ни учеными, ни пионерами, не стоит рисковать жизнью ради приключений.

Автономное водолазное снаряжение и даже водолазные маски «Джекки Браун», как показал нам пример маленькой Джоун в период исследования корабля с грузом слоновой кости, не годятся для новичков, не обладающих привычкой к морю. Если воздух перестает поступать, то водолазу угрожает близкая смерть. При глубоком погружении с применением сложного снаряжения безопасность водолаза не может быть гарантирована, если он не познал коварного характера моря или совершает спуск без обеспечивающего, который неотрывно за ним наблюдает. На глубине, не превышающей тридцати футов, сколько угодно рыб, приключений, красоты моря и достаточно затонувших судов. На этой глубине водолазы могут находиться почти неограниченное время и в случае нужды мгновенно подняться на поверхность. Однако здесь, пользуясь услугами клуба Альпэн Сумарэн, мы имели возможность изучить спуск под воду с автономным водолазным снаряжением под руководством опытных инструкторов.

Автономное водолазное снаряжение «Кусто-Таньон» очень хорошо приспособлено к неподвижным водам Средиземного моря. Конструкция этого прибора достаточно совершенна. В ней предусмотрен специальный клапан, обеспечивающий водолазу столько воздуха сколько ему нужно и затем автоматически выключающийся. Выдыхаемый воздух удаляется через выпускной клапан. Я надела маску и зажала зубами резиновый мундштук. Господин Бруссар застегнул на мне пятнадцатифунтовый свинцовый пояс и включил подающий клапан. Воздух потек мне в рот. Я подняла голову и увидела укоризненный взгляд старичка с удочкой.

— Даме не идет держать такую штуку во рту, — сказал он, грустно покачав головой.

— Не спешите, не спешите, — предупредил Бруссар. — Делайте все не торопясь. В этом секрет успеха. Не спешите, и вам там наверняка понравится.

Он протянул мне руку, чтобы поддержать меня во время спуска по ступенькам с тяжелым металлическим баллоном на спине. Старичок с удочкой ободряюще помахал рукой.

Как только прошло первое неприятное ощущение от погружения в холодную воду, я почувствовала, что могу делать медленные и ровные вдохи, как учил этому господин Бруссар. Дыхание не требовало сколько-нибудь значительных усилий, чувствовалось, что воздуха как раз достаточно. Я чувствовала себя так же, как и в маске «Джекки Браун», подключенной к одному компрессору вместе с двумя или тремя другими водолазами. В таком случае каждому достается его норма воздуха. Я уже начинала привыкать к автономному прибору и даже почувствовала себя вполне хорошо, как вдруг мной овладело странное ощущение, будто я нахожусь на топчане. Я глянула на ноги, дно казалось неподвижным. Плыть было трудно. Неужели меня относило сильным течением? Этого быть не могло, в Средиземном море не бывает течений; но вот я фактически стала двигаться назад, увлекаемая мощной тягой. Я стала бороться с этой тягой, пытаясь плыть вперед. Меня держала какая-то невидимая сила; она тянула меня к причалу и вытаскивала на поверхность. У меня не хватало сил бороться с ней, и я всплыла, обеспокоенная и озадаченная. Все кругом смеялись; громче всех смеялся старичок с удочкой. Он высоко поднял свою бамбуковую удочку. Крючок его удочки впился в мои трусики.

— Я поймал мадам! — воскликнул он. — Такой большой женщины мне еще ни разу не приходилось ловить. — Он поднес ко рту бутылку и осушил её до дна.

Мы надеялись взять с собой автономные водолазные приборы на Корсику, чтобы продолжать спуск под воду на средиземноморский манер. Но Бруссар сообщил нам, что на острове невозможно перезарядить воздушные баллоны.

Барни нелегко было разубедить. Он был убежден, что корабли и рифы во всем мире одинаковы. В Средиземном море наверняка найдутся затонувшие корабли не только в глубоких водах, но и в мелких. Мы решили добыть амфоры при помощи обычных водолазных масок без запаса воздуха. Мы собирались следовать нашим традиционным принципам и искать погибшие суда среди мелких рифов, наиболее опасных для судоходства.

Одним из наиболее коварных фарватеров в Средиземном море является бурный пролив Бонифачо между островами Корсика и Сардиния. Здесь лежит необитаемый остров Лавецци. На его берегу рядами стоят черные кресты на могилах моряков с затонувших кораблей.

С незапамятных времен течение в проливе и прибрежные скалы этих островов угрожали судоходству. Есть даже легенда, что шесть кораблей Одиссея потонули у южного побережья Корсики, а их экипажи были съедены каннибалами. Мы думали, что дикий остров Лавецци будет очень подходящим местом для наших погружений.

Ночной пароход доставил нас из Ниццы в Аяччо, родину Наполеона. Дикая необычная природа острова Корсики очень красива. Она как бы воплощала первобытную сущность гор и моря. В заливе Лавы мы охотились с копьями за рыбой. В цветущих зарослях кустарника мы преследовали диких кабанов, а в озере Дианы пытались обнаружить затопленный город. Мы пили ненатуральные виноградные вина с отставными бандитами. Где бы мы ни появлялись, повсюду мы встречали крепких, уверенных в своих силах людей, подчиняющихся лишь единственному закону — закону гостеприимства. Но местом нашего назначения оставался остров Лавецци. Подходы к нему лежали через Бонифачо — старинную крепость, охраняющую самую южную точку острова Корсики.

В маленьком, взятом напрокат «Рено» мы ехали по узкой извилистой дороге, преодолевая захватывающие дух горные перевалы; проезжали по обрывистым скалам мимо рощ пробкового дуба. Обнаженные стволы деревьев, озаряемые жарким полуденным солнцем, были красновато-коричневого цвета. Покрытые соснами гранитные горы сменились белыми меловыми скалами. На самой высокой меловой скале на фоне вечернего неба выделялся силуэт города-крепости Бонифачо. О таких городах обычно говорят: «века, подобно снежинкам, падали на его крыши и таяли, исчезая бесследно».

Город Бонифачо — анахронизм. Он на тысячу лет отстал от современности, став жертвой собственных укреплений. Его строители в порыве отчаяния, вызванного постоянными нашествиями врагов как с суши, так и с моря, изолировали его на окруженной морем горе и обнесли его неприступными стенами. Город сохранил свою собственную культуру, собственный язык и даже городского глашатая.

Было уже темно, когда мы стали подниматься по длинной мощенной булыжником аппарели, ведущей в крепость. Белые скалы слабо освещались молодым месяцем. Выше были стены из каменных глыб, старых и неровных, как шкура слона. Аппарель упиралась в деревянный подъемный мост, висевший на железных цепях. По нему мы подошли к утыканной металлическими шипами двери, ведущей в крепость. Перешагнув через порог, мы попали в другой, давно ушедший век.

Проходивший мимо одетый в черную рясу священник остановился и дружески приветствовал нас. Мы спросили его — кто из рыбаков может знать воды, окружающие остров Лавецци.

— Пожалуй, Кристоф, — ответил священник, — если хотите, я могу вас провести к нему. Священник повел нас по уличкам города. Они были настолько узки, что, вытянув руки, можно было коснуться стен домов с обеих сторон. На скалистом фундаменте высились каменные шести- и семиэтажные здания. В стенах этого города проживали две тысячи человек. Они стучали каблуками по булыжной мостовой, погоняя осликов, навьюченных вязанками хвороста. За тысячу лет ничто не изменилось в их быту. Мы поинтересовались у священника, чем занимается население города, добывая себе средства на пропитание.

— В городе живут одни старики, — ответил он. — Горожане в основном живут на получаемые ими пенсии. Но на пенсиях далеко не уедешь; здесь много больных, и люди бедствуют. У нас даже нет своего врача.

Священник повел нас по круто спускающейся тропе мимо церкви святого Эразма — покровителя моряков. Затем он повернул на набережную, на которой сушились рыболовные сети.

— Здесь вы найдете Кристофа, — сказал он, оставляя нас у небольшого кафе с баром.

Там рыбаки разговаривали с одетой в черное женщиной средних лет, стоявшей за баром. Мы заказали пива и спросили у нее про Кристофа. Женщина подозвала худого старичка с обветренным лицом в одежде из грубой синей хлопчатобумажной ткани. Он, не торопясь, встал из-за своего столика и подошел к нашему. Когда мы спросили его об острове Лавецци, на его добром лице появилась улыбка.

— В этих водах я рыбачу уже 70 лет. До меня там рыбачил мой отец, а до него — отец моего отца. Я знаю каждый камень этого острова по имени, — заявил старичок.

Мы поинтересовались, знает ли он какие-нибудь затонувшие корабли вблизи берега. Он рассказал нам о корабле «Семиленте», погибшем во время Крымской войны. На нем утонуло шестьсот человек. Видел он и остатки других кораблей, но упоминал о кораблях новейших времен, которые для нас не представляли никакого интереса.

— А не видели ли вы амфор на дне? — спросили мы у него.

— Возможно, — ответил он. — Иногда, после того как подует мистраль и вода успокоится, мне приходилось видеть странные предметы на дне моря. Похоже, что это творения рук человека. Возможно, что это вещи, которые вы ищете.

— Могли бы вы доставить нас туда? — спросили мы тотчас же.

— Конечно, — сказал он. — Морское дно я знаю не хуже половиц моего дома. Я завтра же доставлю вас туда.

На следующее утро мы наполнили корзину сыром, колбасой, французскими булками и высокими узкими бутылками красного вина. На 22-футовой рыбачьей лодке Кристофа был установлен старый дребезжащий мотор «Рено», который задыхался и стонал, с трудом двигая нашу посудину. Мы прошли под нависающими скалами. Выходя в море, мы долго смотрели на кубовидный силуэт средневекового города. Постепенно он слился с серым фоном древних скал, Корсика медленно погрузилась в море.

Вдруг мотор зачихал и заглох. Нас это нисколько не встревожило. Корсиканские лодки ничем не отличались от американских катеров, а Средиземное море — от Карибского. Когда бы нам ни приходилось выходить в море, мотор почему-то всегда отказывал именно в тот момент, когда земля исчезала из виду. Кристоф достал набор ржавых ключей и приступил к разборке мотора. Он был хорошим механиком и знал мотор как свои пять пальцев. Вскоре мы снова двигались к острову.

Через час из моря поднялись серые скалы необитаемого острова Лавецци. Он состоял из массивных валунов обработанных скульптурными резцами воды и ветра. Непостижимые формы скал с необычным строением наводили на мысль, что их выточил какой-то сошедший с ума доисторический великан, принадлежавший к сюрреалистической школе. Скалы — «Смеющийся череп», «Голова спрута», «Монах со свиньей» — безмолвно высились над хаотической грудой камней этого необитаемого острова, над черными крестами могил моряков, утонувших во время гибели «Семиленте». Лишь крики чаек нарушали безмолвие моря.

Кристоф точно направил суденышко между двумя огромными валунами и бросил якорь в десяти ярдах от берега. Вода отливала холодным белым блеском алмаза.

— Здесь, — сказал Кристоф, — я видел те предметы, о которых вам рассказывал.

До дна было менее двадцати футов. Его рельеф не отличался от рельефа острова, возвышающегося над морем — те же огромные валуны, ущелья и вымытые водой пещеры. Очутившись под водой, мы сквозь стекла водолазных масок смогли разглядеть мельчайшие детали этого окаменевшего подводного мира. На гладкой поверхности скал не было ни следа каких-либо водорослей. Не видно было ни морской травы, ни кораллов, ни анемонов, ни морских раковин, и было очень мало рыб. Бесплодное дно этого древнего моря было не моложе окружающих его древних скал, на которых был построен город Бонифачо.

Постепенно наши глаза привыкли к затененным глубинам. Мы заглянули в промежутки между огромными гробовидными валунами и там обнаружили предметы, о которых говорил Кристоф. Куда бы мы ни глянули, дно было буквально усеяно обломками амфор. Некоторые из них были высотой до пояса, почти без повреждений. Среди меньших обломков виднелись изящные ручки, сужающиеся донья и горлышки с ручками. Корабль, на борту которого находились эти амфоры, должно быть погиб именно здесь. Глубина воды доходила всего лишь до восемнадцати футов. Мы легко достигали дна, но амфоры, казалось, приросли ко дну. Солевые осадки восемнадцати столетий прочно зацементировали их. Нам удалось оторвать лишь небольшое число обломков амфор и поднять их на борт лодки.

Подавая амфоры Кристофу, мы были охвачены странным, удивительным чувством. Он обращался с ними с большой осторожностью и с глубоким уважением. Мы вдруг поняли тысячелетнюю преемственность средиземноморской культуры, которая связывала Кристофа и жителей города Бонифачо с этими остатками времен Нерона первого века нашей эры.

Среди груд амфор мы искали остатки дерева, кусочки металла, может быть якорь. Но никаких признаков корабля нам обнаружить не удалось. Наконец уставшие и замерзшие, мы влезли в лодку Кристофа, которая доставила нас на берег.

Высоко среди скал в тени, защищающей от яркого полуденного солнца, мы нашли прохладную поляну, покрытую зеленой травой. Здесь у подошвы скалы, которую Кристоф окрестил «Гриффоном», мы позавтракали. Красное вино мы пили по-корсикански, передавая бутылку из рук в руки и вливая вино в рот, не касаясь горлышка губами. Струя вина, вытекавшая из бутылки, регулировалась большим пальцем. Вино нас согрело, и мы почувствовали себя счастливыми… Сидя между лапами «Гриффона», мы руками отламывали куски булки и закусывали острым корсиканским сыром. Угощая нас вином, Кристоф рассказал про свою долгую счастливую жизнь на берегу моря без течений.

Мы подумали, что хорошо было бы отправиться вместе с Кристофом к древним островам Средиземного моря, на которых зародилась великая культура прошлого. Мы представляли себе поездку на Крит, на остров Родос и на острова Эгейского моря. Мы уже мысленно погружались в воды карфагенского порта, исследовали гавань Трои, где сгорел флот Агамемнона, на дне которой лежат остатки его судов.

Вполне возможно, что мы когда-нибудь осуществим эти замыслы. Но, мысленно пускаясь в исследования морских глубин, мы вдруг почувствовали, как соскучились по детям, с которыми нам было так хорошо пускаться в подобного рода экспедиции. Мы соскучились по мрачному величию рощ бурых водорослей Тихого океана, по сверкающим водам Багамских островов, по мечте о серебре, лежащем под пушками Флориды Кис.

Красиво Средиземное море. Как манящая песнь сирены, очаровательна прозрачность его синих вод; прелестны очертания его берегов. Но море казалось слишком старым, слишком уж отдаленны по времени связанные с ним легенды; слишком уж седа история его, чтобы к ней можно было прикоснуться. Мы мысленно перенеслись в Карибское море, на отмели Сильвер Шоалс, на песчаные берега Кей Горда, усыпанные золотыми монетами. Горячая волна возбуждения вновь охватила нас. В глубине души мы оставались искателями сокровищ, и Карибское море, населенное привидениями пиратов, влекло нас сильнее, чем давно умершее прошлое неподвижного Средиземного моря.

XXI

Самые счастливые каникулы

Остров Андрос, 20 марта 1953 г.

«Уважаемый доктор Крайл! Я убежден, что Ваш приезд на Багамские острова в июне, как подсказывает мой опыт, доставит Вам большое удовольствие».

Так начиналось первое из серии соблазнительных писем, полученных от нашего друга капитана Джо Джонсона, жителя Багамских островов. Далее он писал, что «…узнал много интересных вещей во время рыбной ловли у рифа… Я Вам покажу несколько особых мест. Пушки, о которых Вы мечтаете, находятся у Стэниэд Крик. Одна из них лежит на глубине сорока футов. Многие другие — на глубине 15 футов и более. На Ред Рифе Вы не обнаружите остатков деревянного корпуса погибшего корабля, но пушек там достаточно…

Я подготовлю для Вас дом с поваром…

Я не хочу, чтобы у Вас оставались какие-либо сомнения в том, что я приму все меры к тому, чтобы Вы хорошо провели время на Багамских островах. У Стэниэд Крик находится все, чего Вы только можете желать».

Именно это письмо снова привело нас в Карибское море. На этот раз мы взяли всех четверых детей и прихватили еще двух их друзей: Брайена Шервина и Грега Макинтоша. Анна и Джоун были в очаровательном юном возрасте перед поступлением в колледж. Сюзи, которой исполнилось десять лет, походила на головастика, пытающегося прыгать по-лягушачьи. Джордж достиг философского восьмилетнего возраста.

Мы шли из Нассау на остров Андрос полные уверенности в том, что под пушкой капитана Джо мы наверняка найдем сокровища. Парусник «Алрена» для каботажного плавания, на котором мы шли на Андрос, имел 28 футов в длину. На его палубе, помимо нашей группы из восьми человек, теснилось еще восемнадцать местных жителей. На каждого пассажира едва приходилось по футу палубы. Трюм был загружен мукой. Высота надводного борта была равна нулю. Вначале дул лишь легкий бриз, и мы были этому рады, но время шло, и скоро полуденное солнце стало беспощадно палить запруженную палубу; ветер совсем стих. Город Нассау неподвижно висел на горизонте. Мы очутились в одинаковом положении со «Старым Моряком», который застрял среди океана, а кругом не было ни единого дыхания, ни движения.

В противоположность спокойствию пассажиров — местных жителей, наши дети проявляли все признаки нетерпения и желания возможно быстрее прибыть к месту назначения. Крепкий и энергичный Брайен Шервин натянул свою водолазную маску и ласты и прыгнул за борт с намерением взять судно на буксир. Наши четверо детей и Грег Макинтош, прошедший полный курс водолазного спорта вместе с нами на островах Тортуга четыре года назад, последовали примеру Брайена. Несмотря на протесты родителей и предупреждения капитана Джо, что «звери в этой воде не имеют никакого уважения к людям», с полдюжины детей местных жителей тоже бросились в воду. Дети наслаждались игрой в воде. Только однажды Сюзи пожаловалась на то, что ее что-то ужалило. Но мы не могли обнаружить в воде ничего такого, что могло бы ее ужалить. К сожалению, она продолжала купаться.

Штиль продолжался в течение всего дня. Мы ничего не взяли с собой из еды, кроме двух черепах; мы хотели, чтобы эти каникулы научили детей приспособляться к окружающей среде. Наши дети слишком привыкли к городской жизни и слишком зависели от нее. Нам же хотелось, чтобы они научились самостоятельности и проявляли побольше находчивости. Мы полагали, что лучше всего ввергнуть их в первобытное состояние. Вот мы и очутились в этом примитивном состоянии. Местные жители готовили ужин из кукурузной сечки и сухопутных крабов. Дети, проведшие весь день в воде, настолько проголодались, что были готовы съесть что угодно. Даже внутренности крабов и их темно-коричневый жир, который местные жители поджарили, чтобы им заправить кукурузную сечку, представлялись детям лакомством. Джордж уже покончил с третьей добавкой липкой коричневой смеси.

— Я не знал, что это так вкусно, — заявил он.

Хуже всех к окружающей среде приспособлялись Барни и я.

Вечерняя заря угасала медленно. Видневшийся вдали берег постепенно исчез в вечерней дымке. Кто-то засветил фонарь. Наше суденышко было небольшим островком света в окружающей темноте моря. Девочка, обладавшая богатым контральто, стала тихонько напевать песню. Кто-то ее подхватил. Вскоре к нему присоединились все местные жители. Они пели покачиваясь в такт песне морской нимфы острова Андрос.

Они пели «Приезжайте посмотреть наши радостные острова». Это была народная песнь про парусник «Преторию», который погиб во время шторма между Нассау и Стэниэд Крик. Сейчас этот путь собирались проделать и мы.

Красный отблеск фонаря бросал огромные качающиеся тени на парус. Голоса разносились над озаренным луной морем. В течение долгих часов мы дрейфовали, слушая странные старые молитвенные песнопения, исполняемые с глубоким чувством и мягкой тонкой гармонией негритянских голосов. Любимая песня повторялась бесконечное количество раз. Это была задушевная мелодия, называвшаяся «Рассей печаль моей души». Один за другим засыпали певцы.

На палубе не хватало места, чтобы лечь. Кое-кто из местных жителей улегся на мешках с мукой в носовом отсеке трюма. Грег, Анна и Джоун пристроились в каютке на вещевых мешках и фотоаппаратах. Джордж свернулся калачиком рядом с босоногим рулевым. С другой стороны лежала девушка по прозвищу «Лавли» («Милая»). У нее был ярко-красный педикюр, на глазах — темные очки бабочкой. С ними она не расставалась даже ночью. Сюзи нашла узкую щель у люка. Я легла около нее в шпигате. Барни устроился на баграх, веслах и парусах и пытался усыпить себя силой самовнушения. Брайену удалось устроиться рядом с черепахами. Это было самым удобным местом на судне; но через два часа ему пришлось оставить его.

— Ну и дыхание у них, — сказал он, жадно втягивая воздух. — У меня не хватает сил выдержать это, даже если они делают по одному выдоху в час.

Уход Брайена со своего места вызвал всеобщее перемещение. Двадцать шесть пассажиров лежали в такой тесноте, что стоило повернуться одному, и всем остальным приходилось тоже двигаться, как в старой песне о постоялом дворе:

Семеро спали в одной постели, Если они повернуться хотели, Один командовал «на бок!»

— Все это не может пройти без пользы для наших детей, — говорили мы с Барни друг другу. Но про себя мы желали, чтобы палуба была немножечко мягче хотя бы для нас двоих.

Степень неудобств, которую испытывали дети, была обратно пропорциональна их возрасту. Джордж за всю ночь не шелохнулся и на твердой палубе спал не хуже, чем дома на постели. Сюзи, устроившаяся в сомнительном равновесии на крышке люка, казалось, лежит спокойно и удобно. Джоун, Анна и мальчики, полные оптимизма, свойственного их юному возрасту, постоянно пытались устроиться как-то поудобнее. Они устраивали себе гнездышки и каждые полчаса в течение всей ночи менялись местами. Но им так и не удалось вытянуть ноги во всю длину. Каюта была недостаточно просторной, а на палубе теснилось столько людей, что стоило хотя бы на минуту встать, и освободившееся место немедленно заполнялось, как ямка в сыпучих песках.

Рано утром я очнулась от полусна под влиянием ощущения, будто мы двигаемся. За бортом булькала вода; появился легкий ветерок. Затем неожиданный порыв ветра ударил о парус и накренил судно. Вода залила шпигат, в котором я лежала. Сюзи скатилась с крышки люка. Не успей я схватить ее, она упала бы за борт. Наконец мы тронулись.

Луна уже давно зашла, и наше судно держало курс на зюйд-вест по двум звездам, которые местные жители называли «Южная Стрела». Это были самые яркие звезды на небесах. Но даже они бледнели перед ярким фосфоресцирующим следом за кормой. Этот след тянулся за нами, напоминая Млечный Путь. У самой кормы, подобно метеорам, проносились яркие вспышки. Дети проснулись. Все повеселели под влиянием свежего ветра и бурлящей кильватерной струи, образуемой движением судна. Опустив пальцы в воду, мы писали светящиеся линии на ее поверхности. Дети забавлялись плевками, которые при ударе о воду взрывались, как огненные шары. На фоне звездного неба парус выделялся серым треугольником. Корпус нашего корабля рисовал огненные узоры на черной воде. Ночь была необыкновенно хороша. Очарованные, мы смотрели на море, пока оно не поблекло с наступлением рассвета.

За ночь нас порядочно снесло с курса. В девять часов утра, когда на горизонте появился остров Андрос, мы находились на десять миль севернее Стэниэд Крик. Нам удалось бросить якорь лишь в два часа пополудни, то есть двадцать семь часов спустя после выхода из Нассау. Капитан Джонсон извинился за задержку.

— Я знаю, что вы устали, — сказал он. — Вы не привыкли спать на такой палубе. Но я приготовил для вас хороший большой дом со всем необходимым.

Анна и Джоун поспешили отправиться на берег в шлюпке с первой партией багажа. Они стремились побыстрее исследовать белый берег этого острова, лежащего в южных морях. Пальмовые рощи защищали его своей тенью. Когда мы высадились на берег со второй партией багажа, девочки встретили нас со скучными физиономиями. Джоун отвела меня в сторону, чтобы капитан Джонсон не услышал нашего разговора.

— Ну и дом, вот ты посмотришь, — сказала она, — он не больше каютки этого парусника.

— А насекомые как кусаются! — добавила Анна, отбиваясь от мириадов москитов, которые гудели над ее головой.

На Багамских островах почти всегда с моря дует легкий ветерок. Как правило, воздух свеж и прохладен от частых ливней, но в день нашего прибытия было жарко и душно, ветра совершенно не было. И ко всему этому мы еще устали и проголодались. Девочки почти не преувеличивали, когда жаловались на размеры нашего временного жилья. Домик действительно оказался 20×20 футов. В нем были три дощатые кровати на восьмерых. Нам не хватило бы места для того, чтобы всем улечься на полу, если бы мы не вынесли из него всю мебель. Барни рывком сбросил со спины вещевой мешок и стал громко восхищаться чистотой ярких покрывал, новой скатертью и свежими занавесками. Пренебрегая жарой, мухами и комарами, которые преследовали его от самого берега, он стал весело раскладывать вещи и устраиваться по-домашнему. Я взглянула на скучные физиономии детишек.

— Детки, — сказала я им, — если насекомые действительно кусаются так больно, как вы говорите, то папа первый захочет уехать отсюда. Но если кто-либо из вас пожалуется, то он нарочно останется здесь, пока всех нас они не закусают до смерти. Похвалите домик.

Они меня послушались. Вскоре подул ветерок и все насекомые исчезли. Все налаживалось.

Первым серьезным вопросом, который нам предстояло решить, был вопрос о ночлеге. Как поделить три маленькие кровати между восьмерыми, включая Брайена шести футов ростом. Мы обратились за консультацией к капитану Джонсону: он сам, его жена, шестеро детей и теща — все жили в домике, ничуть не больше нашего. На Багамских островах пространство было не менее растяжимым, чем время. Поэтому капитан Джонсон настойчиво уверял нас, что в домике вполне достаточно места и что все уладится к лучшему. Все действительно уладилось, когда он нашел для нас еще один домик.

Вначале при решении вопроса, кто с кем будет спать, мы руководствовались соображениями приличия. Мальчиков поселили в одном доме, а Барни и я вместе с девочками устроились кое-как на трех кроватях в другом домике. В первую ночь Джорджа преследовали ночные кошмары. Пока его раздирали морские хищники капитана Джо, никто не мог сомкнуть глаз в домике № 1. У Сюзи откуда-то появился таинственный зуд. Ее стоны и почесывания не давали спать ни ей, ни другим жильцам домика № 2. Лишь к рассвету нам удалось как-то успокоить Сюзи. Но вскоре у самого окна на ветке пристроился петух и стал кукарекать. Утром у Сюзи поднялась температура до 39°. По симптомам у нее было сразу три болезни: корь, скарлатина и ветряная оспа. Все ее тело приобрело цвет вареного рака, покрылось какими-то шишками. Некоторые шишки она расцарапала до крови. Похоже было, что она заболела медузной лихорадкой. Но в воде никто не видел медуз и сначала никто больше от них не пострадал. Вскоре и Джордж заболел тем же недугом. Мы превратили домик № 1 в больницу. Барни и я занялись лечением детей. Как только кто-либо из детей заболевал, мы его сразу помещали в палату для больных. Постепенно все по очереди побывали в домике мальчиков, переоборудованном в больничную палату. Мальчики, девочки, взрослые и дети — все спали вместе в том или другом домике, в зависимости от тяжести болезни. Когда все заболевают лихорадкой, условности скоро забываются.

От местных жителей мы скоро узнали, что эта сыпь — следствие укола «морских игл», на вид невинных, похожих на плавающие в воде обломки сосновых игл. Фактически это были жалящие животные, столь же ядовитые, как и медузы. Может быть, эти морские иглы представляли собой медуз в какой-то стадии развития. Дело в том, что сыпь ничуть не отличалась от той, которую вызывают прозрачные крохотные медузы Карибского моря. Наши длинные трико и фуфайки с высокими воротами нисколько не защищали от тонких острых игл, которые попадали за воротник, а затем втирались тканью в кожу. Сыпь сильнее всего поражала шею, пояс или же тело вокруг краев бюстгальтера. В этих местах иглы обычно попадали под ткань. Антигистамины не давали никакого облегчения. Каламиновая примочка оказывала лишь незначительное действие. Только додеин выручал и давал возможность сомкнуть глаза ночью. Несмотря на медузную сыпь, пребывание на острове Андрос все же было приятным. На другой день после нашего прибытия ветер стал прохладным. Москиты нас почти не беспокоили. Мы все привыкли к жестким дощатым постелям и к петуху, который кукарекал на рассвете. Едой нас обеспечивал караван, состоявший из членов семейства Джонсон, которое торжественно шествовало по пальмовой роще к нашему не имевшему кухни домику, балансируя на голове корзинами и котелками, наполненными снедью. Завтрак не отличался от обеда, обед не отличался от ужина. Каждый раз подавался черный горошек, рис, тяжелый хлеб в виде лепешек и вареные сухопутные крабы, которые в это время года тысячами переселялись в море. Скоро мы привыкли и полюбили сочный темно-коричневый с горьким привкусом жир крабов и сладкое белое мясо клешней. У нас был такой аппетит, что все казалось очень вкусным.

Барни написал целую поэму, посвященную путешествию. Она была сочинена для детей в ознаменование нашего благополучного возвращения, и в ней получили бессмертие блюда которые нам подавались.

На обед в день нашего прибытия Нам подавался рис с внутренностями крабов, А к ним еще добавлялись черный горошек и лепешка И чуть-чуть масла. На обед второго дня Нас кормили черным горошком с рисом; К тому же нас угощали внутренностями крабов с маслом, А еще и вкусной лепешкой. На третий день на обед Нам подавали черный горошек со свиным салом. Еще был рис и внутренности крабов с маслом. Все поедалось с аппетитом. На четвертый день обед был особенно вкусным. Вкуснее, можно сказать, мы не едали. К нему нам подавали внутренности крабов с маслом И черный горошек со свиным салом. А в пятый день мы ели черный горошек. К обеду был рис И внутренности крабов не забыли. Обед вызвал у нас восторг.

Вторая ночь, проведенная нами на острове Андрос, стала известна под названием «Ночи, в которую папка поднял революционное восстание». В этот вечер мы ужинали, тесно усевшись вокруг стола, освещенного лампой. Наша трапеза состояла из вареных крабов, кукурузной сечки и тушеной черепахи. В это время в окружающей темноте до нас донесся барабанный бой. Грохот барабанов нарастал постепенно, по мере приближения барабанщиков к двери нашего дома. Два мальчика ритмично выбивали дробь. Между ними стоял пятилетний мальчонка с широко раскрытыми глазами. Он был одет в коротенькие трусики и рубашонку, которая обтягивала его миниатюрную фигурку.

— Это маленький Джо, — сказали мальчики, — он хотел бы для вас поплясать. — Эта простая рекомендация очень быстро сблизила нас. Маленький Джо со своей собачкой Шегги как бы стал членом нашей семьи. Он с нами жил, пил и ел до самого дня отъезда.

Мальчики снова забили в барабаны. Маленький Джо очаровательно улыбался. Он был внебрачным ребенком, любимцем всего острова. Танцевал он, как другие дышат. При этом он покачивался, глаза его блестели, коричневые пальчики выбивали на песке чечетку. Он приседал, кружился и буквально всем своим существом излучал радость.

— А я знаю, что это такое, — сказал наш Джордж, уже приобщившийся к культуре. — Это гавайский танец. Я его видел по телевизору!

В темноте вырисовывались человеческие фигуры, несшие сухие пальмовые ветки, которые они складывали в кучу. Кто-то бросил в них спичку. Сухие ветки затрещали, вспыхнуло пламя. Пальмовые джунгли, озаряемые ярким пламенем, рельефно выделялись на фоне темноты. Быстро собралась толпа. К барабанному бою присоединились диссонирующие звуки рожков, свистков, коровьих колокольчиков и пустых консервных банок. В огонь подбросили веток. На площадку, озаренную светом костра, вышли другие танцоры, которые хлопали в ладоши и покачивались в такт возбуждающему кровь ритму. Вдруг танцоры расступились и между ними оказался шестифутовый атлет с блестящими глазами и зубами. Мы с ним познакомились еще днем. Это был эпилептик, кроткий и послушный, как ребенок. Его сильное тело двигалось в ритме танца. Толпа затянула заунывную песнь. Юноша с пронзительным криком прыгнул сквозь пламя, подняв восходящий поток искры. Несколько раз подряд он повторил свой неистовый огненный танец, пока наконец, опаленный и выдохшийся, он не упал к ногам барабанщиков. Это было его последнее представление. В день нашего отъезда он во время эпилептического припадка упал со скалы и утонул.

Постепенно пламя костра угасало, музыка стихала вместе с монотонной дробью барабанов. Толпа растаяла. Из чувства благодарности Барни дал мальчикам барабанщикам три доллара, чтобы они купили конфет и угостили всех детей. Но тут возник неразрешимый вопрос — кого же считать детьми. Барни и представить себе не мог, какую смуту он вызвал своим поступком. Глухой ропот пронесся в толпе. Возникли шумные споры. Желая поправить дело, Барни встал на крыльцо и произнес речь благодарности за замечательное гостеприимство жителей Стэниэд Крик. Он закончил свою речь вручением капитану Джо десяти долларов, которые должны были пойти на нужды поселка. На миг наступило молчание. Затем разразилась невероятная буря. Три доллара послужили поводом для споров, а десять долларов вызвали бунт. Под словом «нужды» каждый понимал только свои нужды. Капитан Джо никому не уступал денег.

— Мы истратим их, как велел доктор, — сказал он, обращаясь к разъяренной толпе. — Доктор же сказал, чтобы их истратить на добрые дела.

Матери просили за своих детей, которые наигрывали на дудках; взрослые же мужчины неистово потрясали коровьими колокольчиками перед нашими носами. Прибыл констебль при всех регалиях, во всем блеске своей синей формы, украшенной красными и золотыми галунами. Толпа успокоилась лишь после того, как представитель Закона, капитан Джо и мы совместно пришли к решению, что деньги следует передать нуждающейся старушке, о которой пеклось все население. Все были удовлетворены: Закон произнес последнее слово.

Юношеский музей озера Эри поручил Сюзи и Джорджу собирать экспонаты: этот музей является единственным в своем роде заведением в Кливленде. Обязанности хранителей, директоров и художников в нем исполняют дети. Молодым исследователям музей выдал специальный флаг, не хуже флага Национального географического общества. Каждое утро при усиливающемся ветре мы поднимали этот флаг на судне и выходили к Красному рифу. Пока старшие дети охотились с копьями за крупной рыбой, а Барни и я были заняты фотосъемкой, Джордж и Сюзи собирали раковины, ловили губки и других представителей фауны, обитавших в ярких коралловых садах этого рифа. Вечером по возвращении на берег младшие дети бережно раскладывали свои сокровища для сушки. К концу недели у них набралась крепко пахнувшая коллекция морских червей, скорпионов, огурцов, звезд, гниющих моллюсков, вяленой рыбы. Совершенно неожиданно произошел трагический инцидент. Однажды ночью худая, костлявая свинья, жившая на заднем дворе, вырвалась из своего загона и сожрала всю коллекцию. Наука потерпела урон, который можно было сравнить только с пожаром Александрийской библиотеки. Но от этого энтузиазм младших детей только лишь усилился. Они уже прослышали, что есть куда более интересные вещи, чем морские раковины.

В Стэниэд Крик мы подружились с женщиной, которой перевалило за сто лет. Она жила с дочкой, веселым дитятком в возрасте 87 лет. Когда мы представили старушке наших детей, ее что-то озадачило.

— Это четверо детей ваши? — спросила она, указывая на трех девочек и Джорджа.

— Мои, — ответила я.

— А те двое остальных — ваши внебрачные дети?

Я и не пыталась пускаться в объяснения; было совершенно очевидно, что прапрабабка маленького Джо все равно мне не поверила бы.

Эта старая женщина родилась во времена рабства. У нее остались в памяти те времена, когда народ острова Андрос трудился на плантациях во внутренней части острова, ныне покинутой и почти недоступной. С религиозным жаром она рассказала нам о таинственном месте в центре острова, где океан, пузырясь, выходит на поверхность земли. Она назвала это место «Ямой океана». По ее словам там обитала русалка.

— Я знала мужчину, который видел ее, — рассказывала она — Он наблюдал, как она расчесывала свои волосы. Затем, понизив голос до шепота, она сказала:

— Я часто слышала, как она ударяла хвостом о воду.

Джордж отнесся к рассказу о русалке скептически, но Сюзи не могла остаться равнодушной. Дочь старухи и все прочие присутствовавшие подтвердили его правдивость.

— В этой яме, — говорили они, — водятся не только русалки, но даже маленькие фарфоровые птички, огромные рыбы с одним глазом посередине черепа, как у циклопа.

Для того чтобы компенсировать потери, нанесенные жадностью свиньи, требовались всего-навсего одноглазая рыба, маленькая фарфоровая птичка и высушенная на солнце русалка. Обладая такими экспонатами, Юношеский музей озера Эри затмил бы научную славу Американского музея естественной истории.

Делать было нечего. Мы отправились в поход за русалкой, в «получасовое» путешествие в глубь острова.

В течение первых двух с половиной часов, съедаемые москитами, мы брели по колено в жидкой грязи. Еще на судне Барни, споткнувшись о крышку люка, сорвал кожу с пальца на ноге. Во время этого похода мокрый песок растер его палец до крови. Это обстоятельство причиняло Барни неописуемые страдания. У меня подкашивались ноги под тяжестью фотоаппаратов. Как и Сюзи, я надеялась собственными глазами узреть живую русалку. Наш путь пролегал через крутые горы и густые сосновые леса. Нам приходилось преодолевать плоские равнины пустотелого известняка, в ячеистой толще которого наши шаги отдавались гулким эхом. Нам встречались колодцеобразные ямы, уходившие на глубину 50 футов в пористый камень. Следуя лесом, мы не смели взглянуть вверх, так как боялись свалиться в покрытую листьями каменную яму или нарваться на штыковидные иглы агав. Проходя через сосновый лес, мы до нитки вымокли под ливнем. На открытом месте мы изнывали от жары. Воздух по влажности напоминал турецкую баню. Как оказалось, наш проводник в последний раз был у Ямы океана 18 лет назад. Барни и я потеряли всякую веру в существование этой Ямы. Только дети не теряли бодрости духа и горячего желания побывать там. Мы обреченно тащились за ними. После тысячного укуса москитов мы наконец добрели до небольшого водоема с коричневой застоявшейся водой.

Внутренняя часть острова Андрос представляет собой лабиринт ям и тоннелей, образовавшихся в результате эррозии осадочных пород. Яма океана была не чем иным, как самой большой из этих известняковых ям. Ее «бездонная» глубина достигала 25 футов. Океанская вода оказалась обыкновенной дождевой водой. Рыба с оком циклопа оказалась пресноводной лютианидой. Как и у морской лютианиды, у нее два нормальных глаза. Надев маски и ласты, мы спустились под воду, вооруженные ружьями, стреляющими копьями. Но никакой русалки мы так и не обнаружили. Юношескому музею озера Эри не повезло.

В те дни, когда море было слишком бурным, чтобы нырять за Внешним рифом, мы ходили на лодке вдоль побережья Андрос по отмелям и ныряли в синие ямы, которые соединены с морем лабиринтом подземных тоннелей. В этих ямах холодная бурлящая вода, поступающая из океана, смешивалась с нагретой солнцем водой отмелей, образуя мерцающие миражи, подобно тепловым воздушным волнам. Вода увеличивала и искажала мириады рыб, которые подплывали к прохладной океанской воде, чтобы питаться планктоном. Частенько случалось, что нас застигал штиль вдали от берегов, и нам приходилось покидать судно, чтобы уйти от туч москитов, налетавших с берега, и отправляться пешком домой за много миль по белым песчаным берегам. Однажды при малой воде мы крепко сели на мель. Дети, закусив дыхательные трубки, спустились под воду и подставили плечи под днище судна. Дыша через эти трубки, они двигались под водой, приподнимая и подтягивая лодку по песку.

Однажды капитан Джо доставил нас к точке, лежавшей в двадцати милях по берегу, где находился затонувший корабль. Наше воображение уже превратило его в груженный сокровищами галеон. Он оказался нефтеналивным танкером, погибшим во время урагана 25 лет назад у мыса Мастик. Огромный корпус покраснел от ржавчины. Он лежал, наполовину высунувшись на поверхность, как выброшенная на берег исполинская туша кита. Корпус переломился надвое, ударившись о хребет подводного камня. То, что капитан Джо принимал за пушки, было обломками труб и машин, разбросанных по дну моря.

Мы спустились за борт мористее. Там разбитое судно, окутанное таинственностью, лежало безмолвно на глубине 40 футов. Под нами была темная синева глубины, освещавшаяся мириадами сверкающих маленьких рыбешек. Они висели серебряными облаками. Ныряя, мы врезались в эту рыбную гущу, которая расступалась перед нами, обнажая красный безжизненный корпус корабля. Дети, как вечно юный Питер Пэн, спускались в звездный сумрак «Никогда не существовавшего мира». Они ныряли в отверстия и столь же быстро выскакивали из них, как будто преследуемые капитаном Хукком и его пиратами, обитавшими в затопленных трюмах. Подул ветер. Море разбушевалось. Волны разыгрались между переборками. В железных отсеках раздавались глухие удары. Парусник, стоявший на якоре под защитой рифа находился в двух милях от нас. Парусные шлюпки, которые доставили нас к затонувшему танкеру, неистово прыгали в разбушевавшемся море, ударяясь о борт корабля. Мы спустились и направились к паруснику. Порыв ветра сломал мачту меньшей шлюпки, а на другой вывел из строя руль. Мы пытались грести, но ветер и течение оказались сильнее. Нас относило в море. Волны уже заливали шлюпки. На большей шлюпке вместо сломанного руля приспособили гребное весло. Меньшую шлюпку, потерявшую мачту, взяли на буксир. Мы ходили взад и вперед переменными галсами, перекладывая парус каждую милю, но у шлюпок не было выдвижных килей. Приходилось преодолевать и встречное течение, и ветер, дувший в лоб. Шлюпки заливало. Все вычерпывали воду консервными банками, туфлями и шляпами.

— Вообще я люблю парусный спорт, но сегодня что-то не особенно, — сказал мне доверительно Джордж.

Джордж, конечно, выражался в высшей степени сдержанно. Перегруженные шлюпки в любой момент могли затонуть.

Наконец направление течения изменилось. С большим трудом нам удалось добраться до парусника. С чувством облегчения мы взобрались на борт. Лежа в тени паруса на палубе, мы с Барни пришли к заключению, что это был у нас самый счастливый отпуск. Нам совершенно не оставалось времени подумать о вопросах, беспокоивших нас в течение года. Мы все время жили настоящим моментом. Настоящий отдых не наступает до тех пор, пока человек полностью не забудет все заботы и не сосредоточится на борьбе за существование. Мы выжили, а это значит, что мы отдохнули. Более того, это было первое лето, когда наши четверо детей выросли настолько, чтобы принять равное участие в семейном приключении.

Оглядываясь назад на эти две недели, проведенные на острове Андрос, мы наполнялись чувством гордости за наших детей, проявивших большую находчивость и способность приспособляться ко всяким условиям. Мы гордились нашей дружной семьей. Мелочи повседневных неудобств скоро забудутся. Дети будут вспоминать только приятное. Воспоминания укрепят в них хорошее, сильное чувство уверенности в себе и семейной солидарности. Подводный спорт объединил нас в приключениях. Более того, он сделал отдых целенаправленным.


Примечания

1

Кублай, Кубилай, Хубилай — внук Чингис-хана, пятый великий хан монгольской династии; утвердился на престоле в 1259 или 1260 году; в 1275–1280 гг. завоевал Южный Китай и стал императором всего Китая

2

Стромбус (Strombus) — местный вид брюхоногого моллюска.

3

«Вид на гавань» (англ.).

4

Игра слов: по-английски «grunt» и хемулида, и хрюкать.

5

Акватория — участок водной поверхности.

6

Различные виды кораллов (Прим. перев.).

7

Теперь называется островом Нью-Провиденс, на котором расположен Нассау.