sci_history Алексей Семенович Шмаков Международное тайное правительство

Алексей Семенович Шмаков написал эту книгу еще в начале прошлого столетия, но актуальность затронутых в ней проблем сохраняется и в наши дни.

1912 ru
jurgennt FBE MMVI JSP20061218-XARKOV-463F-8B31-99B6AE4-0094 1.01 Международное тайное правительство Shildex Tallinn 1999

Алексей Шмаков


Международное тайное правительство

От автора

Una salus victis — nullam sperare-salutem!…

Еврейский вопрос необъятен для России и бесконечно важен. Знать его необходимо всякому русскому человеку. И чем глубже, тем безопаснее.

К несчастью, даже в математике увеличение количества данных и осложнение их содержания вызывает не всегда одолимые трудности. Что же сказать о социологии, где данные, вдобавок, переменны, а число их неведомо?… С другой стороны, если высшие области математики требуют исключительных даровании, а метод решения уже в значительной мере должен носить субъективный характер, то каковы же первоклассные проблемы социальные в их верховной концепции?!…

Но, если таковы задачи государственного человека либо философа в наше грозное время то среди них, особенно и России, неоспоримо главенствует проблема, как быть с еврейством, равно как с иудаизацией окружающих его народных масс?

Наравне со многими другими, беспомощный пионер на этом скорбном нути, я решил, тем не менее, поделиться своими многолетними изысканиями с просвещенной и доблестной аудиторией господ Членов VII Съезда Объединенных Дворянских Обществ.

Признаю, что оказался ниже и тех требований, которые сам к себе предъявлял. Не могу не заметить, впрочем, что, выдвинув как основной тезис намериние поднять завесу над потаённым международным правительством, заведующим политической алхимией в наши дни, я уже не смел ограничиваться выводами, т. е. общими, так сказать, местами, а счёл себя обязанным установить их, сколь возможно, на исторической почве. Таким образом, предо мною явились одновременно оригинальность вопроса, да ещё в столь заколдованной сфере, и сама многосложность избранного метода.

Увы, на этой трудной, но неизбежной дороге стали возникать целые ряды препятствий, о которых излишне распространяться, ибо тема достаточно за себя говорит. Ясно, что речь моя должна была принимать недопустимые в столь занятом Собрании, хотя всё ещё недостаточные размеры… Приходилось сокращать и сжимать, тем не менее отнюдь не ведая, что же делать дальше? Отсюда невольные, но и немалые погрешности как в построении, так и в отделке речи, тем более печальные, чем настоятельнее и важнее представлялась разработка вопроса по тому её идеалу, какой сложился в моей душе изучением и размышлением.

Параллельно с этим вынужденная быстрота доклада вместе с разнообразием материала не могла не отразиться и на неудовлетворительности стенограмм. Даже при моём содействии, нельзя было, отчасти и за недостатком времени, восстановить подлинный текст речи. Возвратясь в Москву, я попытался исполнить это хотя бы приблизительно, причем озаботился, сколько успел и в редакционном отношении.

Речь появилась в первом издании моём.

Теперь она выходит во втором — пересмотренном и значительно дополненном.

Мне жаль было отказаться от прежней формы именно речи. Не менее достойным сожаления являлось, по моему, исключение всего что уже было для неё приготовлено, но что, за сравнительной краткостью срока, уделенного мне на Съезде, я не успел представить вниманию слушателей и без того утомлённых. Но жизнь не стоит неподвижно. Свершились новые события. Мордкою Богровым во благо “Израилю” предательски совершено убийство П. А. Столыпина. Нельзя было не указать как на это, так и на многое другое…

Среди таких условий я решился согласно прежней схеме, и применяясь к существу речи, дать её вновь — в исправленном и обработанном виде, заранее, как объяснено, предупреждая о некоторой впрочем, не существенной, оригинальности формы.

Священным долгом почитаю ознаменовать прозорливость VII Съезда Объединённых Дворянских Обществ, 12 и 13 февраля 1911 года выслушавшего доклад на тему, которой нигде в Европе не допустили бы страха ради иудейского.

Да будет же настоящий труд воспоминанием.[1]

Nec deus intersit, nisi dignus vindice nodus!..

1 июля 1912 года.

Алексей Шмаков.

Вступление

Достопочтенные Господа!…

Sceleratissima qens!…

Сенека — о евреях.

I. Высокая честь, выпавшая на мою долю — говорить в вашем избранном собрании и по такому вопросу, как еврейский, приводит меня в невольный трепет.

Если на сцене истории, проблема о сынах Иуды представлялась неизменно труднейшею и никогда не была разрешена всецело, то, с другой стороны, на пути веков не усматривается и такого положения, в каком находится Россия, поставленная перед задачею, — как быть с теми, на горе нам, пятью с половиною миллионами, которые числятся официально или, вернее, с семью и даже восемью миллионами евреев, которые у нас, в действительности состоят на лицо? Никогда ещё не накоплялось подобных масс еврейства в одном государстве, а потому нигде раньше не встречалось примера столь опасного напряжения вопроса, с чрезвычайною быстротою достигающего кульминации, особенно с 1905 года, когда иудаизм внезапно распространился по всему пространству русской земли и едва не погубил её независимости. На наших глазах, сыны Иуды готовились осуществить свой замысел, выражаемый формулой: “чтобы иметь отечество, надо отнять его у других!…”

II. Тем не менее, было бы весьма ошибочным предполагать, что ужас событий, нами переживаемых, является проклятием одного текущего времени, не имея корней и провозвестников в минувших веках. Логика всемирно — исторической эволюции и неискоренимость основных свойств кагала равно противятся упомянутой гипотезе. Грозные предостережения в жизни других народов и вразумительность указаний нашего собственного опыта поучали непрерывно и воочию, но, к изумлению, оставались бесплодными, а потому не могли не разразиться катастрофою…

Во всяком случае, если мы тяжко заблуждались доныне, то не следует, по крайней мере, обольщать себя впредь. Увы, — не только нет основания считать, что раскаты бури прекратились, а, наоборот весьма благоразумно предвидеть худшее, наступившее же затишье рассматривать лишь как зловещую подготовку дальнейших ударов социально-политического урагана. Если за сим, по справедливому замечанию Моммсена, еврейство уже в древности представлялось гнилостным ферментом разложения государств, то в настоящую эпоху, почти монополизировав столь страшные яды, как биржа и пресса, оно стало еще, вне всякого сравнения, губительнее.

По инстинкту самосохранения, присущему всему живому, народы, имевшие несчастие встретить евреев на своем пути либо оказать им гостеприимство, неизменно чуяли беду, сознавали действие отравы и от нее погибали, когда не могли или не умели принимать решительных мер вовремя.

В наши же дни опасность заразы тем более печальна, что распространение её идёт с невероятною, отнюдь неведомою раньше, беспросветною силою…

III. Иллюстрировать это примерами из древнего и нового мира — требование прямой, жизненной необходимости. Но разрешение столь исключительной задачи увлекло бы нас слишком далеко. Таким образом, в данном, по неволе кратком исследовании, мы вынуждены ограничиться лишь немногими фактами русской истории. Однако, и здесь мы в достаточной мере видим, что всегда верное себе иудейство неизменно стремилось направить своё господство по всем трём разновидностям его применения: духовному, экономическому и политическому.

Так, еще на заре киевского периода, раскрылось намерение кагала подвергнуть нас обрезанию. “Жиды хозарстии приидоша” даже к великому князю Владимиру. Он их, правда, выслушал, но затем, — “поплевав довольно, иудейские обычаи отверже!”

Отстали ли сыны Иуды?… Разумеется, нет. За своё дело они взялись с другого конца.

Уже при Святополке Окаянном, как говорит летописец, евреи имели великую свободу и власть, многие же русские купцы и ремесленники совершенно разорились. В результате произошло то, что и раньше и после, вплоть до княжества Валлийского в наши дни, бывало повсюду. — “Кияне разграбиша двор Путятин, тысячьскаго[2], и идоша на жиды, и разграбиша я”.

Когда же прибыл в Киев Владимир Мономах, “мятеж преста”, но киевляне, всенародно, просили великого князя об управе на жидов, что “отняли все промыслы у христиан”. По зову Владимира, другие князья съехались на совет и у Выдобача, по долгом рассуждении установили закон таков: “Ныне, из всея Русская земли всех жидов высылать и впредь их не впущать; а если тайно войдут, — вольно их грабить и убивать”. И послали по всем градам о том грамоты, по которым везде их немедленно выслали. С сего времени жидов на Руси нет, — а когда который приедет, народ грабит и побивает[3].

К сожалению, в соседней Польше герцог Болеслав с XIII столетия дал убежище гонимым и в Западной Европе евреям. Несколько позже благодетелем “избранного народа” объявился любовник еврейки Эстерки, король польский Казимир, официально именуемый Великим, а в просторечии известный под именем “Мардохея II”. Ему, главным образом, обязаны и мы теми еврейскими же, полчищами, которые, погубив Польшу, отравляют теперь Россию. Быстро размножившись во владениях Казимира, сыны Иуды стали выселяться в Юго-Западные русские княжества, а затем и в Литву.

В Польшу, как сказано, убегали сыны Иуды, преимущественно с Запада. Но их заслуги были давно известны и на Востоке, как о том свидетельствует летопись Нестора и другие источники. Не без оснований же воевал с хозарами, а затем и сокрушил их царство великий князь Святослав. Даже потеряв независимость, они продолжали вредить нам, между прочим, доставляя Батыю оружие, припасы и шпионов. “Помогая своему счастью”, евреи среди потоков крови и стенаний русских людей не замедлили при соучастии татар расселиться по всему Юго-Западному краю.

Вот что говорил местный писатель XVI века Михаил Литвин:

“В страну нашу собрался отовсюду самый дурной из всех народов — иудейский. Он распространился по всем городам Подолии, Волыни и других плодородных областей. Народ — вероломный, хитрый, вредный, который портит наши товары, подделывает деньги, подписи, печати; на всех рынках отнимает у христиан средства к жизни; не знает другого искусства, кроме обмана и клеветы”.

В конце того же XVI века католический епископ в Киеве Иосиф Верещинский писал и так:

“Жиды выцедили из нас все имения. Они околдовали нас, как цыгане, и заразили своим дыханием, как волки. Разоряют нас, как хотят, и, к стыду нашему, всех — от низшего сословия до высшего — водят за нос!…”

Такова была роль евреев на западе России, не взирая на то, что ещё в 1495 году Александр Ягеллончик, великий князь литовский, сперва под страхом сурового возмездия “отрешил жидов от пера и чернил”[4], а затем, когда и это не помогло, приказал “всю — жидову выбити вон из земли”!…

Обращаясь далее к Малороссии, надлежит узнать, что несмываемым пятном на поляках лежат истязания украинского народа именно через евреев. Отсюда больше всего проистекавшая вековая борьба казачества с Польшею резюмируется в следующем виде. Торжествуют казаки и в мирный договор вносится условие об изгнании евреев из всей Украины. В самый разгар борьбы один из вождей армии Богдана Хмельницкого, Кривонос, писал главному польскому воеводе на Украине князю Острожскому: “А жидов, ваша княжеская светлость, благоволите препроводить до самой Вислы, потому что они прежде всех виноваты, — и вас с ума свели!…” Побеждают поляки, и пишется другой договор: евреям вновь дастся право стать обывателями и арендаторами в имениях королевских и шляхетских. Так тесно связаны были выгоды польских панов, верховодивших всем в королевстве, с интересами евреев-арендаторов, заправлявших всем в их имениях. Коварным иудейским предприятием явилась, risum teneatis, даже подготовка в православных и униатских семинариях священников на кагальный счёт, причём еврей-арендатор строил в имении того либо иного пана церковь, как непрерывно-доходную статью Израиля, потому что, однажды попав в рабство к талмид-хохиму (мудрецу в талмуде), такой еврейский ставленник уже не мог освободиться. Бывало, впрочем, что, увлекаясь соблазнами обета безбрачия, той же участи подвергались и католические ксендзы…

Повествование, как евреи в Малороссии издевались над народом через откуп у польских панов в аренду православных церквей[5], а равно, как путём особой “нормировки” они монополизировали печение куличей и пасох в Светлый праздник, Костомаров заключает выводом:

“И так производя жидовство над христианами, на их же собственной земле, — такую тяжкую наругу (поругание), сами, между тем, свои пейсахи отправляли свободно и проклинали христиан и веру их в синагогах своих, на Русской земле построенных, невозбранно”.

Наряду со сказанным, эту же картину, но уже сквозь слезы и скорбь поэтической души, мы видим как в “Тарасе Бульбе” Гоголя, так и в “Гайдамаках” Шевченка…

Удивляться нечему. — Разве не от блуда, лжи и лицемерия произошло и само поколение Иуды (Бытиё. XXXVII, 23—27)?!…

Великороссия, быть может, за исключением Пскова и. Новгорода, совсем не зналась с евреями, по крайней мере, до начала сношений с Литвою ( жидовская ересь). Хотя основателем секты жидовствующих был, как известно, уроженец Киева, еврей Схария (социнианец-анти-тринитарий), однако, эта ересь руководилась сынами Иуды из Литвы, куда, наконец, после заточения Матвея Башкина, игумена Артемия, Вассиана, Феодосия Косого и др., бежали как сей последний, так равно Игнатий и иные еретики, приставшие там к антитринитариям.

Это вовсе не значит, однако, что кагал игнорировал Великороссию. Подозрительная близость сынов Иуды к Мамаю и его приближённым отягощается, с другой стороны, “благосклонным участием” евреев в поборах татарских баскакав. Сыны “избранного народа” играли здесь ту же, излюбленную ими роль “финансовых советников” и откупщиков, какую усердно, с бесподобным для себя успехом, исполняли они при “концессионерах” всаднического сословия ещё в древнем Риме, а затем — в придворном штате средневековых феодалов либо сюзеренов и, наконец, развращая магнатов либо даже примасов Полыни. Согласно с сим, приглядевшись поближе, трудно не заметить, что кроткое еврейство, не без удовольствия сохраняет означенное амплуа и теперь. Преследуемые, изгоняемые и призываемые снова, дети Израиля явились неизбежными посредниками между откупщиком податей и его жертвами, между деньгами и пустым карманом, выкачивая золото снизу наверх и поднося его королю или помещику с мерзкою гримасою, либо, как губка, впитывающая золото, способствовали “владыкам” изобретать новые налоги, равно как всякие вообще способы добывания чужого добра. Но и у самих евреев оставалось, разумеется, кое-что… Сообразно с этим, и в летописи по Никонову списку, мы, например, под 1321 годом читаем: “Прииде из Орды, в Кашин, Таянчар, татарин, с жидовином, с должником (откупщиком), и многу тягость учиниша Кашину”.

Не без основания, стало быть, издревле остерегался допускать к себе евреев русский народ.

Впрочем, одно горестное, от нас же самих зависевшее, исключение можно, пожалуй, привести и до татарского ига.

Андрей Боголюбский охотно принимал, во Владимире, пришельцев, латинян и православных, показывал им великолепный храм Богоматери, чтобы иноверцы видели истинное христианство и крестились. За подвиги благочестия и “за обращение многих болгар и евреев” летописец особенно хвалит Боголюбского.

В числе таких новообращённых и даже облагодетельствованных самим князем оказались — два еврея Аньбал и Ефрем Мойзич.

— Оба приняли участие в заговоре против него.

— В пятницу, 28 июня 1174 года, заговорщики собрались у Кучкова зятя Петра. Среди них был и Мойзич. Совершив затем варварским способом убийство великого князя Андрея, злодеи предались грабежу, а тело бросили в огород. Здесь его нашёл и стал стеречь верный слуга убитого, — Кузьма Киевлянин. Увидав проходившего мимо княжеского ключника Аньбала, Кузьма не мог удержаться от слез. — “И нача плакати Кузьмище”, говорит летопись.

“Господине мой, како еси не очютилъ скверныхъ вороговъ своихъ?!… Или како еси не домыслилъ победити ихъ, иногда побежаа пелки поганыхъ болгаръ?…” И тако плакася. — И прииде Аньбал, ключник, Ясин родом, тот бо ключ држаще у всего дому и надо всем ему волю дал бяше. И рече, взреви нанъ, Кузьмище: “Анъбале, вороже! Сверзи ковер или что-либо подослати или чем прикрыти Господина нашего”. И рече Анъбал: “иди прочь, — мы хотим вывересчи псом!…” И рече Кузьмище: “О, еретиче! Помнишь ли, жидовине, в которых портех пришел бяше? Ты ныне в аксамите (бархате,) стоиши, а князь лежит наг; но молю ти, сверзи ми что-либо!” — И сверже квер и корзно, и обвил его и несе в церковь. И рече Кузьмище:

“Уже тобе, Господине, паробци твои не знают. Иногда бо еси и гость приходил из Царя-града и от иных стран, от Русская земли, если латинин и до всего христианства, и до всея погани, и рече: введете и в церковь, и на полаты, да видят истинное христианство и крестятся, — яко же и бысть. И крести и болгаре, и жидове и вся погани. И ти больше плачют по тебе, а сии ни в церковь не велят вложити!…”

Мудрено ли, что посетив наше отечество гораздо позже, в царствование Василия III, Павел Иовий свидетельствует, как в его время русские ненавидели евреев, содрогались при одном их имени и не пускали их к себе как людей презренных и опасных.

Из всего изложенного понятно, что взгляд великорусской земли на сынов Иуды не мог не выразиться формулой: “великого пронырства и мрачного зла преисполнены”… Для объяснения же чрезвычайной безнравственности либо крайней тяжести преступлений в известной среде, русский летописей не находил ничего более вразумительного, как сказать о виновных: “смесишася с жидовинами и навыкоша поганым делом их!…”

Это убеждение не могло, конечно, не усиливаться далее с проникновением евреев в самую Москву. Открыв себе доступ, повидимому, со времени Софии Витовтовны и развиваясь наряду с увеличением здесь числа иностранцев, особенно под видом аптекарей и врачей, заражение первопрестольной евреями отягощалось фактом, что, как и в древнем Риме, они не замедлили приняться за чернокнижие, изготовление эротических либо абортивных напитков, а подчас и за те зелья, которыми выдающиеся лица “устранялись” в Московии раньше и после Михаила Скопина-Шуйского…

Прозорливая политика с ясностью подсказывала, уже в ту пору, что обещает России “избранный народ” в будущем. Таким образом, мы видим, что невзирая на “бескорыстие” ухищрения польских послов выговорить для евреев право торговли, Иоанн Грозный отвечал:

“Они привозили к нам отраву душевную и телесную, — не хочу о них и слышать!” “Жидам ездити в Россию с торгами не пригоже для того, что от них многия лиха делаются, что отварные зелья привозили и христиан от христианства отводили”, — пояснял царь Иоанн. Руководствуясь теми же соображениями государственной безопасности, московские бояре и дьяки посольского приказа раньше и позже, без колебаний настаивали на категорических, в свою очередь, отказах, невзирая иной раз на безвыходность, казалось бы, обстоятельств, среди которых заключались мирные трактаты. Но и сыны Иуды отнюдь не дремали.

Сам тишайший царь Алексей Михайлович вынужден был неоднократно удалять евреев из Москвы, куда они то и дело пробирались, впрочем, опять.

Точно также смотрел на дело и Пётр Великий. — “Я хочу, — утверждал он, — лучше видеть у себя народы магометанской и языческой веры, нежели жидов. Они плуты и обманщики. Я искореняю зло, а не распложаю. Не будет для них в России ни торговли, ни жилища, сколько они о том ни стараются и как ближних ко мне ни подкупают”.

В полной гармонии со всем предыдущим, явился указ императрицы Екатерины I, от 26 апреля 1727 года, следущего содержания:

“О высылке жидов из России:

“Сего апреля 20 дня, Ея Императорское Величество указала — жидов как мужского, так и женского полу, которые обретаются на Украине и в других российских городах, тех всех выслать вон из России за рубеж немедленно, и засим впредь их ни под каким образом в Россию не впускать, и того предостерегать во всех местах накрепко. А при отпуске их смотреть накрепко-ж, чтоб они из России за рубеж червонных золотых и никаких российских серебрянных монет и ефимков отнюдь не вывезли, а буде у них червонные и ефимки или какая российская монета явятся, и за оныя дать им медными деньгами.

Дан в Верховном Тайном Совете”[6].

Государыня Елизавета Петровна ещё определённее высказывалась но данному вопросу (указ Правительствующему Сенату 2 декабря 1742 года):

“Жиды в нашей Империи под разными видами жительство своё продолжают, отчего не иного какого плода, но токмо, яко от таковых имени Христа Спасителя ненавистников, нашим верноподданым крайняго вреда ожидать должно. В виду сего повелеваем: всех жидов мужескаго и женскаго пола, какого бы кто звания и достоинства ни был, с объявлением указа, со всем их имением немедленно выслать за границу и впредь оных ни под каким видом в нашу империю ни для чего не впускать, разве кто из них захочет быть в христианской вере греческого исповедания; то таковых, крестя, жить им позволить, только из государства не выпускать”.

Когда же Сенат сделал представление о неудобстве этой меры для торговли, то на его доклад мудрая Императрица 16 декабря 1743 года, начертала следующую резолюцию:

“От врагов Христовых не желаю интересной прибыли!”

Гениальная прозорливость этой резолюции раскрывается во всей полноте лишь на наших глазах, когда европейские народы становятся, к своему ужасу, пред проблемою, куда же, наконец, поведёт их равноправие “избранного” народа?!

В свою очередь, рассуждая о евреях синтетически, — с точки зрения не одной русской, а и всемирной истории, столь авторитетный ученый, как Дюринг, приходит к выводу, что они всё поработили бы, если бы сами не бывали порабощены. И вот уже вслед за первым разделом Польши обнаружилось, что, располагая крайнею свободою операций, еврейство действительно явилось здесь тяжким поработителем.

Сведетельствуя об этом, первый же от русского правительства могилевский губернатор, генерал-поручик, а впоследствии генерал от инфантерии и граф М. В. Каховский, с редким мужеством боровшийся против еврейских деспотизма и вероломства, писал в 1773 году генерал-губернатору Белоруссии Чернышеву:

“Евреи — народ хотя и трезвый, но ленивый, плутовской, суеверный, к чистоте не приобыклый. Все они — пришельцы и умножаются там, где правление слабое и не наблюдающее правосудия. Живут обманом и трудами крестьянскими. Находят все средства задолжать обывателям и тем, по принуждению, терпимыми себя быть заставляют”.

“Должны всем, у кого только занять было можно, а напоследок, намеренно, делаются банкротами. Хитрым и ласкательным вымыслом входят в милость и покровительство у знатнейших здешнего края жителей, дабы только кредит свой подкрепить, так и в судах, через протекцию, дела запутать. Народ несправедливый, злобный. С ворами и разбойниками имеет сообщение”.

“Из них всякий на всё в состоянии покушение сделать”.

“С их сообщества, в здешнем краю умножаются преступления.

Они подлых людей умышленно подговаривают промышлять воровством. Им дана здесь воля и все способы к изнищанию крестьян доставлены. Без трудов — одним обманом, они в сих местах пропитание имеют. — Обманов же еврейских такое множество, что их описать трудно, а короче сказать так: что ни евреин, то и новый вид обмана!…”

Поразительная, даже беспримерная по глубине и меткости характеристика эта явилась одним из важнейших поводов командирования в Литву и Белоруссию Г. Р. Державина — для определения необходимо мероприятий русской власти.

Державин был умный и честный человек, а потому, стремясь избежать опасностей, кагал, согласно своему обыкновению, оклеветал его. Ещё не успел Гавриил Романович вернуться в Петербург, как лживый донос едва не выразился в предании его Сенатом суду за… изнасилование еврейки! Лишь с большим трудом удалось ниспровергнуть клевету, энергично поддерживаемую как личными врагами неподкупного государственного деятеля, так и предателями — шаббесгоями…

Тем не менее, сам факт столь отвратительной невзгоды, чуть не погубившей даже Державина, нагнал страха на противников кагала и придал ему дерзкую самоуверенность.

Благодаря масонским проповедям “веротерпимости”, равно как иным, более “звонким” аргументам, число либеральных, in principe, сторонников еврейства среди петербургских чиновников постепенно увеличивалось.

Через несколько дней по воцарении Екатерины II, сенат поднёс ей “единогласную” резолюцию о разрешении евреям приезда в Россию. Императрица приказала отложить этот вопрос, а со временем, не смотря на сильное влияние масонско-философских учений XVIII века, разрешила евреям селиться только в безлюдных степях Новороссии и Тавриды. После раздела Полыни Екатерина хотя и дозволила бывшим там евреям остаться на прежних местах, однако, во внутренние губернии России не допустила их.

Императрица также вовремя обратила внимание и на главную опору евреев — масонство. При ней все масонские ложи были закрыты.

В начале XIX столетия еврейство уже располагало в Петербурге немалым контингентом союзников, а затем, через банкира Перетца увенчало свои замыслы подкупом Сперанского, который и положил начало крупным иудейским гешефтам в Великороссии. Он именно должен быть признаваем одним из основателей надвигающегося порабощения сынами Иуды нашей многострадальной родины…

Гроза нашествия полчищ Наполеона быстро разоблачила, однако, заслуги Сперанского перед Израилем. Евреи не только распространяли фальшивые ассигнации для подрыва русского государственного кредита и служили Наполеону разными другими путями, но во вред нашим войскам, усердствовали и в качестве шпионов.

Независимо от других источников, следует внимательно почитать мемуары виконта, генерала Сэгюра[7], участника войны 1812 года, дабы постигнуть всю глубину замечания Бисмарка, столь ужасно воспользовавшегося еврейством же в 1870 году против Франции.

“Я не знаю, — сказал железный канцлер, — для чего могли бы еще годиться евреи, если не для того, чтобы служить шпионами?!…”

Нет равным образом и у Сэгюра ни одного упоминания о сынах Иуды, где он отзывался бы о них без отвращения, именно как о врождённых изменниках.

Но когда еврейство себя показало в особенности, так это в страшный период отступления “великой армии” среди тех невиданных никогда ранее бедствий, которые довели её, увы, до людоедства, а затем и до совершенного почти истребления.

У Сэгюра читаем:

— “Литовцы, которых мы покидали на произвол судьбы, столь тягостно скомпрометировав, подбирали, однако, наших раненых и умирающих, сколько могли, давая приют и помощь, — тогда как всячески покровительствуемые нами евреи отталкивали всех прочих. Они проделывали и нечто худшее. — Картины невыразимых страданий доводили их бесчеловечную жадность до бешенства. — Тем не менее, если бы, спекулируя ужасами наших невзгод, их гнусное корыстолюбие довольствовалось продажею на вес золота гнилых продуктов, история пренебрегла бы осквернением своих страниц через эти отвратительные подробности. Но что, заманивая наших раненых с целью грабежа, а затем, при наступлении русских, выбрасывая больных и умирающих через окна и двери своих домов, евреи заставляли свои ограбленные донага, истекающие кровью жертвы умирать на морозе, и что, как бы рассчитывая заслужить перед русскими, эти подлые варвары подвергали несчастных новым истязаниям, — столь страшные злодеяния должны быть заклеймены позором перед веками нынешними и грядущими!…”

“Правда, теперь, когда мы беспомощны, возможно, что негодование против таких чудовищ окажется в этой юдоли плача единственным для них воздаянием. Но ведь настанет день, когда сами убийцы последуют за истерзанными ими мучениками, и в божественном правосудии мы, без сомнения, найдём отмщение за себя!…”

IV. До сих пор не установлено документами, принимал ли “избранный народ” участие в разделах Польши?… Известно лишь, что два какие-то еврея предлагали нечто подобное Петру Великому, который их, однако, прогнал. Во всяком случае, есть большое вероятие, что обстоятельства, которыми вызывались разделы, происходили не без содейстия евреев. Пересытив и отравить своими гешефтами эту страну — рай для евреев и ад для крестьян — “избранный народ” хорошо понимал, что это не может продолжаться без конца, как не мог не сознавать и того, что его никуда не пустят к себе добровольно. Отсюда среди евреев должно было возникнуть стремление перейти в подданство соседних держав через размежевание Польши. Так или иначе, но мы видим, что в своём песнопении вероломства — “Конрад Валленрод”, не без цели, конечно, дал Мицкевич свирепую картину заражения испанских войск чумой, как предсмертным подарком побежденных мавров. От умирающей Полыни мы, в свою очередь, приобрели три миллиона сынов Иуды, как зачумлённый поцелуй Альманзора…

В пророческом ясновидении, рисуя как страдалец за родину плоды нашествия иудаизма на Россию, Ф. М. Достоевский почти дословно предсказал то, что совершается теперь. На страницах же “Дневника писателя” за 1877 г., в статье “Pro u contra” он говорит:

— “Наверное, нет в целом мире другого народа, который столько бы жаловался на судьбу свою поминутно за каждым словом и делом, на своё мученичество, как евреи. Подумаешь, не они царят в Европе, не они управляют политикой, внутренними делами, нравственностью государств!…”

“Мне иногда в голову приходила фантазия, ну что если бы, в наследство от Польши, поступило три миллиона не евреев, а русских, евреев же было бы восемьдесят миллионов?!… Во что превратились бы русские, и как бы евреи третировали их? Позволили бы молиться свободно? Не обратили бы прямо в рабство? Хуже того, не содрали ли бы кожу совсем? Не выбили бы их до тла, до окончательного истребления, как проделывали с чуждыми народностями в старину, — в древнюю свою историю?!…”

Вглядываясь же, при существующих условиях в неимоверное размножение сынов Иуды и задумываясь над смертоносным возрастанием их тлетворной тирании, Ф. М. Достоевский не мог не придти к выводу, что если русскому народу суждено погибнуть, то несомненно, через евреев. “Жиды погубят Россию!…” предвещал великий мыслитель наш, но мы его не слушали…

А между тем, уже по “конституции” составленной декабристом масоном Пестелем, на ряду с оставлением в крепостном рабстве многих миллионов русских крестьян евреям даровалось полное равноправие и, чуть ли не в качестве высшего государственного учреждения России, создавался Великий Иудейский Синедрион[8]. Надо ли удивляться, что первым кандидатом в состав временного правительства декабристы считали и проживавшего в доме Перетца в С.-Петербурге Сперанского?… Вторым же кандидатом являлся граф Н. С. Мордвинов, благодаря которому замучившие в 1823 году христианского младенца в Велиже, евреи оправданы[9]. С тех пор много воды утекло, а уже один 1905 год должен, казалось бы, нас вновь научить многому.

V. Как бы ни было, однако, печальным всё изложенное выше, далеко, впрочем, не обнимающее и самой сути еврейского вопроса, всего поразительнее — это непостижимая беспечность современных государств, а в особенности России. По примеру других стран мы тратим свыше полумиллиарда рублей ежегодно на защиту от мнимых внешних врагов, но ничего не предпринимаем для обороны от такого внутреннего врага, как еврейство. Увы, мы поступаем наоборот. Откармливая и размножая сынов Иуды именно за счет военных подрядов. Мы, сверх того, снабжаем детей Израиля опасным и унизительным для нас иммунитетом даже в интендантстких процессах. Приходя в содрогание при одной мысли о чуме на Дальнем Востоке, мы как бы совершенно забываем, что чума пройдет, а евреи останутся…

VI. Таковы условия, при которых вам, милостивые государи, угодно было не только поставить на очередь иудейскую проблему, но не полагать и формальных границ при её рассмотрении. Это — подвиг государственной мудрости, деяние тем более благородное и прозорливое, что оно беспримерно. История не в состоянии указать другой коллегии или собрания любых представителей страны, столь же мужественно вдохновляемых любовью к отечеству.

VII. А всемирному еврейству не следует ни удивляться, ни, тем паче проклинать нас. В талмуде сказано: “Кто любит гоя, тот ненавидит своего Творца!” Защищаясь от такого, священного для сынов Иуды, закона, мы исполняем свой долг и не в праве от него уклоняться. Все, что в этом мире имело начало, не может не иметь конца. Так пусть же евреи позабудут наконец о том кагальном аргументе, который доныне приносил им столь безграничные результаты. Восстание против иудейской тирании никак не означает, будто иноплеменники предпочитают патриотизм свободе”. Нет, свобода есть прежде всего восстание против еврейства под знаменем именно любви к родине!…

Действительно, где и когда ещё было видано, чтобы в годину тягчайших испытаний ниспосланных судьбой, столица государства избрала в свои “профессора” и “освободители”, посылая своим первым ставленником и в первое же законодательное собрание, еврея?… Между тем, первопрестольная Москва отправила именно как первого своего депутата, в первую же Государственную Думу, excusez du peu, бывшего поляковского приказчика Мовшу Янкелева Герценштейна!

Как это понять?!…

Тем не менее, даже на днях явился, буде сие возможно, факт еще более знаменательный. Прошёл, говорят, самый угар революционного безумия и наступило, если не успокоение, то, но крайней мере, такое течение событий, когда, повидимому, есть время осмотреться и порассудить. Что же видим мы?… Не далее, как вчера, третья Государственная Дума, внезапно решилась на то, чем не позволяли себе рисковать и первые две думы. Она положила начало уничтожению черты еврейской оседлости, то есть узаконению равноправия евреев, как с завидной откровенностью на думской же требуне порадовал россиян московский же ставленник Маклаков…

Как уразуметь сие?…

И всего горестнее то, что означенные, явно нелепые факты, разумеется, не случайны. Они свидетельствуют о глубоких и сокровенных причинах, о тяжком национальном психозе и безысходном отчаянии, из которых проистекают наравне со многими другими явлениями данного порядка.

К сожалению, у нас нет пока времени для сколько-нибудь систематическою обозрения столь необыкновенного по важности предмета, приходится сжать исследование до крайних пределов, а потому ограничиться лишь самыми общими, подчас отрывочными и как бы случайными указаниями. Но не напрасно говорят: c’est le premier pas qui coute. — Совершая первый шаг мы уже, надеюсь, не остановимся.

VIII. Засим, если даже в европейской литературе, увы, не существует энциклопедии еврейского вопроса, то настал момент когда следует над нею поработать в России. Пришло для нас, русских, время уразуметь евреев, которые ни во что не верят, а дерзают на всё!… Пора, в самом деле, прекратить то смехотворное положение, в котором по приказу тех же евреев и их приспешников — масонов, пребывают современные, как они себя называют, культурные народы, вероломно сбиваемые с толку, постыдно разрешающие кагалу водить себя за нос!…

Теперь, кажется, уже ни для кого не тайна, что, с позволения сказать, “великая революция” представлялась в действительности кровавой опереткой, инсценированной надменным Альбионом при благосклонном участии всемирного кагала и масонства. Но тогда как для разоблачения этого замысла потребовалось целое столетие, были ещё в ту эпоху люди, ясно понимавшие дьявольскую игру Великобритании. Сюда относятся Лефранк, зарезанный вследствие своих разоблачений, Робизон и в особенности Баррюэль[10].

Но, проделав через террор “конституцию со взломом”, евреи оказались монополистами и всех выгод, которые для них проистекают отсюда логически. Как и все иные, а в частности как наш 1905 год, революция XVIII века во Франции послужила на пользу только еврейству, ибо всякое разрушение власти, т. е. объединение сил иноплеменников, не может не отдавать их на произвол самой свирепой из потаённых организаций — веками скованного кагала.

Было бы уже позором, если бы арийцы подчинились евреям за невозможностью сопротивления. Настолько же это становится унизительным и печальным, когда мы встречаем порабощение добровольное? В наши дни арийство даже пятнается беспримерным на историком пути, стадным обожанием иудаизма? — “J’ai vu, — c’est dire tout, — негодует Вольтер, — Le jesuite adore!…” Каково же нынешнее гонение “угнетённому племени”, когда ещё в древнем Риме один вид еврея возбуждал хохот?!…

“Когда еврей начальствует — он всегда жесток. Как правитель, — деспот, как священник — тиран. Проповедь еврея исполнена проклятий. Как воин, он подл и беспощаден; как философ — его спокойствие низость, как купец — его торговля обман!… Семейство для него — грабительская ассоциация. Любовь — одно чувственное наслаждение!…”[11]

“Ни стыда, ни жалости” основной иудейский девиз…

Никакая алхимия не способна добыть золотое поведение из свинцовых инстинктов.

“С’est une rase a part — incapable de tenir sa parole et de faire acte de justise, a moins que son interet ne l’y oblige”, удостоверяет Ренан, отнюдь не враг евреев.

“Ils sont avant tout intrigants et fourbes. Ils n’ont d’autres ressources que la ruse. Toute leur forse est dans l’art de tromper”, — свидетельствует Лакретель.

“Le fait de consommer sans produire, c’est-a’-dire de vivre aux d’epens d’autrui, constitue le parasitisme. Le meme fait, etablit a l’etat de systeme et s’exercant au moyen de l’accaparement des signes servant a l’echange des richesses, constitue la juiverie”, — говорит Ширак. А если, по меткому определению Тиодиера, “la politique est l’art de d’eguiser son interet particulier en interet general”, то именно такова политика иудейская.

Но это коренное свойство всякой политики, как отхожего промысла, приобретает у сынов Иуды ещё одну неподражаемую и в наивысшей мере им присущую своеобразность. К господству они идут через раболепие. Omnia serviliter pro domination. С другой стороны, свои злодеяния кагал неизменно и, нельзя не признать, “художественно” совершает под контрабандным флагом “высокого и прекрасного”…

Отсюда неизбежен, также sui generis, результат.

Фальсификация идеалов через подлог свободы и спекулирование нами наряду с беспощадным истреблением супостатов — таковы главенствующие явления нашего времени, этой, никогда ещё не виданной раньше, сцены триумфального шествия Израиля.

Гои же не должны отнюдь ничего знать ему неугодного.

Газеты, иерихонские трубы кагала, создают ему репутацию величия безпорочного, а биржа за счёт гоев же оплачивает пресмыкающихся у его ног вожаков “общественного мнения”, равно как сильных мира сего, которые могли бы покуситься на его обуздание. Трудно поверить и, однако, за редкими исключениями, ни в одном библиографическом либо в новом энциклопедическом лексиконе имени Баррюэля не значится, и это, не взирая на факт, что те же лексиконы пестрят, особенно в наше либеральное время, всевозможными иудейскими ничтожествами. А что касается еврейства вообще и, в частности, талмуда, то кроме диффирамбов даже у Ларусса читатель, уж разумеется, ничего не найдёт…

IX. Таковы баррикады, встречаемые на пути исследования еврейского вопроса. Но сказанное относится, да ещё далеко не сполна, лишь к одной области затруднений. Общее же перечисление их увлекло бы нас бесцельно в сторону от существа дела. Необыкновенную сложность проблемы мы достаточно сознаём и помимо этого. Однако, есть ещё точка зрения, весьма немаловажная, а между тем нередко оставляемая без должного внимания. Серьёзность предпринимаемого нами анализа определяется, в частности, фактом, что еврейский вопрос — только частный случай мировой борьбы арийцев с семитами.

Таким образом, нельзя не бросить хотя бы суммарного взгляда на её развитие.

Очерк борьбы арийцев с семитами

— “Les semites c'est l'ombre dans le tableau de la civilisation, le mauvais genie de la terre. — Tous leurs cadeaux sont des pestes!… ”

Gustave Tridon.

I. Расы отличаются друг от друга столь коренными, безусловными и неустранимыми признаками, что игнорировать их существование немыслимо. Устойчивость расовых типов, в свою очередь, настолько сильна и непоколебима, что перемена среды решительно бессильна нивелировать их наглядным тому доказательством служит в особенности еврейство. Согласно с этим недопустимо и какое-либо сомнение в принципиальном различии языков. Способы их образования в расах чужды взаимно. И если классификация сравнительной филологии ещё нуждается, быть может, в некотором пересмотре, то, без сомнения, при каких-либо условиях нельзя было бы оспаривать идею, что урало-алтайская, арийская и семитическая семьи языков проистекают из совершенно разных источников, Здесь несоизмеримо всё. Лексикология в этих областях лингвистики встречается с формами ясно характеризующимися врозь. Особливыми являются и самые моделирования голоса.

Разнообразия, сюда относящиеся, безграничны. Интонации рас запечатляются и на физической, и на моральной сторонах. В частности, исследования показывают, что тогда как одна часть человечества проводила жизнь в повозках, другая наоборот, знала только палатки. Иные племена питаются главным образом молочными продуктами, а другая, как в некоторых частях Китая и Кохинхины, совсем не употребляют в пищу молока, либо даже не доят коров, древние же ацтеки и вовсе не имели домашних животных. Но безотчётному наитию большинство людей сознавало, что Бог, создавший железо, рабства не хотел, а потому благороднейшею из профессий почитало звание воина. Однако, рядом с этим наблюдается не только у хамитов, отчасти и у семитов, но иногда и у монголов (в Китае), такой позор раболепия, когда из жажды торгашества на пути гибели Вавилова и Ниневии, в Гире и Сидоне, а затем в итальянских республиках средних веков военная служба считалась напротив унизительной.

Язык есть отражение народного характера, а сходство языков — прямое доказательство единства происхождения. В этом отношении едва ли не самым знаменательным является ближайшее, кровное родство евреев с финикиянами. Они — родные братья и по языку, и по мировозрению. С другой стороны, мы видим то, что, пребывая на низшей сравнительно с другими степени культуры и неизменно определяясь такими, между прочим, свойствами, что она готова есть всё вплоть до себе подобных, а самым отвратительным для европейца запахом наслаждаться, чёрная раса оказывается и в духовном родстве с наиболее нечистоплотной в нравственном отношении расой — семитической. Для наречий негритянских явно неуместно малейшее подозрение в какой-бы то ни было связи с языками Индии и Европы; наоборот, усматриваются интимная близость, очевидное сходство с языками Ассирии, Иудеи, Ханаана и Ливии… Смешение этих рас даёт на островах Тихого океана самых гнусных дикарей или свирепых каннибалов, каковы папуасы Новой Гвинеи. Не помогает семитам и примесь алтайской крови. По Чемберлену, евреи, например, оказываются именно негро-монголо-семитами…

Белая раса, идеальными представителями которой по красоте должны быть почитаемы не древние греки, а родственные славянам сарматы, нигде в анналах человечества не замечается в состоянии дикости. Она, во-истину, творец знания, цивилизации и прогресса, она по праву обладает Европой, откуда сыны Иуды теперь не прочь, однако, её вытеснить. Уже за XVIII веков до нашей эры, кельты сражались на берегах Гаронны (во Франции), а обитавшие некогда и по Гвадалквивиру славяне, без сомнения, живут в Европе свыше четырёх тысяч лет. Увы, против них-то больше всего и направлен современный гнёт иудаизма.

Раса есть основной фактор в социальных и государственных проблемах, бесплодны попытки закрывать перед этим глаза. Опасны и нередко гибельны мероприятия, для которых не она признаётся фундаментом. Бесцельны отговорки, что нет чистых рас, либо утопии, что смешение рас даст, наконец, единое человечество. На египетских пирамидах не трудно убедиться, прежде всего в неискоренимости еврейского типа.

II. Установив изложенное, хотя бы только в самых общих чертах, мы останавливаемся, как потому что не видим необходимости в дальнейшем анализе вопроса о расах, затронутого лишь попутно, так и в виду факта, что тема необъятна. Конечно, было бы вразумительнее, раскрывая ход событий, рационализировать их, т. е. устанавливать и их зависимость от совокупности производящих причин. Но такая задача не совместима с сегодняшними рамками.

Положение вещей таково, что чем более изыскания наши проникают в ночь прошедшего, тем сильнее сгущается мрак, самая почва исчезает, наконец, под ногами, разверзаясь в бездонную пропасть. Рано или поздно, а наступает заколдованный момент, когда наши взоры не различают уже ничего, кроме призраков и неясных теней. Истина насмехается над самыми крайними усилиями историка, отступая всё дальше и глубже, пока не станет вовсе недосягаемой под охраной целых легионов басен и легенд, которых никакая научная артиллерия уже рассеять не в силах… Таким образом, нам, по возможности, следует держаться реальной почвы, ибо только отсюда мыслимы практические выводы, а о них, разумеется, надо памятовать больше всего.

III. Бывая в Люцерне, нельзя не посетить диорамы Альп.

Зритель входит в совершенно тёмный зал и некоторое время остаётся во мраке. Внезапно поднимается занавес и сразу открывает восхитительную панораму гор и озёр, ледников и долин, уходящих в небеса снежных вершин, бесконечных лесов, диких утёсов, скал, глетчеров и пропастей, частью зияющих своими изуродованными краями, частью предательски занесённых снегом… Удивительные эффекты освещения дают попеременно картины утра, полудня и солнечного заката, а явление альпийских сумерек, мрачные и чудесные переливы розовато-багрового света, то, что у местных жителей называется “аль-пен-тлюн”, завершают странное и сильное впечатление…

Вдруг, вы опять в тёмном зале и опять со своими думами…

Но вот занавес взвивается снова, и перед вашими очарованными взорами проходят одна прекраснее другой, картины торжественной и дивной природы. Вот Монблан и Шамуни; вот Юнгфрау, Монтроза и Грос-Глёкнер; вот ещё целый ряд снеговых высот с неудобо запоминаемыми названиями; ещё далее — монастырь св. Бернарда, Интерлакен, Женевское озеро; нот упоительные пейзажи озера Четырёх кантонов; вот Риги и её Zahnrad-Bahn, а вот и гора Пилатус, окружённая таинственными и грозными средневековыми легендами… Ещё минута, и перед вами мертвенный Констанц с его пустынным боденским озером, этим “мёртвым морем” Швейцарии, как бы поныне отражающим скорбную эпопею Иоанна Гусса… Невольно приходят на ум величавые строфы Тараса Шевченко[12]:

Кругом неправда и неволя.Народ, замученный, мовчыт —А на апостольским престолеЧернец годованый сыдыт;Людскою кровию шинкуе[13]И рай у наймы отдае…О, Боже! Суд Твий правый всуеИ всуе царствие Твое!

Наконец, занавес падает в последний раз, и вы уходите в необыкновенном, мистическом и мечтательном настроении духа. Но уличный шум и суматоха обыденной жизни скоро возвращают вас из заоблачных высот в низменный мир действительности.

Нечто подобное должен испытывать единственный, по его мнению, зритель всемирной истории — “вечный жид”.

Времена и поколения, народы и царства неожиданно появляются перед ними из мрака; растут, крепнут и расцветают; вянут, гибнут и рушатся, сменяя друг друга без перерыва, один он остаётся. И у них бывал свой расцвет, свои полдень и закат; и они иногда блестали кровавым, медленно замирающим светом исторических сумерек… Но в роковую минуту занавес всё-таки падал, а еврей уходил продолжать своё дело, пока в мировой панораме не будет поставлена серия новых картин…

От одного спектакля до другого, при участии своих же сродников — иных семитов, он подчас изменял саму программу представления, держась, однако, подальше от закулисных электрических батарей.

Ниневия и Вавилон, Тир и Сидон, Иерусалим и Тивериада, Карфаген и Багдад, Севилья и Альгамбра, Гренада и Кордова, Лангедок, эта Иудея Франции, Венеция с её Шейлоком и Франкфурт на Майне с его улицей “Красного Щита” (“Rothschild”), колыбелью Ротшильдов, Новый Ханаан — Вена с подвластными ей, но преимуществу славянскими землями, а затем Варшава, Бердичев, Одесса и Вильна, — таковы названия главных “ложь”, откуда семиты, попеременно наблюдали всемирную трагикомедию, хотя далеко не всегда лишь в качестве зрителей…

О, нет! Как всякому известно, они не довольствовались пассивной ролью. Уходя за кулисы, они сеяли там ложь, предательство и нищету, как бы отнюдь не желая оставлять монополистов того примаса Венгрии, которому принадлежит известный “практический” рецепт: “Opportet facere Hungarian miseram, postea mendicam, deinde catholicam!”

Ещё только добиваясь звания всемирного режиссёра, самые пронырливые из семитов — евреи мечтают и о независимой антрепризе.

В конечном же идеале они видят себя владельцами такой труппы актёров-рабов, где лучшие балерины и примадонны шара земного будут наполнять гаремы социал-талмудистов; первые любовники станут евнухами сераля; благородные отцы и резонеры получат ливреи дворецких; первые и вторые комики поступят выездными лакеями, а вся прочая людская челядь пойдёт строить золотые пирамиды для возвеличения детей Иуды в роды родов…

IV. То, что мы наблюдаем теперь, печально, а нередко и ужасно. Но не в первый раз на сцене истории семитизм объявляет смертельную ненависть арийскому миру. Уже на заре жизни европейских народов, когда их праотцы пребывали ещё в Гинду-Куше и Парапа-мизе, — в легендарную эпоху Немврода и Семирамиды, когда чистые и светлые арийские племена созидали торжественный цикл Ведь и пели дивные гимны Авроре, они уже подвергались нападениям монголов или урало-алтайцев с С.-В. и семитов — с Ю.-З. Слабые численно, арийцы не выдерживали натиска врагов и распались на две ветви.

Одна направилась к берегам Инда и Ганга, спустилась в Индостан и бесследно исчезла для другой на пятьдесят столетий. Когда евреи были ещё ордой полудикарей, бродивших в пустыне, у арийцев Индостана существовало уже несколько философских систем, а немного позже их гений открыл коренной принцип новейших изысканий в Европе — о единстве силы и материи. Свет арийского духа направился из Индостана на бесчисленные массы монголов и малайцев Азии, двинув их умственную и религиозную сферы. Между тем, для Европы лишь в восемнадцатом веке обнаружилось, что язык браминов и Будды, как и наставления благороднейшего из законодателей. Зороастра, относятся к санскриту — первоисточнику всех европейских языков, за исключением разве говора басков в Испании, равно как урало-алтайских наречий: венгров, турок и финнов с их мелкими подразделениями.

Другая ветвь, так либо иначе отбиваясь от развратных и жестоких семитов, понемногу оседала на пути в Сирии и Малой Азии, под именами аморреев и филистимлян, а также племен, заселивших Мизию, Карию, Лидию, Фригию, Пафлогонию и Понтус; вслед за тем, перешла Гелеспонт, проникла на Балканский полуостров, в Карпаты и частью на юг России, частью же поднялась по Дунаю в страны, впоследствии известные под названиями Дакии, Паннонии и Южной Германии, перешла Альпы и Пиринеи и распространилась до крайних пунктов Европы. Но в Элладе арийцы снова встретили семитов финикиян, а несколько позже на юге Италии и Сицилии — карфагенян. Каковы были впечатления этой встречи, мы видим уже в Одессе, где Гомер, назвав финикиянина-семита, прибавляет:

…“Обманщик коварный, злой кознодый, от которого много людей пострадало!”…

Не то ли самое мы читаем о евреях в Библии?…

— “И подали ему (Иосифу — кушанье) особо, и им (отцу и братьям Иосифа) особо, и египтянам, обедавшим с ним, особо, ибо египтяне не могут есть с евреями, потому что это мерзость для египтян” (Бытие, XLIII, 32).

“По действию руки крепкой, он (фараон) даже выгонит их (евреев) из земли своей!” (Исх., VI, 1).

В начале пребывания евреев, Иосиф, собрав у египтян хлеб про запас — на случай голода, отобрал затем у них, за их же хлеб, всё имущество, движимое и недвижимое, а жён и детей, да самих египтян обратил в рабство (Бытие, XLI, 37,49, и 56, и XLVII, 14—21).

Наоборот, своих родственников он не только снабдил, за счет египтян же, всем хозяйственными обзаведением, но и поселил в лучшей части земли египетской (Бытие, XLVII, 11 и 12).

Конец своего кочевания в Египте евреи, сильно размножившись, ознаменовали тем, что выманили у туземцев драгоценные вещи и одежды, а в заключение бежали, оклеветав, наконец, собственного Иегову, будто он именно приказал им сделать это, — да ещё четырежды о содеянном повествуют (Бытие, XV, 14; Исх. III, 21 и 22; XI, 1—3 и XII, 35 и 36).

И ушли евреи с большим имуществом!… (Бытие, XV, 14)

V. Кровью и слезами залиты летописи целых веков пребывания арийцев в Греции и Архипелаге. Мифы Тезея и Минотавра, как отражение горя и ужаса перед человеческими жертвоприношениями финикиян за счёт самого цвета юношей и девушек Эллады, разбойнически похищаемых у семейного очага и сжигаемых заживо, дают ключ и к троянской войне.

Парис, морской пират по профессии, не только похитил Елену, но, как подобает истому семиту, обокрал её мужа, и… бежал в Египет. Допрошенный и сбившийся в показаниях, он, по приказу фараона, был изгнан и снова… бежал. Куда?… Ну, конечно, в тогдашний Бердичев (Сидон), а уже оттуда вернулся в Трою[14].

По окончании войны, Эней, принц троянский, куда в свою очередь направился прежде всего? Разумеется, в Карфаген (смотри Энеиду Виргилия).

Сводя итоги и сокрушая кровожадное гнездо жрецов Мелькарта (Молоха) и Дидоны, чем в особенности был поражён Сципион Африканский, в главном храме Карфагена?… Картиной, изображавшей троянского коня…

Среди указанных обстоятельств, невозможно допустить, чтобы из-за одного похищения Елены поднялась вся Греция, да ещё стала бы продолжать войну в течении десяти лет. Причины её лежали гораздо глубже и сводились к необходимости для эллинов свести, наконец, счёты с вероломными и жестокосердными варварами — семитами.

Если Троя не была Шкловом, Вильной или Бердичевым, то состояла вассалом царя ассирийского, и подобно Одессе, являлась городом семитизированным вообще[15]. А если евреи оказываются по крови и языку ближайшими родственниками финикиян, то по той ярой свирепости, которая главным образом характеризует семита, они могли конкурировать разве с ассирианами, евреи же, кстати, были выходцами из царства вавилоно-ассирийского. Таким образом, троянская война должна, несомненно, быть рассматриваема, как дуэль, закончившаяся, к счастью, торжеством арийцев над семитами.

V. Что дело обстояло именно так, это подтверждается клятвой, принесённой пятьсот лет спустя, над могилами павших троянцев Ксерксом отомстить за их погибель. Не будучи прямо семитом, Ксеркс являлся, однако, представителем семитического Востока и союзником финикиян, которые со своей стороны, помогали ему в походе не Грецию. Знаменательно также, что по согласному свидетельству Юстина и Диодора Сицилийского, карфагеняне равным образом находились в союзе с персами.

Для блага человечества мировые сочетания уже в описываемый период развивались, однако, таким путём, что в тот самый день, когда греки оказались победителями при Саламине, карфагенская армия потерпела при Гимре поражение от Гиона Сиракузского.

VI. Не прошло за сим и двух столетий, как, двигаясь по закону исторической реакции на Восток, Александр Македонский, в свою очередь на могилах некогда осаждавших грозную Трою греков, поклялся прославить честь их оружия вновь.

VII. Та самая политика в Ост-Индии и Европе, какая служит наглому и мрачному корыстолюбию Великобритании, истощая терпение народов и правосудие Немезиды, увлекала и карфагенян сеять смуты в Великой Греции, т. е. в Сицилии и Южной Италии. Отечество Ганнибала чуяло надвигавшуюся со стороны Рима грозу.

Отсюда — начало и конец Пунических войн.

Всемирно-историческое значение данного единоборства определялось не какими-либо иными, а именно этими, так сказать, “ультрафиолетовыми” мотивами. Зная семитов издавна, арийцы, предки римлян, были хорошо знакомы и с родственниками карфагенян, евреями ещё в отдалённые времена. По этому направлению, на ряду со сказанным выше, имеет особую ценность указание Тацита (Historiale, V),

— “Dum Assyrios penos Medosque et Persas oriens fuit, dispectissima pars servientium”.[16]

Всё это не помешало, тем не менее, факту, что некоторые евреи (солимы) принимали благосклонное участие в походе Ксеркса на Элладу. Такова же, впрочем, была роль сынов Иуды и на протяжении многих веков после Р.X., да и остаётся поныне. Отсюда понятна мысль германцев, выразившаяся в следующем изречении:

Wenn die Christen miteinander raufen, — rnachen die Juden die Musik dazuf[17].

Катон своим “praeterea censeo, — Carthagenem esse delendam” резюмировал самую жизненную задачу римской доблести и — всего будущего обоих полушарий.

Полагая предел гегемонии семитизма, как государственного принципа, уничтожение Карфагена обеспечивало не только дальнейшее развитие, а и самое существование арийской цивилизации, как антитезы рабовладения, предательства, ритуальной проституции и кровожадных злодеяний семитов. Подводя же итоги многовековой борьбы, сейчас рассматриваемой, Курциус приходит к следующему выводу: “Греция воспрянула только когда ей удалось ниспровергнуть тиранию семитизма финикийского, Рим заложил основы мирового владычества в войнах на жизнь и смерть, которые завершил победой над семитизмом карфагенским”.

Не могло быть вопроса о том, чтобы побеждённый должен исчезнуть с мировой сцены. Это было в равной мере очевидно и грекам, и римлянам. Но для них не существовало другого выхода.

Наиболее законченное выражение карфагенского типа представлял, как известно, Ганнибал. Так вот что свидетельствует о нём Тит Ливий:

“Inhumana crudelitas; perfidia plusquam punica; nihil veri, nihil sancti; nullum jusjurandum; nullus deum metus, et nulla religio!…”[18]

В уровень с этим может идти разве бесцеремонный отзыв английского премьера Виллиама Питта, что Великобритания “не просуществовала бы и трёх недель, если бы только две недели она захотела быть справедливой”. Tout prendre, rein jamais rendre et encore pretendre — таков её основной девиз.

Верно заметил Гейне, что “океан давно поглотил бы этот отвратительный остров, если бы не боялся, что его стошнит”.

А что в вопросе данного рода Гейне мог быть экспертом, это доказывается хотя бы заявлением иудейского банкира Миреса, который, находясь в 1860 г. во Франции, на скамье подсудимых, не постеснялся, однако, бросить своим “согражданам” — французам такое предостережение:

“Si, dans cinquante ans, vous ne nous avez pas pendus, il ne vous restera plus de quoi acheter la corde pour le faire!…”[19]

При таких условиях, оставляя даже в стороне легендарное сказание о кровном родстве бриттов с карфагенянами либо с евреями, мы не можем не утвердить за Альбионом титула “Новый Карфаген”. Отождествив свои интересы с замыслами всемирного кагала, а через масонство посевая измену и анархию в других государствах, независимо от губительной для них деятельности самого иудаизма, Великобритания, без сомнения, заслуживает и нового Катона.

Он и появился, но его не сумели оценить!…

Действительно, наряду с Катоном древним, в праве стать только Наполеон! Лишь эти два государственных человека понимали роковой смысл дуэли между арийским и семитическим принципами. И если анархические учения не достигли расцвета в римском государстве, то, надо думать, именно потому, что Карфаген перестал существовать. Во всяком случае, если европа столь очевидно угрожается ныне социальной революцией, а мероприятия оздоровления не достигают цели, то одной из важнейших тому причин служит безнаказанность как внешней, так и внутренней политики британцев. Чрезвычайно вразумителен, хотя многим до сих пор неведом, а ожидовелой прессой тщательно замалчивается, несомненный факт, что кровавый натиск “великой революции” совершенно не коснулся иудейской религии. Злоба и ненависть натравливаемых просвещёнными мореплавателями “освободителей”, исключительно, неизменно и повсеместно, устремляется только против христианства.

Под лицемерной маской палладинов свободы, они сознательно занимаются пристанодержательством в интересах как своей собственной безопасности, так и неодолимой угрозы другим народам.

Вот что говорил, ещё четверть века назад, русскому нигилисту “Степняку” начальник лондонской полиции:

— “Я отлично знаю, кто вы такой и каковы ваши товарищи. Но поймите, что Англия оказывает революционерам и анархистам гостеприимство лишь на известных условиях. Если мы даём вам убежище, то вовсе не потому, что преклоняемся перед вашими злодеяниями. У Англии есть священная для неё королевская семья и правительство, которое мы чтим. И вот, мы полагаем, что обеспечиваем лицам королевской крови и другим представителям власти ещё большую безопасность, разрешая иностранным политическим преступникам, гонимым у себя на родине, приют на английской почве. С этими иностранцами мы заключаем, так сказать, договор, который они обязаны свято чтить. Посему первая брошенная ими бомба, первый выстрел из револьвера, первый удар ножом по отношению к какому бы то ни было представителю нашей власти заставят нас немедленно отказать чужеземным анархистам в гостеприимстве. Договор будет сейчас же нами разрушен, и всех вас мы выгоним из Англии туда, где вас поджидают гильотины, расстрелы и виселицы!…”

Увы, насмешка судьбы-мачехи такова, что не имея ни одного солдата, Катон мог предначертать участь Карфагена, а умирая на острове Св. Елены, Наполеон только в рыданиях “мама Лэтиция, о, мама Лэтиция!” постиг, наконец, чего стоят миллионные армии пред капиталами английского банка…

Правда были в древнем Риме неустрашимые люди. Консул Линий Клавдий не дрогнул пред гением карфагенского полководца Гамилькара Барки. Гнэй Лутаций Катулл уничтожил карфагенский флот ещё в первую пуническую войну. Консулы Клавдий Нерон и Марк Ливии разбили наголову армию Газдрубала. Публий Корнелий Сципион Африканский похоронил в Заме саму Ганнибалову славу, а в апофеозе уничтожил и Карфаген.

Если бы мы, русские, вовремя уразумели мысль Наполеона и не оказались английскими наёмниками в 1809—1815 гг., то муза Клио, без сомнения, не занесла бы на свои страницы ни пожара Москвы, ни ужасов Севастополя, ни срама на берлинском конгрессе, ни позора у Цусимы и Мукдена…

Сделав для полноты картины указанное сейчас отступление, мы в дальнейшем обязаны вернуться к порядку хронологии событий.

VIII. На пути из глубины времён к мраку Средних веков, мы с изумлением встречаем ту величественную эпоху, когда по чудному выражению Садлюстия, капитолийский орёл парил над вселенной, распределяя в ней скипетры и порфиры. Вслед за исчезновением царства вавилоно-ассирийского и по уничтожении Тира Александром Великим, а Карфагена — Сципионом Африканским, Иудея предстала взорам римлян, как единственное для них ещё заметное олицетворение семитической расы. К несчастью, Рим сделал промах, результаты которого отражаются и сегодня, особенно в России. Иудея казалась ничтожеством, и Рим опоздал разгромить её, когда сообразил в чём дело, то сыны Иуды уже проникли в самые стены вечного города и успели отравить его государственный организм.

Бесспорно, Рим был слишком терпелив по отношении к евреям и не по их заслугам многомилостив. Между тем, опасности, которыми грозит еврейство, не были тайной и для римского народа. Нельзя объяснить иначе горделивое восклицание Тацита:

“Romanorum primus, Cn. Pompejm Judaeos dornuit templumque, jure victoriae, ingressus esf!…”[20].

Это не мешало, впрочем, успехам иудейского пронырства. Всего через несколько десятков лет мы видим евреев как в придворных званиях, так и среди преторианцев. С другой стороны, захватив откуп податей чуть ли не на всём пространстве империи, сыны Иуды стали управлять даже дипломатической частью в Риме. Это не исключало, разумеется, для них возможности завладеть и дипломатией государства парфян, опасных врагов самого Рима. Во времена же Нерона и Юлия Цезаря сыны Иуды открыто забавлялись судьбами вселенной. Не встречая должных ограничений, хотя по своему обыкновению действовали исключительно “ради славы Израиля”, они успели захватить, в Риме себе на злорадство, а гоям на гибель и властное положение вообще. Частью — в качестве банкиров либо агентов по откупам и подрядам всаднического сословия в провинциях; частью, в роли обладателей халдейских тайн, волхвования и чернокнижия; частью, как факторы и сводники; наконец, частью, в звании политиканов, оркестрирующих выборы и народные голосования, евреи влияли на римскую аристократию и сильных мира сего. Беспорядки же на самом форуме Рима, равно как восстания рабов Сицилии и Италии, происходившие нередко по подстрекательству тех же евреев, убеждают, что им не чужды были и низшие классы населения. Жонглирование либеральными и анархическими идеями приносило сынам Иуды и тогда уже не меньше выгод, чем интендантские гешефты, спаивание народа в кабаках, ростовщичество и публичный разврат…

С другой стороны, разбои в Палестине и организованные шайки тайных убийц вроде тех, какими располагали рабби Бен-Акиба или лже-мессия Бар-Кохеба, переполняли чашу римского терпения помимо всего указанного выше. Непрестанные же революции в Иерусалиме, потрясавшие самые основы империи и вызывавшие иногда напряжение лучших её сил, достаточно мотивируют приказ по армии, отданы и Титом. Мудрено ли, что по окончании осады Иерусалима (70—71 гг. после Р.X.), стоившей римлянам чрезвычайных жертв и страшных усилий, этот великий полководец, хотя и очарованный прелестями еврейской же принцессы Береники, не мог не воздать своим войскам справедливости, говоря: «Вы победили самый бесстыдный, мятежный и коварный народ!”…

Таким образом, ясно, почему ещё император Август отнёсся к своему племяннику Кайю с похвалой за то, что, проезжая Иудею, тот воздержался от паломничества в иерусалимский храм. “Cajuin nerotein, quod Itidaem praetervehensapud Hieroviliniiain поп suplicasset, laudarit» (Светоний — Octavius Caesar Augustus. XCIII). Да и странно было бы иное. Ведь уже в те времена о революционном дерзновении евреев кричали, что называемся, и воробьи на крышах. Ювенал (cam XIV) не даром говорит:

“Romanas antem soliti coniemnere leiys, Jiidtiicuni ediscunt et servant ac metuunt jus!…”[21].

“Чувство человеколюбия возмещается”, утверждает со своей стороны глубоковдумчивый Гиббон[22], “в особенности при чтении рассказов об омерзительных жестокостях, совершенных евреями в городах Египта, Кипра и Кирены (во втором столетии по Р.X.), где, под видом дружбы, они, предательским образом, употребили во зло доверие туземных жителей, отчего мы и склонны одобрять римские легионы, сурово отомстившие расе фанатиков, которая вследствие своих варварских и легкомысленных предрассудков, стала непримиримым врагом не одного римского правительства, а и всего человеческого рода. В Кирене, они умертвили 220.000, на Кипре — 240.000 греков-христиан, в Египте же — огромное число жителей. Многие из жертв были распиливаемы надвое, согласно с прецедентом, который был санкционирован примером Давида. Победоносные иудеи пожирали мясо несчастных, лизали их кровь и опоясывали себя их внутренностями!…”

«Сооружая гекатомбы из черепов, сыны иуды танцевали dance macabre вокруг”.

Возможно ли удивляться, что, по свидетельству Ренана (см. его “Антихрист”), на них стали, наконец, охотиться, как на хищных зверей?!…

В эту же, должно быть, пору сложилось у римлян и общее заключение: “Infandum Israel scelus audet, morte piandum”[23].

Но что всего знаменательнее — “избранный народ” рассчитывал обмануть римлян и под предлогом преследования христиан надеялся усыпить бдительность римских властей с целью разлить огонь революции на огромном пространстве и в роковом, всеобщем крушении достигнуть независимости Иудеи…

Впрочем, тогда ещё не было “освободительной” прессы, и кагал отнюдь не располагал нынешними средствами возводить свои злодеяния в “торжество культуры”, а тем паче не имел возможности обращать себя в предмет идеального поклонения для “сознательных пролетариев”…

В свою очередь, император Адриан не оставил жидов без наказания. В период подавления бунта (132—135 гг. но Р.X.), около 600.000 погибло их от меча и сверх того бесчисленное множество от голода, болезней и пожаров. Пять евреев за одну свинью продавались в рабство на ярмарке… под дубом Маврийским. Независимо от сего, они были лишены всех прав состояния и окончательно изгнаны из Палестины. Самое название Иерусалима было уничтожено и заменено новым — “Aelia Capitolina”, а сынам Иуды запрещено приближаться под страхом смерти.

Правда, что универсальные иудейские средства, интриги, пролазничество, женщины и подкуп, открыли “угнетённому племени” к временам императора Юстиниана пути вновь заручиться некоторой долей прав в Византии и при том настолько, что в его кодексе появился даже особый отдел — “De Judaes”. Тем не менее, Юстиниан повелел:

“Honore tamen jruantur nullo, sed sint in turpitudine fortunae, in qua et animam esse volunt”[24].

Таково веление рока, неизменно тяготеющее над членами “избранного народа”.

Они не способны переносить счастья и за неистовства в гордыне своей ниспровергаются с пьедестала самой судьбой.

Римский народ и раньше и после Пунических войн достаточно ознакомился с евреями, а римский сенат пребывал на недосягаемой высоте государственной мудрости. С другой стороны, могучий авторитет Тацита, как историка и мыслителя, равным образом недоступен порицаниям. Посему надлежит принять к сведению и вразумляющее свидетельство знаменитого бытописателя от имени древнего Рима о евреях.

— “Еврейский культ нелеп и мрачен, — у них все то нечестиво, что для нас священно, и наоборот, дозволено среди них то, что у нас преступно. Ибо негоднейшие люди, презрев отечественную религию, приносили сюда (в Иерусалим) дань и пожертвования. Вследствие сем, могущество евреев возрастало, как и путём того, что у них несокрушимое друг к другу доверие и безотлагательное сострадание, но зато и вражеская ненависть ко всем остальным людям. С ними евреи не разделяют ни стола ни ложа. Будучи отродием, в высшей степени преданным сладострастию, они воздерживаются от сношений с иноплеменницами, а между собою у них нет ничего недозволенного. Они установили обрезание детородных частей, чтобы распознаваться взаимно по этой особенности. Переходящие в их веру злоупотребляют собой тем же способом и ничему не научаются раньше, как презирать богов, отказываться от отечества, ни во что не ставить своих родителей, детей, братьев. При всём этом евреи главным образом заботятся о размножении собственного племени”.

IX. Не взирая на сие изложенное, Израиль, как и в наши дни процветал. Ещё в Риме он изловчился создать столь золотое для себя время, что, по удостоверению Моммзена, проконсулы и пропреторы провинций вынуждены были нежно обращаться даже с местными израильтянами, если по истечении срока службы не хотели вместо награды или триумфа, удостоиться кошачьего концерта, а то и уголовного суда. Евреи не дремали, как они, впрочем, и вообще не забывают “помогать своему счастью”. Независимо от сего, сохраняя во все времена потаённое собственное правительство, они и много позже войны Помпея в Палестине продолжали рассматривать Иерусалимский храм, как свой международный банк, куда из Италии и провинций свозили награбленное золото.

“Quum aurum judaeorum nomine, quotannis ex Italia et ex omnibus provinciis Hierosolyma exportari soleret”, — говорит Цицерон в речи Флакка.

Пропреторы и проконсулы не осмеливались возражать, хотя, конечно, понимали опасности, угрожающие римскому государству через скопление золота в центральной кассе иудеев. Только один префект Каппадокии Валерий Флакк решил хотя-бы своим евреям запретить вывоз золота. По своему обыкновению, еврейство не осталось “неблагодарным” и, купив тогдашнего Зола по имени Лелия, предъявило Флакку ряд позорнейших обвинений. Согласно иудейскому же патентованному рецепту предполагалось запятнать Флакка такой скверной, чтобы его уже никто отмыть не мог. С этой целью евреи снабдили Лелия ложными свидетелями и фальшивыми документами, а в заключение, собравшись на форуме, принялись чинить столь наглые скандалы и гвалт, что подсудимому, казалось, не было спасения…

Тем не менее, сыны Иуды просчитались: между ними и Флакком стал Цицерон. Упрекая Лелия, что он только из-за еврейских денег пришёл сюда и лишь ради еврейского золота старается, Цицерон говорил ему также: “Тебе ли не знать, как тяжела у них рука, каково единство и чего это стоит в наших народных собраниях?!”

Обращаясь же к суду, оратор воскликнул: “Если когда-нибудь республика встречала необходимость взывать к мудрости и просвещению, к достоинству и прозорливости судей, то о них сегодня, да, именно сегодня, умоляет она…!”

Переходя, наконец, к общей политике евреев, Цицерон в заключительных аккордах речи, где он был таким мастером, указал следующее:

“Ещё когда Иерусалим был независим, а евреи держали себя тихо, и тогда уже священные у них жертвоприношения были отвратительны для блеска нашей державы, величия нашего имени и учреждения наших предков. Насколько же стало это невыносимым теперь, когда подняв против нас оружие, упомянутый народец раскрыл свои понятия о нашем могуществе и когда, благодаря милости бессмертных богов, мы его сокрушили, разогнали и обратили в рабство?!…”

Флакк был оправдан.

Тем не менее, его эпизод показывает, какая участь грозит даже высшему администратору и в мировом государстве, если он осмелится стать евреям поперёк дороги. Не у всякого бывает защитником Цицерон, а дабы не сомневаться в последствиях рассеивания еврейства по римской империи, надлежит иметь в виду, что гибель Рима, как мировой державы, обуславливается, да ещё в весьма не малой степени, именно тлетворным влиянием сынов Иуды на римский дух и его вековые устои.

“Тит совершил глупейший исторический промах”, — справедливо замечает Марр, — “частью потащив и евреев за собою в римский Иерусалим, частью рассеяв их насильственно”[25].

Много раньше, сознавали это и на себе испытывали сами римляне. Их поэт начала пятого века по Р.X. — Клавдий рутилий Наматиан несколько лет служил в Риме градоначальником и, стало быть, видел евреев насквозь, когда пришёл к следующему убеждению: “О, если бы оружие Помпеи и могущество Тита никогда не разрушали Иудеи! Вырезанные язвы чумы распространяются шире, и побеждённая нация гнетёт своих победителей…”

Ренан же, в свою очередь утверждает, что “повсюду, где еврейство добивалось господства, там жизнь аборигенов становилась невыносимой”.

Не излишне поразмыслить об этом всякому, кто уничтожение черты еврейской оседлости затевает… “во имя блага России”.

X. Подводя же итог сказанному, нельзя в заключение не принять к сведению и вывода, к которому, по данным истории, логически пришёл профессор и одно время министр народного просвещения Зенгер в своей речи — Еврейский вопрос в Риме[26]:

“Если недостатки римского провинциального управления республиканской эпохи были в самом деле вопиющими, то столь же несомненны и грандиозны результаты, достигнутые благодаря существенным улучшениям, которые в эту отрасль администрации были внесены империей. С учреждением принципата, водворяются периоды постепенно усиливающегося в течение 200 лет процветания Галлии и Испании, Греции, Малой Азии и Сирии, Египта и бывшей Карфагенской территории. Запад быстро и прочно латинизируется. Греко-Восточный мир пользуется обильными привилегиями. Всюду господствует мир и порядок; всюду растут благосостояние и довольство римским правительством; всюду последнее свою задачу поняло, стало быть, правильно и выполнило её искусно.

Только в одной стране все усилия Рима ввести целесообразный режим оказались неуспешными, только с одним народом справиться нормальными способами римлянам не удалось. Этой страной была Палестина, — этим народом были евреи.

На евреях Рим перепробовал чуть ли не все мыслимые, международные и правительственные отношения — от дружественного нейтралитета до грубого милитаризма и, в конце концов, был, однако, приведён к убеждению в необходимости разрушить Иерусалим и выселить жителей из их родины.

Иными словами, вековой опыт и природная политическая мудрость не подсказали римлянам другого решения иудейского вопроса, чем то, к которому некогда вынуждены были прибегнуть Салмонассар и Навуходоноссор”.

XI. Не успело римское государство сойти со сцены, как в Аравии появился Магомет. Сам лично и через своих преемников он за полстолетия отхватил на земном шаре такой кусок, каким никогда не владел Рим. Снова разбушевавшиеся волны семитизма залили переднюю Азию, весь север Африки, как и чудные берега Средиземного моря, хлынули через мавров и при благосклонном участии евреев в Испанию, а затем и во Францию. Дурно кончилось бы это для Западной Европы, если бы Карл Мартелл в кровавой битве между Туром и Пуатье не преградили Исламу дороги. Тем не менее, как в прежние века народы Запада взывали к небесам о спасении от ярости норманнов, так и теперь пришлось воссылать новые мольбы о защите от варварства саррацин. Морские же разбои продолжались ещё долгое время спустя, да и сейчас гнездо их в Марокко не сполна искоренено[27].

XII. Как только закончился прилив фанатиков корана, так в Европе наступило обратное и, в свою очередь, стихийное явление — Крестовые походы. Многое перетерпели евреи в этот период, но и не мало успели нажить они от христиан, массами стремившихся в Палестину.

“Во время первого похода Перта Пустынника, — повествует Виктор Гюго, — крестоносцы, увлекаясь религиозным рвением, дали обет истребить всех жидов, каких встретят на своём пути, и они его исполнили. Но этот обет был лишь возмездием за ханаанские убийства, проделанные самими евреями. Суарец справедливо замечает, что иудеи вырезали своих соседей во имя благочестия, которое было понято ими хорошо, тогда как крестоносцы истребляли евреев во имя того же благочестия, но понятого дурно”.

Намечая лишь основные моменты указанного хода событий, мы не можем касаться дальнейших подробностей эпохи Крестовых походов. Заметим разве, что она была косвенною причиной появления турок в Европе.

Вдумываясь же в роль евреев на пути изучаемой борьбы за период Средних веков вообще, нельзя не заметить, что: а) если греко-римский мир наткнулся на ничтожное, повидимому, еврейство, так сказать, неожиданно и был вынуждаем иметь с ним дело лишь в значительной мере случайно, то для Рима католического, равно как для преемницы Востока, Византии, с народами и государствами, к ним тяготевшими, уже явилась необходимость считаться с “избранным племенем”, как с фактором, проникшим в самую Европу, реагирующим постоянно и отнюдь немаловажным, и б) наблюдение ярко свидетельствует, что связанные с деятельностью всемирного кагала политические, финансовые, религиозные и социальные проблемы, волнующие современное население Европы и его колоний, зарождались, а, в большинстве восприяли и развитие ещё в Средние века.

Таким образом, данная эпоха раскрывается с интересующей нас стороны, как сцена, заслуживающая особого внимания — именно в качестве ближайшего источника нынешних мероприятий иудейских.

XIII. Сообразно с этим, мы и попытаемся рассмотреть условия, её окружавшие.

Рыцарское благородство и сердечная простота — такие понятия, которые для евреев непостижимы и не встречаются в их среде. Раса, кровь, текущая в жилах сынов Иуды, противится всему, что мы, арийцы, признаём долгом чести и великодушия. Уже в древнем мире и ещё за период дохристианский не было ни одного классического автора, греческого или латинского, который отзывался бы о евреях без гнева и отвращения, и, что всего замечательнее, это взгляд совпадал с отзывами о себе, идущими от самих же евреев.

В книге Эсфирь (III, 8—13), мы, например, читаем: “Отличающийся у нас мудростью”, — говорит о своём указе персидский царь Ахашферош (вероятно, Артаксеркс-Лонгиман, с 465 по 425 гг. до Р.X.), “доказавший твёрдую верность и получивший вторую честь по царе, Аман, объяснял, что есть один народ — иудеи, разбросанный и рассеянный по всем областям царства твоего. Законы иудеев отличны от законов всех народов, а твоих законов они не выполняют, и царю не следует так оставлять их. В племенах вселенной, замешался один народ, по законам своим противный всякому пароду, постоянно пренебрегающий царскими повелениями, дабы не могло устроиться совершаемое нами соуправление. Только этот народ всегда противится всякому человеку, ведёт образ жизни, чуждый законам и, противясь нашим действиям, совершает величайшие злодеяния, дабы царство наше не достигло благосостояния”. Хотя изложенное было удостоверено в V столетии до Р.X., однако, и сегодня нельзя было бы сказать ничего другого. Ужасы неистовства еврейского вслед за Высочайшим указом 17-го октября 1905 года достаточно поучительны, как сами по себе, так и в виду не только полной безнаказанности, а и невиданного никогда раньше бунта евреев на всём пространстве России, т. е. страны во много раз большей, чем древняя Персия. Этого мало. Уголовному преследованию подвергались и, под иудейским гнётом встретили, как известно, беспримерную, в свою очередь, стачку адвокатуры, рассчитанную на лишение их даже права защиты, именно русские люди, не стерпевшие продерзностных оскорблений, кагалом воочию наносимых, и двинувшиеся на спасение родины, которой “угнетённое племя”, в самоослеплении бешенства угрожало гибелью.

Нечто весьма сходное и по этому направлению, увы, с поразительной аналогией происходило ещё в отдалённые времена Ахашфе-роша. При его дворе шла, очевидно, борьба между греческим и еврейским влиянием. Чем же отвечали Мардохей и соплеменники его на царский указ?.. При содействии Эсфири, они мучительски убили Амана и десять его сыновей, равно как триста его родных и близких, а затем вновь пятьсот человек, и это в одном лишь престольном городе Сузах. Но у евреев “желчь раздавленная”, а гордыня и злоба неутолимы. Не ограничиваясь содеянным в столице и ссылаясь на разрешение явно обезумевшего Артаксеркса, сыны Иуды обратились к убийствам во всех 127 областях Персии, “от Индии до Эфиопии”, при чём истребили всех “сильных” в народе и области. Итого 75.000 человек (Эсфирь, VII, 4—17; IX, 5—16). В заключение, евреи нагнали холоду на самих “исполнителей дел царских, областеначальников и сатрапов, ибо Мардохей поднимался всё выше и выше” (Эсф., IX, 3 и 4). Напал страх на все народы страны, так что от испуга многие из них сами сделались иудеями (Эсфирь, VIII, 17; IX, 2). “И во всякой области, и во всяком городе, и во всяком месте, куда только доходило повеление царя и указ его, была радость иудеев и веселье, пиршество и праздничный день!…” (Эсфирь, VIII, 17).

Так обстояли дела иудейские среди потоков крови, “угнетённым племенем” только что пролитых. Расправившись же с туземцами, евреи устроили и нарочитое торжество — сперва опять в Сузах, а затем и на всём пространстве персидской монархии. “Мардохей же стал вторым по царе Артаксерксе, великим у иудеев и любимым у многих братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо племени своего” (Эсфирь, X, 3). А дабы и впредь знаменовать свою победу во все времена и повсюду, сыны иуды по распоряжению Мардохея установили самый весёлый из своих праздников — “Пурим” (от слова “пурь” — жребий, который кидал Аман, гадая, когда-бы уничтожить евреев). Являясь, так сказать, аккумулятором надменности и бессердечия, лицемерия и мстительности евреев, эта кагальная масленица до наших дней хранит и питает гордыню “избранного народа”, славословит его циническую тиранию, а в новых поколениях Израиля готовить тягчайшие опасности как для обыденных, так, в особенности, для наиболее “сильных” гоев. О таком положении вещей не мешает памятовать вне еврейства и “сознательным пролетариям”, и “свободомыслящим” законодателям…

Дело вовсе, конечно, не меняется от того, что, не взирая на столь благочестивые подвиги Мардохея и Эсфири, ни о ком из них, ни даже о самом “Пуриме”, непосредственные их современники, Эздра и Ноемия, ни одним словом не упоминают.

“Пурим” — праздник переносный и сообразован с иудейской пасхой. Падая на февраль либо на март, он в 1912 году приходится на 19 и 20 февраля и, без сомнения, на ряду с всевозможными прецедентами, всецело заменит для сынов Иуды и наш юбилей отечественной войны, даже в самой Москве…

Вглядываясь же в значение “Пурима” на театре истории, нельзя отрешиться и от мыслей, которые образом действий евреев были внушены, например, уже египетскому царю Птоломею-Филопатру (ум. в 204 до Р.X.). Видя, как эти негодные люди, никогда не оставляющие своего безумия, противятся даже царям — своим благодетелям и не хотят исполнять ничего справедливого, как напыщенные своей древней гордостью и по сродному себе злонравию, они отвергают доброе и склоняются к худому, как гласно и тайно они с крайней жестокостью преследуют всякого из своей среды, кто дерзнёт посягнуть на их хищный эгоизм, — Птолемей не мог, действительно, не опасаться, что в случае новой смуты или войны, неприязненные замыслы евреев проявятся открыто и что в лице этих нечестивцев, как он их называл, египтянам доведётся встретить предателей и свирепых врагов (3 кн. Макк., Ill, 11—14 и 16—19; VII, 10, 12, 13, 18 и 19). На что, казалось бы, при этих условиях могло рассчитывать еврейство у Птоломея-Филопатра?.. Тем не менее, мы видим, что как в III столетии, так и в XVII веке до Р.X. (при Иосифе), сыны Иуды приобрели в Египте большие, чем прежде силу и славу и сделались “страшными для врагов своих” (3 кн. Макк., VII, 18). Возможно ли в виду изложенного, удивляться, что и по поводу осады Иерусалима Антиохом VII Сидским (144—130 гг. до Р.X.), предпринятой с целью пресечь наконец, непрерывные восстания евреев, мы в постановлении государственного совета Антиохии читаем буквально то же, что за несколько столетий раньше уже было констатировано в указе Артаксеркса-Лонгимана[28].

В полной гармонии с изложенным раскрываются неизменно другие данные истории.

“В какую бы страну ни пришли евреи, они, как своё наследство, приносят и ненависть к роду человеческому[29]”. Со своей стороны, историк и географ 1 века по Р.X., Страбон удостоверяет — “иудеи захватили все города, и трудно назвать место на земле, где бы этого племени не было, или, лучше сказать, которым оно не завладело бы”…

И господство евреев страшно!

XIV. На всемирной сцене мы по любому направлению видим факты того же рода. Приводя их лишь в мере надобности и не предполагая забывать о них Далее, мы для полноты картины считаем достаточным остановиться здесь только ещё на двух следующих.

“Наступил 615 год после Р. Х., — говорит Амедей Тьерри. —Этот год был предуказаи магометанами-персами, как последний для христиан на всём пространстве Палестины. В конце мая под начальством румизана по прозванию Шархавбара, т. е., королевского вепря, —генерала способного, но бесчеловечного, союзника армянского царя Хозроя, грозная армия двинулась на Галилею и пронеслась по обоим берегам Иордана…, не оставляя ничего, кроме залипших кровью развалин. Между тем, в названных местах теснилось значительное население, освещённое, проповедью Евангелия… Вслед за разговором и уничтожением домов огнём и мечем, скованные друг с другом толпы жителей были, под бичём персов, влачимы, как переселенцы в отправленные миазмами болота Тигра и Евфрата… И вот, с мешками, наполненными золотом, иудейские купцы целыми шайками, начали толпиться за “победоносной” армией Шархавбара, скупая всё, что могли из массы пленных. Не для того, чтобы спасать их, о нет, а чтобы вырезать поголовно. При этом евреи старательно выбирали людей, имеющих особое значение (вспомнить о 75.000 “сильных”, истреблённых при Мардохее): городских судей и других должностных лиц, красивых и богатых женщин, прежде же всего — монахинь и священников. Деньги, уплачиваемые персидским солдатам за растерзываемых христиан, поступали из раскладочного сбора, которым были облагаемы все евреи пропорционально состоянию каждого, ибо эти страшные злодеяния, по обыкновению, рассматривались еврейством, как дело богоугодное. Таким образом, погибло свыше 90.000 христиан!…”

Помянутая раскладка есть руководящее правило у сынов Иуды для подкупа высших и низших властей, а затем и вообще ради целей Израиля. В частности, установлено, что вооруженное восстание в Москве, как и метание бомб, наравне с другими заслугами “русской” революции, являясь предприятием ad majorem Israeli gloram, требовало больших денег. Одних же экспроприации не могло быть достаточно. Ясно, что расходы всемирного кагала, правда, лишь временно — до взыскания обратно с нас же, гоев, были оплачиваемы именно “раскладочными сборами”.

Как бы подводя итог сказанному, хотя и в замаскированной, разумеется, форме, основатель сионизма Герцль повествует: “Еврейские переселенцы заносят в страну и антисемитизм. Прилив иммигрирующих евреев и неуклонное движение вверх туземных евреев, как класса, совместно производят могущественное действие. После кратких периодов терпимости, вражда против нас снова просыпается. Наше благосостояние, очевидно, содержит нечто раздражающее. Народы, среди которых живут евреи, все вместе и каждый в отдельностиявные или скрытые антисемиты. Усиливаясь с каждым днём, антисемитизм растёт и должен расти, так как причины его не могут быть уничтожены.” Признавая это, Герцль не договаривает. А и ему не худо бы привести на справку, что, неуклонно стремясь к владычеству и сообразно с этим переходя на сторону сильного, “угнетённое племя” систематически изменяло своим друзьям и покровителям. Так, ещё в многовековой дуэли, которой исчерпывается история древнейшего Востока, между Ассуром и Мицраимом, т. е., — Вавилоно-Ассирией и Египтом, евреи равным образом перебегали с одной стороны на другую. Предав затем ассириян вавилонянам, сыны Иуды вскоре изменили вавилонянам для персов, а персам — для Александра Македонского; несколько позже, царства Антиохов и Птолемеев еврейством же были преданы римлянам, а римлянам евреи изменяли ради парфян, империю коих, в свою очередь, продали полчищам магометан; магометан же предавали крестоносцам, и, наконец, крестоносцев — —туркам. С другой стороны, в Европе, при наступлении религиозных войн еврейство пожинало новые, так сказать, уже абонированные лавры предательства, начиная с альбигойской ереси и кончая Реформацией. Между католицизмом и протестантством, а в частности, между орденом иезуитов и палладинами Возрождения, “избранный народ” инсценировал свою дьявольскую оперетку тем с большими барышами, чем осязательнее для него был опыт “добрых услуг” в древнем поединке Ассура и Мицраима.

XV. Но войны из-за религиозных убеждений отжили свой век. Началась борьба во имя иных “свобод”. И что же?… Евреи только перефасонили товар. Став под знамя революции, всемирный кагал не замедлил изменить ему ради Наполеона, далее предал Наполеона Англии, а, в заключение, явился банкиром Священного Союза… А что евреи проделывали за период восстаний Польши или в своём дивном апофеозе на Японской войне?!…

Тем не менее, собственную политику кагал проводит без колебаний. Он успел дважды отомстить своему врагу — Марии-Терезии, обезглавив в 1792 году её дочь Марию-Антуанету, а в 1848 г. устроив наставнику её внука и обер-концертмейстеру венского конгресса Мет-терниху такой дивертисмент, что он едва ноги унёс от иудейских убийц. В наше время сыны “избранного народа” благодарят автора Союза Россию равным образом во второй уже раз через Северную Америку. Следовательно, детям Израиля нечего плакаться на развитие антисемитизма. Впрочем, Герцлю, пожалуй, не было и надобности вдаваться в детали. Чего, в самом деле, ждать от людей, которые и самого рая не могут себе представить без золота, да ещё хорошего?… (Бытие, II, 10—12).

В свою очередь, справедливо указали ещё римляне на отсутствие у еврея всего, что они называли verecunclia, т. е. беззаветных, самоотверженных, рыцарских движений души.

Притчею, удивлением, посмешищем и поруганием бывал еврей всегда и у всех народов. Без идеалов и без жизни духа, еврейство выражает собою олицетворение гнева, мести и печали… Жалка была их роль в истории Рима и в Средние века… Они повсюду мучились страшной тоской, прежде всего, от неопределённости собственного положения. Не будучи ни рабами, ни свободными людьми, ни равными, ни подчинёнными, не принадлежа ни себе, ни другим, — они представляли собою тайну, загадку, невылазную проблему и, наряду с этим, крупную опасность, грозящую бедствиями для окружающих и безысходным горем для самого “избранного племени”. Чуждые узы родства или дружбы с коренным населением страны, лишенные всякого патриотизма, они не теряли случая возбудить к себе ненависть то в качестве финансовых советников у разных мелких и крупных владык, изобретая суровые, подчас невыносимые налоги, то в звании придворных врачей, либо даже духовников, коварно завладевая доверием монархов и опутывая их гнусными интригами, то, наконец, в виде откупщиков и вольнопрактикующих Шейлоков, довершая свистопляску роскоши и скрежет нищеты.

Многие страны невероятно страдали от таких явных либо скрытых талмудистов, особенно со времени золотой папской буллы (1356г.), узаконившей пребывание евреев при сюзеренах и феодалах. Между тем, до позднейшего периода Средних веков Европа обладала и на Западе массами свободных земель, представлявших непочатую новь. Ничто не мешало евреям сделаться такими же пионерами производительного труда, как действительно гонимые за веру англо-саксы, которые в пустынях и лесах Америки, среди бесчисленных опасностей от мужественных и беспощадных индейцев создали, однако, нынешние Соединённые Штаты.

Но не топор и плуг служили орудиями евреев, а корыстолюбие, пронырливость, бесстыдство. Выжимая из всего окружающего последние силы, евреи неустанно жаловались на судьбу, издавали стоны, проливали слезы. Открыто гонимые, они вымещали накопившуюся в них злобу тайно. Народы Запада убедились, что чувства благородства неизвестны сынам Иуды, а деньги им дороже свободы, или, лучше сказать, всякая свобода для них — в деньгах. Ради своего обогащения, евреи готовы на что угодно. Во всём, однако, мог он обманывать христианина, но только не в том, что он еврей и желает быть евреем. Иудейские законы являлись постоянным вызовом и наглой демонстрацией против “поганых”, среди которых кошарный иудаизм, тем не менее, процветал, размножался и богател. А после эмансипации жидовство кагала выступило, к посрамлению его песнопевцев шаббесгоев, даже с яркостью, неизмеримо большей, чем в прежние времена.

Что бы ни рассказывали евреи, а и во все Средние века припадки религиозного фанатизма христиан являлись сравнительно редко, да и обусловливались другими, отнюдь не только вероисповедными причинами. Это доказывается фактом, что евреи никогда не подвергались преследованиям в папском Риме, равно как и тем неизменным покровительством клира, о котором не мог не засвидетельствовать сам, созванный Наполеоном синедрион.

XVI. Еврей — природный иезуит, а иезуит — только искусственный еврей. Средневековая же история сынов иуды приурочивается главным образом к Испании[30], — начиная с ост-готов, которые благоволили “избранному народу”, и переходя через вест-готов, относившихся к ним, наоборот, строго. Впрочем, если евреи проникли в Рим лишь около 140 года до Р.X. при консулах Попилим Лоне и Каие Каль-пурнии, то в Испанию они попадали с финикиянами, а частью и оставались там, вероятно, уже за тысячу лет раньше. С другой стороны, через две тысячи лет, испанские евреи сносились отсюда даже с хозарами, которые по их, кажется, совету задумали обратить в иудейство и русских славян, как это учинено было раньше не только с самими же хозарами, но, в незапамятные времена, с царством Эламским, на юго-восток от Мессопотамии, а в римскую эпоху и с княжеством Ади-абеною, на Верхнем Евфрате. Проделывая это единственно в целях собственного властолюбия, евреи переписывались, как сказано, с хозарами и, в тот же период, изменнически навели в Испанию мавров, а через них терроризировали местное население. Этим они сами вызывали погромы: в Толедо — 1108 года, в Севилье — 1379 года, Бургосе, Валенции, Кордове, Барселоне и опять в Толедо между 1388 и 1413 годами, а затем и в других местах. Именно в Толедо при благосклонном участии сынов Иуды, проникли мавры для порабощения всего юга Испании, где затем и оставались в течение такого же времени, какое только теперь успело пройти в Англии для норманнов от дней Вильгельма Завоевателя. Таким образом, и освобождение Испании от мавров логически сопровождалось уже всеобщим погромом евреев через совершенное их изгнание Фердинандом и Изабеллою.

В награду же за их предательство в Толедо один из старейшин “многострадальной синагоги” на пути долгих лет обязан был являться ко дню Пасхи на паперть собора и получать здесь от архиепископа пощёчину…

Однако, раньше чем сподобиться столь редкой чести, евреи сумели проникнуть и на юг Франции, ожидовили там целую провинцию — Лангедок, вызвали кровавые междуусобия в католической церкви, развратили орден тамплиеров, служащий главным источником не менее иудаизированного сейчас масонства, а будучи, наконец, изгнаны вновь, стали перебегать из Франции в Германию, затем в Австрию и Польшу, в заключение на наших глазах, распространились по всей России. Самое гнездо учёного талмудизма проникло в Испанию через север Африки, — в свою очередь, по изгнании “унгетённого племени”, в VI столетии по Р.X. калифами багдадскими из Мессопотамии. К этому моменту величайшая иудейская святыня, — вавилонский талмуд, была уже завершена в академиях (иешиботах) Суры, Пумбедидты и Негардеи (две — на Тигре, а одна — на Евфрате). Пробравшись в Испанию, “избранный народ” восстановил эти академии в Севилье, Гренаде и Кордове. Несколько позже, разные другие иешиботы появились в Монпелье (на юге Франции) и в Кракове, а для нашего, так сказать, апофеоза, — и в Вильне, этой vagina Judaeorum, откуда и доныне талмудическая премудрость расходится, устно и печатно, по всему иудейскому миру.

Ещё недавно, здесь образовалось новое акционерное общество именно для ритуальных изданий еврейских.

XVII. Согласно со сказанным, гораздо прежде Ллойды и, несомненно, лучше, чем это мог бы сделать он, испанский иудаизм воспитывал целые стаи наследственных иезуитов-талмудистов повсюду. Мероприятия были расчитываемы столь лукаво, что в самой Испании к концу XI века, евреи сделались всемогущими. Но, без всякого сомнения, и комми-вояжеры кагала не дремали. По образцу испанских учителей своих, они подыскивали отхожие промыслы даже особого рода.

В непостижимом ослеплении римские папы за мрачный период Средних веков не только считали возможным допускать евреев на высшие ступени церковной иерархии, но, как бы для изысканного, собственного посрамления, рисковали и на следующее: так как на богословских диспутах, тогда чрезвычайно модных, дерзновенные и в коварстве искусившиеся талмид-хохимы нередко одолевали наивных подчас прелатов, то решено было наиболее занозистых сынов иуды крестить и уже этих дублированных, так сказать, евреев натравливать на некрещённых…

Можно себе представить, какова бывала потеха!… А дабы иметь хоть некоторое о ней понятие, отметить стихотворение, где, с иудейским цинизмом, крещёный же еврей Гейне[31] издевается над обеими сторонами.

In der Aula zu Toledo,Klingen schmetternd die Fanfaren; In dem geistlichen TurneiWalt das Volk in bunten Scharen. Das ist nicht em weltlich Stechen,Keine Eisenwaffe blitzet, — Eine Lanze ist das Wort,Das scholastisch scharf gaspitzet… Nicht galante PaladineFachten hier, nicht Damendiener, — Dieses Kampfes Ritter sindKapuziner und Rabbiner!…u s. w.

Мудрено ли, что за диспутами, иной раз следовал взрыв негодования народных масс?!…

Основной мотив средневековых погромов заключался, без всякого сомнения, в том, что высмеиваемый, безжалостно эксплуатируемый евреями, народ терял, наконец, всякое терпение. Тогда сыны иуды поголовно и решительно изгонялись. Но жажда роскоши и постоянные распри владетелей требовали денег, а значит — возврата евреев. И вот, их вновь призывал герцог, курфюрст либо король, а дети Израиля принимались опять за своё, т. е., как губка, снова впитывали из народа золото, пока эту губку не выжимали, в свою очередь, и ещё раз не выбрасывали вон. Ясно, что для “владетеля” еврей был драгоценностью и не смел себя обесценивать, — стало быть, не должен был креститься.

Преследуемые, изгоняемые, призываемые снова, члены “угнетённого племени” артистически пользовались церковным запретом, в силу которого христиане избегали давать деньги взаймы из процентов. Развиваясь в столь “питательной” среде, евреи монополизировали и до виртуозности довели профессию ростовщика, а для увенчания торжества, по указанию талмуда, имели ещё дерзость плакаться, будто их вынуждали приносить себя в жертву общей потребности кредита.

Такой цинизм издевательства, наряду со всем, приведённым выше, не мог, конечно, не вызывать реакции по принципу similia simili-bus. С другой стороны, если где знали евреев, то, уж разумеется, в Испании, успевшей испытать финикийское и карфагенское, а затем, пожалуй, и наитягчайшее — иудейское иго. Вместе с сим, не взирая на денежные и другие выгоды, которые доставлялись римскому престолу международным, как и он сам, еврейством, папы не могли и тогда уже, не сознавать опасностей, которыми грозит веками скованное, тайное сообщество наследственных заговорщиков, сурово подчинённое деспотизму раввинов и беспрекословно повинующееся своей центральной власти, тем более грозной, что она гоям неведома.

Ожидовив и приведя к гибели орден тамплиеров, а засим вызвав учреждение инквизиции для искоренения той злостной повадки, что сыны Иуды, особенно в глубине Средних веков, т. е. среди наивысшего расцвета гегемонии римского престола, принимали христианство как для облегчения иерихонского соглядатайства, так и для того, чтобы уже на свободе оставаться евреями, нарочитые подвижники во Израиле проникали по приказу кагала в самый католический клир и становились прелатами, епископами, даже кардиналами.

Но раз условия благоприятствовали, иудаизм не мог ограничиться этим. По самой сущности своего “гения”, он должен был эксплуатировать их и для “художественной” забавы над гоями… Совершенствуя свои “потешные” люфт-гешефты[32], блистательно практиковавшиеся ещё на Востоке, в Египте и в древнем Риме, сыны Иуды торговали в средние века, как и в эпоху “великой революции”, равно как промышляют они в наши дни, знаниями сокровенными — каббалою, магией, астрологией, чернокнижием всякого рода и под всякими кличками. Одним этим они, веками, извлекают такие выгоды из афоризма “Мир хочет быть обманутым, — так пусть же обманывается!…”, о которых сам ядовитый его автор, папа Павел IV, и помышлять не смел. Впрочем, семитизм во все времена, отличался искусством построения таких “военных машин”, которые наиболее соответствуют обстоятельствам, а будучи сооружаемы для разгрома и уничтожения, посевают вокруг бесстыдство, раболепие и тьму.

XVIII. С такими талантами способна конкурировать только “энциклопедичность” иудейских дарований.

Наряду с волхвованием и халдейством, как в древности, так ещё больше в средние века, сыны “избранного народа” являлись главными фабрикантами евнухов для царей вавилонских, ассирийских, парфянских и персидских, для арабских и мавританских калифов, равно как для турецких султанов и, вероятно, для капеллы пап… Отсюда возникала необходимость иметь рабов, и вот евреи облюбовали работорговлю в такой мере, что почти монополизировали её (даже “в доброе старое время” у нас, в Крыму).

Сколько русских душ, несчастных полонянников, загублено “благочестивыми” евреями, Ты, Господи, веси?!…

В гармонии с изложенным, евреи преимущественно являлись и поставщиками любовных напитков уже весёлым дамам древнего Рима. В Средние века, особенно во Франции, большинство врачей и астрологов были также евреи. Эти познания давно распространялись в их среде, а затем экспортировались ещё в дни плена вавилонского. Знакомство же с судебной астрологией, чем те же евреи весьма гордились, с одной стороны, и добываемые тёмными путями богатства, с другой, являлись нередко особыми причинами бедствий иудаизма, о которых сохранила память история.

Народы вымещали своё негодование над обладателями тайн для сатанинского непотребства, равно как над организованными в неуловимые шайки эксплуататорами мракобесия и неудобосказуемой чертовщины.

— “Учение каббалы, — свидетельствует столь признанный авторитет, как Элифас Леви, — является догмой и философией высшей магии. Сокрытое впоследствии под этим наименованием, оно тем не менее, указано издревле как в священных иероглифах храмов, так в мало известном ещё и теперь загадочном ритуале масонства древнего и современного. Всё, что есть научного и воистину грандиозного в мечтах и верованиях иллюминатов Якоба Бема, Сведенборга и Сен-Мартина, заимствовано у каббалы. Ей именно обязаны своими тайнами и символами масонские ассоциации. Она одна владеет ключами настоящего, прошедшего и будущего”. Ссылаясь на означенных учителей, Э. Лени, к сожалению, не поясняет, что, как они, так и “нимфа эгерия” коварного автора Атлантиды Бэкона Веруламского, этого Игнатия Ллойолы масонства, Элиас Ашмол наравне с Мартинсцом Пасквалисом, основателем мартинизма и Вейстауптом, главой иллюминатов, а также с Каллиостро и Сен-Жерменом, оказывались сынами “избранного народа”… Жаль равным образом что, превознося каббалу, Элифас Леви умалчивает об одном: кровь человеческая есть основание всяческих проделок магии…

Гностицизм, арианство, манихеизм, в свою очередь, близко сродны с каббалой неловко обнародованной. Мать знаний сокровенных — каббала и учение гностиков, особенно в лице Симона Волхва, как еретичество, до отвращения усилившее разврат нравов, родились от халдеев-сабеистов. Раввины же талмуда поучают нас, что члены синедриона были приверженцами магии, что, происходя из Ура, страны сабеян, сам патриарх Авраам занимался некромантией и научил этому искусству своих жён и сыновей, и что, в заключение, по примеру Авраама, Давид также был последователем магии и астрологии. Наряду с этим, в восторг приходят раввины от факта, что единственной заслугой евреев перед египтянами была разгадка Иосифом фараонова сна. Не менее радует “старейшин многострадальной синагоги” и свидетельство о том, что Даниил стоял в десять раз выше всех чародеев и волхвов в царстве Вавилонском (Дан., II, 48). А Валтассару его жена аттестовала Даниила именно как главу тайноведцев, обаятелей, халдеев и гадателей (хсзадим, меккасфим, газрим, хартумим, гакканим и айшафим). Нельзя не отметить, в связи с этим, что как Иосифу, так и Даниилу воздаётся талмудом хвала не за государственные подвиги перед странами, их облагодетельствовавшими, а исключительно за толкование снов и шарад либо за предсказания (сравни Бытие, XL, 4, 23 и XLI,15—45; Дан., IV, 1—30 и V, 5—29), равно как за то, что всякий раз после этого возникало в стране чрезвычайное бедствие: страшный голод при фараоне, превращение царя Навуходоноссора в травоядное животное или, наконец, смерть самого Валтассара, едва только была разгадана надпись “мене, мене, текель, упарсин” (Бытие, XL, 54 и XLVII, 14—21; Дан. IV, 5 и 29—30). Взгляд талмид-хохимов представляется тем более знаменательным, что гадания и прорицательства воспрещены Пятикнижием (Исх. XXII, 18; Втор. XVIII, 10 и др.). Валтассар же, царь Халдейский, был убит в ту именно ночь, когда по его повелению Даниила облекли в багряницу, возложили на шею золотую цепь и провозгласили третьим властелином в царстве (Дан. V, 29 и 30). При таких данных уразуметь раввинов в полной мере возможно, с их точки зрения, не иначе, как сообразив с тем, что Даниил не утратил своего положения и при победителе Валтассара — Кире, а также, что в глазах евреев Кир стал помазанником Божиим (Исайи,XLV, 1).

Переходя, наконец, к истории “сокровенных знаний”, нельзя не убедиться в поучительном факте, что рядом с преемством на пути веков содержание заблуждений человеческих усматривается и аналогия самых форм. Это особенно бросается в глаза при сравнении, например, измаилитов магометанского мира в XI веке с современными масонами.

Через завесу аллегорических и мистических сказаний древности, сквозь мрак и причудливые испытания волшебных “посвящений”, за печатью таинственных письмен на развалинах Ниневии и Фив, равно как на почернелых лицах сфинксов Ассирии и Египта, в странных эмблемах сочинений по алхимии, среди обрядов “восприятия”, применяемых нынешними потаёнными обществами, мы неизменно встречаем доктрину, укрываемую тщательно, но повсюду тождественную. Входя в теургию высших магических хиротониссий, эта доктрина, без сомнения, та же самая, какую исповедуют евреи в своей каббале. С другой стороны, мы наблюдаем в общем сходные с масонством черты уже в таинствах Изиды и Озириса, в мистицизме Адониса и Астарты, как и в зверских чародействах Халдео-Сирии, среди фаллического культа Ваал-Фегора, как и в культе ктеиса, в ритуальной проституции и человеческих жертвоприношениях даже в Карфагене, в Элевзинских таинствах и в мистериях Бахуса, у браминов Индии и у магов Ирана, в ритуале Митры и вакханалиях Рима, в бесчеловечии таких последователей азиатского, преимущественно семитического, оккультизма, какими являлись не только Гелиогабал, Нерон и Диоклетиан, но Адриан и сам Марк Аврелий, в гностицизме и в манихействе, у измаилитов Египта и у друзов Ливана, у альбигойцев и тамплиеров, у розенкрейцеров и мартинистов, у бабистов Персии и у адептов “Высокой Просеки” (La Haute Vente) и, наконец, в тайных сообществах Китая и Японии.

До половины XVII века каббалистические идеи имели значительное влияние на обработку философии, богословия, естественных наук и медицины. В Средние века апокрифы Еноха, фолианты Сибиллы, книги Гермеса и каббала были в большем почёте у астрологов и алхимиков. Европа утратила последние следы науки и умозрения. Разрушенная и прогнанная греко-римская цивилизация почти совершенно исчезла. Лишь кое-какие литературные и мыслительные обрывки нашли себе убежище у арабов.

Могли ли сыны Иуды не воспользоваться таким стечением обстоятельств и не “помогать своему счастью”?…

В Европе уровень человеческого разума пал так низко, что мистические и религиозные варварства должны были развиваться неудержимо. В сокровенных знаниях люди видели наивысшую мудрость. Среди означенных условий, всеми классами общества постепенно овладели: астрология — с её гороскопическими звёздами и пророчествами будущего; алхимия — с философским камнем и элексиром вечной жизни; демонология — с её дьявольскими чарами; магия и её мрачные талисманы; онейрократия или наука о сновидениях; теургия и гоэтия — наука о сношении с добрыми и злыми духами; некромантия — искусство вызывать мёртвых; колдовство или порча — сверх-естественное мастерство с помощью воплощения сатаны; тавматургия либо наука о чудесах; хиромантия, аэромантия, гидромантия, пиромантия и разные иные виды стадного безумия человеческих масс.

Такова была среда, где культивировались микробы иудейского паразитизма и откуда выходили как двойные, крещёные евреи для диспутов с раввинами, так и те виртуозы талмуда, которыми “украшали” порнографией готические сооружения, изумительные памятники пламенной веры Средних веков.

Именно на пути рассматриваемой эпохи мы замечаем проникновение иудаизма в столь благочестивые содружества верующих зодчих — “каменщиков” (macons), как те, что создавали соборы Кёльна, Трира, Вены, Страсбурга, Реймас, Парижа и др. в течение целых столетий…

Поразительные и невероятные, но несомненные факты в статье “Жизнь и церковное искусство” (см. “Теоретический журнал”) приводит Е. Кузьмин. Говоря о готических храмах, он в благородном, глубоком волнении указывает, что на величавых стенах и дивных зданиях, несущих как будто к самому небу дар молитвы, ядовитая сатира отвела и себе место… С удивлением видишь, говорит он, массы странных, чтобы не сказать более, изваяний — монахов, предающихся всевозможным пророкам, священников с головой лисицы, проповедующих перед аудиторией кур и мелких пташек… Напротив же главной кафедры Страсбургского собора одна из капителей нефа изображает осла, служащего обедню, а разных животных — прислуживающих ему!…

Перед зрелищами этого рода вдумчивый наблюдатель бессилен уйти от вопроса: кто мог бы так поглумиться над трогательным благоговением христиан, если не тайные агенты иудейства, крещёные или, как их называют немцы, двойные евреи (Doppel-Juden), — вероломно прокравшиеся в содружество пылавших чистой верой средневековых зодчих?!…

В содержании ответа нет и не может быть сомнения, а дабы привести это к очевидности, достаточно иллюстрировать сказанное, хотя бы ещё следующим:

Во Второзаконии (XXIII, 18), имеется такой запрет — “Не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа Бога твоею ни по какому обету, ибо то и другое есть мерзость перед Господом Богом твоим”!

Что означает подобный текст?…

Здесь, несомненно, говориться о псах без всякой метафоры. А какую собственно роль играли они в ритуальной проституции у евреев, хотя бы в капищах Ваал-Фегора, предоставляется сообразить читателю. В подлинном же тексте здесь употреблено слово “келэб” (множественное — келэбим), равнозвучащее слову Кадет или кадош (множ. — кадешим либо кадошим). С другой стороны, не далее как в 1870 году, около Ларнаки, на острове Кипр, была найдена финикийская запись, содержанием которой является официальный месячный отчёт храма Астарты, где, между прочим, показаны доходы как ритуальных куртизанок, так и соответственных им публичных же мужчин, причём сии последним обозначены именно термином “келабим”, т. е. собаки…

Зная это и приняв далее к сведению, что в ритуале масонском большинство терминов заимствовано из еврейского либо из весьма с ним сходного финикийского языков, мы поймём и всю прелесть титула “рыцарь-кадош”, как почётного наименования очень высокой, 30-й ступени масонской же табели о рангах. А для полноты впечатления запомнить, что в нынешнем масонстве рыцари “кадошим” — провокаторы и палачи одновременно, составляют нечто подобное тому, чем в 1863 году были жандармы-вешатели “ржонда народовего”, созидавшего, как известно, “республиканскую свободу” в Польше…

XIX. Резюмируя, нельзя не придти к выводу, что воспетые Гейне диспуты капуцинов и раввинов наряду с профанацией вековых соборов, равно как другие факты того же свойства на протяжении XXXV веков от времён странствования “избранного народа” по Синайской пустыне до наших дней, обусловливались логической для еврейства необходимостью, т. е., не могли не существовать.

Независимо от всевозможных соображений мистических, направленных к почитанию мужского и женского детородных органов, которыми руководились жрецы-заклинатели, особенно у семитов, подзадоривая своих “подвижников и подвижниц” к ритуальному распутству, эти жрецы не могли не разуметь, какие перспективы открывает перед ними развращение человеческого стада, унижаемого и оскотиниваемого всякого рода пороками. И мы на деле видим, что гигантский расцвет “священной” проституции шёл параллельно с чудовищным приношением в жертву людей, благодаря двойственному верованию в то, что человеческая кровь — единственный напиток, способный ублажать разъярённое божество, и что все вообще существа другого мира — боги, демоны, равно как духи умерших, алчут и жаждут именно крови…

Отсюда явствует, что мистерии древности, куда столь горделиво приурочивают себя многие из современных тайных обществ, запятнаны, в самой глубине своей, с трёх сторон: чародейство лишает их разума, разврат позорит, а жертвоприношения человеческие ставят ниже-скотов, даже — волков, потому что и волки не пожирают друг друга.

Чрезвычайный, поразительный интерес представляет в особенности изучение проституированного культа Молоха и Ашеры у евреев. Большой глубины является проблема о возможности изменения расовых наклонностей на историческом пути. Не менее поучительно и определение вероятия фактов атавизма, сюда относящихся. Посему в данной, а не иной области надлежит рассматривать дела Ющинского и подобные. К сожалению, хотя бы и поверхностный обзор данной теории увлёк бы нас очень далеко. Вследствие этого, мы ограничиваемся сейчас изложенным и отсылаем интересующихся к специальной литературе предмета[33].

Порабощение же тела и духа гоев, как действительно решение проблемы господства сынов Иуды, помимо захвата ими устного и печатного слова, на всяких иных поприщах логически обусловливается эксплуатацией самомнения человеческого и стремлением людей к “свободе” во всех её видах, а прежде всего, разумеется, в царстве Эрота, равно как их наклонностью к таинственному, волшебному и ужасному. Отсюда — фальсификация кагалом и самих “знаний сокровенных”, либо ожидовлепие таких потаённых обществ, которые мечтают действовать независимо от еврейства.

Явления, сюда тяготеющие, естественно, заражают и масонство, даже в ложах для одного пола. Смешение же обоих полов, отравляемое вдобавок порнографическим мракобесием и всяческим пренебрежением к человеческому достоинству, не может не вести к самым низким ступеням разврата.

Лукавая пропаганда свободной любви, наряду с предательским, по наущению кагала, отрицанием брака и отечества в революционных кружках молодёжи, доведённая уже до презрения к науке, равным образом “художественно” рисует перед обманутым юношеством презренных гоев такой “рай земной”, когда в аллюминиевых дворцах, среди балов и пиршеств “сознательный пролетариат” станет разводить чужих жён и мужей по отдельным кабинетам…

Надо ли повторять, что как в пропаганде, так и в масонстве верховодит прежде всего “избранный народ”, члены которого одновременно торгуют и “презервативами” всякого рода, и публикациями о секретных болезнях, и конституциями, и бомбами.

Увы, за период Средних веков и в голову никому не приходило, что еврейский вопрос есть проблема социально-политическая и притом — чрезвычайной, исключительной важности. На пути XVIII столетий, арийские народы пребывали в заблуждении, будто дело идёт только о свободе совести, а потому и вынуждены были допустить свободное от совести вторжение к себе жидовства. Заражение арийского мира жидовским создало теорию “индивидуальной свободы”, которая в действительности оказалась лишь социальной наглостью. Практические последствия этого невыносимы. Ннреи не только сами эксплуатируют простоту и убожество, но через шайки “вольных маклеров” своих и проституированную прессу подстрекают других “рантьеров”, которых затем, разумеется, обирают в свою очередь.

“Грабители грабителей!” — излюбленное, всё оправдывающее, самонаименование и самовосхваление героев иудейских.

XX. Соображая всё приведённое выше, позволительно спросить: неужели в долгий период Средних веков, т. е., в эпоху наиболее могучего преобладания своего, даже католическая церковь в лице своих первосвященников — римских пап, не предпринимала ничего, хотя бы на собственную от талмуда защиту?… Ведь этого, очевидно, быть не могло, а следовательно, и не должно быть предполагаемо.

Вглядываясь же в ход событий, мы обязаны признать, что опасность глубоко сознавалась Римом. Для него, без малейшего сомнения, не способно было пройти незамеченным. В частности, столь знаменательно суммирующие факты данной категории историческое совпадение, что почти одновременно с выходом из печати в Венеции первого издания талмуда, Лютер прибил свои тезисы к вратам собора в Виттенберге… Да и вообще говоря, разве не из арсеналов синагоги в эту эпоху, как и во все времена, поставлялось оружие, которым враги христианства пытались сокрушить его?!…

Таким образом, в стремлении оградить церковь от переносимых ею испытаний, равно как от ещё опаснейших грядущих невзгод, римский престол в средние века не вправе был останавливаться и перед крайними мероприятиями. Во времена бедствий, в неистовствах революции, наступлению которых евреи нередко содействовали анархическими речами и писаниями, а также своими хищничеством и коварством, они же являлись открытыми врагами существующего порядка, не отказываясь водружать и само красное знамя. Именно в роковые минуты истории с ужасающей силой разоблачается факт, что евреи, действительно считают иноплеменников не за людей, а единственно — за орудие своих целей. Но едва только волны переворота успокаивались, а жизнь принимала вновь обычное течение, как те же сыны Иуды спешили покинуть это знамя и начинали уверять каждого, кто хотел их слушать в своём патриотизме и дружбе с государством. Тем не менее, мы видим, что и сейчас, т. е. более сотни лет спустя после “великой” французской революции, монополизированной “угнетённым племенем” в свою пользу, большинство иудейских депутатов в парламентах сидит как раз на левой стороне, иначе говоря, неуклонно пребывает во вражде с любым из режимов и со всяким правительством. Но если такова политика “избранного народа” в области светских дел, то она несравненно упорнее и язвительнее в сфере религиозной. Командуемое собственной потаённой властью, иудейство стремится разрушить, прежде всего, главные крепости гоев. Посему его основная атака издавна направляется, главным образом, к разложению папства, а за ним и христианства вообще.

Таковы были и средневековые условия, когда в тяжкой сомообороне, первосвященники Рима двинули на всемирный кагал два воинствующих ордена: доминиканский и иезуитский.

Демаскирование потаённых евреев, как соглядатаев и провокаторов, и уничтожение их почти злодейского богатства, как самого опасного из орудий борьбы, поручено было инквизиции. В течение нескольких столетий, доминиканцы специализировались на ней, причём один Торквемада произвёл на последователей талмуда, быть может, не меньший эффект, чем Навуходоносор, Антиох Эпифац и Ричард Львиное Сердце, вместе взятые. Однако, силы были всё-таки не равны, и на поддержку доминиканцев был призван Игнатий Ллойола.

Иезуиты понимали евреев и, в сущности, действовали лишь строго согласно их же рецептам. Сознавая, раньше всего, что еврей рождается, а иезуит только вырабатывается, и памятуя о преимуществе, которое сынам иуды даёт наследственность, иезуитский орден, раз навсегда краеугольным камнем своей организации воздвиг безусловное исключение сынов Иуды.

“Совет ордена постановил и объявил, что это узаконение имеет силу не только первоисходного, а и неустранимого правила. — Отсюда следует, что, не говоря уже о ком бы то ни было из высших членов ордена, но и сам первенствующий генерал не в праве допускать здесь каких-либо послаблений. Посему настоящий закон должен быть исполняем в точности, как коренной и нерушимый.”[34]

Направляясь, в свою очередь, к мировому господству, иезуиты систематически и прозорливо, казалось бы, воевали с евреями. Увы, встретив на своём пути бесстрашного маркиза Помбаля, орден Иисуса потерпел крушение, да ещё начиная с такой маленькой страны, как Португалия приблизительно в тот самый момент, когда через “великую революцию” кагал достиг ещё никогда небывалого торжества. Ничего в свою очередь решительного не добились, в борьбе с еврейством и отцы доминиканцы…

Одна из серьёзных тому причин заключается в суровой междуусобице, которую ради собственного величия, но на гибель общей цели развивал каждый в свою очередь из названных выше, невидимому, столь испытанных жизнью, а в самом учреждении своём так мудро построенных орденов.

Тем не менее, отчаиваться совсем не следует. Наоборот, в виду совершенной неизбежности дальнейших мероприятий защиты от всемирного кагала, важно было бы подвергнуть разностороннему изучению доминикано-иезуито-еврейскую эпопею. Глубокая, величественная тема! Она ждёт и несомненно встретит, не далее, как уже в наши дни, новых, более прозорливых пионеров…

XXI. Вообще же говоря, проследить ходы иудейского пронырства в религиозных усобицах Средних веков, объяснить роль иешиботов в таких явлениях, как ожидовелые ереси альбигоская и орлеанская, либо как секта явно жидовствующих, раскрыть выгоды, полученные сынами Иуды от Крестовых походов, определить их зловещую роль в мракобесии через алхимию, магию, каббалу и разные иные виды человеческого бессмыслия, равно как их мероприятия на развращение и погибель ордена тамплиеров или же для процветания морских разбоев на Средиземном море, установить махинации талмуда в судорогах генуэзской и венецианской республики, с одной стороны, и в кровопролитиях Реформации, с другой, дать панораму тлетворного влияния кагала на судьбы Польши, начертать магистральные линии, по которым двигался “избранный народ”, приготовляя своё нынешнее владычество, — таковы важные и многосложные, но поучительные и благородные задачи государственного человека, который желал бы уразумить действительный смысл истории Средних веков.

XXII. Рассуждая, как сказано, мы знать не хотим шаббесгоев но и не закрываем глаз перед лицемерным скептицизмом тех обманутых обманщиков, у которых, за недостатком звонких аргументов кагала, руководителем является собственное невежество. На них, horror judaicus — страх, вызываемый еврейством, как бы ни пытались они его замаскировать, разоблачается неудержимо той печатью рабства, которой они уже отнюдь не могут скрыть. На факты и аргументы логики они вынуждены отвечать деланными, бессмысленными улыбками…

Но у евреев никогда не водилось и, разумеется, не будет друзей безкорыстных либо искренних вообще. Твёрдо памятуя об этом и лучше нас понимая мотивы явления, да и по самому существу иронии талмуда не желая перемены, евреи только радуются тупоумию своих “идейных” поклонников… Ни одному гою еврей не верит!

Indocti discant et ament meminisse pertiti!…

Будучи сведена к защите от финикиян, а затем, что, впрочем, строго говоря, одно и то же, от сынов Иуды, борьба палладина арийцев, древнего Рима, против семитизма, ещё с большей, если возможно, яркостью носила именно такой характер в период Средних веков. Продолжая и в эту эпоху представляться угнетённой невинностью, еврейство хотя безустанно, как и раньше, подкапывало устои арийского мира, тем не менее, вело своё дело по-прежнему втайне, ибо замыслы с его силами, очевидно, несоразмерные исключали всякий иной образ действий. Только в новые времена, захватив, повидимому, и для себя самого неожиданно, да ещё без боя, столь страшные орудия порабощения, как биржа и пресса[35], иудейство осмелилось, наконец, со всем цинизмом, ему свойственным, раскрыть карты, объявив urbi et orbi свою наглую, уже беспросветную тиранию…

XXIII. Завершая, таким образом, обозрение изучаемой борьбы на пути Средневековья, мы для полноты картины считаем небесполезным ещё раз осветить в сознании читателя всё уже пройденное и бросить взгляд вперёд через следующую схему авторитетов.

В Библии есть два рассказа о потопе, которые не только представляют его совершенно невероятным с естественной точки зрения, но и вполне противоречат друг другу. Позднейшие же изыскания в древней Вавилонии убеждают ещё и в том, что общее содержание упомянутых рассказов заимствовано у вавилонян. Однако, и на самом приёме заимствования сказывается иудейский характер. “В бушевании стихий, — говорит Ксисутр (см. вавилонское повествование о потопе), — я посмотрел на обширное море и громко закричал от скорби, так как все люди погибли!…” О сострадании же еврейского Ноя мы ничего не знаем (“Библия и Вавилон” Делича. СПБ. 1906 г.).

Идея — Бог есть любовь не встречается ни в одном, чисто еврейском сочинении, ни в каком периоде (см. правоверного еврея Монте-фиоре — “Religion of the ancient Hebrews”. London. 1893). — “Мессия должен быть великим завоевателем, который все народы мира обратит в еврейских рабов, сами же иудеи вернуться в Палестину, как триумфаторы, обременённые богатствами, отнятыми у неверных” (учёный еврей Драх). — “Можно ли говорить о дурном воспитании, которое еврей будто бы получил в процессе исторической жизни, когда ещё Ветхий Завет, отчётливо и ясно, указывает на то, как сам Иаков, патриарх, обманул своего умирающего отца Исаака, провёл брата Исава и едва ли честно обогатился на счёте своего тестя Лавана?!… (Otto Weininger — “Geschlecht und Character”. 1895). Как евреи проникли в Египет, а также, сколь быстро и каким путём оказались в рабстве египтяне, достаточно известно. Но мы, сверх того, в Библии же читаем (Бытие, XLV, 8), что, сделавшись владыкой в земле египетской, Иосиф стал хозяином во всём доме фараона и даже именовал себя его отцом. Небезызвестны равным образом условия, среди которых евреи удалились из названной страны, между прочим, вызвав у немцев даже столь почётное для себя наименование, как “священные воры”… Вообще же, пример Египта знаменателен особенно потому, что здесь именно мы наблюдаем полный цикл пребывания “угнетённого” племени в стране его начало и конец. Да и на что рассчитывать от народа, который, придя в числе 66 человек мужского пола, вышел, через четыреста лет, уже в количестве 600.000 — одних способных носить оружие (Бытие, XLVI, 26; Исх., XII, 37), т. е. в общем итоге — не менее 3.000.000 душ, и невзирая на столь поразительное размножение, т. е. благоденствие, ещё плачется на свои, якобы невиданные бедствия, а для страны, которая ему это дала, уготовил лишь беспримерные кары и неистовые проклятия? Владея всем тогда известным миром, древние римляне не могли, к своему и нашему несчастью, выгнать евреев совсем из своего государства, как это сделал фараон Манефта в XIV столетии до Р.X. Убеждение древних авторов (Манефона, Херемона, Геккатея, Диодора Сицилийского, Лизимаха, Тацита и Юстина) сводилось к тому, что, под видом прокажённых, были изгнаны из Египта именно евреи. “Склад же понятий самого “избранного народа” был таков, что, например, в древнем Иерусалиме тот, кто съест кусок свинины или кролика, обязательно побивался камнями, а кто не верил в бессмертие человеческого духа, тот мог быть первосвященником и даже преимущественно бывал им”. (Саддукеи). “Обусловив необходимость участия в осаде иерусалима таких полководцев, как Веспассиан и Тит и потребовав неимоверных усилий со стороны лучших легионов римской армии, укрепления этого города были выстроены со столь несокрушимой силой как бы в предвидение последствий той ненависти, которую сами же евреи, среди окружающих народов, созидали веками” (Тацит).

Нечему, стало быть, удивляться, что на “ни в чём не повинных” сынов Иуды смотрели сообразно с изложенным и в Средние века.

Джордано Бруно, величайший философ эпохи Возрождения, определяет евреев так:

“Презреннейшая и наиболее испорченная раса в мире, по своим побуждениям самая низкая и грязная. Изверги рода человеческого и подонки народов. Евреи представляются в такой мере зачумлённым и опасным племенем, что заслуживают возмездия уже со времени появления своего на свет. Это — всегда раболепствующее, замкнутое и невыносимое для других наций отродье зверски ненавидит их всех и, по праву и долгу, презирается ими в свою очередь!”

“Баниане в Индиито же, что сыны Иуды в Европе, — говорит со своей стороны не фанатик-монах, а свободный мыслитель, Вольтер. — От других народов их обособляет религия, столь же древняя, как летописи мира, а связывает торговля, в которой они играют роль факторов. Эти баниане наряду с гебрами не уступят евреям ни в древности происхождения, ни в богатстве. Между тем, их повсюду встречают радушно, тогда как евреи внушают отвращение всем народам, среди которых живут…”

Таков же, наконец, вывод истории и по свидетельству гуманнейшего из профессоров Московского университета, благородного Грановского: “В искусстве возбуждать против себя ненависть, евреи не знали соперников!…”

А как итог всего указанного приобретает, наконец, сугубую важность и argumentum bacculinum на посрамление шаббесгоев отзыв Эммануила Канта:

“Палестинцы, которые живут среди нас, привлекли на себя внимание ростовщическим духом и репутацией плутов, хорошо обоснованной в огромном большинстве случаев. Строго говоря, казалось бы нелепым воображать себе целую нацию, где всякий человек — вор. Но не менее странно видеть и такой народ, который весь состоит исключительно из торгашей, пренебрегающих честью быть добрыми гражданами страны, их приютившей, а взамен того предпочитающих наживу, которую они добывают, обманывая жителей этой самой же страны!”

Только обосновавшись на упомянутых авторитетах, можно уразуметь всю глубину заключения, к которому пришёл, в свою очередь, Дюринг (“Еврейский вопрос” — Москва, 1896):

“Еврейский вопрос лежит не столько за нами, сколько перед нами. Жиды стали бы поработителями, если бы сами не бывали порабощаемы. Они истребили бы целые народности, если бы их собственному размножению не созидались должные границы. Без ярма, эта раса не может толочься среди других народов, не нанося им злейшего вреда. Рабы египтян — евреи получили от них в приданое и мораль рабов. Они её берегут тщательно, а за время средневекового отчуждения взлелеяли в себе и добродетель особого рода. Свив рабье гнездо новых народов, это племя, так же отвергаемое и презираемое, удержало и свою старую роль, но путём эксплуатации даже рабского положения, продолжает обогащаться золотом и серебром своих господ, подобно тому, как оно проделывало это уже в древнем Египте!…”

Мыслимо ли покориться еврейству?!…

XXIV. “Il y a pour l'historien deux joies: decouvrir ce qu ignorent les autres et renverser ce qu'ils croient savoir”, — справедливо говорит Этьен Лями (Etienne Lamis).

Исполнив на этой дороге то, что было в наших силах, мы, к сожалению, не имеем возможности, да и не считаем себя вправе отвлекаться далее в безграничную область, которую затронули, лишь как один из устоев главной проблемы настоящего исследования. Цель же его — дать, по возможности, фотограмму служения “избранного народа” золотому тельцу, но уже не в Синайской пустыне и не только под видом религиозного обряда, а на пути к всемирному господству, в центрах современной политико-социальной жизни, среди народов и государств, через прессу, учредительство, займы и биржевую игру, в страшных храмах Маммоны…

XXV. Queta non movere!… За нарушением этого принципа крестоносцами, ещё раз поднялся Восток Азии. Византию наводнили полчища турок, которые хотя не были семитами, но исповедывали коран, а своего султана почитали, как калифа правоверных. Таким образом, падение Константинополя являлось воочию новым штормовым сигналом наступления семитического урагана. Нельзя без волнения читать вдохновенные страницы Мишеле, когда он повествует о беспредельной панике и неутолимой скорби, охвативших Западную Европу перед свирепыми злодеяниями поработителей-османов.

Солиман Великолепный повелевал уже 120.000.000 людей и мог по праву мечтать о мировом владычестве. Если поход на священную римскую империю, в лице Австрии, ему не удалось исполнить самому, то за это взялся один из его наследников. К счастью для арийских народов, — подобно Карлу Мартеллу на Западе, Ян Собесский на Востоке разбил турок под Веной и положил начало упадку Ислама.

Тем не менее, целые потоки своей крови довелось затем проливать ещё русскому народу в войнах с Турцией, а Константинополь и доныне в руках мусульманского калифа, хотя он и успел превратиться не только в “английского дворника”, но и в ставленника “младо-турок”, как на потеху “избранного народа”, переименовали себя некогда выгнанные испанцами, а ныне салоникские, частью перешедшие, впрочем, даже в мусульманство старые жиды!…

XXVI. Так или иначе, но уже с семнадцатого столетия арийцы Европы испытывают новую превратность судьбы. Внешняя борьба с семитизмом видоизменилась в тяжёлую внутреннюю болезнь. С беспримерной раньше силой, вновь поставлен на очередь еврейский вопрос. Разгораясь безостановочно и всё глубже отравляя организм государств, этот вопрос имеет своих концертмейстеров, против чего едва ли уместен спор в банкирском правительстве Англии.

С другой стороны, если сыны Иуды не выступают теперь на полях битвы сами, то отсюда вовсе не следует, что и войн они уже не ведут. Многострадальные бастионы Севастополя и жалкие протоколы нашего стыда на Берлинском конгрессе, либо тяжкая Портсмутская трагикомедия, удостоверяют, достаточно, что несмирный кагал способен выдвинуть еще не одного лорда Биконсфильда…

Вдумчивый же наблюдатель современной политической алхимии не может не признать даже, что сейчас, пожалуй, творят мир и войну единственно сыны иуды. Как бы она ни казалась парадоксальной, эта мысль верна, и её истинность, несомненно, будет раскрываться всё с большей очевидностью. По мере дальнейшего развития последствий “великой революции”, пароды и государства не замедлят убедиться вне колебаний, что они стали пешками в шахматной игре Израиля…

XXVII. Кто кому служит, еврейство Великобритании, или наоборот, и кто кого в итоге обманет, неизвестно. Но, судя по тому, что мимо “угнетённого племени”, увы, к его же алчному злорадству в мировой панораме проходили и в царстве теней исчезали государства, едва ли очень многим, в своё время, уступавшие нынешнему Альбиону, нельзя не усомниться и в его конечном торжестве.

Во всяком случае, роль Карфагена ещё не разыграна им сполна и, быть может, он встретит новый Рим, когда, объединив славянство, Россия постигнет, наконец, своё мировое призвание, станет на защиту прав души человеческой и двинет к их триумфу свои победоносные знамёна!…

Общие замечания о евреях

— “Cest a regret que je parle des juifs. Cette nation est, a bien des égards, la plus détestable qui ait jamais souillé la terre!…”

Voltaire.

Все у сынов Иуды сводится, если смотреть здраво, к истории, теории и практике талмуда. Этот коренной, фундаментальный факт необходимо иметь в виду неуклонно и отнюдь не обращать внимания на какие бы то ни было уверения в противном. Талмуд есть сформированное сердце еврейства и, лишь твердо помня об этом, возможно не становиться жертвой издевательства, которого столь жаждет “возлюбившие”, особенно, нас, русских, потомства Авраама, Исаака и Иакова…

I. Да будет же мне разрешено указать, в данной сфере, как основные для анализа, главным образом на исторической почве, два основных тезиса:

А. В этой юдоли плача, существует только один, “избранный” народ — евреи. Все остальное лишь домашнее хозяйство, которое Израиль за свое обрезание приобрел по незыблемому, безотменному договору с Иеговой. В частности, иноплеменники — отнюдь не люди, а человекообразные твари, созданные в честь евреев, дабы с большим приличием по отношению к святости и величию Израиля служить ему рабами. В гармонии с этим, еврей, de jure, не способен ограбить или обмануть гоя совершенно также, как не мог бы учинить этого любой хозяин относительно своего животного. Отсюда следует, что не еврей совершает преступление, когда берет у гоя что-либо, как по праву своё, а, наоборот, гой дерзает на оскорбление иудейского величества, т. е., следовательно, и на богохульство, когда осмеливается лгать, будто ему что-нибудь принадлежать может!… Посему очевидно, что имущество, наравне с самой жизнью гоев, — как бы озеро свободное, т. е. никому из людей в особенности не принадлежащее. Стало быть, любой еврей уполномочен Иеговою закидывать свои сети и вылавливать что ему заблагорассудится. Восставая же против божественной власти евреев, гои должны быть, разумеется, и третируемы подобающим образом. Но во имя святости иудейского достоинства, требуется, чтобы гой сверх того не забывал и о своем безграничном ничтожестве перед “избранным” народом. Поэтому его следует обращать в посмешище, а иудейским гешефтам надлежит придавать столь художественную законченность, когда бы слава Израиля блистала недосягаемо и с ослепительною яркостью…

Б. Обширность помянутого еврейского хозяйства, равно как бесповоротность господства сыновей Иуды над гоями, обусловливают не одно экономическое, а нравственное и умственное рабство гоев. Власть сия должна быть несокрушимою, а потому — недоступною, т. е. для гоев неведомою и даже ими не подозреваемою. Следовательно, она не может быть иною, как сокровенною. В конечном же выводе, центральным иудейским правительством, иначе говоря, тем “Pouvoir Occulte”, которым разыгрывается ныне трагикомедия истории, является, значит, власть кагала безответственная, т. е. непоколебимая, а потому — тираническая, беспросветная и бесстыдная.

Эти тезисы могут быть доказаны и теоретически через обнародование талмуда в точном переводе на русский язык и практически путем раскрытия данных биографии иудейской. То и другое, особенно в России, есть государственная необходимость, — следовательно, должно быть и в надлежащей мере исполнено заботами самого же государства.

Хотим мы этого или не хотим, безразлично, так как решение не от нас зависит. Мы судьбою приговорены на такую борьбу с еврейством, пред которою Пунические войны являются детскою забавой. Ясно, что нам следует знать, т. е. изучать врага.

На Западе, область этого рода не оставляется без внимания. Гармонируя с теоретическими трактатами о причинах и результатах капитализма, в котором сыны Иуды играют теперь столь главенствующую роль, там существует огромная литература[36] о самом генезисе того грозного факта, что, в параллель с разложением и расхищением власти политической идет быстрая и неодолимая концентрация сил финансовой тирании, одновременно с развитием деспотизма торгово-промышленного через нарастание стачек “предпринимателей” в лице трестов, уже достигающих своего апогея. Там, история колоний Европы на обоих полушариях, как и монополизация “избранным народом” уже с XV столетия колониальных продуктов: сахара, индиго, табака, бриллиантов и жемчуга, шёлка и воска, золота и меди, чая и кофе, пряностей и медикаментов, негров, слоновой кости и гуттаперчи, хлеба, мяса и рыбы, ворвани, нефти и леса, а в заключении — самой кожи аллигаторов и гремучих змей, наравне со страусовыми перьями либо со шкурками котиков, неоспоримо признаются первоосновами нынешнего капиталистического строя, влекущего Европу к варварству — под несокрушимым террором иудейской биржи.

II. В последующем изложении, мы остановимся, сколько будет возможно, на обоих сторонах проблемы. Пока, не мешает взглянуть, хотя бы, на две картины, иллюминирующие вопрос, так сказать, a vol d'oiseau.

Еще несколько лет назад в известном парижском “Musée Grevin” разрешалось сыграть в шахматы с куклой, но без надежды выиграть. Сравнительно небольшая четырёхугольная комната была занята столом, который можно свободно обойти кругом. На столе у шахматной доски с фигурами сидела кукла-турка, в которой, однако, поместиться человек не мог. Напротив, как внутренность куклы, так равно и нижняя часть стола, представляли сложный механизм, который демонстрировался посетителям. Затем желающему предлагалось сыграть партию, но под условием, что именно кукла делает первых ход. Во время игры, кукла сама двигает рукой свои и убирает в ящик фигуры, взятые у противника. Угрожая шахом, кукла кивает головой раз, а давая мат — два раза.

С первой же партии, кукла неизменно выигрывает. Правда, спеша получить реванш, партнер сейчас же берётся за вторую партию, но снова получает мат. Волнуясь всё больше, он дебютирует в третий раз и, тем не менее, вновь оказывается побежденным и т. д. Не бывало, говорят, случая, чтобы кукла проигрывала…

Как это могло происходить? — Секрет изобретателя, и кажется, неизвестно, разоблачён ли он.

А если, возвращаясь к нашей основной задаче, мы заменим в идее эту занозистую куклу социальной, коллективисткой, либо анархической революцией (дело не в названии, ибо все они черезполосны, а их коноводы наравне с их пушечным мясом, “сознательными пролетариями”, только пешки в шахматной игре “всемирного кагала”), на место же партнера поставим народы и государства, то закулисным вертуозом-шахматистом окажется потаённое правительство евреев.

Другая картина.

На острове Борнео, есть прозорливый султан. Он непочтителен к “просвещённым мореплавателям”. Не желая их видеть, султан объявил: “Потрудитесь ко мне не являться, иначе я принесу вас в жертву удавам”.

Удавы же на Борнео породистые…

“Мореплаватели” не послушались. Трое из них снова проникли в запретную страну. Тогда и султан привел свою угрозу в исполнение.

Перед нами дремучий, тропический лес. На каждом из трех гигантских деревьев, туземцы, высоко и крепко, привязали по англичанину.

К первому удав еще только спускается. Тяжело, говорят, умирать, но каково же ожидание смерти от змеи?… Призадумаемся, и мы поимеем ужас, леденящий сердце злополучного британца… Второго колоссальный удав уже ухватил и сжал своими неумолимыми кольцами. Мускулы, самые кости жертвы трещат. Напрягая последние искры силы, несчастный пытается замедлить роковую участь свою. Обеими руками он едва удерживает разверстую змеиную пасть. Но и эти грозные мгновения отравлены необходимостью смотреть удаву прямо в глаза!… Третьему страшнейший из удавов уже раздирает шею, откуда фонтаном бьёт кровь. Но вы ещё видите как содрогаются фибры молодого организма, за минуту перед тем полного жизни и отваги…

Таков и свирепый Альбион с его хищными союзниками — масонством и еврейством. В дремучем лесу их змеиной политики Франция, Австрия, Россия ждут каждая своей очереди. Очевидно, что никакие нынешние меры самообороны не могут идти в сравнение с теми, какие станут неотвратимыми, когда народы поймут, что, в противном случае, им нет спасения от разъярённой пасти натравливаемого “старой Англией” всемирного кагала.

На всем дальнейшем пути настоящего исследования не станем же терять из вида этих картин, если хотим разумно смотреть на ход событий.

III. Изучая вопрос о евреях, бесцельно было бы, однако, увлекаться ненавистью, отвращением или местью. Напротив, сам характер темы требует беспристрастия, так как здесь правда сама по себе превосходит всякую вероятность.

Но оставаясь на реальной почве, не следует забывать, что мы имеем дело с коварнейшим из тайных сообществ, что иудаизм есть дикая ассоциация наследственных заговорщиков против всего окружающего человечества, что евреи поставили себе задачу уравновесить свои пресмыкательства в рабском уничижении равносильными, по крайней мере, тиранией и могуществом, а для достижения цели не останавливаются перед самыми озверелыми варварствами, как и показали это во времена Иисуса Навина, при порабощении Ханаанской земли.

Посему надо помнить, что если относительно части фактов имеются прямые доказательства, то по отношению к другой, быть может, значительнейшей части, их и ожидать нельзя. Как при изучении всякой, даже гораздо простейшей, тайной организации необходимо, в этом направлении удовлетворяться рационализацией фактов, то есть логического долженствования их бытия. А, вообще говоря, что бы ни встретили мы на своём мрачном пути, примем за правило руководствоваться советом еврея же Боруха Спинозы: “curavi actiones humanas non ridere, non ludere neque detestare, sed — intelligere".[37]

IV. Переходя к существу проблемы, то есть обращаясь прежде всего к талмуду и каббале, не трудно было бы привести для иллюстрации из любого исторического периода требуемое количество суммирующих факты отзывов, данных о евреях: историками и поэтами, ораторами и писателями, философами и государственными людьми. Но так как для этого нет времени, то мы, на выдержку ограничимся тремя мнениями — социолога, мыслителя и гениального представителя музыки, Вармунда, Фихте и Франца Листа. Для справки же отметим, что чем глубже в течении веков понимал автор иудейскую проблему, тем безнадёжнее был его приговор!…

“Представителями азиатщины в Европе, — свидетельствует Вармунд, — служат, главным образом, евреи. Как номады, они олицетворяют собою, в отношении всего добытого оседлыми земледельцами революционный принцип, являются ферментом гниения и погибели. Как семиты, они дышат ненавистью к нам, индо-германцам. Как наследники и выразители пунизма, они в себе самих заключают начало извращения свободной деятельности в рабский труд из-под кнута. Наконец, как возникший до нашей эры и построенный на своей национальной исключительности, узкотеократический союз, они составляют прямое отрицание идеалов христианства”.

Параллельно с другими мыслителями, Фихте просвещает нас в свою очередь так:

“Над всеми почти странами Европы простирается могущественное и враждебное государство, которое живёт в непрерывной войне с прочими державами и страшно угнетает их граждан, — это иудаизм. Я думаю, что он столь ужасен не в силу своей обособленности, паразитизма либо своей крепкой сплоченности, а потому что он основан и выстроен на глубокой ненависти ко всему человеческому роду. Племени, которое видит во всех других народах лишь потомков тех, кто выгнал его из его родины; племени, которое умаляет своё тело и свой ум, и гасит в себе всякое доброе побуждение, предаваясь низкому торгашеству и ростовщичеству; племени, которое, вопреки тому, что делается У других народов Европы, направляет самое святое из всего, чем располагает, — узы своей религии, на то, чтобы воспретить себе общение с нами же в пище[38] и которое не только не хочет делить наших радостей и печалей, а требует полного размежевания, как в обязанностях, так и в правах, даже пред престолом Всевышнего Отца всех людей, такому племени, говорю я, надо было бы занимать среди нас несколько иное положение, чем то, которым оно владеет в действительности и которому мы сами повседневные очевидцы. Я хочу сказать, что в государстве, где самый неограниченный монарх не отнимет у меня без вины хижины моих предков, первому попавшемуся еврею не следовало бы, кажется, разрешать грабить меня безнаказанно всякий раз, когда ему это поправится".

“И они хотят иметь права человека, даже не смотря на то, что сами же нам в каких либо правах отказывают (как видно из талмуда)?!… Но дать евреям гражданские права возможно было бы разве при том условии, чтобы в одну прекрасную ночь на место каждой еврейской головы была поставлена другая, в которой не оставалось бы ни одной еврейской идеи!…”

Блестящим освещением сказанного является, в итоге, и характеристика иудаизма, начертанная Францем Листом: “Еврей идет все вперед по пути к монополизации денег. Он уже достиг такого результата, что, в грозную минуту опасности может сжать или освободить горло целой страны, — по мере того, как будет стягивать или распускать свой кошелёк, ставший в его руках ящиком Пандоры. Мелкие ремёсла и грошовое барышничество, которыми они довольствовались поныне, уже никуда, по его мнению, не пригодны теперь, когда он заменил их безграничными операциями банков и огромными гешефтами биржевой игры, т. е. такими сферами, где, с головокружительной быстротой, он стал неограниченным владыкой и повелителем.

Еврей до отвалу насосался всеми видами современных вольностей с тою целью, чтобы, уже без всякого стеснения, вести атаку против любой христианской правды. Он захватил весь объём деятельной прессы, дабы, с неодолимым успехом потрясать самые устои нашего гражданского быта.

Подобно тому, как он яростно ненавидит Бога на Голгофе, он пылает неутолимой злобою ко всему, что представляет силу, благородство и величие тех религиозных общин, которые исповедуют Распятого Господа. Он — естественный, прирожденный враг всего, на чем покоится их незыблемость, благоденствие, процветание и слава.

Вероломно стремясь к тому, чтобы через лицемерное смешение с христианами в тайных сообществах, обращать их деятельность на пользу Израиля, еврей, с давних времен, всегда норовит примыкать к таким изменническим шайкам, которые поставили себе задачу ниспровержения существующего порядка. При этом, для него безразлично, каков именно данный режим, равно как и то, ради чего собственно другие стараются поколебать его.

Еврею всё годится, раз он имеет цель ниспровергнуть, во-первых, трон, а, во-вторых, алтарь, или, что для него ещё много лучше, сначала религиозные, а затем и государственные установления. Ему доставляет истинное наслаждение, когда в судорогах революции гибнет и вихрем бешенных перемен рассеивается всё, что в христианской цивилизации есть высокого, чистого и прекрасного!…”

V. В гармонии с изложенным усматривается, что, издеваясь над всем нееврейским, кагал предательски стремится иметь козырей во всех мастях.

Действительно, сыны Иуды воочию занимают сейчас оба полюса социальной сферы. На одном стоят акулы и удавы биржи: Ротшильды, Блейхредеры, Гирши, Кассели, Дрейфусы, Бродские, Гинцбурги, Липманы e tutti quanti.

Золото обладает миром, а старейшины “многострадальной” синагоги владеют золотом.

В своей “Философской истории евреев”, знаменитый Капефиг рассуждает так:

“Сен-симонизм и идуаизм сходны в том отношении, что они оба допытываются счастья. Но тогда как первый в этом стремлении, движется страстью, дышит поэзией и созидает теории, которые могли бы облагодетельствовать человечество, исключительная цель второго есть захват реального мира, спекуляция и барыш в свою личную пользу. Первый радуется при блеске золота и не прочь развить это явление природы через отражение в нём самых ярких солнечных лучей. Второй совершенно доволен, когда ему удается сунуть червонец в свой карман, отнюдь не добиваясь самоослепления его сиянием. Полновесен ли червонец, — вот главный вопрос, определяющий всё дальнейшее поведение еврейства и руководящий его помыслами…”

Наряду со всем предыдущим не мешает в доказательство справедливости общего положения Капефига привести хотя бы еще один факт. Внук основателя династии Ротшильдов, Меера-Амшеля, через его сына, — “великого” Натана, успевший стать лордом Великобритании, Натаниэль Ротшильд, отвечая на вопрос — желал ли бы он стать королем евреев, сказал, что с него довольно быть евреем королей. Принимая же во внимание, что иудейский кредит также полезен должнику, как веревка для повешенного, не трудно понять, что кредитор королей должен был превратиться в короля кредиторов. Биржа и пресса одинаково питаются нуждой и несчастиями как отдельных людей, так и целых народов. Откуда же, как не из туманного и жестокого Альбиона можно устраивать революции, подтасовывать войны, проливать чужие слезы и кровь?… Ведь еще один из наполеоновских маршалов остроумно заметил, что “политика англичан — это естественная история акул. Подкарауливая кораблекрушения, они никогда не чувствуют себя лучше, чем после изрядного урагана”. Будучи справедливым относительно “просвещенных мореплавателей”, это указание является, конечно, ещё более верным по отношению к сынам Иуды.

Dio de l or, о, dio de L'or, del mondo signor!…

На другом полюсе расположились Риккардо, Лассаль, Маркс, Энгельс, Зингер, Роза Люксембург и иные “благодетели сознательных пролетариев”, т. е. пушечного мяса, которым располагает кагал для сокрушения вековых устоев государственного порядка арийцев. “Catus amat pisces, séd non vult lingere plantas”[39].

Евреи любят колоть сахар на чужой голове, хватать змею чужими руками. И они это проделывают в наши скорбные дни, распоряжаясь по странам Европы, преднамеренно и циркулярно, в чем, кажется, мы имели случай убедиться сами, особенно за период с 1905 года — разгара иудейской революции, действовавшей, как известно, через презренных шаббесгоев, прежде всего.

“Mundus vult de dpi, ergo decipiatur!” — воскликнул в порыве негодования перед мракобесием человеческим Павел IV, папа римский. Увы, евреи злоупотребляют и его мыслью даже не в состоянии гнева.

Действительно, если бы и представлялось возможным признать, что иудаизм раскололся внутри самого себя надвое и стал двигаться по двум же, взаимно исключаемым направлениям, то и тогда эти встречные течения не могли бы не произвести, так сказать, водоворота, где должна бы, значит, происходить борьба, сокрытие которой являлось бы немыслимым. Однако, наблюдение не только не обнаруживает ничего в этом роде, но мы, наоборот, видим, что никогда, пожалуй, еврейство не расширяло своих путей наживы, равно как не распространялось по огромному пространству целой страны, да ещё со столь невероятной быстротой и не отнимало с таким азартом у коренного населения средств пропитания, как именно после своего “социал-революционного” бунта в 1905 году. С другой стороны, едва ли найдется другое время в истории, когда бы в таком же количестве создавались новые “князья во Израиле”, а также когда акулы и удавы биржи учиняли бы блистательнейшие спекуляции на распродаже газет, на захвате недвижимости всякого рода и на умопомрачительных гешефтах своей сатанинской игры, нежели в самые страшные моменты эпопеи Дальнего Востока и в период тягчайших злодеяний “освободительного движения”. Если один только государственный долг России возрос за этот период на три миллиарда рублей, то каковы же вообще должны быть итоги барышей всемирного кагала?!…

Очевидно, что ни о чём подобном в самой земле Ханаанской “избранный народ” и помышлять не смел.

Таково первое возражение против допущения усобицы в среде еврейства.

Второе заключается в инсценировании сионизма, т. е. в распубликовании самими же евреями с беспримерным самомнением того давно известного факта, что отечество еврея — все остальные евреи. Не далее как в 1903 г., то есть почти накануне кровожадного, по обыкновению, восстания сынов Иуды, происходил у нас же в Минске непостижимо разрешенный самим министром Внутренних Дел В. К. Плеве “Всероссийский конгресс сионистов”, где, по-видимому, были намечены “избранным народом” мероприятия “русской” революции, где, между прочим, учреждена была иудейская национальная гвардия, не замедлившая порадовать нас озверелым “Бундом” и где, наконец, провозглашены были национальные цвета еврейства — белый и голубой, равно как уже открыто распевается сионистский гимн…

Это строго гармонирует с основным положением — “все евреи за одного и один за всех”, которое является основной статьёй иудейской конституции и служит краеугольным камнем могущества всемирного кагала. Представляя существо узаконений, полученных на Синае, и их резюмируя, указанный коренной принцип, в случае нарушений, отнюдь не ограничивается в своих требованиях гражданской ответственностью хотя бы и пред суровым кагальным судом (беф-дин), а влечет за собой для виноватого высшую кару не только за государственную измену перед Израилем, но и за богохульство, иначе говоря, подвергает преступника смертной казни. На сие же, по буквальному предписанию талмуда, несомненно и в настоящее время, уполномочен тот же самый беф-дин.

Евреи любят измену, но своих предателей не милуют!…

При этих условиях логически напрашивается и третье возражение. Не существует пятнадцати миллионов евреев, как их насчитывают на обоих полушариях, причём больше половины размножается в России, а есть всего один еврей, но — отпечатанный в пятнадцати миллионах экземпляров. То в меньших, то в больших количествах неразрывно связываемый с предыдущими и последующими своими поколениями, такой собирательный еврей живет уже четыре тысячи лет, оставаясь неизменно верным лишь самому себе и воедино скованным.

Четвертый же, притом важнейший из всех аргументов, заключается в следующем. Лучше нашего зная свои замыслы, а следовательно, и ту ненависть, которая ими повсюду обусловливается, кагал, подобно всякому деспоту, но ещё в большей мере, сам же испытывает тот же страх, который внушает другим. Поэтому он вынужден пребывать в военном положении, т. е. в состоянии неумолимой дисциплины. И мы действительно видим, что внутренний строй еврейства основан на рабском подчинении массы её коноводам — богачам и талмид-хохимам. Применяя своё верховенство по принципу — главари, иудейские “гнут всякого супостата в дугу”, как и велит талмуд. В виду этого, а также по безграничности властолюбия, еврею присущей, равно как за отсутствием в талмудическом языке самого термина “свобода”, становится вполне очевидным, что междоусобица среди сыновей Иуды немыслима.

Не говоря о мировой политике кагала, могущество которой было бы такими раздорами взорвано на воздух, иудаизм столь тщательно заботится о своем единстве, как это и доныне в голову не приходит сообществу гоев, будь оно стачкой, синдикатом, картелью, консорциумом или же трестом. Устраняя конкуренцию между своими членами в любой сфере, кагал распределяет монополии на имущественную эксплуатацию гоя или на узурпирование его власти, будь гой таковою облечен. В удостоверении же права, сим укрепляемого, на хазуку либо ма'аруфию, выдаются при таком межевании тем же кагалом, но, разумеется, только его же членам, специальные акты. Да и вообще, надо понятия не иметь о всевластном еврействе, чтобы допустить возможность бунта внутри него.

С другой стороны, ради чего бы, спрашивается, risurn teneatis могли объявиться “для блага гоев” евреи-освободители без нарочитого приказа “старейшин многострадающей синагоги”?… А если всего уже приведённого всё ещё недостаточно, то в талмуде имеется закон, исключающий всякие сомнения. В трактате Иебамоф значится буквально следующее: “По закону прозелит может жениться на своей матери или на сестре своей матери, которая приняла еврейство. Однако, раввины запретили это, дабы они (прозелиты) не говорили: наша прежняя религия была строже, чем нынешняя”.

Лицемерие и несостоятельность как запрета, так и его мотива очевидны, и потому не нуждаются в опровержении. Во всяком же случае, несомненно, что по иудейскому закону новообращённый в праве жениться на собственной матери, когда вместе с ней перейдёт в еврейство. Этого достаточно. Пусть сыны Иуды назовут ещё какой-нибудь народ или какое-либо время в истории, когда существовал бы подобный закон!… Указать, без сомнения, нельзя, ибо нигде и никогда остальное человечество не рассматривалось, как животное. Постановления данного рода присуши исключительно евреям. Посему закон, приведённый выше, не только вовсе не требует доказательства своего бытия, а, наоборот, в иудейском именно кодексе представляется необходимым логически. Иноплеменники не люди, значит, с точки зрения еврейства, между ними нет человеческо-родственных отношений, а стало быть, и понятий: мать и сын. С переходом в иудейство, они, правда, становятся людьми, но в это время, сын от матери уже не рождается. Ясно, что и тогда он ей не сын. Будучи, значит, de jure чужими, они могут сочетаться браком. Таков, а не иной, мотив данного закона. Безнадёжны попытки талмид-хохимов вывернуться!

Но если решение вопроса заключается именно в этом, то каким образом могли бы, например, евреи Риккардо, Лассаль или Маркс облагодетельствовать “человечество”, хотя бы понимая под этим пустопорожним термином и пролетариев иноплеменных? Возможно ли поверить далее, чтобы реально мыслящие, узко практические евреи, воззвавшие эру социализма, поучали гоев искренно, когда не только сами, но и через своих адептов не допускают хотя бы одного намерения запроектировать будущий строй? Где, наконец, основание к тому, чтобы, ради благоденствия гоев, не только в самом лоне Израиля создаваема была “бесхозяйственная” усобица, но и чтобы устои многовековых надежд, равно как нрогнозис современного величия сынов Иуды, были ниспровергнуты, — так сказать, уже накануне достижения “избранным народом” мирового владычества?!…

Но бессмыслица кагального социализма не исчерпывается и этим, хотя бы в принципе. Не очевидно ли, — horribile dictu, что в “социальном рае” некому было бы платить по купонам государственных либо иных займов и негде добрым евреям играть на бирже?…

Таким образом, нельзя достаточно удивляться даже не дерзновению, а наивности, с которой “угнетённый” кагал решился на столь наглый обман, как тот, которого мы являемся, тем не менее, очевидцами, если не считать ещё более поразительным, что разоблачение подвигается, увы, так медленно. Ведь ещё недавно, еврейского портного Зингера хоронил, говорят, чуть не целый миллион рабочих. Между тем, Зингер не только был миллионером по обычаю пролетарских коноводов, но и крайне варварски обращался с сотнями работниц своей фабрики дамских платьев в Берлине. На вопрос же, как он может примирять с этим свое предательство на конгрессах социалистов Зингер совершенно по-еврейски отвечал: “Зато я отпускаю бедных девушек так рано, когда на улицах ещё довольно мужчин!…”

Нельзя засим не понимать, наконец, что в течение пяти лет, 1905—1910 гг., еврейство возвеличилось в России и обездолило её коренных жителей сильнее и глубже, чем за предыдущие 135 лет — с эпохи разделов Полыни, и даже больше, чем это удавалось сынам Иуды когда бы то ни было на всём пути их истории.

Посему трудно умолчать и о странной односторонности материала в отношении погромов, который представлен нынешнему Собранию, как нельзя особенно не печалиться о гостеприимстве, оказанном записке Гинцбурга по еврейскому вопросу. С иудейской бесцеремонностью оно пытается кагалу на забаву мотивировать погромы недостойным, по его мнению, пробуждением национализма в России. Отказываясь полемизировать на столь лицемерной почве, я не могу, однако, не указать как на заведомую ложность даваемого Гинцбургом объяснения, так и на отсутствие здесь данных,… excusez du peu, именно о эпохе 1905 года.

Погромы “освободительного” периода прямо обусловливались зверством бунта евреев, покушавшихся на самую независимость нашей родины. Невероятные по дерзости обиды, наносимые сынами Иуды русскому народу, и учиненные ими злодеяния, с одной стороны, а с другой, горе и стыд, унижения и печаль, выпавшие на долю русских людей, без оружия и вообще без помощи ставших на спасение отечества против всех сил кагала, подготовившегося заранее и снабдившего как своих бундистов, так и шаббесгоев револьверами и бомбами, причем, в результате сокрушив иудейский бунт, защитники родной земли оказались в острогах и под судом, евреи же объявились свидетелями и пострадавшими. Всё это никогда не изгладится из памяти народной!…

Настанет и для русских страдальцев суд истории, и заклеймит он кагальное вероломство тем воздаятельным позором, которого одержимое бешенством гордыни иудино племя, очевидно, заслуживает.

Соображая изложенное, необходимо придти к выводу, что иммунитет еврейских банкиров на ряду с невиданным размножением их, как и с расцветом иудейского благоденствия вообще, а также с развитием обнищания коренных масс, у которых евреи отнимают средства к жизни уже путём “грабежа большой скорости” (ср. Исайи VIII, 1), может быть объяснён не заведомостью для кагала того противоречия, какое бьёт в глаза между триумфом “Haute Banque'a” и торжеством “Интернационала”, а наоборот, — отсутствием противоречия, т. е. строгою гармонией этих двух, казалось бы, по внешности непримиримых течений в иудействе. Другими словами, разрушительные учения, “страстотерпцами” Израиля проповедуемые, а, так называемою, либеральной, т. е. жидовствующей, прессой восхваляемые, надлежит признавать ни чем иным, как вновь изобретённой, грандиозной, чрезвычайно злостной биржевой же спекуляцией сынов Иуды.

Лишь такой взгляд на текущие события, а в частности на то, что происходило по всей России в 1905 году, объясняет смысл явлений.

Впрочем, и в данном случае еврейство не открывало ничего нового, а воспользовалось только мыслью других. Иезуитское государство в Парагвае должно быть почитаемо, хотя и в самой смягченной форме, прообразом того беспримерного, поголовного рабства, в которое “Маркс и К°” умыслили обратить гоев. Гирш в Аргентине уже следовал примеру иезуитов, хотя, разумеется, на новый, биржевой лад. Еврейский замысел поработить Россию “иллюминациями”, браунингами и бомбами не удался, да, пожалуй, и не входил в действительный расчет кагала, но зато принёс невероятные, а в ближайшем времени даст, без всякого сомнения, ещё большие выгоды “избранному народу”. К сказанному остаётся разве добавить, что лишь крайнее незнакомство многих и многих с анналами истории позволяет клеветать на Россию, как единственную будто бы страну, где происходят погромы и плакаться на разорения, отсюда талмудизмом претерпеваемые. В действительности, подвергаться преследованиям за свои сатанинские концерты-попури из государственных либо социальных бедствий других народов — таков неизменный удел евреев, а извлекать из этого потока золото — неподражаемая, в своём роде, но и весьма излюбленная ими сноровка.

В итоге мы, тем не менее, видим, что другие народы стонут под иудейским игом, как никогда раньше, а могущество сынов Иуды неуклонно растёт. “Бедный Израиль, — сентиментальничает Ренан, будучи не в силах ни устранить, ни истолковать в его пользу факта, — всю свою жизнь проводил от погрома к погрому…… Удостоверяя то же, гениальный Мишелэ с изумительной проницательностью и необыкновенным лаконизмом резюмирует, однако, историю евреев так:

“De soufflet en soufflet, — et les voila au trone du monde!…”

VI. Как опытные старьёвщики, сыны Иуды всё ещё продолжают торговать в конец затасканной трилогией: “liberté, égalité, fraternité”.

Отказываясь же рисовать картины социального рая, подстрекаемые ими крайние учения выдвигают, как универсальную панацею, чувство братства, которое, яко бы, снизойдёт на людей, когда существующий строй будет ниспровергнут. Откуда возьмётся это чувство среди повального озверения и почему не появляется оно теперь, — об этом “освободители”, ещё могли бы, пожалуй, умалчивать. Но они напрасно пытаются замалевать факт, что, если бы тень братства была мыслима на земле, то уже не требовалось бы ни социализма, ни коллективизма, ни анархизма, ни самого “Капитала” Маркса, — этого “Корана Интернационалки”. Обращаясь за сим к двум остальным членам трилогии: “liberté” и “égalité”, нельзя, в свою очередь, не заметить, что равенство возможно не иначе, как при всеобщей нищете. Это же последнее — не что иное, как всеобщее же рабство, а отнюдь не свобода.

Ясно, что равенство и свобода способны растерзать друг друга, но жить вместе они, разумеется, не в состоянии.

Не взирая на совершенную очевидность этого, сыны Иуды сумели, тем не менее, в иллюминациях отождествить “идеал свободы” с собственной талмудической тиранией. Мы, таким образом, встречаемся с никогда ещё до сих пор не виданным, неизмеримо циничным и, без сомненья, подлежащим соответственной каре, биржевым обманом, с загадкой, не постижимой, как для нашего времени, так, вероятно, и для будущих историков.

Фальсифицируя товары и отвлечённые понятия, подделывая деньги, балансы, биржевые курсы и общественное мнение, отравляя экономический и нравственный кредит, веру в идеал, любовь к родине и любовь к свободе, иудаизм на этом именно воздвигает собственный, отчаянный деспотизм.

Закон истории таков, что куда пробирается еврей, там всякая свобода вынуждена собирать свои пожитки и готовиться к изгнанию. Засим по мере того, как развивается иудейское преобладание, возрастает рабство иноплеменников. А когда еврей воцарится окончательно, свобода исчезает, коренное же население гибнет, пожираемое кагальными паразитами в собственной стране.

Что же касается “социального рая”, то он не может не явить трогательной картины: сурово организованная, за счёт самих гоев щедро оплачиваемая и еврейскими шпионами терроризируемая жандармерия готовая на всё; далее — охраняемые ею, высшие администраторы, инженеры и директоры социальных предприятий, исключительно, евреи; наконец, — в грязи и внизу, на самом дне, рабы кагала — иноплеменники.

Таков, без сомнения, неумолимо должен быть результат той “простой” программы, которою обольщаются ныне сирые и обездоленные. “Мы хотим, — говорят им сыны Иуды, — несчастных сделать счастливыми, а счастливых — несчастными!…”

“Всё — Государству”, — провозглашают кагальные благодетели, — для увенчания “райского” здания”, а упоённый миражем благоденствия, “сознательный пролетариат” внимает этому, полагая, что “всё — государству” значит: “всё — всем”. Но разве уже теперь государством не завладевают евреи?… Стало быть, девиз “Всё — Государству” означает не более, как “Всё евреям!”…

VII. Воистину, надо диву даваться, вглядываясь в то, что сейчас происходит вокруг. А, между тем, история ясно и неизменно предостерегала о следующем: макиавеллизм, иезуитизм, мартинизм — только слабые оттиски талмудизма, цель которого на пути веков заключается в том, чтобы стравливать гоев для завоевания ими же самими собственного рабства.

Ещё в 1849 году Доннозо Кортец указывал в испанской палате депутатов, что под красным и чёрным знамёнами, объединяя пролетариев всех стран, учреждается, не в пример прочим, “анонимное общество для эксплуатации народов”.

“Огромными шагами, направляется мир к сооружению самого гигантского и ужасающего из всех деспотизмов, когда-либо существовавших!”

То же, в сущности, признавал и Вениамин д'Израэли, лютый враг Гладстона и ярый противник всех его реформ. Будучи главою консерваторов Англии и уже став лордом Биконсфильдом, он не затруднился, однако, предложить замену парламента прессою — еврейской, разумеется. Не даром ирландский трибун О'Коннель называл помянутого коварного талмудиста “прямым потомком того злодея, который и на кресте не захотел принести покаяния!” Так вот, кое-что понимая в делах этого рода, еврей д'Израэли сказал: “Тайные общества день за днём толкают правительства обоих полушарий к пропасти, куда, наконец, и свалят их, а с ними погибнут как закон, так и всякий общественный порядок”.

Рекомендуя же поставить прессу на место парламентов, д'Израэ-ли, быть может, лучше, чем кто-нибудь, разумел, что есть прямое соотношение между исчезновением арийских государственных людей и расширением верховенства иудейских банкиров. На развалинах прежнего социального строя, с преобладавшим влиянием церкви и дворянства, возникает новая власть, именуемая богатством. Среди окружающего её мусора и других остатков прежнего государственного здания, сокрушаемого революциями, Маммона созидает свой престол. Первенство военных защитников страны сменяется тиранией её финансовых эксплуататоров. “Владычество же иудейских биржевиков есть основная причина современного пауперизма”, — утверждал тот самый Прудон, который, после революции 1848 г., негодуя от стыда, воскликнул: “Мы только жидов переменили!…” “В силу естественного закона, деньги — неизбежный властелин демократии”, — заметил, в свою очередь, и Леруа Больё.

И в прессе и в политике евреи обнаруживали только одно искусство — направлять человеческие массы для порабощения их манёврам больших монополистов. Но у кого в руках деньги, у того и пресса. Кто владеет прессой, тот распоряжается и политикой. А кому подчинена государственная политика, за тем и владычество над судьбами народов.

Приурочивая все свои замыслы именно к этой цели, сыны Иуды с невероятным, только им свойственным цинизмом, объявили себя же и благодетелями обездоленных. Но уже самый факт захвата власти в социализме евреями достаточен, чтобы не сомневаться, каковы должны быть результаты. Сколько бы не облекали его Маркс и К°” в quasi научные лохмотья, социализм, лишенный положительных данных и определённых границ даже в теории, представляет заведомо ложное, варварское вероучение и только в этом качестве может подлежать анализу. Но, пребывая в области химер, тумана и плутней, равно как и будучи рассчитан лишь на оскотинение человеческих масс, он, к их несчастью, может быть ниспровергнут не иначе, как через применение на практике. Увы, осуществить его, в какой-либо одной стране, да ещё в Старом Свете, представлялось немыслимым. Но вот, не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Нашелся значительный и достаточно удалённый архипелаг, Новая Зеландия, где эксперимент удалось произвести почти что сполна. Последствия не заставили ожидать себя. В “Земщине” (№ 881 от 29 декабря 1911 г.), мы читаем следующее:

“Много шума наделало в Англии отречение видного политического деятеля, известного адвоката Е. Г. Джеллико, от защищаемой им ранее социалистической доктрины. Этот выдающийся агитатор и оратор партии радикалов-трудовиков предпринял путешествие в Новую Зеландию и Австралию, чтобы лично убедиться в благах осуществляемого там на деле социализма. Он возвратился оттуда убежденными сторонником конституционной монархии и непримиримым противником своих прежних товарищей”.

“Семь лет назад, — говорил он в объяснении своей метаморфозы, — Новая Зеландия была процветающей во всех отношениях страною. Полагая, что дела пойдут ещё лучше, если улучшить положение рабочих, я и мои товарищи по партии провели законы, регулирующие отношения труда и капитала, и думали, что насадили тем новый рай на земле. Социалистические доктрины приобрели здесь своё полнейшее осуществление. Я уехал в Лондон и здесь продолжал пропагандировать учение, приносящее, казалось, такие хорошие плоды.

Теперь, я восемь месяцев пробыл в Зеландии и Австралии — и нашел там не рай, а настоящий ад!… Развитие и осуществление социальных бредней при всеобщем избирательном праве мужчин и женщин, проводимое кучкою профессиональных политиканов и демагогов, привело страну богатейших естественных ресурсов к решительному финансовому и промышленному разорению.

Частная предприимчивость и частная инициатива совершенно уничтожены. Капитал отпуган от промышленности, и соответственно этому уменьшился спрос на труд, жизнь неимоверно вздорожала.

Общины живут лишь случайными доходами и являются данниками щедро оплачиваемых правительственных чиновников, которые измышляют всё новые налоги на торговлю и промыслы страны.

Закон о третейском разбирательстве показал свою крайнюю несостоятельность. Рабочие союза проделывают зря, что им взбредёт в голову и терроризируют всех предпринимателей. Как раз перед моим отъездом союз матросов потребовал от третейского суда присуждения вымогаемой им с хозяев прибавки, угрожая иначе забастовкой, — и пришлось подчиниться. Даже сапожники такою же угрозою добились закона, освобождающего их от работы по субботам… для игры в футбол и занятий спортом…

Отпугивая, таким образом, капитал от предприятий и облагая, для покрытия расходов, высоким налогом торговлю и земледельцев, австралийское правительство сократило арену применения труда, уменьшило национальное богатство и привело тысячи людей с их женами и детьми в полунищенское состояние.

Вместе с тем, необразованные, неспособные к государственному мышлению рабочие получили в силу всеобщего избирательного права власть над правительством и стали как его абсолютными тиранами, так и угрозой всему обществу. Человек, не принадлежавший к их союзам, лишается права на существование, на заработок. Капитал подлежит уничтожению. Долг, нравственность, честь — для них пустые слова. Всё это заменено азартом во всех его видах: игра в карты, скачки, состязания на призы в играх — вот на что уходит любое повышение заработной платы.

Убедившись лично в терроре, невежестве, неспособности и вопиющей нелепости рабочего коллективизма, как системы правления, я теперь решил столь же энергически и беспощадно бороться против него как раньше защищал!…”

Английские газеты советуют и всем теоретикам социализма прокатиться в Австралию, посмотреть, что выходит на деле из их пышных фраз?… Не мешало бы отправить туда и русских сторонников этого учения. Но… “нет более глухого человека, чем тот, кто не хочет слышать”.

VIII. Установив изложенное, необходимо иллюминировать его, наконец, хотя бы в общих чертах с иудейскими, если можно так выразиться, вероучением и нравоучением.

Однако, раньше, чем перейти к ним, надлежит принять к сведению следующие два положения. Во-первых, если история знает такие народы, которые обращали политику в орудие своей религии, то евреи неизменно рассматривали свою религию именно как орудие своей политики или, лучше сказать, стремились обратить своё вероучение в предмет всемирно-политического культа. Во-вторых, иудейское вероломство настолько последовательно и в такой мере обманывает даже собственного Иегову — “Derjude bertugt auch wenn er bettet!…”

Неуклонность его образа действий на этом пути отражается, наконец, и в том, что все отношения свои к самому Провидению он представляет себе не иначе, как в договорной форме. Сообразно с этим, один из знатоков еврейства, С. Я. Диминский[40], свидетельствует:

“При молитвенном общении к Богу, еврей почитает себя как бы состоящим в гражданском процессе, который обеспечен законным, своевременно и надлежаще явленным, договором. В качестве же такого истца, еврей никогда не забывает о своих правах, а, заявляя о претензиях, неуклонно высказывается в молитвословиях по поводу разных недоразумений, которые возникают в его голове. Наряду с этим он признает, впрочем, возможным несколько успокоиться, так как имеет дело с Ответчиком, Который, по своему положению и несомненному нравственному авторитету, ни в средствах к удовлетворению контрагентов не затруднится, ни когда-либо не позволит себе нарушить свои же, заключённые в письмена и скреплённые клятвами обетования”.

Справедливость свидетельства Диминского очевидна без дальнейших комментариев. Всякий, кто сколько-нибудь понимает евреев, либо читал о Талмуде, не может не сознавать этого. Что же касается цели предъявления “исков”, равно как самого существа талмудизма, то не менее вразумительным является факт, что у сыновей Иуды материальное обогащение — начало и конец премудрости. Посему, в частности, Талмуд указывает, что, не занимаясь ни торговлей, ни комиссионерством, успел однако нажить большое состояние сам величайший из пророков Израиля. Разрывая бриллиантовые доски, на которых Иегова собственным пальцем начертал десять заповедей, Моисей ловко подбирал обломки, а затем от их распродажи нажил немалых капитал…

В гармонии с помянутым идеалом как в отрицательном, так и в положительном смысле творили своих образцовых евреев достопамятнейшие авторы. У Шекспира торгует деньгами Шейлок. Прославленный Лессингом (который, кстати заметить, был у евреев в долгу, как в шелку) Натан Мудрый является банкиром, да ещё не отказывавшим в займах врагам крестоносцев. Главный герой романов Вениамина д'Израэли и хранитель неразгаданной “азиатской тайны” (Asian mis-tery) Сидония равным образом подвизался на бирже…

Среди таких условий еврею чрезвычайно затруднительно, чтобы не сказать: “Невозможно отречься от любви к такому божеству, которое не только разрешает, а и прямо приказывает обкрадывать, опутывать, снимать с иноплеменника последнюю сорочку и, наконец, истреблять гоев; в апофеозе же обещает верховенство над всеми другими народами”. Против стольких преимуществ и такого “самоопределения” не устоит, как полагают сыны Иуды, ни одна религия и любая цивилизация.

Без земли или постоянного пребывания, не имея никакой внешней защиты, евреи способом, беспримерным в истории и среди враждебных иноплеменников успели, тем не менее, образовать через Талмуд собственное государство, свою религию, администрацию, уголовное и гражданское право и судопроизводство, одним словом, status in statu в полном смысле слова. Слабый и, невидимому, беспомощный иудейский народ оказался в действительности столь сильным и так хорошо оборудованным своими преданиями и религиозными учреждениями, что роковые испытания и целые века преследований не могли ни уничтожить его, ни умалить его жажды господства.

Преследуемый, раздавленный в одном месте, Израиль раскрывал свою живучесть в новом, другом — опять с собственным Богом, национальными упованиями и неискоренимой враждебностью ко всем иным национальностям. Такая верность себе и столь крайнее упорство стремлений послужили, в конечном результате, могучим двигателем финансовых операций, но явились и основной причиной политических крушений еврейства. Собрание коварных изветов и злобных верований, колоссальных нелепостей и невыразимых гнусностей произвело еврея-талмудиста, который, будучи лишен отечества и самой способности к общежитию, оказываясь повсюду чуждым и не имея других забот, кроме интереса личного либо остальных израильтян, повсюду являлся бичём страны, куда бы ни заносила его судьба.

Слепо преданный, если не религии, то своей расе, верный себе как против идолов, так и против Евангелия, вопреки мраку и наперекор свету, презирая окружающую ненависть и не научаясь из предостережений судьбы, забывая о невзгодах и не умея переносить счастья, еврей — образованный и еврей — невежда, еврей — фанатик и еврей-ренегат, еврей — ортодоксальный и еврей — атеист, еврей — цадик и еврей, отрицающий Моисея, остаётся всё тем же евреем и только евреем.

Мудрено ли, что Талмуд столь же симпатизирует гою, как кошка любит мышь, или как пантера — газель.

Не только в самой Иудее, а и вне её, в Риме, в Азии, в Греции, в Египте, в Македонии, в Понте, в Галате, в Каппадокии, иначе говоря, всегда и повсюду христианские церкви, с каким бы благочестием ни относились они к поучениям и легендам иудаизма, неизменно встречали в синагоге жестокого врага, который ради удовлетворения своей мстительности не брезговал ничем и ни перед чем не останавливался. Чтобы задушить христианство в самой колыбели, синагога одинаково взывала к Моисею и Юпитеру, к своему санхедрину и к языческим жрецам, к старейшинам Израиля и римским проконсулам, к застарелому памятозлобию мозаизма и к страстям идолопоклонства, к самомнению аристократии и к подозрительности тиранов, к суду и к кинжалу, к Цезарю и к бунту.

Только две вещи умеет еврей делать хорошо — плодиться и наживать деньги, заметил ещё Апполоний Моло, учитель Цицерона на острове Родос, а через две почти тысячи лет — подтвердил Вольтер. С другой стороны, лишь две вещи неукоснительны для еврея: раввинизм (или, что одно и то же, — фарисейство, талмудизм) и ростовщичество. Никогда он не посягает на них, да и другим трогать не велит. Это до такой степени безусловно, что если какая-нибудь, например, русская газета никогда не упоминает о раввинах либо о ростовщиках, то можно быть уверенным положительно, что в её редакции кишат иудеи……

Необузданное сумасшествие наживы, которым одержимы сыны “избранного народа”, это настоящий шабаш ведьм вокруг золотого тельца… Маммона стал у них богом, биржа — храмом, а курсовые бюллетени — единственной книгой, которая не менее для них священна, чем и сам Талмуд.

— “Le rabbin Israel sort de la Synagoge;Il ne regarde rien…, terrible sa courseIl gagne avec furreur la place de la Bourse!…”[41]

Действительно, биржа есть центр тяготения еврейства. Отсюда всё исходит и сюда возвращается. Тем не менее, сфера деятельности иудейской не исчерпывается биржей. Замыслы Талмуда безграничны. Принимая во внимание, что для еврея нет ничего отвратительнее, как отдавать назад, задачи иудаизма простираются не на одно экономическое, а на умственное и нравственное обездоливание гоев, т. е. на лишение их всяких путей и средств защиты. “Le juif a été signale, — поясняет Генрих Фавр, — mais non découvert!..” Полное же разоблачение “избранного народа” затрудняется в особенности тем, что как “la société des jésuites est une epee dont la poignée est a Rome et la pointe partout”, так и у сыновей Израиля, но в неизмеримо большей степени, неведомый и неуловимый центр влияет по всем направлениям…

Cherchez le juif! — вырывается невольно, как только общественное внимание бывает возмущено какой-либо, ещё неслыханной плутней. Cherchez le juif! — решает судебный следователь, когда запутанное и безнравственное преступление, наглое и предательское злодеяние является особенно загадочным. Cherchez le juif! — говорит землевладелец, не постигая колебаний цены на хлеб или сокровенной причины своего разорения. Cherchez le juif! — догадывается финансист, задумываясь над крушением христианского банка или внезапным падением курсов, переворачивающим рынок вверх дном. Cherchez le juif! — приказывает главнокомандующий, замечая, что его планы перестают быть тайной для неприятеля. Cherchez le juif! — восклицает государственный деятель, когда национальные мероприятия отравляются сатанинской ложью в якобы либеральной и будто бы не еврейской печати, а с другой стороны, извращаются какой-то ядовитой, подпольной силой. Cherchez le juif! — твердит себе дипломат, убеждаясь, что его шахматные ходы кем-то спутываются и направляются ему же во вред. Cherchez le juif!, — в праве, наконец, воскликнуть мыслитель, когда вечные законы разума и сама идея справедливости осмеиваются и замирают в том биржевом хаосе, который на наших глазах охватывает жизненные силы и важнейшие центры социальных организмов…

Пусть же нам не лгут, будто образование и общение с другими народностями не могут не изменять талмудизма. Как нет медленных зайцев, так не бывает простоватых евреев. Как нельзя стать евреем, так и перестать быть им нельзя. Если для талмудиста ещё мыслима невозможность физическая, то нравственно-невозможного не существует. “Le judansme s'est l'esprit du mensonge!…” Фальсификация идеалов через подлог свободы и спекулирование обманами суть господствующие явления нашего времени, этой некогда невиданной раньше сцены “триумфального” шествия Израиля. За исключением собственного величия, еврей ничего не считает истинным и нерушимым, священным и неприкосновенным. Поэтому он готов что угодно осмеивать и над всем издеваться. Апофеозом же этой кагальной потехи является обращение того, чему веруют другие, не только в отраву для окружающего, но и “художественный” для еврея подвиг.

IX. Нашу эпоху знаменуют два главных факта: варварство социальных учений и сатанинское обоготворение еврейства.

Разве, говорят, не ему одному принадлежит всё и вся?… Недаром же испано-венециано-английский еврей Вениамин д'Израэли, возведённый в лорды Биконсфильды и погребённый в Вестминстерском аббатстве, тем не менее, именно с высоты парламентской трибуны Великобритании, провозгласил: “Евреи единственные аристократы мира и его призванные повелители!…”

Таким образом, если нынешнее время становится всё более еврейским как по вероломству и бесчеловечию, так по нашему же поклонению перед собственным ожидовливанием, то за указаниями причин надо идти в прошлые века. А сыны Иуды пусть перестанут истощать терпение “гоев”, обвиняя их себе на забаву, в привитии “угнетённому племени” тех самых свойств характера, которыми именно создаётся и обеспечивается тирания евреев, но которые, опять в насмешку над ними, и они яко бы готовы признать отвратительными.

“Греки были истинным народом Божьим, — говорит Фурье, — между тем как евреи, потомки коих всё ещё осмеливаются присваивать этот титул, являлись прямым исчадием ада, летописи которого преисполнены вопиющими и отвратительными злодеяниями. Не оставив ни единого памятника в области наук или искусства, они запятнали себя упорным стремлением к варварству, когда были независимы, либо к фарисейской теократии, когда бывали порабощены”.

“А в наше время, — подтверждает Туссенель, эти наглые тунеядцы через своих писак-прихвостней, кидают нам в лицо бесстыдное учение, что нищета есть законный удел человеческих стад и что на жизненном пиру нет места для детей бедняка!…”

Не допуская никаких возражений, всякому нееврею надлежит твёрдо памятовать о следующем, основном, непререкаемом, всеми евреями исповедуемом принципе: очагом иудейства является и, без сомнения, не может служить что либо иное, кроме Талмуда. Отсюда, — если кто-нибудь, предлагая дать о сынах Иуды верное понятие, обращается к иным источникам, тот или сам заблуждается, или обманывает других.

Звезда Востока и свет Запада, второй Моисей, величайший авторитет в Израиле — рабби Моте беи Маймонид (сокращённо именуемый — Рамбам) в предисловии к своему капитальному и для евреев священному труду “Яд Кхазака” удостоверяет: “Находящееся в вавилонском Талмуде обязательно для всего народа иудейского. Каждый город и каждая страна повинны согласоваться с обычаями, установленными мудрецами Талмуда, почитать их решения и следовать их учреждениям. Весь сполна свод талмудических норм одобрен народом Израиля, а те, кто являются авторами учреждений, решений и обычаев, равно как и те, кто рассуждал о них либо поучал истинному их разумению, были мудрецами либо — по большей части мудрецами избранного народа. Через предания они получили основы Закона без перерыва из уст в уста, от самого Моисея, нашего блаженной памяти наставника”.

Наряду с этим, следует, однако, заметить теперь же, что немногие были столь хорошо знакомы с Талмудом, как английский богослов Ляйтфут (Ligthfoot, ум. в 1675 г.), учёный, автор исследования “Ногас Hebraicae”. Это был человек необыкновенно искренний и простой. Изучая Талмуд в течение целой жизни, он дал, однако, такую характеристику: “Почти непреодолимые трудности слога, ужасная грубость языка, изумительная пустота и вопиющие лжемудрствования по рассматриваемым вопросам мучают, раздражают и терзают того, кто читает эти единственные в своём роде трактаты!…”

В свою очередь, аббат Людовик Чиарини (см. его предисловие к “Theorie du Judansme”) говорит: “Ведыиндусов, Эдда — скандинавов, Шу Кингкитайцев, Зенд-Авеста — магов Персии, Коран — последователей Магомета, Священные памятники и Древний папирус Египта, наконец то, что индусы, греки и римляне, передали нам устно и письменно о почитании своих богов и полубогов,всё это находило расследователей, истолкователей и даже компиляторов. Неутомимые труженики, они надеялись честно послужить современникам и потомству, прокладывая пути к более справедливым понятиям о религиозных системах, разделявших да и поныне разделяющих, владычество над шаром земным. Лишь один Талмуд, — этот бесформенный хаос самоослепления, вместилище невежества, заблуждений и предрассудков, где неистовствуют галлюцинации фанатизма в состоянии бешенства, не знает среди своих истолкователей никого, кроме тех, кто превратил его в исключительное наследие адептов синагоги, не ведает других учителей, кроме явных злоумышленников, которые даже посторонних людей стремились вовлечь в лабиринт ещё более невылазный, чем сам Талмуд под предлогом намерения ввести их в самое святилище своих доктрин. Увы, иго Талмуда беспощадно тяготеет как над теми, кто следует его учению, так и над народами, среди которых его приверженцы кочуют в рассеянии!…”

Ничего, к сожалению, не было предпринимаемо доныне не только с целью подрубить корни этого смертоносного растения, но хотя бы для того, чтобы ослабить чрезмерный авторитет и гибельные замыслы такой книги, которая во имя Божества проповедует тягчайший из религиозных деспотизмов, утончённейшее предательство, наглейшую нетерпимость и зловредный дух которого из среды потёмков, её окружающих, веками угнетал и до сих пор гнетёт многие страны земли.

Впрочем, нельзя ради беспристрастия умолчать, что отсутствие попыток к изучению Талмуда за пределами синагоги лишало до наших дней как богословские, так и светские знания разных исторических и научных указаний, которые попадаются в Талмуде, и само происхождение коих восходит к тем отдалённым временам, откуда для вдумчивого критика сведения всякого рода могут иметь ту либо иную ценность.

Сделав упомянутые предварительные замечания, мы переходим в возможной краткости, к ближайшему ознакомлению с Талмудом, Шулхан-Арухом и Каббалою.

Талмуд

А. Его происхождение и развитие

I. Как и когда появился Талмуд[42]? Кем и при каких условиях он был редактирован? Каковы судьбы этой “ограды Закона”, — политического завещания фарисеев иудейству на все времена? — Консервированный иудаизм или аккумулятор иудейства, Талмуд обнаруживает ли наклонность к упадку? Таковы те вопросы, которые мы здесь попытаемся затронуть.

II. Называя иудеев народом мятежным и негодным, а Иерусалим — городом восстаний, вредным для царей и областей, первая книга Эздры (IV, 12, 15 и 19) согласна и со второй его книгой (II, 18), по удостоверению которой Иерусалим — город отступнический и коварный. Вторая же книга Эздры (I, 20) свидетельствует, что праздник пасхи не совершался в Израиле по закону Моисееву от времен Самуила пророка. Посему необходимо признать, что Пятикнижие Моисея не имело применения у евреев в течение почти шести столетий. (Самуил род. в 1155 г., ум. в 1057 г., а Эздра жил около половины V в. до Р.Х.). Сказанное подтверждается тем, что когда книга Закона (Моисеева) была найдена, в доме Господнем первосвященником Хелкиею в дни Иосии царя Иудейского (около 620 г. до Р.Х.), то “повелел царь всему народу: “Совершите пасху Господу Богу вашему”, как написано в сей книге Завета, — потому что не была совершена такая пасха от дней судей, которые судили Израиля, во все дни царей Израильских и царей Иудейских”; “в восемнадцатый же год царя Иосии была совершена сия пасха Господу, в Иерусалиме” (4 кн. Царств, XXIII, 21—23). Дальнейшим подтверждением служит свидетельство Неемии (VIII, 17): “Всё общество, возвратившееся из плена, сделало кущи и жило в кущах; от дней Иисуса, сына Навина, до этого дня не делали так сыны Израиля. Радость была весьма великая”. Имея засим в виду, что между Иисусом Навином (родился в 1534, умер в 1424 г. до Р.Х.) и Неемией (современник Эздры) прошло около тысячи лет, мы приобретаем новое доказательство продолжительного уклонения евреев от исполнения законов Моисея. Это же явствует, наконец, и из факта, что за период с Иисуса Навина до Малахии (пророчествовал между 412 и 408 гг. до Р.X.), само имя Моисея, повидимому, не встречается в Библии.

Наоборот, у пророка Амоса (жил около половины IX века до Р.X.) мы читаем (V, 25 и 26):

“Приносили ли вы мне жертвы и хлебные дары в пустыне в течение сорока лет, дом Израилев? Вы вносили скинию Молохову и звезду бога вашего Рефмана[43] изображения, которые, вы сделали для себя!”

Что же касается вообще служения евреев Молоху и Астарте (Ашере), либо Ваалу, Меродаху, Камосу, Мелькольму и другим божествам, требовавшим, как известно, не одной ритуальной проституции, а и человеческих жертв, да ещё — через сжигание заживо собственных детей, то в этом отношении свидетельства Библии изобилуют. Располагая достаточными сведениями, мы, тем не менее, воздерживаемся от приведения их здесь, так как это давало бы нам слишком большие преимущества. Да и независимо от означенных указаний, становится ясным, почему вслед за совещанием с пророчицей Олдамой через первосвященника Хелкию и его спутников (4 кн. Царств XX, 14), “пошёл царь (Иосия) в дом Господень и все иудеи, и все жители Иерусалима с. ним, и священники, и пророки, и весь народ от малого до большого, и прочёл вслух их слова книги Завета, найденной в доме Господнем… и весь народ вступил в Завет” (4 кн. Царств XXIII, 2 и 3). Не менее вразумительным представляется также, почему “собрался единодушно весь народ”, равно как “священники и левиты”, и “сказали Эздре, священнику и чтецу, чтобы он принёс закон Моисея, данный от Господа Бога Израилева”, и Эздра “читал им его с утра до полудня, пред мужчинами и женщинами, и весь народ внимал закону”, и “все плакали во время слушания закона”, “ибо они проникнуты были словами, которыми поучаемы были, в собрании” (2 кн. Эздры, IX, 38, 39, 41, 50 и 55; Неемии VIII, 13). В свою очередь, сам Талмуд (тр. Сукка л. 20; Сиф-ры Энев гл. 48; Дор Дор Ведорпюв I, 49) утверждал, что “закон Моисея был совершенно позабыт евреями, пока не явился Эздра и не водворил его”.

III. Талмуда нет ни у караимов, ни даже у китайских евреев, что, очевидно, не могло бы иметь места, если бы происхождение Талмуда относилось не только к периоду Синайскому, но даже и ко времени существования царства Израильского, как известно, уничтоженного Салмонассаром в начале VIII в. до F.X. Само возникновение караимства, как протестантизма в иудействе (Анан — Лютер караимов), в VII столетии после Р.Х., обусловливалось именно завершением в эту эпоху Вавилонского Талмуда, как фундамента деспотизма раввинов, подменивших закон Моисея своими толкованиями, равно как собственными же узаконениями с обязательством для еврейства повиноваться велениям раввинов, а не тексту Пятикнижия. С другой стороны, евреи с незапамятных времён живущие в восточном Китае, происходят скорее всего, из царства Израильского. Если Талмуд им чужд, то, как надо думать, потому, что он не был известен и их предкам, до Салмонассара.

IV. Тем не менее, по учению же талмудистов, на горе Синае кроме писанного закона (Тора шебихтав) был одновременно преподан и закон устный (Тора-шебаал-пэ); сей последний был затем передан Моисеем Иисусу Навипу, от него старейшинам, от старейшин пророкам, от сих — великой синагоге (Санхедрину, во времена Дария I), а от неё — всему народу (трактаты Абот и Эрубин). Отсюда — сам писанный закон должен быть понимаем не иначе, как он изложен среди преданий и толкований закона устного. Кто сомневается или не верит чему либо так изложенному в Талмуде, того изгоняют от лица Израиля и его следует убить (трактаты: Хагилла, Эрубин и Иебамот). — “Знайте, — говорит Маймонид, — Моисей получил от Бога как предписания закона, так и их объяснения. Если он пробыл на горе Синае так долго, как сказано в Библии (Исх. XXIV, 18 и XXX1V, 28), то не с целью принести лишь текст закона писанного, а и ради усвоения на память, из уст же Предвечного самых толкований текста, которые обыденно называются законом устным. Это следует из книги Левит (XXIII, 42) и равносильно тому, как если бы Господь сказал: “Я тебе дам Пятикнижие, пророков, гагиографы, Мишну и Гемару”. Стало быть всё, что касается скрижалей десятословия, относится равным образом и к 613 повелениям-заповедям (из коих 248 положительных и 365 отрицательных), изложенным в Пятикнижии. Иначе говоря, надо понять, что Моисей на горе Синае получил от Господа каждое из повелений с соответственным толкованием. Украшая далее, по своему обыкновению, слова Библии (в данном случае см. Исх. XXXIV, 31 и 32), Маймонид повествует и следующее. “Когда Моисей спустился с горы Синая, то первым его встретил брат Аарон. Моисей прочитал ему один раз весь писанный текст, только что полученный от Господа, добавив к каждому предписанию и разъяснения этого. Затем Аарон отошёл на правую сторону, а вместо него приблизились два его сына: Элеазар и Ифамар; Моисей передал им то же, что и их отцу. После этого, они стали слева Моисея и справа Аарона, а вошли семьдесят старейшин, которым Моисей ещё раз сообщил всё, что уже было известно Аарону и его сыновьям. Когда же, наконец, предстал весь парод, то Моисей не отказался изложить своё повествование сначала”. Таким образом, доклад Моисея был выслушан: четырежды — Аароном, трижды — его сыновьями, дважды — старейшинами и однажды — народом. В виду этого, как только Моисей удалился, Аарон повторил всё сказанное Моисеем, ибо сам успел заучить наизусть. Значит, его сыновья в свою очередь выслушали уже четыре раза, а потому, вслед за удалением отца оказались в состоянии повторить всё для целой аудитории. Поэтому и старейшины, ознакомившись равным образом четыре раза, имели возможность, когда вышли сыновья Аарона, передать, наконец, всё наизусть и народу, который, следовательно, выслушал тоже четыре раза. Усвоив содержание, все кто был налицо, запомнили совместно и писанный и устный законы. Хотя засим первый из них подвергся переписыванию, второй продолжал сохраняться в устной передаче. Очевидно, что авторы и компиляторы Талмуда дают не плоды собственных измышлений, и не результаты авторских бессонных ночей, а сообщают хотя и письменно, но лишь то, что знали на память, выслушав от своих наставников, или их предков, а эти последние, со своей стороны, изустно осведомились от своих же наставников, либо их предшественников, и так далее — вплоть до LXX старейшин, сыновей Аарона, его самого, а в заключении — самого Моисея. Не менее, стало быть, понятно, что авторы Талмуда, хотя и писавшие много веков позже Моисея, не встречали, однако, надобности в новом откровении свыше. У них если и могла быть нужда в помощи небесной, то разве для того только, чтобы не обманываться своими воспоминаниями.

V. Развиваемая Маймонидом легенда должна быть с точки зрения исторической принимаема в том смысле, что источники Талмуда теряются во мраке веков. Относительно же, в частности, первой его части и в древнейшей её редакции, т. е. Иерусалимской Мишны, надо признать, что происхождение de jure этого коренного свода законов еврейского права, служащего ядром и основой Талмуда, должно быть приурочено к эпохе Второго Храма, а кодификация — к II столетию по Р.X. Впрочем, не следует упускать из вида существование талмудических школ и в глубокой древности. Такова, например, по преданию, школа пророков, которой управлял Самуил в Навафе, в некоторых других указаниях Библии (Иезек. XIV, и XX; Дан. VI, Неемии VIII, 1—18). Из древнейших же можно назвать школу в Александрии, которая существовала даже после разрушения Второго Храма, но происхождение её несравненно более давнее, потому что отсюда именно, как полагают, при Птолемее I вышли LXX толковников, т. е. первых переводчиков Ветхого Завета на греческий язык. Позже, идут школы в Биттере, близ Иерусалима, в Цезарее (одна из самых известных в Палестине), в Лидде или Диосполисе, в городе Магдалене, неподалёку от Тивериадского озера; в Низиби, в Тивериаде (наиболее знаменитая), в Циппоре либо Сефоре Галилейской, в Люде — рабби Элиезера; в Берорс-Галиле раббана Иоханана бен Закхея; в Некие; в Бнебереке рабби Акибы, в Секанс рабби Ханании бен Тардижона; на острове Кипре рабби Иоссе; в самом Иерусалиме, где коллегия учёных преподавала Мишну ещё до разрушения этого города; в Яфнии, на берегу Средиземного моря (основана вскоре по разрушении Иерусалима), а также в Беф-Хеариме рабби Иуды Святого.

Самыми же прославленными должны быть почитаемы талмудические академии (иешиботы): в Яфнии, где ректором сперва был рабби Гамалиил, а затем первосвященник Иоханан бен Закхей га Коген; особенно же в Вавилонии, где были знамениты: между реками Евфратом и Тигром, в городе Пумбедидте (существовала ещё в эпоху пленения, при Навуходоноссоре); в городе Суре (Саре), который назывался также Мехазия, т. е. городом сражений или прений; в Негардее, на Ефрате, т. е. на реке Знания; в Нареше, неподалёку от Соры; в Могузе и, наконец, в Перуз-Хиббуре. Впоследствии, с изгнанием евреев из Мессопотамии, Талмид-хохимы частью преподавали, путешествуя, частью же (с X в. по Р.X.) обосновали, как уже было сказано выше, новые иешиботы на юге Испании, Гренаде, Севилье и Кордове, откуда расселялись в Монпелье, Венецию, Амстердам, Кёльн, Трир, Краков, Люблин, Вильну и, несомненно, в другие местности славянских земель. Не станем же терять надежды, что, может быть, в недалёком будущем, новый, ещё более знаменитый и, пожалуй, обширнейший из всех иешибот откроется, на утешение не унывающих россиян, в самой матушке Москве.

Не Талмуд создал евреев, а евреи Талмуд. Эту простейшую истину, тем не менее, приходится то и дело вколачивать в сознание многих и многих гоев, а шаббесгоев в особенности, с такой силой, чтобы её уже нельзя было выдернуть обратно. Очевидность указанного выше, а не обратного факта, не мешает, однако, и чистокровному еврею уверять, что либо он Талмуда не ведает, либо сам Талмуд не имеет применения в настоящее время. Столь дерзновение гоев проистекает как из безграмотности гоев в талмудизме, как равно из непонимания ими еврейства вообще, так, наконец, из неизмеримости того презрения, с которым всякий еврей относится к любому гою. Но ведь в добром старом Талмуде чёрным по белому и доныне значится, что среди гоев сын может женится на своей матери!… А что в гармонии с этим еврей сравнительно с гоем есть первосвященник и принц крови, — это неискоренимо запечатлено в иудейском сердце и для познания сего еврею никакого изучения не требуется, — наоборот, в одном этом уже заключается весь Талмуд.

В подтверждение же и развитие изложенного по сему предмету раньше, а также в удостоверение привилегий, даваемых талмид-хохи-мам, главным же образом — раввинам, как особым знатокам талмуда, т. е. обладателям аристократического достоинства даже среди “избранного народа” единственно за свой изысканный, так сказать, талмудизм, не излишне привести хотя бы некоторые талмудические изречения.

“Израиль увенчан тремя коронами: Закона, священнического сана и королевского достоинства”, — надменно говорит Гильхот Талмуд Тора. “Все евреи — князья” (тр. Шаббат). “Израильтяне приятнее Богу, чем сами ангелы” (тр. Хуллин). “Насколько прочие люди превосходят остальных животных, настолько же выше стоят евреи над всеми народами мира” (Церор Гаммор). “Сыны Израиля — самый совершенный народ среди всего человечества, подобно тому, как сердце — важнейший из всех органов тела” (Хизук Эмуна). “Свет сотворён лишь ради евреев; они суть плод, а все прочие народы только его шелуха” (Шене Лу-хов Габериф). “Солнце освещает землю и дождь оплодотворяет единственно потому, что здесь живут сыны Израиля” (тр. Иеббамот; Ял-кут Шимеони). “Кто ударит по лицу еврея, тот посягает на самого Бога и, следовательно, заслуживает смерти” (тр. Санхедрин). “Бог отдал евреям весь мир в собственность” (тр. Баба Кама; Шулхан Арух, Хошен Гамишпат, Хага).

Но если таковы и притом далеко не все постановления Талмуда относительно евреев вообще, то они, без сомнения, должны быть ещё вразумительнее по отношению к раввинам. Здесь прежде всего необходимо иметь в виду, что собственно полноправным евреем — “морейнэ”, т. е. членом кагального собрания общины (асифа), которые в качестве берероимов выбирают из своей среды кагальную администрацию и судей, признается лишь тот, кто получил талмудическое образование. С другой стороны, едва ли где-нибудь на свете сохранилось в такой мере аристократическое местничество, как в иудейской среде и, прежде всего, у нас — в “черте оседлости”. Раввины “казённые” не считаются ни во что, а взамен их идут, так называемые “регулюсы”, никакими подмесями, ни влиянием общечеловеческой культуры не “испорченные”, высшие продукты талмудического мира — духовные раввины; за ними следуют как бы особые жрецы в виде канторов, а далее истые мудрецы кагала — “талмиде-хохамим”. Над этой, так сказать, учёной стоит, впрочем, скорее лишь номинально, родовая аристократия: потомки Аарона — Коганы и потомки Леви — Левиты; любой Каган, Коген, Кон или Кан (что в сущности одно и тоже) имеет право благословлять народ в синагоге; к сожалению, через современные бредни, благословение этого рода стало носить настолько мельхиоровый характер, что сложилась даже ядовитая поговорка: “Gottes Segen bei Kohn” (Божье благословение у Когана). Наряду, но — значительно ниже потомков Аарона и Леви, числится ещё около трех десятков иных, потомственных в Израиле степеней благородства. Над всем же и вся стоят достопочтенные ростовщики, начиная с мишуриса-фактора на заезжем еврейском дворе, представляющего из себя ходячую кассу ссуд под ручные залоги, до Касселя — жида-банкира в Лондоне, субсидирующего младо-турок за хорошие, разумеется, %%, вносимые Константинопольским казначейством из податей простого турецкого народа.

Однако, лишь настоящие знатоки Талмуда, иначе говоря, его сливки, — “морейнс”, могут занимать высшие должности в кагале и даже — в при кагал ке[44].

Как объяснено далее, важнейшая часть Талмуда, — Гемара, распадается на три отдела: мидрашим, галахот и агадот. Посему в Талмуде (тр. Абот) изображено так: “Талмиде-хохамимов бывает три разряда, которые можно сравнить с камнями — высеченными, огранённым и отшлифованным; отрубленным или высеченным с одной стороны камнем является учёный, который знает только мидрашим; огранённый или отёсанный с двух сторон каменьтот мудрец, который изучил и галахот; отшлифованным же со всех сторон почитается премудрый, которому известен, кроме мидрашима и галахота, ещё и агадот”.

Ветхий Завет именуется в Талмуде — “Бераитот”, а сам Талмуд состоит из Мишны (повторение либо новое подтверждение Пятикнижия) и Гемары (завершение или усовершенствование Пятикнижия). Отсюда (см. тр. Баба-Меция) следует: “изучение Берашпота приносит вознаграждение, но лишь весьма незначительное; изучение Мишны, хотя и даёт уже осязательную прибыль, но всё ещё небольшую; что же касается Гемары (Талмуда в собственном смысле слова), то в её изучении заключается такая награда, выше которой не может доставить что либо иное” — “Библия” (тр. Соферим) — “это как будто вода, Мишнауже как бы вино, а Гемара — вино чудное, ароматическое”… “Библия — соль, Мишна — перец, а Гемара — благоухающие пряности!” — “Если указания Библии человек предпочитает постановлениям либо разъяснениям талмид-хохимов, то ему не будет счастья” (тр. Шагига), ибо — “слова мудрецов Талмуда более достойны почтения, нежели писанные законы” (Талмуд Иерусалимский, Масс Бер); а следовательно, “грех против Талмуда тяжелее нарушений Пятикнижия”.

В полной гармонии с такими утверждениями говорят и позднейшие авторитеты еврейства. — Рабби Бехаи (известный раввин конца XIII века) объявляет (Кадд. Гакк.): “Если кто-нибудь руководствуется Бераитотом и Мишной, а не Гемарой, то с ним отнюдь не следует иметь никакого дела”. Знаменитый же Раши выражается так: “Сын мой, внимай словам раввинов больше, чем одним словам закона” (комент. на тр. Гиттии и тр. Эрубин). “Тот, кто читает Библию без Мишны и Гемары, признается безбожником” (Шааре цед. — раввинское сочинение в 1500 г. по Р.Х.), а в таком же рассуждении 1590 г. (Кафт Уф.) объясняется: “Ты должен знать твердо, что слова раввинов гораздо выше слов пророческих”, ибо (Бехаи, комментарий на Пятикн.) “изречения раввинов — это слова самого Бога живого”. Отсюда “страх перед раввином есть страх Божий” (Яд Кхаз., Талмуд Тора); значит “Кто противоречит своему раввину или кто спорит с ним, тот столь же виновен, как если бы он решился возражать божественному величию, оспаривал бы его, или же роптал на него” (тр. Санхедрин). “Умершие раввины всех времён поучают избранных даже на том свете” (тр. Санхедрин). “Евреев, скончавшихся в молодых летах, Иегова лично обучает Талмуду на небесах” (тр. Абода Зара). Рабба Иозеф побывал именно в областях небесных и на вопрос, что там слышал, отвечал: “Там возглашается: счастлив тот, кто изучил Талмуд, следовал Талмуду и явился сюда с Талмудом” (тр. Баба-Бафра). “Еврей, изучающий Талмуд, становится, несомненно, богатым” (тр. Баба-Бафра). “Тот, кто изучает Талмуд, совершает больше, чем если бы спас человека от смерти, если бы участвовал в построении Храма, если бы почитал отца и мать” (тр. Мегилла) “Талмуд создан раньше, чем вселенная, а если бы Талмуд не существовал, то небеса и земля не могли продолжать своего бытия” (тр. Песахима). Таких и подобных изречений не трудно было бы привести ещё целый ряд. В частности же, о преимуществе Гемары над Бераитотом категорически и многократно свидетельствуют трактаты Хагилла, Эрубин и Иеббамот.

Согласно с указанным, мы читаем с другой стороны: “Кто не изучает вовсе Талмуда, того можно пронзить насквозь и разорвать, как рыбу” (трактат Песахим); “такого невежду (ам-гаареца) можпю убить безнаказанно даже в День Судный” (Иом-Кинпур, см. тр. Песахим); “дом в котором не учатся Талмуду будет непременно разрушен”; “горе акумам (не евреям), так как у них нет Талмуда; они погибли без надежды на спасение” (тр. Рош Гашана); “пусть не заставляют детей учиться ничему, кроме Талмуда; если кто-нибудь выучится ремеслу, тот на старости лет будет нуждаться в необходимом и хворать, а кто изучил Талмуд, тот никогда ни в чем не будет нуждаться” (тр. Киддушин). В частности же, “нет более презренного занятия, чем земледелие” (тр. Иеббамот).

“Мы обладаем, — говорят евреи, — мудростью змея, хитростью лисицы, взглядом сокола, памятью собаки и общежителъством бобра”.

Понятно, стало быть, и резюмирующее свидетельство аббата Чиарини (Theorie du Judaisme I. 236) о евреях:

“Изучение Талмуда, — говорят они, — составляет главную цель, полагаемую нашим народом в образовании высшего порядка. Богатство, здоровье, красота, духовные таланты, конечно, имеют цену в его глазах, но ни что, по его крайнему разумению, не может сравниться с достоинством хорошего талмудиста”. “Сам Иегова на небесах изучает Талмуд, стоя, — так велико его уважение к этой книге” (тр. Мегилла). Вполне естественны, следовательно, те указания Талмуда о раввинах, с которыми мы познакомились выше. “Ведь и сам Иегова нередко спрашивает мнения раввинов на земле, когда возникает трудный вопрос на небесах” (Рабби Менахем, комент. на Пятикн.).

Из всего изложенного проистекают наставления Талмуда о раввинах. Наравне со многим уже приведённым, эти “нормы талмудического права” могут казаться явно нелепыми, вовсе недопустимыми в священном кодексе, да ещё у столь реально мыслящего, злостного народа, как евреи. Но всё это сопутствует лишь элементарному взгляду на вопрос. Вдумчивое же отношение показывает, что это неизбежно для главенства раввинов, а также ради недосягаемости их авторитета, и обусловливается основной задачей Талмуда. Предначертав сохранить иудаизм единым навсегда, авторы Талмуда решили, с одной стороны, — изолировать его ненавистью и презрением к гоям, равно как беспримерной системой обрядов, толкование которых оставили исключительно за талмид-хохамимами, а с другой стороны, — сковав еврейство неумолимой дисциплиной перед их авторитетом. Среди таких условий таннаи и аморы должны были воздвигнуть данный авторитет яко бы и над текстуальными велениями самого Иеговы. Обязав “избранный народ” руководствоваться во все времена законом письменным, изданным единожды, без изменения впредь, но тогда же предусмотрев неизбежность соответственных интерпретаций в будущем, Иегова не мог, конечно, не преподать таковых в образе закона устного, Талмуда. А так как по сложности и важности предстоящих Израилю проблем правильные сочетания упомянутых двух законов доступны не всякому, то столь первоклассная функция и могла быть вверена лишь талмид-хохамимам, т. е. “избранникам избранных”, “божественное” достоинство коих и надлежит охранять всемерно.

Параллельно с этим явились равно необходимыми и нижеуказанные постановления в законе устном “Талмуде”:

“Раввины цари, и евреи обязаны почитать их в этом смысле” (тр. Гиттин). “Раввин должен считаться выше солнца, потому что последнее светит лишь на этом свете, а раввин сияет как па этом, так и на том свете” (тр. Санхедрин). “Благословение раввина — вещь далеко немаловажная, ибо сам Иегова бывает благодарен раввину, когда тот благословит его” (тр. Берахот). “Даже обыденный разговор раввинов равносилен всему закону, вместе взятому” (Бехаи, коммент. на Пятикн.). “Однажды глава бесплотных сил, — Метатрон, сидел и писал о превосходстве иудейского вероисповедания. Вдруг, какой-то раввин прибыл с земли на небеса да ещё как раз туда, где находился Метатрон, но последний, увы, не встал пред ним. Тогда раввин пожаловался Иегове, и Метатрону влепили шестьдесят огненных плетей!…” (тр. Хагил-ла). Обойтись без раввинов немыслимо. “Ангелы совсем не знают другого языка, кроме еврейского, и оставляют без всякого внимания, например, молитвы по-армянски” (тр. Шаббат). “Волшебство так опасно, что вредно для самого Бога (как его понимают раввины, в Талмуде); между тем, рабби Ханнина не боялся его вовсе. Ясно, что он был выше Бога” (тр. Хуллин). “Да и вообще, известно отнюдь немало раввинов, у которых дьяволы были слугами и хорошо служили им” (тот же тр.). “Всё, что раввины постановляют на земле, есть закон для Бога” (тр. Рош Гашана). Рабби же Аббугу прибавляет: “Раввины обладают монаршей властью над Богом: что они захотят, он обязан исполнить, непременно” (тр. Моэт Катан), а рабби Иоханан удостоверяет даже: “все раввины будут богами и получат наименование Иеговы”… (тр. Баба-Бафра).

Установив предыдущее, Талмуд, тем не менее, выражается и так: “Все язвы на этом свете происходят от евреев” (тр. Иеббамот). “Раввины любят деньги больше, чем собственное тело” (тр. Сота). “Все они бесстыдны!” (тр. Кидушин). “Если раввины такие бешенные, то это происходит от того, что Талмуд у них в желудке” (тр. Таанит). “Вдова не должна держать у себя ни пса ни раввина!…” (Баба-Меция).

Общий же вывод таков: “Кто изучает Талмуд, тот делается обманщиком” (тр. Сота). “Едва Иаков познал Рахиль, как она уже сказала ему: меня крайне огорчает, что, вряд ли, ты сойдёшься с моим отцом, ведь он страшный плут!…” Яков отвечал: “будь покойна, в этом случае на плута будет полтора плута” (тр. Баба-Бафра). “Кто лукав, тот непременно должен разбогатеть, поэтому сожалеть глупого грех” (тр. Санхедрин). “Надо считать добрым делом, если кто солжёт из любви к спокойствию. Братья Иосифа солгали, пророк Самуил солгал и сам (раввинский) Бог солгал!…” (тр. Иеббамот)[45].

Для полноты картины следовало бы, строго говоря, указать здесь же и на существо постановлений Талмуда об иноплеменниках (гоях, акумах, нохри, кутти, обэд-эллим, мамзерим и т. п.). Но в этой области учение Талмуда ещё более, пожалуй, отвратительно, что всем предшествовавшим обусловливается, впрочем, логически. Мы, со своей стороны, отказываемся унижать себя приведением хотя бы и в выдержках этой иудейской скверны…

Для общей же характеристики того, как сами евреи аттестуют Талмуд, хотя, быть может, и не желая этого, представляется полезным сослаться на следующее: а) в книге Исход (XIX, 17) сказано: “И вывел Моисей народ из стана на сретение Богу и стали у подошвы горы”. Отсюда мудрецы заключают: равви Авдини, сын Хама, сын Азиса, говорит: “Из этого мы поучаемся, что Бог опрокинул над ними гору, как бочку, и сказал им, — если вы примете закон, то хорошо сделаете, а если нет, то здесь будет и ваша могила”; равви Axa, сын равви Иакова, рассуждает далее: “Это очень важно для объяснения закона, ибо если бы Иегова призвал к суду и спросил: почему вы не исполнили того, что приняли на себя?, то они бы могли отвечать: потому, что мы приняли закон поневоле” (тр. Шаббат); и б) в книге Левит (XVIII, 5; Иезек. XX, 11) значится: “Соблюдайте, постановления мои и законы мои, которые, исполняя, человек будет жив”; Талмуд же (тр. Абода Зара) рассуждает так: “сказано “дабы жил человек заповедями моими”, а не — “дабы умер за них; посему и дозволяется, в случае нужды, нарушать эти заповеди”..

В гармонии с этим самые сокровенные тайны, затаённейшие мысли, вожделения и упования иудейства превосходно укрываются за баррикадами талмудического текста и его тонкостей от взоров иноплеменных. По уверению же самого Талмуда (Ялкут Шадах), книга Закона была дана без гласных букв именно для того, чтобы каждое его слово можно было истолковать семьюдесятью различными способами. Согласно с этим, в трактатах Эрубин и Санхедрин одному из корифеев талмудизма воздаётся хвала за то, что он всегда мог найти в Законе 49 доводов либо оснований к разрешению и к воспрещению одного и того же предмета, к осуждению и оправданию за нарушение любого повеления. Трактат Соферим подтверждает это и ссылкой на Моисея по поводу его предписаний о чистом и нечистом. Основная же цель премудрости этого рода — ускорить наступление того вожделенного момента, когда затрубит, наконец, золотой рог об освобождении Израиля и о возвращении его в Землю Обетованную — через золотой же мост векселей, закладных, акций, облигаций и ценных государственных бумаг, отобранных Израилем у целой вселенной (см. №1 Гамелица за 1882 г., ст. Лилиенблюма). Отсюда понятно, что никакой обман либо предательство не только не являются преступлением для еврея, а наоборот, составляют патриотический для него подвиг. Вечный и неизменный принцип иудаизма заключается именно в том, чтобы иноплеменников не щадить. В этом направлении самый весёлый у евреев праздник — Пурим, естественно, олицетворяет собою неутолимый гнев, адскую мстительность и свирепое изуверство сынов Иуды. “Пленение иудеев будет продолжаться до тех пор, пока господство иноплеменных народов не будет уничтожено. Поэтому евреи, которые убивают акумов, войдут в четвёртый чертог рая” (важнейшая часть Каббалы, — Зогар I, 29 и 38). Таким образом, идеал талмид-хохима доказать на точном основании Пятикнижия законность незаконного и дозволение запрещённого. Чем занозистее и “очевиднее” доказательства этого рода, тем больше, конечно, славы автору и тем выше его память в потомстве Израиля.

Лукавство по отношению к Богу и ближнему есть самая существенная и самая характерная черта еврейской религии и еврейского племени. В отдалённые времена и другие народы не отличались особенно нежными или возвышенными нравами; тем не менее, идея о правом и неправом, понятия о добре и зле были известны всем им, а потому гнусное и скверное преследовалось ими или хотя бы презиралось. Но и среди самого густого мрака веков мы нигде не встречаем обоготворения неправды. Возвести мошенничество на степень добродетели — задача, решение которой приняли на себя одни евреи.

Талмуд — совершенно беспримерен и никакая другая история, кроме еврейской, не знает ничего подобного!…

По талмудическому сочинению Мидраш Раббот, сам Моисей с наступлением дня смерти прибегал к разным тонким ухищрениям и не без успеха. Он ни за что не хотел умирать, а потому именно в это время приступил к написанию тринадцати экземпляров своей Торы (Пятикнижия), вследствие чего оказался недоступным для ангела смерти, посланного в этот день к Моисею, для успешности в исполнении возложенного на него поручения, в особом всеоружии славы Божьей!… Лишь после многих безуспешных попыток взять душу Моисея через посредство других, нарочитых же посланников, Гавриила, Михаила и Самаэла, Иегова взял душу Моисея целованием в уста, да и то лишь предварительно гарантировав, ему, что на том свете, независимо от участия Моисея во всяких иных блаженствах, Господь Бог будет водить израильтян только руками Моисеевыми[46]. Отличный знаток еврейства Диминский[47] говорит: “Я ещё не встречал евреев, которые бы этим рассказом не восторгались и не приходили бы от него в сердечное умиление!…”

Посему любой обман для еврея — только тема для художественного произведения. Когда еврей плутует, то он отдаёт этому делу не менее любви, чем птица, когда вьёт гнездо. Но если всё это необходимо во имя собственного достоинства, то не менее этого повинен он действовать во славу Израиля, однако, под условием не “посрамить Имени” (Господа), т. е. не попадаться, ибо сие есть “далека хилул га-шем” — унижение имени Бога и опасность для “избранного народа”.

Не даром, стало быть, советует немецкая поговорка: “Einem Juden glaube nicht, und wenn er vom Himmel ware”.

Ясно значит, почему талмид-хохиму разрешается всё, а чуть не обоготворение великих мудрецов Талмуда таково, что, например, достаточным считалось уже одно прикосновение к палке рабби Меира (ученик “великомученика” Акибы, около 135 г. по Р.Х.), чтобы сделаться умным человеком.

Вполне очевидно далее, что и сами черти стали, наконец, завидовать славе раввинов. Довольно сказать, что у каждого человека тысяча чертей находятся по правую и десять тысяч по левую руку. Святых же раввинов они просто одолевают, толкутся, мнутся и трутся возле, со всех сторон, но, по неизречённому величию Талмуда, посягнуть на этих праведников всё таки не осмеливаются… Тем не менее, дьявольская назойливость не остаётся бесследной. Если на каком-нибудь почтенном ростовщике или биржевом удаве вы замечаете потёртый либо лоснящийся лапсердак, — знайте, что это результат бесстыдства чертей…

Впрочем, нельзя иной раз не войти в положение и самой дьявольской рати. Так у Баснажа и у аббата Грегуара рассказан даже следующий забавный анекдот из талмудической литературы:

“Некий раввин ухитрился обмануть в одно и тоже время и Бога и дьявола. Случилось же это вот каким образом. Раввин обратился к сатане с просьбой привести его к дверям рая, дабы, взглянув на славу святых он мог умереть спокойнее… Уступая его слёзным молениям, дьявол согласился. Но едва раввин увидел, что райские двери открыты настежь, как ринулся туда и моментально присягнул, что ни за что не вернётся обратно! Оказавшись же в невозможности допустить раввина до столь явного клятвопреступления, Иегова был вынужден оставить его в раю, и дьявол ушёл весьма сконфуженным…”

Выше приведён был список главнейших школ и академий Талмуда. Быть может, непосредственно за этим, следовало бы назвать и более важных учёных в данной области, но такой формализм изложения повредил бы сущности. Целесообразнее, казалось, дать сначала в общих чертах понятие о самом раввинате, ибо только отсюда возможно представить себе недосягаемость ореола гордыни, которым еврейство окружает авторов Талмуда. Переходя же к этому предмету в настоящее же время, нельзя не отметить, что означенные, первоклассные мудрецы, из которых один — Иуда Гакадош (135—217 гг. по Р.Х.) даже прямо именуется святым, распадаются по предметам своих трудов на редакторов Мишны и на тех, которые соорудили Гемару. Первых, — “таннаев” — от Симеона Праведного (300 лет до Р.Х.) до Иуды Святого (200 лет до Р.Х.), насчитывается всего сто семьдесят шесть. Чиарини (“Le Talmud de Babylone”, I, 105—119) даёт полный их список. Вторых — “аморов”, по списку же Чиарини, — семьдесят восемь. Первые относятся главным образом к Палестине, а вторые к Вавилонии, где центр иудейства находился, неизменно, начиная с пленения при Навуходоноссоре до начала седьмого столетия по Р.Х.

Титулы для таннаев — рабби, рибби или авва, а для аморов — абба, иногда — мар, либо — рав.

Точно так, как первоисходным редактором Мишны, потрудившимся над приведением в порядок сырого материала предшественников, должен быть признан рабби Иоханан бен Закхей, а её завершителем является Иуда Святой, так и для Гемары вначале стоит другой Иоханен — бен Элиезер (около 200 г. по Р.Х.), а в конце — рав Аше (367—426 гг. по Р.Х.), при сотрудничестве рава Абины и рава Иозе (Иеза, либо Иа-зе). Впрочем, более проникновенные изыскания о талмудических школах и сектах убеждают, что, при всём давнем рассеивании евреев, столь важный и общепризнанный ими религиозный кодекс, как Талмуд, должен был проистекать, по крайней мере, в отдаленных постановлениях и толкованиях, из разных местностей синхронистически, т. е. параллельно во времени. Посему для углубления в его характер и постижения его основных черт необходимо обратиться кроме Палестины и Вавилонии в Грецию, Испанию, Египет и Персию. С точки же зрения его противообщественных учений неизлишне поразмыслить о нём в Самарии, Риме, Антиохии, Константинополе и некоторых городах Аравии. Тогда раскрылся бы поразительный для тех, впрочем, кто не знает евреев, факт. Запечатленный в Талмуде иудаизм возник не за время преследований, а наоборот, когда монархи стран, где хранителями иудейских преданий велась проповедь, относились к Израилю благосклонно, предоставляя ему полную свободу. “Трудно поверить, — говорит Пётр Бэер, — что секта талмудистов взяла верх над другими именно при содействии покровительства, которым пользовались её вожаки у представителей верховной власти, как, например, Гиллель при Ироде, Иоханан беи Закхей при Веспассиане или рабби Иегуда при Антонии”.

VI. Как уже сказано, начало редакции Мишны приурочивается к 300 г. до Р.Х., а конец редакции Гемары к 500 г. по Р.Х. Стало быть, дело идёт о периоде в 800 лет, как повествует раввинат. Со своей стороны, всецело отвергая Талмуд, караимы на меньшем расстоянии от истины утверждают, что предания, заключённые в нём, проистекают главным образом от двух неважных современников Иоанна Гирка-на (около 80 г. до Р.Х.) Исгуды беи Таббся и Симеона бен Шетуха. — Наоборот, Маймонид проводит следующую, восходящую линию преемства в Талмуде: Иуда Святой, сто отец Гамалиил I, его отец Симеон II, его отец Гамалиил I, его отец Симеон I, а его отец Гиллель; наставники сего последнего Шемаия и Абталион, их учителя — Иегуда, сын Таббея и Симеон сын Шетуха, учителя этих — Иошуа, сын Ферахии и Ниттай Арбелит; далее, Иозе, сын Иоэзера, и Иозе же, сын Иоханана, Антигон Сакеэн и Симеон Праведный; пророки Эздра и Барух, сын Нерие, пророк Иеремия, предшествовавшие пророки, которые следовали друг за другом вплоть до семидесяти старейшин; Иисус Навин и, наконец, сам Моисей.

В частности, из Талмуда явствует, что если Иуда Святой был лишь важнейшим компилятором, то первоначальное собрание шести отделов или порядков Мишны (“Одарим”) принадлежит знаменитому Гиллелю. Впоследствии, а именно около 135 г. по Р.Х., сподвижник Бар-Кохебы (кровожадного главаря иудейского бунта при императоре Адриане), первый из признавших его Мессией и не уступавший ему в варварстве, “великомученник” рабби бен Акиба, а затем его ученик Меир — около 170 г. по Р.Х., пытались привести Мишну в дальнейший порядок. Но честь этой заслуги должна быть отдана не им, а патриарху Симеону бен Гамалиилу, завершение же — его сыну Иегуде Ганасси (он же Иуда Гакадош), который родился в день смерти Акибы, как бы именно для того, чтобы не нём исполнились слова Соломона: “одно солнце заходит, а другое восходит!…” В детстве князь Иуда подвергался немалым опасностям: строгий указ Адриана воспрещал обрезание, но Иуда имел счастье тайно получить этот священный символ от своих законоучителей. Будучи после сорокалетних трудов возведён в достоинство Рош-Аббота, он вознамерился закончить и обнародовать свой величественный сборник преданий, известный под именем Мишны основу еврейской юриспруденции. Таково происхождение книги, составляющей свод иудейских верований, руководство жизни умственной и физической, сокровищницу всех знаний и конец мудрости человеческой, по выражению раввинов. Невозможно себе представить того количества разнообразных путешествий и консультаций, изысканий и “благочестивых” трудов, какие понёс князь Иуда Гакадош, устанавливая на все времена этот монумент иудейской мизантропии и дикого человеконенавистничества. Сыну Иуды оставалось закончить в творении отца лишь кое-что. Однако, Иегудой Ганасси замкнулся цикл истинных мудрецов, и само наименование “тан-най” не могло уже даваться никому больше. Оно было заменено выражением “амор” (мм. амораим), т. е. преподаватель, повинный учить, но не обсуждать. Тем не менее, отсюда не следует, что с аморами так и происходило в действительности.

Обрабатывая и дополняя иудейское право, незабвенные учёные Мишны распадаются в истории на три эпохи: а) книжников (соферим), б) дуумвиров или пар (зугот) и в) таинаев (таннаим). Книжниками именуются предполагаемые преемники Эздры, жившие на протяжении двух столетий после него. Им приписываются многие, древнейшие сборники талмудического права: “Дивре Соферм”, “Такконот Соферим”, “Слова и постановления книжников” и т. п. Они также называются “Людьми Великого Собора” — “Анше Кнссет га-Гедола” (см. Нее-мии VII I-Х). Кроме самого Эздры и “одного из последних членов Собора” Симеона Праведного, традиция насчитывает в его составе ещё двенадцать библейских имён (пророков Аггея, Захарию, Малахию и др.) Соединительным звеном между этим “Великим Собором” и следующим поколением учёных является Антигон из Сохо, ученик Симеона Праведного. “Парами” (“зугот” — дуумвиры) именуются учёные, заботившиеся о сохранении и развитии устного закона в течение последних ста пятидесяти лет до Р.Х. Было всего пять таких пар: Иосе б. Иоэзер и Иосе б. Иоанн; Иисус б. Перахия и Ниттай из Арбеллы; Иегуда б. Таббей и Симон б. Шетух, брат царицы Александры Саломии; Шемаия и Абталион, а в заключении, — Гиллель и Шаммай, жившие во времена Ирода Великого и представлявшие самую знаменитую пару. О её распрях сохранились глубокие следы в Талмуде и раввинской литературе вообще. К эпохе пар относится, между прочим, Иоанн Первосвященник, весьма известный в Мишне своими постановлениями. Ученики Гиллеля и Шаммая начинают уже вполне историческую эпоху таннаев, продолжавшуюся более двухсот лет (до 220 г. по Р.Х.). Впрочем, на страницах самой Мишны название таннай не встречается. Учёный носит здесь титул рабби, а собрания их — хохамим, глава же Синедриона имеет почётный титул раббан. В Гемаре “таннай” обозначает учителя мишнинской эпохи, равно как и лицо, специально изучившее творения таннаев, а затем в иешиботах, игравшее роль живой библиотеки, необходимой для справок и цитат.

Завершая вопрос о редакторах Мишны, нельзя не отметить в итоге, что:

1) о рабби Акибе бен Иосифе, самом знаменитом из таннаев, говорится в Талмуде: “из каждой чёрточки в буквах Закона (Торы) он выводил целые горы новых голах” (дальнейших узаконений);

2) Симон б. Иохай, один из выдающихся учеников Акибы и коллега “гениального” рабби Меира, классифицировал законы Мишны по предметам, являлся непримиримым врагом Рима, за что немало выстрадал и под именем Симона Волхва ошибочно считался автором главной каббалистической книги «Зогар”, которая, в действительности, написана лишь к концу XIII в. по Р.Х. в Испании;

3) Меира, знаменитейший из учеников Акибы, положившего основание Мишне Иуды Ганасси. Меир не менее известен в качестве популярного проповедника, иллюстрировавшего свои речи легендами, баснями и притчами (агадами). В Талмуде прославляется даже его жена Берурия (Валерия), как чрезвычайно начитанная и доблестная женщина.

4) Иуда Насси (Ганасси или Гакадош), обыкновенно называемый в Талмуде просто Рабби. Среди многих его учеников Талмуд отдаёт чрезвычайное предпочтение Аббе Ареке, переименованному в Рава и Мар-Самуилу. Святой Иуда, по преданию, находился в дружеских отношениях с императором Марком Аврелием либо, что вероятнее, с Люцием Верром Антонином. Опираясь на непререкаемый собственный авторитет, Иуда отменил многие обычаи и обряды, которые, хотя и были освящены раньше веками, но сделались неудобными при новых обстоятельствах; важнейшая же его заслуга усматривается в кодификации Мишны, ставшей каноническим кодексом традиционного права и заменившей все подобные компиляции прежних учёных.

Независимо от четырёх поименованных авторитетов по существу Мишны, следует указать ещё на двоих, если так можно выразиться, с формальной точки зрения. Руководящие, толковательные приёмы для развития Библии, а в особенности Пятикнижия, дал уже Гиллель. Этих приёмов семь: доказательство от меньшего к большему и наоборот; аналогия формы; обобщение специального закона; обобщение двух специальных законов; общее и частное; аналогия из другого места и — умозаключение из контекста. Эти приёмы оправдывались логикой и духом еврейского законодательства, а потому были вслед за этим энергически защищаемы против великого Акибы Измаилом б. Элишею. Но не так смотрел на дело сам ученик Наума из Гимзо — Акиба. Он везде находил всевозможные намёки, в любых грамматических особенностях языка Библии, в илеоназмах, повторениях одного и того же закона, в соединительных и противительных союзах, в указательных местоимениях, в определенном члене, в личных местоимениях и глаголе, равно как в местоименных суффиксах, иначе говоря, — во всех тех лишних словах, частицах и буквах, которые, однако, необходимы во всякой связной речи. Эти приёмы истолкования дали, тем не менее, могучие средства для обоснования каждого обычая и всякой новой законодательной нормы буквой Писания. Не удивительно, что они были встречены с восторгом и умилением современниками Акибы. Измаил же, в свою очередь, развил приёмы Гиллеля до тринадцати, впрочем, отбросив один и один же прибавив. На практике применяются лишь четыре приёма Измаила, но зато в раввинской литературе добавлены и разные другие. На справку, — в качестве соффистического курьёза и как недурной образчик талмудического языка, мы приводим следующий список тринадцати толковательных приёмов рабби Измаила б. Элиши: 1) кал-вахомер; 2) гезера-шава; 3) биньян ав; 4) келал уферат; 5) перат ухелал; 6) келал уферат ухелал; 7) келал шегу царих шферат уферат шегу царих лихглал; 8) давар шегая бихелал венца мин гакелал; 9) давар шегая бихелал веяца литсон тоан шегу хеиньяно; 10) давар шегая бихелал веяца литеон тоан шело хеиньяно; 1) давар шегая бихелал веяца ладун бедавар гехадаш; 12) давар плламед меиньяно ведавар галламед миссофо и 13) шне хетувим гаммаххишим зе эт зе[48].

VII. Наряду со сказанным уже сами исторические судьбы еврейства создали раввинами достаточную гарантию в произволе толкования письменного закона под предлогом применения закона устного. Если семитические письмена не содержат гласных букв, заменяемых особою пунктуацией, а потому произносимых, как придётся, то чтение подобного текста становится условным ещё и за нередким отсутствием в нём как знаков препинания так даже разделения строк на слова. Небезызвестно, с другой стороны, что “избранный народ”, не имея собственного разговорного языка (евреи С. Европы говорят на испорченном немецком языке, а южные евреи в Европе и передней Азии усвоили жаргоном не менее извращённый ими испанский язык), непременно уродует по своему и всякий другой язык. Проходя же на пути веков через разные виды паразитизма у иноплеменников (между прочим, из 1400 лет даже своего политического существования проведя 1000 лет в рабстве), они дали в заключении Талмуд на целом винегрете чужих языков, под иудейский лад переделанных и перемешанных. Здесь крайне перепутаны и скомканы: хеттейский, вавилонский (халдейский) древний, аморрейский, сирийский, арамейский, халдейский новый (эпохи пленения), греческий, латинский, парфянский и персидский. Вдобавок к столь винегретному языку не существует ни грамматики, ни лексикона. Независимо от этого, само изложение талмудической премудрости случайно и предумышленно, окутывается непроглядным туманом бездонной казуистики, непостижимой для чужеродца вздорности, а подчас и гнусности тем, вероломных изворотов, пустозвонства диалектики, невероятного дерзновения соффизмов, ябеднического коварства и эквилибристики лжи, от хаоса которых голова уже идёт кругом, помимо анархии языков, указанной выше. Не трудно представить себе, какова вся эта непроглядная тьма для злорадства раввинов и что они в ней проделывают!…

VIII. Не имея другого источника размышлений, кроме Библии, усматривая в ней начало и конец бытия “избранного народа” и для сохранения иудаизма, как они его понимали, приурочивая свою деятельность лишь к её истолкованию по-своему же, учителя Израиля стремились исчерпать этот источник не только до его крайних границ, но и за пределами всякого их вероятия. Предпослав утверждение, что по необъятности божественного разума, заключённого в Пятикнижии, человеческие рассуждения не способны постигнуть его глубины, мудрецы Талмуда стали признавать не одним правом, а и своим долгом проникновение во все последствия. Таким образом, возникли толкования, а за ними толкования на толкования, на эти же последние — супер-толкования и т. д. без конца. Своими тринадцатью методами разумения Пятикнижия талмудисты выводили из него как законы, логически проистекающие, так и те, которые должны быть, по их мнению, здесь предполагаемы, так, наконец, те, до каких только в состоянии проскользнуть соффистическая эквилибристика, шулерство диалектики, салто-морталэ кляузничества, дерзость изворотов, циническая пронырливость, наглость в самом крайнем изощрении. Дать нечто новое, предшественникам чуждое, стало излюбленной задачей талмид-хохима. Усилия этой категории, с одной стороны, показывают, что никакой иной народ не истязал своих умственных способностей подобно евреям, с другой же, создают многосложный табель о рангах, то есть о сравнительной силе авторитетов, “геделе-бе-Исроиль” и “годен-бега-гдолим”, а с третьей, обусловливают ряд вероломных приёмов к выходу из этих, нарочито запутываемых, кагальных лабиринтов.

В такой сфере, трудно сделать и несколько шагов без смертельной тоски. Чтение Талмуда является странствованием в пустыне среди сыпучих песков, бесплодных растений, истоптанных трав. Вот почему сюда были призваны на помощь: аллегории, басни, сказания, мифы, притчи, анекдоты и легенды. Но, развлекая поучаемых, отцы Талмуда пользуются и этим материалом для дальнейшей фальсификации писанного закона — в целях нового, для себя корыстного осложнения ритуальной практики, равно как для больших удач в пропаганде ещё неслыханной безнравственности.

IX. Мудрено ли, что, при данных условиях Великий Санхедрин уже в V столетии до Р.Х., стал быстро захватывать неограниченную власть не только над иудейством, но и за его межами в такой мере, что к началу III века до Р.Х. фарисейский деспотизм начал отражаться уже не только на одних евреях. Правда, в 149 году после Р.Х. Верховный Совет Израиля был официально уничтожен, тем не менее, и по закрытии Синедриона (Санхедрина) первосвященство (патриархат) иудейское сохранялось, безмерно обогащаясь и владычествуя ещё несколько столетий.

Существование патриарха в Тивериаде закончилось лишь в 415, а в Вавилоне только в 1038 г. после Р.Х. Тем временем песаким (решения), токоноф (правила) и гезероф (постановления) талмудической центральной власти, подавляя весь обиход евреев, размножились неудержимо. Естественно, что в ярой борьбе за преобладание Израиль не мог не раздираться сектами до тех пор, пока не взяли, наконец, верх одни фарисеи и не достигли пресечения всякого разномыслия через завершение Талмуда к концу VI века но Р.Х.

Для полноты сведений, назовём эти секты:

1) Мегестаниты — восходящие к временам пленения вавилонского. Почти везде, в Талмуде, их роль очень сквозит там, где добрые и злые духи замечаются в делах либо событиях человеческих и где речь идёт о влиянии планет, либо о суеверных проделках в связи с новолуниями.

2) Мизраимиты — появилось уже вскоре после смерти Александра Великого; их влияние отразилось на Талмуде повсюду, где учение Каббалы носит характер числовой либо графический, а она, в свою очередь, происходит от Каббалы египетской, народившейся при замене иероглифов знаками алфавита.

3) Эллинисты — секта времён Аниоха Эпифана; восприняв догмы Платона, Аристотеля и Эпикура, она усвоила в особенности мелочность и мистицизм, которыми для диспутов пользовались греческие философы. Этой секте следует приписать многие языческие обряды, рекомендуемые Талмудом, а в частности, отзывы, поднимающие греческий язык на уровень достоинства языка еврейского.

4) Садукеи, — по Талмуду производят себя от Садока и Баифоса (приблизительно за 300 л. до Р.Х.). Невзирая на отвращение, ими внушаемое остальным евреям, садукеи обладали таким авторитетом, что их влияние не могло не откликнуться и на законе устном. За их же счёт надо отнести безразличие, с которым талмудисты относятся к бессмертию души.

5) Караимы, — происхождение которых недостаточно выяснено. Талмуд их считает отпрыском садукеев. Библию, а не устное предание почитают они за вдохновение свыше и разве изредка обращаются к преданию для истолкования Писания. Караимам, повидимому, а не писцам (статс-секретариату) синагоги принадлежат некоторые критические и своеобразные замечания по истолкованию Библии, которые временами попадаются в Талмуде.

6) Секта фарисеев — появилась в конце Маккавейского периода — из непримиримой реакции против садукеев и караимов. Фарисейская секта ставит, в Талмуде, букву выше разума, устный закон — над законом писанным и обрядность — сверх нравственности.

7) Гаулониты или Зелоты — ответвление фарисеев. Надменно учат в Талмуде, что евреи не могут быть подданными либо данниками кого бы то ни было иного, кроме Предвечного.

8) Геродиане — бросили в кодекс синагоги зародыши того положения, что религию можно менять как ради выгод житейских, так и по принуждению.

9) Эссеяне — среди других утверждений проводят мысль, что закон Моисея не что иное, как аллегория. Они должны быть, в значительной мере, рассматриваемы в Талмуде, как авторы того, что позже стало известным под терминами Агада и Мидраша.

10) Терапевты. — Высшим блаженством они признавали самоуглубление и, вероятно, являются первыми пропагандистами Каббалы догматической, влияние которой сильно чувствуется среди материалов Талмуда.

11) Гиллелиане — направляли устный закон к питанию своего соперничества с хамменианами.

12) Хаммениане. — Они требовали признания силы только за теми учениями, которые диаметрально противоположны мнениям и решениям гиллелиан.

В хаосе распрей, соффизмов, увёрток, нелепостей и басен, эксплуатируемых указанными сектами, между прочим, создались:

“Тосефта” (Прибавление). В качестве дополнений к Мишне, Тосефта заключает обрывки и разъяснения галахических компиляций, не попавших в Мишну, но составленных такими мудрецами, как Акиба, Меир, Неемия, Хиея, Ошаиа, Бар-Каппара и другие. Свой настоящий вид Тосефа получила в V или VI веке по Р.Х.

“Мехильта” — имеет с “Сифра” и “Сифре” ту общую черту, что галахический материал расположен не в систематическом порядке содержания, как в Мишне и Тосефте, а в виде комментариев к той или другой части Пятикнижия. Преимущественное внимание обращено здесь не на сами законы или галахи, а на способ их получения из текста Писания. Поэтому они называются “Мидраши” (Толкования). Мехильта относится, главным образом, к книге Исход. Свой настоящий вид Мехильта получила в IV или V веке по Р.Х.

“Сифра” или “Торан-Коганим”, или же “Сифра деве Рав” (Книга школы Рава), — названа так по имени главного её автора, хотя Талмудом основание её приписывается Иуде бен Илаю, ученику Акибы. Сифра представляет сборник толкований на книгу Левит.

“Сифре” — толкования на книгу Чисел (начиная с V главы) и на Второзаконие. Мехильта, Сифра и Сифре редактированны по двум системам, Акибы и Измаила, вавилонскими таннаями.

“Барайта” или “Барайты” — “посторонние Мишны”, так именуемые в отличие от общепризнанных положений “нашей Мишны”

(Матнитин). Барайты, в большинстве погибли, а их следы, удержавшиеся в Талмуде, нередко противоречивы.

X. Все означенные, а за ними и разные другие (им же нет числа) талмудические работы носят, однако, второстепенный характер. Наоборот, первое место и даже главенство над самой Мишной имеет Гемара — важнейшая часть Талмуда. Если язык Гемары (халдейский) по точности и сжатости уступает языку Мишны (сиро-халдейскому), то по внутреннему его содержанию Гемара идёт далеко впереди. Вращаясь исключительно среди евреев и лишь в одной и той же плоскости ведения, отцы Талмуда по малограмотности, отсутствию цели для иного образа действий и по самому свойству темы, а также по характеру языка выражались лаконически, замысловато и туманно. Таков, в особенности, характер Мишны. Понятно, что дальнейшие комментарии стали неизбежными. Равным образом, требовалось не только рационализировать на иудейский, конечно, лад, но и доводить до последних выводов краткие сравнительно положения Мишны. Этим требованиям и стремится прежде всего удовлетворить Гемара.

Посему и принимая во внимание, что святой Талмуд разрабатывался параллельно в двух редакциях — Иерусалимской и Вавилонской (“Талмуд Иерушалми” и “Талмуд-Бавли” или “Бабли”), оказались две Мишны и две Гемары, причем на шестьдесят семь трактатов Мишны Гемара приурочена в Иерусалимском Талмуде лишь к тридцати девяти, а в вавилонском даже только к тридцати шести. Это не мешает, впрочем, Вавилонскому Талмуду быть вчетверо обширнее Иерусалимского.

Основным редактором Гемары Иерусалимской признаётся рабби Иоханан, а первым автором Вавилонским — рабби Арека, ректор академии в Суре (умер в 242 г. по Р.Х., стяжав громкую славу себе и академии). Последним амором и редактором той же академии считается рабби Абина, приемник Аши эль Гакима (умер в 499 г. по Р.Х.). Этому последнему помогали сын его Мара и рабби Маремар. В трактате “Масехт-Гиттин” высказывается от имени рабби Ахи следующая мысль: “Я подтверждаю, что от рабби Иегуды Гакадоша до рабби Аши не встречалось примера, чтобы для народа столь удачно сошлись богатство с учёностью”. Таким образом, ясно, почему вслед за исполнением Вавилонской Гемары самый титул амора не может принадлежать никому более. Позднейшие же мудрецы приобретали, как наивысшую почесть, да и то весьма редко, лишь титул гаона. Гемара, а Вавилонская — в особенности, означает “завершение” либо “окончание”, знаменуя этим невозможность превзойти её авторов в делах иудейского разума. Вообще же говоря, действующим среди евреев законом представляется исключительно Талмуд Вавилонский, или даже одна его Гемара, а весь Иерусалимский Талмуд не более, как научное Для сынов Иуды подспорье либо, так сказать, “Писания святых отец”.

XI. Подобно тому, как Мишна и Гемара обосновались на данных, им предшествовавших, так и сами они явились источниками для трудов последующих. Веками появлялись один за другим новые и новые мудрецы Талмуда. Не входит, конечно, в нашу задачу рассмотрение их биографии либо деяний. Укажем разве на таких из них, как Маймонид[49], Абарбанель[50], Ярхи, Рати[51], Бехаи, Альфази, Кимхи, Габриель, Овада из Бартионоро, Галеви, Машир, Гадаршан, Авраам из Гродно, Каро[52], Иссерлес и др. Отметим, что из учёных раввинов в Европе наиболее знаменитые процветали в Испании, на юге Франции и в Польше. Преследования, истребления Талмуда начиная со времён Юстиниана делу помогали мало. Подобно тайным спискам (мегиллот-сеторим) до времён Эздры, появлялись такие же сокровенные выдержки из Талмуда и в новую эпоху. Песнопевец же иудаизма Грэц, не нарушая исторической достоверности, был в праве сказать: “Польские евреи ознакомились с Талмудом позже всех, по зато бросились на него с какой-то безумной жадностью, неодолимой страстью. Казалось, что утончённейшие извивы этого демонического произведения должны получить интерпретацию и оценку только в Польше, что здесь именно народились самые отчаянные мореплаватели по неприветливым и безбрежным волнам талмудического океана…”

XII. С другой стороны, нельзя не указать и на следующее: Как уже замечено выше, Талмуд распадается не только на Миш-ну и Гемару, а ещё — на Галаху и Агаду. Они, впрочем, обе должны быть рассматриваемы, лишь как два течения в одном и том же русле. Галаха имеет характер преимущественно формальный, — юридический и законодательный. Происходя от слова “идти”, Галаха самим наименованием своим как бы оттеняет два основных для себя момента: систему, которую надлежит применять в целях доказывания, либо разрешения проблем, и необходимость или долг согласоваться на практике с тем, что осталось позади, как уже обоснованное и установленное. Рассуждая по началам своеобразной, но неизменно господствующей талмудической логики, Галаха отправляется от предпосылки, что в каждом слове Библии столь же предписаний, сколько в нём может быть значений, равно как — столько же идей, сколько оттенков смысла. Выдвигая свои запросы от имени предания, Галаха каждый раз призывает, по крайней мере, двух докторов талмудического права, которые, в свою очередь, появляются сразу из двух же рядов юрисконсультов, имеющих разные мнения по каждому пункту доктрины. Безропотно выслушивает их Галаха до истощения их бесконечных тирад. За этим она иногда сама решает, какова должна быть отсюда практика, а иногда предоставляет догадываться, переходя к новым и новым вопросам, снова выслушивая двух противоречивых свидетелей и опять заключая прения, как сейчас объяснено. Приблизительно так же, хотя и с несколько иными приёмами, действует и Агада. Только она одна, как уже сказано, нарушает монотонность в пустыне Талмуда, забавляя путешественника либо игривыми приёмами, либо сказаниями доброго старого времени, а то и вообще легендарной сферой, о которой бесцельно распространяться.

Польские талмудисты равно ознаменовали себя талантами в Галахе и в Агаде, но во второй, быть может, больше, чем в первой. Отсюда вывод, что они должны были отличаться и в Каббале, что мы и видим в действительности.

Сыны же Иуды, обучающие ныне “свободе” россиян, происходят от выходцев из Польши, насыщенных Мишной и Гемарой, Галахой и Агадой.

Б. Система Талмуда и его содержание

I. Наравне с коренным материалом Талмуда, система его главным образом приурочена к Мишне и относится ещё ко времени её кодификации, продолжавшейся, как известно, около трехсот лет. Являясь как в Иерусалимской, так и в Вавилонской редакциях энциклопедией правовых воззрений древних раввинов, “наша Мишна”, т. е. обработка её Иудой Святым (Гакадошем), проистекает ближе всего из Мишны Меира, который получил её от своего учителя Акибы, но заключает немало вариантов из ещё более старой Мишны аббы Саула, где, невидимому, была уже в то время принята та же система. Важнейшая из двух Гемар — Вавилонская, текст которой широк и ясен сравнительно с сжатым и туманным слогом Мишны, имеется, как нами было упомянуто, лишь к половине, примерно, Мишны (в 36 трактатах из 63). Во всём же, что касается обрядов для Св. Земли и Храма Иерусалимского, отсутствует. Зная добродетели своего народа, а потому отнюдь не питая надежд ни на возврат его в Ханаан, ни на восстановление Храма, привлекавшее основательные подозрения ещё при Эздре и Неемии (Неемия, II, 5—10, 17; IV, 1—3 и 11—23; VI, 1, 6, 8, 15; 2-я книга Эздры, II, 17—31), авторы Вавилонского Талмуда оставили и соответственные двадцать семь трактатов Мишны без Гемары, так как… “комментарии к ним будут даны пророком Илиёю и самим Мессией”.

Расположение содержания в редакциях Иерусалимской и Вавилонской неодинаково и доже разнится, хотя не существенно, в различных изданиях.

Тем не менее, самые основания системы повсюду изменены.

Прежде всего Талмуд распадается на шесть отделов или порядков (“седарим”). Эти “Шиша Седарим” по обычаю иудейскому образуют из своих начальных букв каббалистический термин “Шас”, которым евреи называют Талмуд. Отделы же таковы:

Зераим (“посевы” — аграрные законы), Моэд (“праздники”), Нашим (“женщины” — брачное право) и Незикин (“повреждения” — гражданское и уголовное право), Кодашим (“святыни” — каноническое право) и Тегарот (“чистоты” — о нечистом с ритуальной точки зрения).

Отделы подразделяются на трактаты (“масехет”, множ. “масех-тот”). Число их 63, но в Вавилонском Талмуде из области того, что относится к Барайте, имеются дополнения в виде четвёртой главы к трактату “Биккурим” (“первинки”) и пять особых, “маленьких” трактатов (Массекет Абот, Массекет Софрим, Массекет Семахот, Массекет Кала и Массекет Дерк Эрец).

В отделе “Зераим” — 11 трактатов: Берахот, Пеа, Демай, Килаим, Шевииф, Терумоф, Маасроф, Маасер-Шени, Хала, Орла и Биккурим.

В отделе “Моэд” — 12 трактатов: Шаббат, Эрубин, Песахим, Шекалим, Иома, Сукка, Беца или Иом-Тов, Рош-га Шана, Тааниф, Мегилла[53], Моэд Каттан и Хагига.

В отделе “Нашим” — 7 трактатов: Иеббамоф, Кефубоф, Недарим, Назир, Сота, Гиттин и Киддушин.

В отделе “Незикин” — 10 трактатов: Баба-Камма, Баба-Меция, Баба-Батра, Санхедрин, Маккоф, Шебуоф, Эдуиоф, Абода-Зара[54], Абот или Пирке-Абот[55] и Гараиоф.

В отделе “Кодашим” — 11 трактатов: Зебахим, Менахоф, Хуллин, Бехорот, Арахин, Темура, Керифоф, Меила, Тамид, Киддоф и Кинним.

В отделе “Тегарот” — 12 трактатов: Келим, Охалоф, Негаим, Пара, Тегароф, Микваоф, Ниддд либо Юхасим, Махширин, Забим, Тебул-Иом, Ядаим и Укцин.

Итого, в 6 отделах — 63 трактата.

Трактаты разделяются, в свою очередь, на главы (“перек”, множ. “переким”), их в 63 трактатах 524, а с прибавлением 5 “маленьких” трактатов — 617.

Главы же состоят из параграфов, равным образом именуемых Мишнами (“Мишнаиот”). В Вавилонском Талмуде, их 3.787.

Столько понадобилось для истолкования, т. е. распространения, извращения и дополнения 613 повелений Пятикнижия (248 положительных и 365 отрицательных). Полный список этих повелений по обеим их категориям приведён у Чиарики (Talmud de Babylone, 128—180). Талмудист обязан, впрочем, знать их наизусть. Но этого мало. Так как всё в Талмуде сводится к Микре (Библии), то ему вменяется в долг цитировать по памяти целый стих по одному, взятому на выбор, слову и всю главу — по одному стиху.

II. Пяти лет отроду еврей начинает учиться своей грамоте, десяти лет — Мишне, а пятнадцати — уже Гемаре.

А насколько важно такое прохождение знания, это явствует хотя бы из следующего, непререкаемого, конечно, свидетельства Талмуда (тр. Гиттин, лист 58, кол. 2): в “многолюднейшем на свете” городе Бе-форе во дни мессии Бар-Кохебы существовало уже 400 синагог, в каждой по 400 учителей, а у всякого учителя по 400 учеников. Следовательно, в одном только Бефоре было 160.000 учителей и 64.000.000 учеников!…

Само же преподавание далеко не просто. Так, если судить по Талмуду (тр. Санхедрин, л. 110, кол. 2), сам Бог присягнул ложно, и этому не без усердия поучаются сыны “избранного народа”. Или, например, Мидраш Тиллим (л. 10, кол. 2) — из 9-го псалма, равно как из 23 стиха XXV главы книги Бытие[56] выводит, по своему, не без основания, разумеется, что Иаков уже родился обрезанным, причём он был одним лишь из тринадцати, — того же сподобившихся, как это видно из списка: Адам, Сиф, Енох, Ной, Фара, Иаков, Иосиф, Моисей, Илия, Самуил, Давид, Исайя и Иеремия. А то ещё, на вопрос — почему Иуда-Ганасси был признан Святым, Талмуд (тр. Юхасим, л. 45) глубокомысленно вразумляет: “well er sein ganzes Leben hindurch sich nie am blosen Leibe unter dem Nabel mit der Hand beruhrt habe”. Такое объяснение не мешает, впрочем, сказать (см. Сефер бен Сира л. 2, кол. 2) о пророке Иеремии, будто он “suam propriam filiam gramdam fecisse”, да ещё столь противоестественным и бесстыдным способом, что уже во имя чувства благопристойности нельзя здесь повторить слов Талмуда хотя бы и по латыни. Не легко, равным образом, уяснить себе, как мог придти “учитель” Раф из 15 стиха I главы третьей книги Царств к заключению: “Bethsabee autem, dum apud regem fuerat, tredecim panos laneos adhibebat, ut se purgaret…” Рабби же Соломон Иархи, один из ярких светочей Талмуда, не только мотивирует означенный вывод забавными соображениями со своей стороны, но и усматривает подтверждение ему в том, что сам указанный сейчас текст 3 кн. Царств выражен именно тринадцатью словами: “Vattawo Bathscheva el hammelech hachadrah vehammeleh saken meod vaabhischad haschunammith mescharath eth hameleh…” Наряду с этими примерами, трудно умолчать, положим, хотя бы и о таком: У пророка Аввакума (II, 16) сказано: “Ты пресытился стыдом, вместо славы: пей же и ты и показывай срамоту, обратится и к тебе чаша десницы Господней и посрамление на славу твою”. Трактат же Санхедрин (л. 149, кол. 2) повествует: “Zur Zeit, ais der gottlose Konig Nabuchodonosor mit dem gerechten Konig Zedekias so ubel verfahren hat, ist ihm sein Praeputium dreihundert Ellen long gewachsen; da mit hatte er alle Konige, welche bel ihm zu Tische waren, umwunden,und deshalb steht es geschrieben: Du wirst mit Schande statt Ehre gesattiget, so saufe du nun, und zeige deine Vorhaut”. С другой стороны, не может и не станет, конечно, “законоучитель” иудейский отказывать себе в удовольствии наставить своих слушателей и относительно знаменитой в Талмуде параллели: Самого лучшего из не евреев убей, Самой красивой змее размозжи голову!…

Предписание это не только проистекает из толкований во второй части Пражского “Машора” (л. 34), молитвы “Avi col cosch”, но и из буквального текста трактатов Абода Зара (л. 26, кол. 2) и Сахедрины (л. 93, кол. 1), из коих в первом первая же строка означенной параллели выражена словами “Tov Schebogojim harog”, а во втором — “Coscher Scheboakum harog”, что равнозначаще, так как “Tov” и “Coscher”, “Gojim” и “Akuin” — синонимы.

Понятно, каково положение талмид-хохима пред учениками, нередко, детьми, и в какой мере научна та свистопляска безнравственности, которую он повинен, не глядя ни на что, излагать им в качестве премудрости, данной на Синае[57].

Обучение идёт по печатным текстам и по тайным спискам, причём эти последние, как хранилища ненависти к христианству, играют в преподавании Талмуда отнюдь не последнюю роль. Талмудическая же литература вообще огромна как в печатных, так и в писанных контекстах. Не место здесь касаться её. Полных изданий самого Талмуда было вообще не много, да и те ценятся на вес золота, а потому для большинства евреев недоступны. Вычеркнутые цензурою в других изданиях места заполнены точками или особыми знаками. Наставники знают, что здесь уже трудно обойтись без сокровенных списков, а их ученики жаждут скандальных изданий. Таким образом, нам нельзя не упомянуть хотя бы вкратце и об изданиях Талмуда полных, т. е. для еврейства наилучших и неполных, требующих устного либо, так сказать, подпольного “исправления”…

III. Что касается изданий Талмуда, то они весьма долгое время переписывались от руки, а потому были сравнительно редки. Иначе говоря, существо преданий, послуживших для его обработки, сохранялось, в иудейском мире так же устно после Р.Х., как и до нашей эры.

Если не первым, то вторым, наверное, опытом печатания еврейским алфавитом оказалось в Неаполе. Первое же, и при том роскошное, издание Талмуда на 380 листах, in folio, в 1489—1492 г., т. е. одновременно с изгнанием евреев из Испании Фердинандом и Изабеллой, причём, как известно, многие сыны Иуды бежали именно в Неаполь.

Знаменательность этого факта раскрывается в особенности при сопоставлении его с предшествовавшими параллелями катастроф и пробуждений иудаизма. Таков, например, был период с 745 по 720 гг. до Р.Х., когда Туклад-Габал-Ассар II начал, Салмонассар IV продолжал, а Саргон II закончил разгром царства Израильского, т. е. уничтожение десяти с половиной колен, следы которых и до сих пор бесплодно разыскиваются потомками остальных полутора колен (Иудина и половина Вениаминова) царства Иудейского, равным образом сокрушённого в 588 г до Р.Х. Навуходоноссором, но ещё отнюдь не погибшего доныне. Кульминация печалей “избранного” народа — эпоха Навуходоносора и его ближайших приемников — вплоть до 10 августа 538 года перед Р.Х., когда Кир взял Вавилон, тем не менее, отмечена как исключительным подвижничеством за Израиля величайших его пророков Иеремии, Исайи и Иезекииля, так и деятельностью других палладинов за еврейство, выдающихся по энергии государственных людей — Даниила, Зоровавеля, Эздры и Несмии. Заслуги Эздры главным образом направились к рассвету самосознания иудеев и обоснованию самых устоев Талмуда. Отсюда через полтора века проистекала и Маккавейская революция наряду с приступом еврейских учителей к сооружению Мишны. Ниспровержение второго Храма при Веспассиане и Тите дало, в свою очередь, лишь окончательный импульс возведению столь беспримерного монумента, как Талмуд, и, не взирая ни на какие испытания, уже не останавливается до наших дней с их поразительными даже для иудеев биржевыми, социальными и политическими аксессуарами невиданного торжества.

Точно также и в первой половине Средних веков изгнание сынов Иуды персами из Мессопотамии в XI столетии мосле F.X. создало новые талмудические центры, сперва в Египте и Марокко, затем в Испании и, наконец, в разных местах 3. Европы, а в заключении, по территориям Полыни, Малороссии и Литвы. Это же последнее произошло как бы с тем именно, чтобы в апофеозе тирания Талмуда разлилась далее уже на огромных пространствах европейской и Азиатской России, да еще при самых ужасных сочетаниях невзгод, какие удавалось когда-либо подстерегать еврейству ради гибели иноплеменников. Нет, впрочем, здесь ничего удивительного. Для превращения в новую Землю Обетованную нашей необъятной родины даже злодеяния, некогда учинённые иудаизмом в Ханаане, теперь, без всякого сомнения, не могли быть достаточными…

Второе полное, т. е. без пропусков, издание Талмуда относится к 1520—1524 гг. Оно вышло из типографии Даниила Бомберга так же на итальянской почве — в Венеции, без цензуры. Объясняется ли это терпимостью, небрежностью либо неведением христиан, трудно сказать. Во всяком случае, это издание сделалось образцом для всех последующих как своей общей схемой, так и путём распределения материала по страницам, преимущественно, в лучших изданиях Талмуда Вавилонского. Вероятно, такой метод расположения текста был освящён древним обычаем ещё для рукописных фолиантов Талмуда. К сожалению, появившееся одновременно с оффициальным провозглашением Реформации Лютером, ценное издание Бомберга не сохранилось до наших дней нигде всецело. Едва разве по несколько трактатов имеется даже в старинных, основных библиотеках Рима, Гамбурга, Оксфорда и т. п.

Третье, ещё раз полное издание, 1546—1550 гг., снова вышедшее в Венеции у Марка-Антония Юстиниани равным образом стало источником и мерилом для дальнейших, пожалуй, даже более предыдущего. Четвёртое издание, 1578—1580 гг., из типографии Амвросия Фробениуса появилось в Базеле и хотя напечатано по двум указанным Венецианским, но, согласно указу Триентского собора, Марк Моринус, цензор, вычеркнул из него всё, что оскорбительно для христианского и его Божественного основателя. Посему и дабы восстановить полный текст издания Юстиниани, разработано между 1603 и 1605 годами в Кракове новое, тем не менее, уступающее Венецианскому, пятое издание Талмуда. Засим, по тексту же Юстиниани, с 1617 по 1622 гг., в Люблине совершено было второе издание. Седьмое, так же полное издание напечатано в 1644—1646 гг., верно с изданием Юстиниани же, в Амстердаме у Эммануила Бомбеписта. Восьмое и девятое издания — оба во Франкфурте на Одере, были предприняты Михаилом Гоштальком в 1697 г. и Сигизмундом Яблонским (закончено в Берлине) в 1721 году. Они копируют издание Базельское но уже с прибавлением трактата Абода Зара (об идолопоклонстве, под каковым евреями разумеется, и даже главным образом, — христианство), которого не пропустил Марк Моринус. Наконец, десятое издание Талмуда было начато в Амстердаме (1714 г.) и закончено во Франкфурте-на-Майне (1721 г.). Оно, в свою очередь, не содержит многого, запрещённого в Базеле. Далее стали печататься ещё и ещё издания Вавилонского Талмуда: в Зульцбахе, Диренфурте, Славуте (Польша), Вене и пр., обращающиеся больше всего среди польских евреев. Своеобразный интерес этих изданий заключается в указании пробелами мест, соответствующих запретам Цензуры. Сами же пропуски этого рода частью восполнены другими талмудическими сборниками, частью усердно приведены в специальной еврейской книге “СейдерТадайдоль”, частью, наконец, в талмуд-торах, хедерах, бесс-гамидрамах и иешибо-тах даже сейчас преподаются устно. Независимо от указанных, существуют издания, отпечатанные в Фессалониках, Константинополе и т. п., но они, как ординарные, не представляют особой ценности. Не следует забывать, однако, что всякий Талмуд — святыня для еврея и сообразно с этим хранится в самых тайниках его библиотеки.

Резюмируя, отметим, стало быть, что самыми полными и наиболее точными должны быть признаваемы четыре издания Талмуда: а) Венецианское — Юстиниани, б) Краковское — 1605 г., в) Амстердамское — 1646 г. и г) частью Амстердамское, частью Франкфуртское 1714—1721 г.

IV. От изданий естественно перейти к переводам Талмуда.

Перевода Гемары ни на какой иной язык не существует.

Мишна же была переводима: впервые и сполна — по латыни Суренгузиусом (Амстердам, 1698—1703), равно как почти что полностью — на итальянский, французский и немецкий языки, а в самое последнее время, да и то лишь отчасти — по английски. На русский язык недавно перевод её сделан Переферковичем. В выдержках некоторые тексты Мишны и Гемары приводятся у Чиарини (“Talmud de Babylone”), а в наилучшем, подробном конспекте, с немаловажными подлинными цитатами критически рассматриваются у Эйзенингера (“Entdecktes Judenthum”, 1711 г.”).

V. Содержание Талмуда после всего уже сказанного не требует подробных указаний. Прежде всего — это sui generis иудейская энциклопедия по богословию, праву, истории, политике, географии, парфюмерии, медицине (в учении о “кошер” и “треф”, т. е. чистом и нечистом), астрономии (по определению времени Пасхи и летоисчисления вообще), астрологии, магии и чернокнижию вообще. Не следует терять из вида, что если Талмуд есть душа еврея, то Каббала — душа Талмуда. Это не только аккумулятор либо хранитель иудаизма, но и образователь его у иноплеменников. Так, по удостоверению Леруа Больё (“Israel parmi les Nations”), будучи племенем весьма смешанным, еврейство заключает и некоторые элементы, у которых по крови нет почти ничего иудейского, например: евреи-блондины, без сомнения, славянского происхождения, а евреи-чёрные на Малабарском берегу, негритосы.

Не излишне отметить далее факт телесной связи не только между возникновением Реформации и расцветом иудаизма в Европе, а в частности, между Кромвелем и евреями в Англии, но и, в особенности, между сынами Иуды и последователями Кальвина либо Цвингли в Швейцарии, равно как между кагалом и квакерами С. Америки. Замечательно, что сосредоточение протестантов на Ветхом Завете и его “свободное” толкование производит ту же наклонность к торговле деньгами и такой же ростовщический дух, что и у членов “избранного” народа…

С другой стороны, современное нам ожидовление целых классов и даже народов Европы говорит в данном отношении само за себя.

Параллельно сему идёт, неуклонно развиваясь, и ожидовление масонства, первородный грех которого, на ряду с космополитизмом, заключается, конечно, в его талмудической же беспринципности. Заражение иудаизмом подчас наблюдается в этой сфере и при таких ярких обстоятельствах, какие мы видим, например, у Адриано Лемми. Итальянец (из Ливорно) и католик, он за мелочные мошенничества был в 1849 году осуждён Марсельским судом на полтора года в тюрьму, но бежал в Константинополь. Здесь он сошёлся с евреями… и корысти ради подвергся обрезанию. Сблизился с Кошуом, равным образом скрывшимся от венгерскою суда, как обвиняемый в том, что обокрал венгерскую графиню, у которой был на содержании. Через Кошута познакомился с Мадзини и перебрался в Италию, где стал масоном. Разумеется, участвовал в революциях и деяниях анархических вообще. Пробираясь засим всё выше, Лемми при содействии евреев и масонов министров Криспи, Мадзини, Гримальди стал в 1893 г. гроссмейстером Великого Востока Итальянского, а затем через интриги, подкуп и другие преступления добился после смерти Альберта Пайка перенесения из Чарльстоуна (С.-А.С. Штаты) “Верховного Догматического Совета” Палладистов в Рим — поближе к папе и открыл служение Люциферу. Когда Джузеппе Кардуччи, профессор в Болонье и поэт, написал такому новоявленному Богу гимн, Лемми ввёл пение этого гимна в церемониал масонства в Италии. “Il y a deux ennemis dans mon coeur, — Dieu et la France!…” — провозгласил, наконец, Лемми и умер, передав гроссмейстерство уже некрещёному еврею Натану, оказавшемуся на радость папскому престолу и римским городским головою!…

Талмуд далее есть центр тяготения иудаизма, такое средоточие, которое с целой системой спутников (франк-масоны, социалисты, шаббесгои вообще) неудержимо стремится к таинственному созвездию в пространстве времён, неугасимо сверкающему, однако, в сознании Израиля, как эмблема всемирного господства. Наконец, это — вместилище неутомимой злобы и мстительности против христианства, дерзнувшего посягнуть на “божественную” монополию по эксплуатации мира, присвоенную сынам Иуды законодательством Синая…

Заключительный же момент развития иудейской мизантропии состоит в лютом презрении ко всему человеческому роду. В своих молитвах евреи призывают всяческие беды и проклятия на голову чужеродцев и молят своего Иегову о быстрейшем истреблении их. Глубоко заблуждался бы, впрочем, тот, кто допустил бы, что сыны Иуды, по крайней мере, любят и почитают друг друга. “Все евреи за одного и один за всех!” — таков, действительно, их первый коренной девиз, но он построен на эгоизме и расчёте, а вовсе не на любви. И волки, атакуя путников, действуют сообща. Когда одни хватают за морды лошадей, другие норовят прыгнуть в сани или схватить жертву ещё на бегу, но это не мешает им растерзать любого из своей же стаи, как только он бывает ранен…

Еврейство — стая охотящихся волков!

Не давая пощады гоям, оно логически не смеет щадить и своих ам'гаацеров…

Бесподобное преимущество и неподражаемый залог успехов такой охотничьей кампании усматривается, между прочим, в следующем.

Если среди иноплеменников — англичан, русских, немцев либо французов, двое, положим, задумают обмануть или ограбить третьего, то им, во-первых, надо условиться; во-вторых, обеспечить исполнение договора и, в-третьих, оправдать соглашение на практике. По всё это далеко не так просто. Предусмотреть случайности нельзя; внушить одинаковое всем искусство и усердие невозможно; оформить, например, у нотариуса, преступный договор немыслимо; полное обеспечение безнадёжно; уверенность, что не произойдёт ссоры при дележе, ничтожна… Ясно, что “охотники” из roe в могут не сговориться, столковавшись, не решатся, а приступив к осуществлению, остановятся, либо, наконец, перегрызутся из-за добычи. Увы, ни одного из этих шансов нет у гоя либо акума[58], когда на него охотятся евреи.

Договариваться им не о чем, так как при любых обстоятельствах все они глядят на “дело” одинаково. Даже репетиции не требуется. Соберите кагал, махните палочкой — и он сразу возьмёт аккорд. Вырабатывать метод действия также не надо, ибо всякий из них уже во имя собственного достоинства желает быть виртуозом. Солист или член оркестра, он, всё равно, действует не только за страх, а и “за совесть”. Споров о “гонораре” возникнуть не может, ибо ради “чистоты” в работе и для безусловного устранения споров таковой делится поровну. В заключение, — “объакумить” при дележе еврей еврея не осмелится, так как знает, что это — государственная измена всему Израилю, а потому влечёт за собой неумолимую кару (см. у Брафмана в “Книге Кагала” о “хереме”, “тайных преследователях” и пр.). Таким образом, совершенно понятно, как опасен для “поганых” и какими прелестями для членов самого “избранного” народа чреват хотя бы один только, следующий (цитируем буквально) закон в Талмуде (см. Мордехаи в тр. Кефубоф; Шулх. Ар., Хош. га-Миши. 183, Хага).

“Когда кто-нибудь[59] имеет дело с акумом и приходит другой и помогает ему, обманывая акума в мере, весе или числе, то они делят прибыль между собой, безразлично, — намерен ли он был помогать за деньги или даром”.

В этом законе лежит центр тяжести гешефтмахерства иудейского и несокрушимая гарантия от “зависти” гоев, потому что, через одно его применение, уже никакая конкуренция с их стороны противиться кагалу не в силах.

Сказанным мы поневоле ограничиваемся, ибо, удаляясь в содержание Талмуда, пришлось бы одной этой теме отвести целую книгу.

А дабы не оставалось сомнений, чего “избранному народу” нельзя не ожидать от “предательских” разоблачений и каково собственное понятие сынов Иуды о существе Талмуда, приведём, на справку, несколько узаконений, сюда относящихся.

“Бесстыдствоэто королевство без короны” (тр. Песахим, 113 а). “Оно приводит к цели даже против воли Божией” (Санхедрин, 105

а) “Ты не должен ни повторять в слух того, что установлено в законе писанном, ни записывать того, что относится к преданию устному” (Гиттин, 180 б) “Воспрещается открывать не-еврею тайны Закона. Тот, кто окажется в этом виновным, совершит то же самое, как если бы он разрушил целый мир” (Ялкут Хадаш, 171, 2) “Если еврей будет призван для разъяснения какого-нибудь места из раввинской литературы, то он повинен дать истолкование ложное, дабы, действуя иначе, не оказаться дерзким пособником к обогащению неевреев познаниями в творениях раввинов. Кто нарушит это предписание, наказывается смертью” (Дибре Давид, S 37). “Следует и надлежит присягать ложно, когда неевреи спрашивают нас, — содержится ли что-нибудь против них в наших священных книгах? Тогда мы обязаны утверждать под присягой, что не содержится ничего, ибо они, конечно, пришли бы в негодование, если бы могли узнать истину” (Шаалоф Ут-шубоф, бин ян Шелома, часть Иоре де'а S 17). “Нееврей, который интересуется законами евреев, либо изучает их, заслуживает смерти” (Санхедрин, 59 а; Шагига, 13 а). “Согласно с этим, воспрещается еврею обращаться к нееврейскому суду”, (Гиттин, 88 б; Шулх. Ар. Хош. га-Мишп., 26, 1; Турин Хош. га-Мишп. 26, 7; Яд Кхазака IV, 26 и т. п.), так как этот суд не может разрешить еврейское дело правильно, не зная Талмуда, ознакомление же с, этим последним безусловно и строжайше неевреям запрещено” (Баба-Камма, 38, 1). “Гой и раб не способны давать свидетельские показания” пред еврейским судом, конечно (Шулх. Ар., Хош. га-Мишп. 3—1, 19).

VI. Таковы с принципиальной точки зрения итоги, подводимые Талмуду собственным его текстом, т. е. самим еврейством.

Определяясь идеей и сущностью этого кодекса, проистекающий отсюда вывод удостоверяется, с другой стороны, всей жизнью сынов Иуды при условии, что сила вывода развивается тем неодолимее, чем больше станем мы вглядываться в факты, т. е. чем внимательнее будет анализ деятельности, стремлений и замыслов иудейских.

В строгом намерении обосновываться, главным образом, на реальной почве и руководствоваться положительными сведениями, мы шли до сих пор и постараемся не оставлять этого метода впредь. Но, как это вполне очевидно, мы на каждом моменте исследования, не можем суммировать факты в произвольных количествах, каким бы объёмом их ни располагали. Ради цельности и стройности картин, мы обязаны уважать чувство меры, иллюминируя сказанное лишь, по возможности, яркими данными. Так, следовательно, завершая повествование о Талмуде, мы должны поступить и сейчас.

По нашему убеждению, довольно пока ограничиться здесь хотя бы одним, но вразумительным примером. Мы имеем в виду роль талмудизма в так называемых “либеральных” профессиях, а в частности, на поприще ожидовления адвокатуры. Верность приёма раскрывается как из утверждения евреев, что они едва ли не монополисты либерализма, так и из формального сродства, по иудейским понятиям, талмудической и адвокатской сферы, что, впрочем, совершенно естественно, ибо куда проникнут евреи, там духовная трава не растёт…

Ещё древние римляне сознавали, что свобода толковать законы равносильна праву издавать их вновь. Как же столь “практическая” мысль могла бы ускользнуть от внимания лукавых детей Израиля? Однако, древний Рим понятия не имел о Иерусалиме, как средоточии талмудизма, и никогда не приходил к тем крайностям заключений из главенствующей посылки, до которых “возвысились”, если так можно выразиться, таннаи, амораимы, гаоны, талмид-хохимы и их последователи. С другой стороны, если под гнётом жестокой действительности в сознании древних явился мрачный афоризм “leges sunt in schola virgines, in Joro meretrices!”, то он никогда и нигде кроме еврейства не извращался в уравнивании обеих своих половин, как неизменный и для школы принцип. Это, прежде всего, усматривается в той insolentia Judaeorum, с которой учителя “избранного” народа под предлогом толкования закона не только уже перед детьми расстреливают его смысл, а и вводят обратные постановления. Но arrogantia иудеев этим не довольствуется. Она себе требует далее ореола подвижничества и добродетели, апофеоза благотворения и гениальности. Пронося контрабандными путями заразу тяжкого и глубокого нравственного разврата, подделывая всё и вся вокруг, посевая невежество и лицемерие, рабскую приниженность, ложь, цинизм и тьму, кагал баррикадирует заранее через захват общественного мнения “экспроприацией” в свою исключительную пользу как печатного, так равно и устного слова, т. е. последнего средства защиты обездоленных гоев. Пресекая, таким образом, сопротивление в зародыше, сыны Иуды яснее, чем кто-либо иной, разумеют, что параллельно с этим, они завладевают “либеральнейшими” из областей человеческой деятельности и деспотически принуждают их служить угнетательным целям Талмуда. По этому направлению адвокатура играет особо выдающуюся роль. Тиранизирование её иудейством равносильно подчинению видам кагала уже не одних судебных учреждений, а и всей вообще системы государственного управления — вплоть до парламента, так как именно адвокатское сословие влияет повсюду, рекрутируя собой народное представительство, ведёт иудаизм, как своего владыку, и на вершину власти…

Отсюда разоблачаются пружины, которыми через предательство свободы иудеи, согласно велениям Талмуда, “гнут в дугу” самую независимую из интеллигентных профессий, жонглируют тайнами правительства и частных лиц, присваивают средства к жизни, отнятые у торговли, промышленности и земледелия, ведут к обнищанию и погибели отдельных лиц, товарищества, профессии и народы, а в довершении столь беззаветного служения “правовому порядку”, принуждают адвокатуру служить примадонной кагала либо для возвеличивания палладинов Мишны и Гемары, искореняют истинных представителей адвокатского сословия, заменяя их наиболее занозистыми из своих талмиде-хохамимов.

VII. Предпослав изложенное, мы обращаемся к самому, быть может жгучему вопросу современной русской интеллигенции, как его кровью сердца, поставил на очередь М. О. Меньшиков, в “Новом Времени”, 7 января 1912 г. (№ 12867):

Еврейский террор

“Говоря о невероятном загрязнении русского суда еврейской адвокатурой, я пользовался данными, любезно доставленными мне одним русским присяжным поверенным. Красноречивы данные, но ещё более знаменательно письмо, при котором они присланы.

Вот выдержка из этого письма, похожего на крик утопающих:

“Ради Бога, ради святой правды, проявите своё участие к судьбам русской адвокатуры, напишите статью, обрисуйте в ней картину ужасающего засилья, испытываемого нашей адвокатурой от невероятного заражения её еврейством. На тысячу помощников присяжных поверенных в Петербурге больше 800 евреев… Присяжные поверенные — евреи сюда не входят, но и их подавляющая масса. Почти вся работа в их руках. Русские, за исключением весьма немногих, работающих самостоятельно и принуждённых, однако, самым пошлым образом заискивать у евреев, в небольшом количестве кое-как перебиваются, а масса молодёжи бьётся, как рыба об лёд, и бедствует непомерно. Ничем протеста выразить нельзя. Организовать какое-нибудь противодействие невозможно, так как каждому русскому грозит еврейский эшафот!…

Министр юстиции месяца полтора назад внёс в Сенат запрос о разъяснении некоторых законов, которое могло бы повлечь за собой ограничения для евреев-помощников, но дело оттягивается и неизвестно ещё, чем кончится…

В частности, убедительно прошу вас посвятить долю вашего внимания назревшей необходимости преобразовать адвокатское сословие так, чтобы русским адвокатам были даны элементарные гарантии свободы слова и мысли, когда они захотят отстаивать своё положение, а то в настоящее время ни один русский адвокат не смеет слова пикнуть, если не пожелает по вздорному поводу быть выкинутым из сословия и материально этим раздавленным, а помощник может и совершенно не быть принятым в присяжные поверенные. Конечно, когда дело касается Булацеля, то совет осторожен, так как за него есть кому постоять, — такая кость им не по зубам, но и кроме Булацеля есть масса людей, желающих быть искренними и не дрожащими за кусок насущного хлеба людьми, а не бессловесными животными на поводу у Хаимов и Мошек. Мы, русские адвокаты, желаем, чтобы хотя бы слабое эхо манифеста 17 октября о свободах пронеслось и в адвокатуре.

Мы просим хотя бы маленькой конституции взамен крепостного засилья у евреев…”

Совсем отчаянное по тону окончание письма я уже не привожу. Итак, вот “до чего мы дожили, Россияне!” При благосклонном бездействии государственности нашей, явно растрачивающей нашу национальность, в позорную кабалу евреям попадает одно русское интеллигентское сословие за другим. Заметьте: оказывается в кабале не одно лишь тёмное и беспомощное простонародье, опутываемое еврейскими ростовщиками и фальсификаторами. В иудейское рабство идут сословия наиболее свободные, сильные, сравнительно достаточные, образованные, ближайшие наследники разлагающихся старых сословий — дворянства, духовенства и чиновничества.

Мне уже приходилось писать о постыднейшем рабстве, в котором пребывают у евреев очень многие русские писатели и публицисты, иногда даже талантливые, даже со старыми, заслуженными именами. У меня хранится трагическое письмо когда-то очень известного и остроумного критика, который много лет украшал собой радикальные журналы, но в чём-то согрешил перед евреями. В результате на него был наложен херем, лишение хлеба и воды, т. е. абсолютный редакционный бойкот, и бедный старик с толстыми томами своих сочинений принуждён теперь ютиться чуть ли не в каморке, сдаваемой от дворника. Писатель этот и сам либерал, стало быть, писать в “реакционной” печати ему трудно, а вся левая печать, т. е. подавляющее большинство, увы, в руках евреев. У меня хранится и другое письмо, одной очень известной когда-то беллетристки, тоже погрешившей чем-то перед жидами и выброшенной из литературы, буквально так, как жиды-адвокаты выбрасывают строптивых русских из адвокатуры. На моих же глазах прошла многолетняя пытка, которой был замучен евреями очень талантливый писатель B. Л. Дедлов (Кигн). Он огорчил чем-то евреев еще в покойной “Педеле”, и уже тогда еврейская критика смешивала его с грязью или бессовестно замалчивала, а с гибелью “Недели” Дедлов оказался вне возможности где-нибудь печататься. Консервативные “толстые” журналы, в свою очередь, загублены евреями.

Мне доводилось не раз слышать, сколько унижений приходится испытывать не одним начинающим русским писателям в еврейских редакциях. Какой-нибудь Мордка Срулевич Гевалтмахер, засев в пышный «редакторский кабинет”, устраивает приемы просителей, точно премьер-министр печати. Один за другим российские писатели, иногда с древними дворянскими фамилиями, подходят на цыпочках к кабинету, робко приотворяют дверь, говорят подобострастным тоном, бледнеют, молча и выслушивая наглые замечания, часто дерзости.

Ведь нет на свете ничего беспощаднее одолевшего, торжествующего жида!

Немногие русские писатели сохранили достаточно мужества и чувства чести, чтобы осадить зазнавшегося хама. Большинство, угнетаемое материальной нуждой, сознательно идёт в еврейскую кабалу. Они обрекают себя на низкое подслуживанье и ежедневные щелчки по носу, как все попавшие в неволю, из которой уже нет выхода…

Sunt lacrymae rerum, — et mentem mortalia tangunt!…

Выход-то, конечно, всегда есть, но его не видят по русской лени и бесхарактерности писатели, очутившиеся в еврейском загоне, даже не ищут выхода. Они безотчётно стараются приспособиться к скверному положению, они глубоко прячут в себе русскую душу, русское сердце, остатки веры в величие своей родины и родного народа. Они даже сами облекаются в приятное жидам глумление над всем русским, начинают оплёвывать отечество и русский национализм, с яростью худо кормленой цепной собаки хватают за икры каждого, кто подходит к их хозяйскому, т. е. еврейскому двору. Эта унизительная роль была бы нестерпима для христианской совести, но для усыпления последней евреи настойчиво внушают, будто всё, что стоит за евреев, — прогрессивно, гуманно, либерально, возвышенно; всё же, что против них, — есть дикость, варварство, тупоумие и низость.

Мягкотелые и мягкодушные русаки, попадая в еврейское гнездо, гипнотизируются ежедневным гвалтом. Они начинают, может быть, искренно думать, что, служа евреям, они несут службу России и человечеству. Всех, так называемых, жидовствующих и жидохвостов нельзя, конечно, считать низкими людьми. Есть между ними и сознательные подлецы, но большинство, надо думать, только слабые люди, слабые и характером и мозгами. До какого унижения приходится падать русским писателям, свидетельствует известная стычка г. Чирикова с Шоломом — Ашем!…

Нужно ли повторять, что не одна литература и печать захвачены евреями, а что участь эту разделяют все свободные профессии?

Врачи-русские жалуются, что евреи отнимают у них всю практику, вводя в естественную конкуренцию самые неблаговидные приёмы. За кулисами своей врачебной деятельности, они занимаются всевозможными коммерческими аферами, ростовщичеством, комиссионерством и торговлей разными снадобьями, нередко фальсификацией их, и это даёт им возможность брать за лечение такую плату, от которой русский врач отказался бы. Евреи-врачи особенно налегают на секретные и венерические болезни, на аборты и презервативы, на омолаживание старичков и старушек, на не совсем невинный массаж (так называемый, гинекологический) и т. п. В этих случаях гонорар их, смотря по обстоятельствам, принимает характер грабежа, причём болезни иногда нарочно растравливаются, чтобы лечить их без конца.

К услугам евреев-врачей еврейские же аптеки, рекламируемые ими и в свою очередь рекламирующие только евреев. Жиды-врачи нарочно прописывают очень дорогие лекарства и приборы, чтобы дать доход еврейским аптекам, хотя по ходу болезни могли бы прописать и очень дешёвые. Получая от еврейских аптек известный процент вознаграждения, еврейские врачи могут пускать, когда нужно, пыль в глаза своей бескорыстностью. Последняя подделывается для рекламы. Чтобы отбить у русских врачей практику, врач-еврей некоторое время лечит почти даром, Да что ему стоит полечить и совсем даром несколько бойких барынь, которые за это растрезвонят о нём по городу и составят ему известность? Еврейские врачи не гнушаются этим способом, как и иными, подкупать общественное мнение, пока не добьются цели, пока не выживут из данной местности всех русских “товарищей”.

В числе способов “борьбы за существование” практикуется и такой. Начинающий еврейчик-врач, попадающий в русское захолустье, поражает местных дам изысканностью костюма, чюдно-подвитой шевелюрой, “жгучими восточными” глазами. Он втирается в семьи, где жены находятся в периоде утомления своей верностью, и начинает лечить не столько насморки и инфлюэнции, сколько вообще “семейное счастье” пожилых дам. Простоватые русские мужья, как известно, узнали об этом занятии крымских татар-проводников через десятки лет путешествий их благоверных на дивный Южный берег. Даже глядя вытаращенными глазами (так называемыми “бараньими”) на любезные посещения их семей жгучими брюнетами-врачами, русские мужья не догадываются, откуда это у них дети начинают рождаться “с прожидъю”, по меткому выражению Л. А. Столыпина…

Особенными же покорителями небрезгливых дам, как говорят, являются еврейские дантисты, специальность которых требует приёма у них на дому. Очаровав нескольких простушек, врач-еврей быстро устанавливает моду на себя, создаёт хвост поклонниц, готовых за него вцепиться в волосы одна другой. Это даёт основание местной печати, почти везде еврейской, с некоторым чувством беспристрастия кричать об огромном таланте нового врача, о почти чудесных исцелениях, о громадном успехе, его в местном обществе и т. п. В конце концов, abge-machtl, — дельце сделано. Нищий еврейчик, может быть едва кончивший курс, может быть, с купленным или фальшивым дипломом, приобретает репутацию знаменитости, открывает роскошный кабинет, заводит “ассистента”, тысячных рысаков, а оплошавшие со своей “этикой” русские коллеги-врачи один за другим кладут зубы на полку…

Спросите с глазу на глаз русского деятеля любой иной профессии, например, русского актёра, певца: везде стоит тот же стон задавленных русских сил, с каждым днём уступающих еврейству свои позиции. С евреями невозможно бороться не потому, что они умнее, талантливее, энергичнее русских, а потому, что они пронырливее и бессовестнее нашего брата и, сверх того, пользуются огромной поддержкой всего еврейского кагала!

На что, казалось бы, свободная вещь — театральная сцена, — здесь талант налицо перед большой публикой, и соревнование могло бы быть вполне честное?…

Кому больше хлопает публика, тот, казалось бы, и премьер сцены.

В действительности же происходит следующее.

Если в талантливую русскую труппу втёрся посредственный еврейчик, то все русские таланты начинают бледнеть и тушеваться, а еврейская посредственность начинает расти и пухнуть в талант. Евреям более всех известны таинства клаки, возможность кучке молодых негодяев в райке сорвать успех одного актёра и создать триумф другому. В самый патетический момент, когда зал замирает в ожидании последнего жеста, последнего слова русского артиста, вдруг, кто-нибудь делает “а-пчхи!” или пищит ребёнком… Вот вам великое мгновение шлёпнулось в смешное. Публика вышла из транса, артист растерялся, то художественное “чуть-чуть”, в чём секрет искусства, спугнуто, и талантливейший исполнитель иногда убит наповал. Пусть все порядочные люди поймут, что это было злодейство со стороны презренной жидовской клаки, артист Иванов оскандален. Артисту же Ицкензопу, чуть он покажется, раздаётся гром рукоплесканий, ему бесчисленные вызовы, дешёвые цветы… Что вы поделаете с таким насилием, не предусмотренными никакими законами?

Это злодейство из театра переносится в местную печать, почти сплошь еврейскую. И тут талантливый Иванов или осмеивается, или замалчивается, а посредственному Ицкензону продолжаются дутые овации. Изо дня в день такая гнусная подтасовка мнений начинает иметь успех, ведь не все же ходят в театр, а из тех, кто ходит, далеко не все имеют мужество держаться своего вкуса. Газеты твердят, что Иванов бездарен, простодушный зритель боится признаться, что Иванов ему нравится. Все страшатся показаться профанами, поэтому нагло провозглашённая театральными жидками-репортёрами репутация и в самом деле становится общепринятой. В конце концов, на Иванова публика вовсе не идёт, зал пустеет, а на Ицкепзона публика ломится. Что делать, скажите, антрепренёру, если даже он и русский человек и если отлично понимает всю механику еврейской интриги? Приходится отпустить Иванова и на его место взять какого-нибудь Шулермейстера: по крайней мере еврейская печать будет задобрена.

А как только из одного еврея на сцене сделается два, то процесс выталкивания русских актёров начинает идти галопом. Кроме подлой еврейской клаки и еврейского репортажа, сами актёры-еврейчики начинают подкладывать русским товарищам всяческую свинью. Чаще всего кончается тем, что не только русские актёры, а и русская антреприза сживается со свету.

До чего дошло: даже императорская наша сцена, т. е. национально-русская, облеплена евреями — всевозможными Мейерхольдами, Флексерами и т. п., тщательно выдвигающими своё племя и свои взгляды на искусство. Императорская же консерватория состоит сплошь из евреев в такой степени, что скоро уже совсем не будет в России русских музыкантов и певцов.

Прочтите список учащихся и вы подумаете, что это вовсе не консерватория, а — хедер!…

О страшной силе внедрения еврейства в промышленность и торговлю говорилось слишком много и об этом нельзя писать вскользь.

На этот раз мне хотелось отметить, что даже самым свободным, самым просвещённым сословиям в России приходит конец. Уж если русские адвокаты взмолились об элементарных гарантиях свободы слова и мысли, если они стоном кричат об “еврейском эшафоте”, на котором погибают русские репутации и карьеры, так что же говорить о менее крупных профессиях? Они гибнут молча. Что касается адвокатов, они были издавна наиболее либеральным классом, они поработали больше всех для русской свободы, и что же вышло? Теперь им первым приходится вымаливать у евреев “хотя бы слабого эха свобод, провозглашённых 17 октября”, вместо крепостного засилья у жидов. Подобно тому, как евреи-студенты дерзко верховодят огромной толпой русских студентов и делают последних пушечным мясом мятежа, евреи всех профессии тиранизируют своих русских товарищей и держат их в постыднейшем моральным рабстве…

Чего смотрит правительство, спросит иной читатель по неискоренимой привычке заглядывать за занавес Изиды? Я не скажу, чтобы за этой занавесью была пустота, но в смысле высшей государственной политики там царит то же изнеможенье, что и по эту сторону занавеси. Овладев постепенно свободными сословиями и узурпировав общественное мнение, евреи не были бы роковым племенем, если бы не попытались захватить в свои руки и национальную власть в России.

Прошло четыре месяца после предательского убийства П. А. Столыпина, и теперь уже слишком очевидно, что этим убийством евреи достигли многого, весьма существенного, а может быть и всего, чего захотели. Во-первых, ненавистный и осмелившийся противиться евреям представитель власти снят со сцены. Самая крупная фигура политической России убрана. Во-вторых, произведено то терроризирующее впечатление, какое евреи желали. Мордка Богров, — украшение еврейской адвокатуры, заявил, что только страх вызвать еврейский погром остановил его от покушения на жизнь Монарха. Убивая же первого министра, очевидно, он не боялся за такие последствия: он знал, что русское правительство ни за что не допустит погромов, и… он не ошибся.

Но если всё это так, то с 1 сентября устанавливается бесцеремонный террор евреев над русскими министрами. Министров нельзя выбрасывать из сословия, как русских адвокатов, нельзя лишать их практики и куска хлеба. Министров нельзя бойкотировать, как русских писателей, врачей, актёров, музыкантов, нельзя их слишком уж нагло оплёвывать в печати и обволакивать их репутацию грязной клеветой…

Ну что ж, у евреев остаётся ещё одно средство против неугодных им министров, почти безнаказанное: именно то, что они применили к несчастному П. А. Столыпину.

Его убрали… И посмотрите, какая благоприятная для евреев сложилась атмосфера, какого могучего защитника своих интересов они приобрели, и как сразу национальная волна пошла на убыль!…

Разве это не террор над нашей государственностью?

Увы, великий народ наш всё ещё не замечает, до какого позорного и опасного унижения дошёл он!…”

VIII. Указ, внесённый Эздрой из кабинета Артарекса, был дан по ходатайству Эсфири, которая пользовалась благоволением царя. Получив этот указ, которому иудейство обязано своим спасением и существованием до сего дня, Эздра, по справедливости именуемый евреями вторым законодателем избранного народа, не только восстановил храм, но и построил, увы, на государственный же персидский счёт, новую цитадель Иерусалима, возвёл и укрепил его стены…

Окончательно же свой вид иудаизм принял уже после Эздры. Деятельность “Совета Великой Синагоги” представляла лишь переход от Торы к Талмуду (Вебер, Всеобщая история, I, 778).

Этот официальный “Совет”, сделавшийся позднее неофициальным “кагалом”, создал нынешних евреев. В течение каких-нибудь полутораста лет “Совет” при коварно задуманном уставе приобрёл значение верховной власти иудейской. В талмудическом же трактате “Иома” открыто значится, что члены “Совета Великой Синагоги” своими стараниями и умением “восстановили древнюю диадему”, т. е. славу, величие и красоту Израиля. По своему существу, но ещё в несравненно большей мере, соответствуя ордену иезуитов, учреждение это действительно достигло блестящих результатов, так как ему удалось из бродячих, строптивых, рассеянных по всей земле сынов Иуды создать тесно сплочённое политическое братство на религиозной подкладке, братство, — не знающее отечества, но беспримерно могучее сознанием своего племенного единства. Даже в этом отношении, т. е. в смысле оборудования своего механизма, не говоря уже о самом его применении, “орден евреев” перещеголял орден иезуитов.

Таковы были ближайшие результаты “скромной” просьбы, поданной через Зоровавеля Киру “бедными” еврейскими изгнанниками о дозволении им возвратиться на родину для жертвоприношений Иегове.

Этой просьбой, как доказал ход событий, маскировался, однако, затаённый умысел восстановить царство иудейское. Обдумывая историю евреев, мы не можем не заметить вообще, что их руководители упорно стояли на страже национальных интересов Израиля. Направляя его жизнь но тому пути, который давал ему большие возможности обособляться. Они вовремя устраивали громоотводы там, где предвидели грозу для своего народа. Коноводы иудейского центра, меняя свои названия и титулуясь то тувами, мангигами или парнсссами, то таннаями, аморами или гаонами, то раввинами, берероимами или цадиками, неизменно пребывали фанатическими ревнителями иудаизма. Пользуясь таинственностью и замкнутостью их быта, а равно и незнакомством иноверческих правительств с жизнью детей Иуды, эти кагальные вожаки нередко умели изрекать устами названных же правительств такие законы, которые надолго оживляли еврейство и вливали в него новые силы для успешной борьбы против той же самой государственной власти, которая их облагодетельствовала в целях тиранизирования коренного населения эксплуатируемой ими страны.

IX. Вспомним ли мы об фактах древнейшей истории евреев, каковы мероприятия тайных советников, Иосифа в Египте или Мардохея в Персии, обратимся ли к новейшим временам, где мы встречаемся с отменённым лишь 70 лет спустя узаконением кагалов (в 1772 и 1776 годах; II. С. 3. т. XIX № 13805 и г. XX № МЛ22), либо с предложениями великого польского сейма в 1788 году обуздать евреев, столь плачевно низведённые к нулю лукавством Симона Вольфа, или, наконец, с наполеоновским санхедрином, который был созван для коренной реформы еврейства в смысле его ассимиляции с французами, но со временем развился, наоборот, в Alliance Israelite Universelle, мы постоянно видим одно и то же: еврей остаётся евреем. Никогда он не был и никогда не будет верным сыном иноплеменного государства, никогда не признает он другого отечества, кроме Палестины…

Так было всегда и буквально то же самое мы наблюдаем в настоящее время. Сейчас главнейшими праздниками у евреев являются: Рошь-Гашана (новый год) и Иом-Кипур (день отпущения). Восстановление павшего царства и возвращение политической свободы занимают первое место в духовном миросозерцании евреев, именно в день Нового года, а мусаф-рош-гашана, т. е. молитва, знаменующая идею этого праздника, усугубляясь талмудическим обрядом текиат-шофер трублением в рог, оказывается самой разжигательной и самой патриотической, в еврейском смысле этого слова. С другой стороны, в грозный день Иом-Кипура читается молитва “кол-нидре”. По обстановке и благоговению, с которыми евреи приступают к ней, всякий наблюдатель невольно должен был бы заключить, что “кол-нидре” образует центр годичного круга иудейского созерцания и синагогального молитвословия. Но, вслушиваясь в слова “кол-нидре”, весьма нетрудно убедиться, что при столь торжественной обстановке и при общем яко бы глубоко религиозном настроении совершается собственно не молитва, а единственный в своём роде акт всенародного отречения от обетов и присяг, которые были совершаемы каждым из присутствующих в течении предшествующего года и которые будут совершены им в наступающем году. Еврейский формализм доходит в этом случае едва ли не до своего апогея: грехи перечисляются в алфавитном порядке!… С приближением же ночи, когда молитва уже отходит, раздаётся опять тот же патриотический сигнал, кагальный трубный звук, а “народ” оглашает синагогу восторженными кликами: “Лешана габаа Бирушелаим!” т. е. “На будущий год,в Иерусалиме!” (Брафман, “Книга кагала”).

При этих условиях ясно, каков именно патриотизм евреев и чего может ожидать от них всякий другой народ, в среде которого они живут и трудом которого питаются[60].

X. Как руководитель и вдохновитель национального миросозерцания, Талмуд есть самое крайнее олицетворение еврейского патриотизма. Это, как нами уже было замечено, — аккумулятор иудейства, хранитель и сберегатель его горделивой субстанции. Прикрываясь религиозными побуждениями, еврейство преследовало в эпоху создания Талмуда не столько религиозные, сколько именно свои экономические, социальные и политические задачи. Тогда, как и в наши дни оно прежде всего являлось губительным социальным фактором, а если плакалось, как оно плачется и теперь, на свои яко бы вероисповедные невзгоды, то единственно потому, что не хотело и не хочет обнаружить истинного характера своей же собственной экономической тирании. История знает такие народы, которые делали религию слугой своей политики; еврейство же, выразившееся в Талмуде, всегда рассматривало свою политику, как национальную религию, и остаётся на этой именно точке зрения доныне.

Наряду с указанными политическими причинами возникновения Талмуда, были ещё и психологические. Глубокие раздоры, волновавшие иудейский мир в рассматриваемый период времени, отразились с особенной силой на упадке влияния духовенства, установленного Моисеем. Потомки Аарона и Леви, коганы и левиты, были сначала оттеснены книжниками и саддукеями, а затем фарисеями, которые и стали главными авторами Талмуда. Отвергнув законных священников и судей, евреи совершили столь радикальным образом коренной переворот в своей среде. Построенный на лжи и презрении к труду, преисполненный безнравственными и анархическими тенденциями, цинически враждебный всяким идеалам и поклоняющийся только богатству, Талмуд есть исчадие самой презренной из всех революций, когда-либо унижавших человеческий мир своими глупостями и кровопролитием!

Изуверство и наглость, утончённая казуистика и бездушный формализм в связи с глубоко-революционным духом и с жалким научным невежеством, — таковы были основные черты секты фарисеев. Не останавливаясь ни перед какими измышлениями своей фантазии, подтасовывая обычаи, изобретая скаберзные легенды, придумывая самые нелепые методы толкования закона по своему произволу и для захвата власти стремясь обратить его в нечто недосягаемое для обыкновенных смертных, фарисеи выработали настоящую квинт-эссенцию беспринципного иудаизма — Талмуд, с его непременной спутницей Каббалой. Создав это невероятное произведение фанатизма и самопоклонения, они дали своим преемникам, морейнэ, раввинам и разным талмиде-хохамимам, бесконечные темы для дальнейших мудрствований в той же заколдованной сфере и навеки обрекли еврейский ум на бесплодие, а еврейскую душу на жестокость и эгоизм.

Ещё ранее утраты Иерусалимского Храма евреи сами уничтожили священническую должность и, таким образом, была потеряна не только внутренняя, но и внешняя форма Моисеева здания. С дальнейшим же развитием раввинизма из фарисейства и при условии, что закон Моисея вовсе не упоминает о раввинах, само название коих появилось лишь во времена Гиллеля (Бал Арух), еврейская религия, если она ещё может гак называться, совершенно удалилась от своего первоисточника, а теперь меньше всего на него похожа. (См. Карасевского, — “Критический разбор Талмуда” и др.).

Наконец, одним из важнейших, хотя и невольных, стимулов развития Талмуда явилось христианство. Питая неутомимую злобу к новой религии и не видя в ней ничего, кроме “дерзкого” отрицания ею еврейства, фарисеи направили на христиан весь яд своего презренного мракобесия и всю мерзость самой бессмысленной клеветы. Эта вопиющая борьба фарисейства против христианства навсегда запечатлелась в Талмуде и служит вечным позором для нынешних евреев-раввинистов, так как они всецело усвоили себе предательски свирепое учение фарисеев и, что всего ужаснее, рассматривают его, как закон, данный самим Иеговой!…

Негодуя пред явно безумными изречениями Талмуда относительно христиан, мы обязаны, с другой стороны, иметь в виду, что в языческой древности евреи вели обширную торговлю идолами, подобно тому, как это делают, к стыду своему, даже теперь англичане в Индии и Австралии. Не здесь ли надо искать один из мотивов ненависти жидов к христианам? Не отсюда ли возникли у сынов Иуды связи с жрецами, заклинателями, магами, астрологами, авгурами, ау-руспиками, куртизанками, гистрионами, гладиаторами, актёрами на религиозных празднествах, фабрикантами и языческими торговцами идолов, а затем и со всякой тому подобной сволочью, которая рассматривала древний культ богов, как свою вотчину, и которая обыкновенно доставляла главный контингент для остервенелых скопищ, громивших христиан?!…

XI. Под руководством изложенного, мы легко усвоим себе смысл тех исторических дат и конкретных фактов, среди которых был составлен Талмуд.

Припоминая главные моменты его происхождения, мы видим, что это продукт деятельности халдейских евреев. Первые устои здания были заложены именно выходцем из Вавилона, раввином Гилле-лем, а последние, замыкающие части купола отшлифованы в том же Вавилоне кагалом, утвердившим Гемару. Затмив работу тивериадской академии и оттеснив на задний план её Иерусалимский Талмуд, авторы Талмуда Вавилонского не только извратили Бераитот, но в сущности отменили Палестинскую Мишну и навсегда приурочили всю жизнь еврейства к одной Вавилонской Гемаре. В окончательном результате оказалось, таким образом, что не только все усилия Набу-каднецара разрушить царство Иудейское, но и самое пленение в Вавилоне лишь возродили у евреев их первобытные национальные идеи и дали новый, чрезвычайно сильный толчок к современному развитию их коварного, таинственного, деспотического и беспринципного духа.

Впрочем, целые тома едва вместили надлежащее исследование о содержании и лжемудрствованиях Талмуда. Кроме того, после Эйзен-менгера (Johann Andreas Eisenmenger, Das Entdecktes Judenthum, Konigsberg, 1711), Мартина (Raymond Martin, Poignard de la Foi), аббата Чиарини (Bable Chiarini, La Theorie du Judaisme), а равно сочинений Пфефферкорна, Неофита, Пикульского, Чацкого, Вегензейля, Бартолоччи, Дюринга, Роулинга и других, нет оснований повторять вкратце то, что любознательные читатели найдут у названных авторов в строгой полноте и системе.

Заметим разве, что хуже всего досталось от кагала Эйзенмеигеру, который раньше других разоблачил тайны Талмуда и при том — с наибольшим талантом и с безусловной правдивостью. Точность его талмудических цитат удостоверена, как известно, тремя университетами, а в заключении, была признана и окончательным судебным решением.

Тем не менее, прежде, чем всё это было исполнено, сыны Иуды успели обмануть австрийского императора и уверили его, что Эйзеп-менгер оскорбляет христианство!… Его книга — плод двадцатилетних трудов — была, увы, за еврейские деньги почти вся уничтожена полицией, и сам автор едва избег плачевнейшей участи. Лишь в последствии знаменитый Тихсен (Tychsen) от имени действительных знатоков и учёных, резюмируя, подал мнение достаточно высокое, чтобы к нему не могли не присоединиться как неевреи, так и сами евреи и, в свою очередь, удостоверил следующее: “Извлечения, приводимые Эйзенмен-гером из еврейских классических писателей, переданы и переведены им с такой верностью, которая выше всякой критики. А так как сыны же Иуды считают преступным сомневаться в безупречности велений своих раввинов, то они и должны винить самих же себя, если образованный читатель, при всём желании, не может найти мёду в яде, истины в бессмыслице, снисхождения в нетерпимости, равно как видеть любовь и дружбу там, где упорствуют вражда и ненависть”.

Известно, далее, что, никогда не отличаясь сентиментальностью и почтительной стыдливостью, смотря на всё в жизни грубо, даже цинично, евреи обнаруживали эти качества не только по отношению к Эйзенменгеру, а и всякий раз, когда им приходилось бороться с разоблачениями. При других же обстоятельствах, они, наоборот, вовсе не находят оснований утаивать то первенствующее значение, которое они предают Талмуду, как излюбленному, основному фундаменту своего воспитания, мировоззрения и политики.

Самое понимание Талмуда по свойству его языка, по отсутствию гласных и знаков препинания, а также по иносказательности и умышленной туманности многих его мест — дело чрезвычайно трудное. Особенно затруднительно чтение Гемары, написанной на халдейском языке с примесью варварски испорченных греческих слов.

Удручённые опытом, сыны Иуды стали теперь ещё суровее и лицемернее, чем их лютые предки. Отсюда понятно, что талмудическая герменевтика должна представлять обширную науку. Действительно, ряд глубоко поучительных данных и весьма обстоятельное понятие о ней даёт Чиарини (Theorie du Judaisme), а Каббала, без знакомства с которой полное изучение Талмуда не мыслимо, лишь крайне усугубляет эти трудности.

Во всяком случае, чрезвычайно важным доказательством опасности талмудических принципов для гоимов и заведомости её для сынов Иуды служат два неизменных в еврейской истории факта: а) евреи всячески избегают прозелитов, между прочим, и потому, что боялись и боятся их нескромности, и б) они трепещут пред самой возможностью ренегатства в собственной среде, а потому сообща, жестоко мстят своим вероотступникам.

Таков Талмуд.

XII. В маленьком еврейском местечке Польши, Белоруссии или Галиции и на такой сцене, как Париж или Нью-Йорк, в сознании мелкого фактора-мишуриса, Сруля Наружнера или в сложном уме лондонского лорда-мэра Генри Аарона Исаакса, в области религии и в сфере гешефта, по отношению к израильтянам либо к иноверцам-гоям, Талмуд одинаково является всеразрешающей энциклопедией, равно обязательной во всяких случаях жизни, комбинациях, надеждах и помышлениях истинного еврея.

Написать конституцию еврейства, значит исчерпать Талмуд.

Для правоверного еврея найти выход из любого положения — это подыскать соответственное указание в том же Талмуде. Разобраться в чёрной душе фанатического талмудиста, Иуды-предателя, это — согласовать бесчисленные противоречия, вопиющие нелепости и лихоим-ственные извороты его учителей-раввинов Талмуда. С первого дня рождения и до могилы, закоренелый еврей вращается исключительно в талмудической атмосфере, ею одной дышит, претворяет и совершенствует её в самом себе и, наконец, завещает плоды своей пронырливости будущим поколениям таких же талмудистов, как он сам.

Уничтожьте все экземпляры Талмуда, и жиды напишут его вновь! Подвергните его цензуре, и они станут заучивать воспрещённые места наизусть, передавая их из поколения в поколение на словах, как это они делают и теперь по отношению к тем сатанинским клеветам на христианство и своим законам о гоях, которыми прямо или косвенно, явно или иносказательно, отличается Талмуд.

“Не для взрослых людей, а разве для малых, но злобных ребят написано это учение”, — говорил ещё философ Аверроэс (умер в 1217 г.), — “а затем разработано так, что последователей Талмуда нет возможности извлечь ни из жалкого невежества, ни из их глубочайшей безнравственности”.

Действительно, по всем своим признакам, Талмуд кажется произведением, возможным разве среди дикарей. Между тем, он появился в самый разгар греческой и римской цивилизации. Уже этим доказано с ясностью, насколько расовая вражда неизменно отделяла еврейство от всего остального человечества. Все усилия старейшин Израиля имели единственной целью сделать евреев непохожими на прочих людей.

Как бы эти люди ни были прекрасны и полезны учреждения других народов, они должны быть проклинаемы евреями.

Их Бог и религия, право и нравственность, надежды и замыслы, стремления и занятия, промыслы и праздники, нравы и забавы, жилища и платье, суды и календарь, наконец, сама пища, — всё должно иметь особый характер. Не отсюда ли и сказания о Левиафане с Бегемотом?!…

Ещё и сегодня те же чувства и те же упования вдохновляют охранителей иудаизма, когда на вопрос — с этими варварскими и развращающими предрассудками, как же вы рассчитываете на прозелитизм? — они дают всё тот же стереотипный ответ: “Это неизбежно для устройства ограды вокруг Закона, сохранение которого важнее, чем какая бы то ни было нравственность…”

XIII. Путеводная звезда евреев в течение двух тысяч лет, Талмуд, запечатлен в иудейском мозгу по закону наследственности. Он —исключительное умственное достояние, завещанное бесчисленным множеством поколений, которые бледнели и сохли над изучением талмудической премудрости и, наконец, воплотили её в себе. Евреи не только проникнуты, они пересыщены “священным” Талмудом. Ему обязаны они как идеей о своём превосходстве над всем остальным человечеством (что и делает их сильными), так и тем отсутствием всякого морального чувства, которое почти обезоруживает нас — до такой степени оно прирождено и непосредственно у еврея. Как насыщаемый морем песок с каждым новым приливом поглощает всё больше и больше соли, так и заражаемая талмудизмом душа с каждым новым поколением воспринимает изуверство всё в большей и большей мере.

Воспитываемый на Талмуде каждый из молодых евреев приобретает и некоторую долю юридической подготовки. Вступив в жизнь, он вносит талмудические понятия и приёмы в основание своих поступков, а затем, убеждаясь, что положительное законодательство страны, где он живёт, относится к его идеям отрицательно, он всячески начинает изощряться в обходе законов путём толкования по наставлениям, усвоенным в хедере или иешибофе. Чем же грозит ожидовление хотя бы одной адвокатуры?…

В изложенном заключается сущность Талмуда и еврейства. He-сравненное и неизмеримое превосходство “избранного народа” и совершенное бесправие гоев — два коренных устоя их взаимных отношений. Повторяем, не только еврей не способен de jure обмануть или ограбить гоя, а наоборот, сам гой заслуживает примерной, грозной кары за оскорбление еврейского величества, когда осмеливается лгать, будто ему что-нибудь может принадлежать. Отсюда ясно, почему для еврея весь вопрос — не посрамить Имени Божия, что по Талмуду значит именно — “не попасться”. “Il s'agit de prendre sans etre pris!…”

Достигнуть же безнаказанности возможно только двумя путями: а) заручившись покровительством власти, всё равно как, т. е. пронырством, шантажом, подкупом, влиянием соумышленников-гоев либо непосредственным участием сынов Иуды в самом правительстве. Причём первые два способа даже предпочитаются, как переносящие ответственность на других: б) собственными изворотами и ухищрениями, превратившимися у евреев в неподражаемый спорт и достаточно раскрывающими смысл того положения в Талмуде, что искусившемуся в ловкости сухим выходить из воды “талмид-хахаму” (талмудическому гешефтмахеру) дозволено всё, и, наоборот ам'гаареца, т. е. простака, не умеющего извратить “закон” произвольное число раз в ту и в другую сторону, позволяется даже в праздник “распластать как рыбу”.

Приписывая ежедневные занятия Талмудом самому Иегову и указывая, что даже Ему случается иной раз приглашать на консультацию знаменитых раввинов с земли, старейшины “многострадальной синагоги” явно показывают этим, какую важность они сами Талмуду придают, а с другой стороны, логически утверждают, что, по договору (завету), Иегова обязался возлюбить евреев и ненавидеть остальной мир. Но раз дело идёт о договоре, то еврей у себя дома, так как в “истолковании” для него нет препятствий, что, кажется, всякому известно.

Сохранение верховенства Израиля и ничтожества гоев суть принципы, для всякого еврея неприкосновенны. А если в той или другой кагальной реформе исчезнут несколько обветшалых, подчас забавных, обрядов, то не здесь, разумеется, смысл и корень Талмуда или его задач. Если в иные времена и эти обряды рассматривались, как “ограда Закона” для сохранения еврейства, то ныне результаты обусловливаются уже не такими путями.

Кто даст истинную панораму того, что еврейством уже содеяно, равно как и того, чем талмудический иудаизм ещё угрожает всему благородному и великому на земле?!…

Curnque foret Babylon, spolianda trophaeis, — bella geri placuit, nullos habitura triumphos!…

Шулхан-Арух

I. Древний мир оставил новому два юридических памятника: дигесты и пандекты Римского права, с одной стороны; Мишну и Гемару Талмуда, с другой. Но тогда как Римское право в качестве ratio scripta явилось образцом для всех почти законодательств Европы, Талмуд представляет собой обратный пример — того, как не следует писать законы нигде.

Не взирая на разработку иудейского права многими академиями и на протяжении веков, само еврейство не замедлило убедиться в хаотическом состоянии и практической непригодности того, что завещано таннаями, аморами и гаонами, сколько бы ни превозносили они самих себя и как бы ни украшались титулами недосягаемых мудрецов и светочей знания. По основному положению своему, иудаизм верит, что Иегова, собственными устами (Исход XI, 2; III, 20—22; XII, 35 и 36; Бытие XV, 14), благословил сынов Израиля на обман иноплеменников. Но и самая просвещённая критика, в текстах, по этому предмету цитируемых талмудистами, не может усмотреть что-либо иное, кроме намерения подменить упомянутым коренным тезисом иудейства то, что, уходя из страны фараонов, евреи принуждены были оставить вместо золотых и серебренных изделий, выпрошенных и полученных ими от египтян…

Вообще же говоря, не только о правдивом, но и о сколько-нибудь систематическом изложении предмета не могло быть и речи в Талмуде. Посему уже вскоре за окончанием редактирования текста аморами, замечаются попытки сделать этот многотомный и бессистемный сборник удобным для пользования посредством извлечений и контекстов. Однако, законодательный материал разбросан Талмудом в самом нелепом беспорядке, мысль постоянно и резко перескакивает с одного предмета на другой под влиянием всевозможных ассоциаций идей. Рядом с вопросами права на одной и той же странице укладываются законы о чистоте, а непосредственно за ними — то либо иное из многочисленных постановлений о субботе. В специальный же об этом трактат (Шабаф или Шабас[61]) внезапно попали даже законы о молитвенном бокале и пасхальном вечере… И так на протяжении всех 3.036 листов этого единственного в своём роде литературного памятника. Разросся же тяжкий объём Талмуда главным образом благодаря всевозможным рассуждениям исторического, мистического, поэтического и экзегетического свойства, а также вследствие бесконечности прений “учёных”.

В конспектах всё это сполна выбрасывалось из текста, а затем оставалось лишь изложение законов да обычаев в том порядке, в каком они находились на страницах самого Талмуда. Свидетельствуя о таком положении вещей, Переферкович (“Что такое Шулхан-Арух?”, Спб. 1899 г.) не может, вместе в этим, не признать, risum teneatis, что “возвышенный идеализм древнего Израиля” заменился сухим и узким материализмом, — даже заботами о кухне и желудке, достаточно охарактеризованными в едком сарказме иудея Гейне: “Das Judenthum ist eine schone Religion — die Leute Leute ferstehen zu cochen”. Да это, быть может, и чрезвычайно едко, по подобной ссылки недостаточно. Переферковичу следовало бы отметить нечто гораздо более знаменательное, а именно, что, создав вражеские постановления о “кошере” и “трефе”, Талмуд именно пищей отделил евреев от иноплеменников реальнее и прочнее, нежели всеми прочими обрядами своего ритуал.

II. Переходя же к Шулхан Аруху, Переферкович, удостоверяет сам, что этот, второй после Торы, сборник постановлений уничтожил окончательно историческую перспективу законодательства, регулирующего жизнь еврея. Оживление древних законов в Шулхан-Арухе оторвало еврейство от современной действительности, вновь и сразу перенесло его в мрачную глубь веков, на далёкие берега Тигра и Евфрата. В творении Иосифа Каро вы напрасно будете искать широких и открытых воззрений, философского полёта, душевной теплоты. Шулхан-Арух сух и гол, как камень, холоден и бесстрастен, как пустыня, формален, деловит и неприветлив. Он представляет как бы воплощение еврейской души своего времени (XVI век по Р.Х.), измученной в тесном и грязном “гетто”, с узким горизонтом, без солнца и неба, без единой ласки, единого привета извне.

Наряду с этим мы у Переферковича же, однако, читаем, что в течение лишь первых тридцати лет (1565—1598) Шулхан-Арух в одной Венеции выдержал пять изданий, а с примечаниями Моисея Иссерлеса, раввина в Кракове (сокращённо, он именуется “Ремо” либо “Рма”, примечания же сто называются “Хага”), дал яркое слияние двух величайших авторитетов раввинской мудрости и принёс евреям всеми ими признанное руководство к познанию религиозного закона; талмудическая же наука приобрела здесь конец и завершение.

При наличности изложенного, странным кажутся следующие слова Переферковича в самом конце его брошюры: “Мы говорим об уничтожении позорных оков бесправности, делающих еврея каким-то прирождённым преступником в глазах общества; говорим о прекращении средневековой нетерпимости, ставящей еврея в положение травимого волка, поневоле всех чуждающегося, поневоле ищущего утешения в Талмуде и Шулхан-Арухе”.

III. С другой стороны, столь великое произведение хотя бы и прославленного раввина из Сафеда в Палестине (Иосифа Каро) не могло возникнуть без подготовленной среды, выйти, как Минерва из головы Юпитера. Должны были являться предшественники. И они были.

Скажем о них в немногих словах.

Первые попытки конспектировать Талмуд делались уже в VIII и IX столетиях по Р.Х. Авторы — Иегудаи Гаон и Симон Кияра, но их сочинения вытеснены трудами позднейших знаменитых учёных.

Далее сюда относятся нижеследующие “принцы знания” в Израиле.

Исаак Альфаси (из Феца), 1013—1103 гг., раввин в Люцене, в Испании, написал компендии к Талмуду под названием “Альфаси” или “Риф”. Масса комментариев, сопровождающих этот трёхтомный конспект, доныне свидетельствует о весьма важном значении, придаваемом ему сынами Иуды.

Моисей Маймонид (жил в XII веке, в Каире). Его кодекс иудейского законодательства представляет образец логичности и системы. Автор дал своему труду название “Мишнэ Тора” (Вторая после Торы) и распределил его на четырнадцать книг. Другое наименование кодекса “Иад го-Хазака” (Рука Сильная). Цифровое значение самого слова “Иад”, четырнадцать, указывает на число содержащихся в нём книг. Произведения Маймонида составило эпоху в еврейской истории. Он приблизил закон к массе народной. Громадное количество комментариев, имеющих целью разжевать и втолковать пространно и темно то, что изложено у Маймонида коротко и ясно, вызвано было к жизни этим монументальным трудом “Орла Синагоги”. Говорят, итог комментариев доходит до семидесяти. Он был бы ещё, разумеется, удвоен, не имей Маймонид опасного соперника в Шулхан-Арухе — гаона Иосифа Каро.

Среди этих комментариев назовём в трактате “Абода Зара” — “Идолопоклонство”, “Гилхот Акум ве-Хукотегем” (“Законы об Акумах и их обычаях”) либо “Гилохот Абодат Элилим”, т. е. законы об идолопоклонстве в собственном смысле слова. Термин “Акум” либо “Аким” есть сокращение четырёх еврейских (халдейских) слов “Аобде Коха-бим у — Маззалоф” (т. е. поклонники звёзд и планет). Затем, несколько позже, идут: “Кесеф Мишне”, — Иосифа Каро (1488—1575 гг.) и “Лехем Мишне” Авраама ди Ботона (XVI века), а также многие другие. Говоря о комментаторах, нельзя, конечно, умолчать и о прорицателях Маймонида. Таким в особенности оказывается знаменитый его противник Авраам бен Давид (Равед, 1125—1199 гг.), беспощадная и до неприличия резкая критика которого, тем не менее, печатается обыкновенно рядом с текстом премудрой “Мишнэ Торы”.

Рабби Яков бен Ашер (1283—1340 гг.), сын Ашера бен Иехиеля, жил и умер в Толедо, в Испании, посвятив всю жизнь изучению Талмуда.

Великий недостаток труда Моше Маймонида тот, что он не даёт ссылок и указаний, не мотивирует, что именно побудило его принять в свой кодекс тот либо другой из расходящихся взглядов. Такая категоричность решений противоречила всему складу еврейского ума, пытливого, желающего непосредственно дойти до результатов и нелегко поддающегося авторитетам. Сверх того, Маймонид не обратил почти никакого внимания на такие обычаи (мингагим), которые с течением времени, получили силу закона, а потому не должны отсутствовать в руководстве для религиозной практики.

Удовлетворяя назревшей потребности, Яков бен Ашер написал четырёхтомный кодекс, куда вошли все действовавшие в его время законы и обычаи. Этот кодекс называется “Арбас Турим” (“Четыре Тура” — ряда законов или же просто “Турим”, либо, наконец, — “Тур”). Весь материал расположен здесь уже не в четырнадцати, как у Маймонида, а только в четырёх книгах, причём каждая разделяется на трактаты (гилхот), а трактаты — на главы. Таким образом, в этих четырёх Турах получились законы религиозные, постановления обрядовые, узаконения брачные и право гражданское.

Отсюда система гаона Ашера такова: 1) Тур Орах Хайим (“Путь Жизни”), — 27 трактатов; 2) Тур Иоре де'а (“Учить ведению”), — 31 трактат; 3) Тур Эбен ra-Эзер (“Камень Помощи”), — 5 трактатов и 4) Тур Хошен га-Мишпат, либо Хошен Мишпат (“Наперсник Судный”) — 38 трактатов.

По глубине и ясности мыслей этот кодекс значительно уступает Маймониду, самый слог его далеко не так изящен и ровен, в нём нет и тех превосходно разъясняющих дело введений, которые ставят труд Маймонида на первое место среди всех, появлявшихся доселе научных толкований Талмуда. Тем не менее, Якову бен Ашеру прощали все недостатки его работы оттого, что он ни перед кем не имел секретов, всем показывал, как он приходил к тем или другим постановлениям. “Четыре Тура” — первая напечатанная по-еврейски книга (в 1475 году, в Пиэве-ди-Сакко). В течение 75 лет, она выдержала пятнадцать полных и множество частичных (отдельными Турами) изданий.

Естественно, что сочинения Ашера в свою очередь обусловило множество комментариев. Из них наибольшей известностью пользуются:

Беф Иозеф (“Дом Иосифа”) гаона Иосифа Каро (род. в 1488 г. в Испании, умер в Сафеде, в Палестине, в 1575 г.). “Мофет Гадор” (“Чудо своего века”), Иосиф Каро с молоду побывал в разных городах Турции, а затем поселился в палестинском городе Сафеде — главнейшем центре тогдашней талмудической премудрости. Став учеником местного раввина Якова Береба, первого талмудиста того времени, а после его смерти заняв его должность раввина, Иосиф Каро посвятил тридцать два года своему новому конспекту Талмуда, из коих двенадцать лет отдала лишь на изучении трудов своих предшественников, и, наконец, в Венеции отпечатал, в 1565 году, первое издание Шулхан Аруха.

“Дарке Моше” (“Пути Моисея”) Моисея Иссерлеса, раввина Краковского. Ему же принадлежат “Гагаот Ремо”, 1578 года, — примечания на Шулхан Арух. При разноречии с Каро Иссерлес получает перевес. Это надо иметь в виду для всего сказанного далее.

“Байт Хадаш” (“Новый дом”) Иоиля Сыркеса (умер в 1640 г.). И в заключении, — “Беф Исроель” (“Дом Израиля”) Фалька Когена. Однако, под этой фамилией и около того же времени (1622—1663 гг.) прославился толкованиями на Шулхан Арух не этот, а Шеббетай Коген, бежавший от казаков Хмельницкого из Люблина в Моравию и написавший “Си-фте Коган” (“Уста Когана”). “Шах” (прозвище Шеббатая Когена), по словам Переферковича, “быстро подмечая слабое место противника, устремляет на него тучу стрел из неисчерпаемого колчана своей памяти и остроумия…”

VI. Таким образом, стали конкурировать три самостоятельные руководства к Талмуду. Независимо от этого, Альфази, Маймон и Ашер, каждый по своему выводя из талмудических туманностей практические результаты, оказывались во многих отношениях различного мнения. Отсюда возникало немало разногласий и среди еврейских общин. В виду такого положения вещей, повсюду высказывалась надобность в лучшем сборнике, — таком, в котором находилось бы всё, признанное верным из существующих книг, устранено было бы всё устарелое, а необходимые законы были бы изложены в кратких и ясных параграфах. Одним словом, так или иначе, а всё ещё предстояло целиком разрешить главную задачу — составить для еврейства действительный кодекс законов.

И вот, наконец, появился “Шулхан-Арух”.

Эта книга удовлетворила всему, чего только возможно было требовать от настоящего правового кодекса. Откинув предписания устарелые, она одна привела действующие законы в наглядном изложении, в определённых и ясных выражениях и в кратких формулах.

А. Шулхан-Арух составлен Иосифом Каро, как уже сказано, раввином из Палестины города Цафета (или Шафета, либо Сафета), ещё раньше написавшим комментарий к “Арба' а туриму” Якова бен Аше-ра. За своим Шулхан-Арухом, представляющем квинтэссенцию “Ара-ба'а турима”, Каро проработал весьма усердно более 30 лет. Первое издание вышло в Венеции в 1565 г. Подобно Арба' а туриму, Шулхан-Арух, в переводе, “Накрытый стол” (ср. Пс. XXII, 5) т. е. скатерть самобранная, установленная самыми изысканными, для всякого правоверного еврея необходимыми, конечно, духовными явствами, распадается на тридцать частей, чтобы каждый сын Иуды мог повторить его в 30 дней, да и на тот свет явиться во всеоружии, памятуя, что ангелы возрадуются и воспоют ему: “вот идёт реббе Хацкелъ (Мордух, Ицка и т. д.) с своим Талмудом!..”

Шулхан-Арлух состоит из четырёх главных разделов:

I.Орах-хайим — “Путь жизни” (Ср. Пс. XV, 11).

Этот отдел содержит законные постановления как относительно обыденной, так и синагогальной жизни евреев в течение всего года.

Он разделяется на 27 глав с 697 параграфами, из которых каждый имеет несколько отделений.

1. Вставание, одевание, умывание, удовлетворение потребностей (§ 1—7);

2. Бахрома молитвенных нарамников (§ 8—24);

3. Молитвенные ремни (§ 25—45);

4. Благословения (§ 46—88);

5. Молитвы (§ 89—127);

6. Священническое благословение (§ 128—134);

7. Чтение Торы (§ 135—149);

8. Синагога (§ 150—156);

9. Еда (§ 157—201);

10. Благословения при наслаждениях (§ 202—231);

11. Вечерняя молитва (§ 232—241);

12. Шабаш (§ 242—365);

13. Как и что можно носить в шабаш? (§ 366—395);

14. О запрещении далеко ходить в шабаш (§ 396—407);

15. Средства, позволяющие далеко отправляться в шабаш (§ 408—416);

16. Новолуние (§ 417—428);

17. Пасха (§ 429—494);

18. Торжественные дни (§ 495—529);

19. Полупраздники (§ 530—548);

20. Пост в 9 день м-ца Аб (§ 549—561);

21. Другие постные дни (§ 562—580);

22. Новый год (§ 581—602);

23. Праздник очищения (§ 603—624);

24. Праздник кущей (§ 625—644);

25. Торжественный пучек в праздник кущей (§ 645—669);

26. Праздник освящения (§ 670—685);

27. Пурим (§ 686—697).

II.Иоре де'а, т. е. “Он учит познанию” или “Учитель ведения” (см. Исайи XXVIII, 9). В 35 главах с 403 параграфами трактуется о законах пищи и очищения, равно как о многих других религиозных предписаниях — до законов о трауре включительно.

1. Резание (§ 1—28);

2. Животные с недостатками (§ 29—61);

3. Мясо от живых животных (§ 62);

4. Мясо, бывшее у нееврея (§ 63);

5. Жир (§ 64);

6. Кровь (§ 65—68);

7. Соление мяса (§ 69—78);

8. Чистые и нечистые животные (§ 79—85);

9. Яйца (§ 86);

10. Мясо и молоко (§ 87—99);

11. Смешения (§ 100—111);

12. Пища неевреев (§ 112—122);

13. Вино от неевреев (§ 123—138);

14. Идолопоклонство (§ 139—158);

15. Лихоимство (§ 159—177);

16. Волшебство (§ 178—182);

17. Женская нечистота (§ 183—202);

18. Обеты (§ 203—235);

19. Клятвы (§ 236—239);

20. Уважение к родителям (§ 240—241);

21. Уважение к раввинам (§ 242—246);

22. Милостыня (§ 247—259);

23. Обрезание (§ 260—266);

24. Рабы (§ 267);

25. Прозелиты (§ 268—269);

26. О писании Торы (§ 270—284);

27. О письме на столбах (§ 285—291);

28. Птичьи гнёзда (§ 292—294);

29. Смешение растений (§ 295—304);

30. Выкуп первенства (§ 305);

31. Первенство у животных (§ 306—321);

32. Дары священнослужителям (§ 322—333);

33. Отрешение и анафема (§ 334);

34. О посещении больных (§ 335—339);

35. Обращение с покойниками (§ 340—403).

III.Эбен га'Эцер, т. е. “Камень помощи (см. 1 кн. Царст. VII, 12) трактует в пяти главах с 178 параграфами — о брачных законах.

1. Предписание размножения (§ 1—6);

2. На каких женщинах нельзя жениться (§ 7—25);

3. Совершение брака (§ 26—118);

4. Развод (§ 119—155);

5. Брак левитов (§ 156—178).

IV.Хошен-га-Мишпат, т. е. “Наперсник судный” (см. Исход XXVIII, 15 и 30). Содержит в 29 главах с параграфами всё гражданское и уголовное право евреев.

1. Судьи (§ 1—27);

2. Свидетели (§ 28—38);

3. О ссуде денег (§ 39—96);

4. О взыскании долга (§ 97—106);

5. Взыскание долга с сирот (§ 107—120);

6. Взыскание через посланных или уполномоченных (§ 121—128);

7. Поручительство (§ 129—132);

8. Владение движимостью (§ 133—139);

9. Владение недвижимостью (§ 140—152);

10. О причинении убытка соседям (§ 153—156);

11. Общее владение (§ 157—175);

12. Товарищество (§ 176—181);

13. Посланные и маклера (§ 182—188);

14. Купля-продажа (§ 189—226);

15. Обман (§227—240);

16. Дарение (§241—249);

17. Дарение больного (§ 250—258);

18. Потерянные и найденные вещи (§ 259—271);

19. Разгрузка и нагрузка упавших животных (§ 272);

20. Добро, никому не принадлежащее (§ 273—275);

21. Наследство (§ 276—290);

22. Хранение вещей (§ 291—330);

23. Рабочие (§ 331—339);

24. Ссуда движимости (§ 340—347);

25. Воровство (§ 348—358);

26. Грабёж (§ 359—377);

27. Об убытках (§ 378—388);

28. Причинение убытка (§ 389—419);

29. Об ударах (§ 420—427).

А. По отношению к плану и цели этой книги, а также для уразумения особой её священной важности весьма поучительно предисловие:

“Хвалю Иегову своими устами и среди многих хочу славить Его, и я прославлю Его песнью моей. С чем же мне стать перед Господом, преклониться перед Владыкой Небесным, Который, в своей великой милости и неизречённом милосердии, с небес — своего престола излиял свой яркий свет на меня, столь ничтожного человека, и сподобил меня сочинить эту книгу, содержащую такие превосходные слова! Велик мой труд, написанный о “Четырёх рядах” и названный “Домом Иосифа” — “Беф Иозеф”. Мною собраны все законы, какие находятся в сборниках старых и новых с точным обозначением места, где их можно найти: в вавилонском и иерусалимских Талмудах, в Тозеффе, в Зифра и в Зифре, в Мехилыпе, в комментариях и сборниках законов, а равно — в “Вопросах и ответах”, старых и новых. Здесь всякий отдельный закон излагается ясно, о каждом предмете идёт особливое рассуждение и каждый дворец обитаем по своему, причём, повсюду развешаны щиты исполинов, этих “издревле знаменитых людей” (сравни Бытие VI, 4). Считал я нужным собрать блестящие лилии слов этой книги в сжатой форме и в ярком слоге, избирая только лучшее и прекраснейшее, дабы закон Господен был полон и не причинял затруднения в устах каждом еврея — так, чтобы раввин, когда его спрашивают о каком-либо законе, не запинался, а свободно изрекал премудрое: “ты мне сестра!” Иначе говоря, как всякому очевидно, что нельзя женится на родной сестре, так точно должен быть ясен для него и всякий практический закон, по поводу которого ему предлагается вопрос, раз его уста свободно читают эту книгу, как столп, воздвигнутый для оружия, на который обращены взоры всех. С другой стороны, я признал необходимым разделить книгу на 30 частей, чтобы каждый день имел собственную часть для занятий и, таким образом, в каждом месяце возможно было повторить свой Талмуд, следовательно, принадлежал к тем людям, о которых сказано: “Блажен человек, который идёт сюда с своим Талмудом в руках” (Талм. mp. Mo эЭ Катан 28 а, Кетубоф 77 б., Баба-бафра 10 б.).

И маленькие школьники должны неустанно по этой же книге учиться и запоминать её наизусть, дабы с самой ранней юности они хорошо постигли практические законы и не забывали о них в старости. И разумные, будут сиять, как светила на тверди небесной, когда, отдыхая от своих дел и трудов, они станут освежать свою душу изучением этой книги, ибо это есть чистейшее наслаждение и точно определённый закон, против которого спорить немыслимо.

Я дал книге название “Накрытый стол”, потому что тот, кто занимается ею, находит в ней всякого рода, отлично приготовленные и самые избранные яства.

Я уповаю на милость Всевышнего, что благодаря этой книге вся земля наполнится познанием славы Господней: и малые и великие, и ученики и мудрецы, и знаменитые и скромные люди.

Итак, я простираю свои руки к Господу, дабы ради величия Имени своего Он соизволил помочь мне стать на одном ряду с теми, кто обращает многих к справедливости. Владыко Небесный, сделай меня достойным начать и завершить мой труд, чтобы он весь был добропорядочен, испытан и благонадёжен, полезен и целителен! Я приступаю к исполнению своей задачи. Будь моим помощником, Господи! Аминь!”

Так как, с течением времени, в некоторых второстепенных отношениях, между обычаями восточных и западных евреев образовались различия, то Моисей Иссерлес, раввин в Кракове (род. 1540 г., ум. 1573 г.), в свою очередь сочинивший занозистый комментарий к “Арба'а туриму” под заглавием “Даркхе Моше”, написал дополнения и исправления ко всем четырём частям Шулхана. Среди западных евреев, они пользуются одинаковой славой с текстом самого Каро.

В современных изданиях, дополнения эти означаются словом “Хага”, т. е. “Примечание” (или скобками), и для отличия печатаются мелким шрифтом.

Предисловие рабби Моисея Иссерлеса гласит:

“После того, как автор “Беф Иозефа” и “Шулхан-Аруха”, мудрец, стоящий превыше пророков, освежевав весь свой избранный скот, приготовил роскошный стол для всякого, но и никому решительно не оставил места, где бы можно было сделать нечто сверх того, что уже совершено им самим, — разве за исключением таких исследований об изречениях позднейших учителей или же разысканий об оттенках обычаев, которые получили право гражданства в этой стране (Польше), — то, дерзнув явиться после него, я могу только разостлать свою скатерть на его заранее изготовленном столе, единственно для того, чтобы поднести людям лишь некоторые, наиболее ценные фрукты и особо любимые ими сладости. Необходимо заметить ещё, что стола, накрытого им перед Господом, Иосиф Каро не готовил для людей, живущих в этой стране, ибо здесь многие обычаи не таковы, как он их описывает. Давно поучали наши благословенной памяти раввины: “Не живи по общим правилам и не руководствуйся без понимания даже тем, где сверх правил указаны исключения”. Насколько же менее вразумительны многие общие предписания, которые вышеупомянутый гаон составил лично от себя или же слепо подчиняясь Алъфази и Рамбаму, не взирая на то, что многие из позднейших учителей восстают против них. В его произведениях мы находим много таких вещей, которые отнюдь не согласуются с источниками мудрецов, воду которых мы пьём. Утверждая это, мы имеем в виду важные правовые кодексы, распространённые среди жителей Германии; эти кодексы издревле всем нам служили спутниками, по ним же именно постановляли свои решения и наши предки. Таковы: Ор цару'а, Мордехаи, Ашери, Зефер мицвоф гадол, Зефер мицвоф катон и Хагахоф Маймон; все они обоснованы на тексте Тозе-фофа и речениях великих раввинов Франции, прямыми потомками которых мы ныне являемся. Об этом я трактовал подробнее в предисловии к моей книге, где спорил с гаоном Каро о сомгштелъиых пунктах. Принимая же во внимание, что слова его в Шулхан-Арухе изложены в таком смысле, будто они идут от самого Моисея, как сей последний услышал их из уст Иеговы, трудно не опасаться, чтобы ученики, которые явятся после него, не стали пить его речей, уже ничего не различая, и, благодаря этому, не уничтожились бы все обычаи целых-стран. Между тем, наши раввины поучали неоднократно, что во многих отношениях есть разница между восточными и западными (евреями) и что если так было у отдалённых предков, то у поколений новейших это различие должно быть ещё осязательнее. Поэтому я счёл за благо повсюду, где не согласен со словами Каро, прибавить на полях мнения позднейших (учёных) с целью обратить внимание учеников на то, что его мнения спорны. Независимо от сего, всякий раз, когда мне было известно, что обычай не таков, как его описывает Каро, я наводил точную справку и, разузнав истину, излагал её сбоку его текста.

Хотя мои слова замкнуты и припечатаны (т. е. без прений и мотивов) и не могут идти в какое-либо сравнение с изложением самого гаона, так как его мысли уже находятся в его великом труде “Беф Иозеф”, тем не менее я шёл по его же пути, записывая вещи просто (без указания оснований), потому что и мою собственную точку зрения в большинстве случаев не трудно найти в его же книге (Беф Иозеф). Засим пусть читатель выбирает. Если он не найдёт (моего мнения) в прославленной книге “Беф Иозеф”, то пусть ищет в таких, указываемых мной, изречениях позднейших учителей, которые достаточно распространены в наших странах — одно здесь, другое, там. Во всяком случае, он найдёт здесь всё, что ищет, ибо мной лично прибавлено лишь весьма немногое, да и то всегда сопровождается отметкой: “мне так думается”, дабы показать с ясностью, что это мои личные слова. Я уповаю на Бога в том, что и мои подробные указания разойдутся среди всего Израиля, ибо в них можно встретить разнообразные основания, доказательства, соображения и разъяснения на любой предмет, поскольку возможно было их привести. Каждый, кто из нас способен рассуждать независимо, разбирайся среди тех или иных доводов сам, а не полагайся на других. Тот же, кто этого достигнуть не в силах, не отступай от господствующего обычая, как нас поучает и помянутый гаон в предисловии к своему великому творению.

Итак я благодарю Господа за помощь, мне оказанную, и восхваляю Имя Его за то, что Он удостоил меня неизречённой милости. Прошу Его не оставить и не отвергнуть меня в будущем, отныне и во веки. Да будет Он с моими устами, когда польётся речь моя, и да избавит меня от невольных погрешностей. Согласно Писанию: “Господь хранит простых сердцем”. Да укажет Он мне путь, которым надо мне следовать, ибо к Нему Единому я возношу душу мою. Да снизойдёт на нас милосердие Господа нашего Бога и на труд наших рук, да благословит Он его! Кто царствует в невидимом, да убережёт Он и сподобит нас быть достойными того, о чём молится песнопевец: “Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих и умастил елеем голову мою, чаша моя преисполнена”.

Счастье и милость сопровождают меня во всей моей жизни, и я буду вечно жить в храме Божием! Аминь!”

В то время, как первоначальный Шулхан-Арух рабби Иосифа Каро приобретал полное гражданство на Востоке, вновь дополненный Шулхан-Арух Моисея Иссерлеса был принят на западе, как истинный кодекс иудейского права, и повсюду был признан за подлинный свод законов Израиля.

Б. Что Шулхап-Арух уже с самого появления своего стал пользоваться необыкновенным почётом — это доказывается многочисленностью комментариев к нему. Первые по очереди принадлежат ученикам Иссерлеса: 1) “Зефер ме' ироф' энайим”, сокращённо “Сма”, — “Книга (предполагается — Торы) просвещающей очи”, автор Иошуа Фальк Коген, ученик Иссерлеса и выдающегося авторитета раввинской мудрости в (Польше) Соломона Лурье, — объяснения к Хошен га-Мишпату, и 2) “Хелкаф Мехокек”, “Удел Полководца”, автор Моисей Лима, раввин Виленский (ум. в 1673 г.), объяснения к “Эбен га-Эцер”. Вслед за ними появились: 3) Туре цахаб — ко всем четырём частям (подробнее к “Орах хайим” и к “Иоре де'а); 4) Зиффе Коган (сокращ. “Шах”) — к “Иоре де'а и Хошен га-Мишпату”; 5) Манен Абрагам, — объяснение к “Орах хайим”; 6) Беф Самуэль — к “Эбен га'Эцер”. Засим, вплоть до нынешнего времени, появлялось ещё бесчисленное множество других толкований к Шулхан-Аруху (авторы: Шаббетай Коген, раввин в Люблине; Самуил бен Ури; Авраам Гум-биннер в Калите; Мордехай Яфе; Моисей Рывкес в Вильне; Иуда Ашкенази из Тиктина; Захария Мендель, сын Льва, в Кракове; Моисей Франкфурт, судья Амстердамский и иные многие).

В предисловии же к комментарию, написанному гаоном рабби Гиршем Эйзенштадтом в 5617 г. (1857 г.), к Эбен га-Эцер говорится:

“По неизречённому милосердию призрел из святого жилища своем с небес на свой народ. Он увидел, что в позднейших поколениях Израиля лишь весьма немногие достойны с знанием и разумением почерпать из высочайшего источника воду живую. И Он удостоил своей милости, и “Господь был с Иосифом.”[62] и покрыл его преизобилием мудрости и благо разумия, и возлиял на него дух свыше, дабы он учил народ по кратчайшему пути, всё предусмотрел и обо всём позаботился; дабы он осветил им глаза и приготовил им трапезу, чтобы хорошо было и им же самим и сынам их во веки!… А затем приближается Моисей, гаоп, наш учитель Моисей Иссерлес; этим, как и тем другим (т. е. Каро), равно восхваляете! Господь. Он разостлал скатерть и осветил “накрытый стол”. Его источник — благословенный; это ручей, сверкающий из великой книги “Даркхе Моше”; и он написал верные замечания, ко всем “четырём частям”.

Его имя разнеслось по всем землям, и все, евреи идут под рукой рабби Моисея Иссерлеса. Лик Моисея равен лику солнца!”

В предисловии того же автора к отделу “Иоре Де'а”, изданному в 5596 г. (1836 г.), говорится:

…“Чистый стол, стоящий у Господа, укреплён и приу готова и перед нами на столпах решений тех светильников, которые освещают нам путь жизни и мудрости и без которых мы, как слепые, ходили бы ощупью во тьме[63], — нашими учителями, благословенной памяти, рабби Иосифом Каро и рабби Моиссеем Иссерлесом”.

В. Но Шулхан-Арух не только пользуется чрезвычайным почётом, а является и действующим сводом еврейских законов.

1. Свод законов есть такая книга, по которой обязательно решаются юридические вопросы. Раньше вопросы этого рода, предлагаемые раввинами к разрешению для конкретных случаев, публиковались вместе с ябедническими ответами на пути многих столетий в так называемом “Шаалоф Утшубоф” (евреи произносят “Шаалэс Утшевес), т. е. “Вопросы и ответы”. Таких казуистических, крайне пронырливых решений состоят теперь налицо не сотни, а тысячи. С появлением же Шулхан-Аруха, все подобные решения неизменно основываются на нём. Ясно, стало быть, что Шулхан-Арух служит общепризнанным кодексом. В этом нельзя сомневаться.

2. Шулхан-Арух есть единственный, непререкаемый сборник законов для наших евреев, так как они считают законными и совершают лишь те обряды, которые предписаны в Шулхан-Арухе. Например, еврей-жених надевает своей невесте венчальное кольцо на указательный палец со словами: “Гляди, этим кольцом ты будешь со мной обвенчана по закону Моисееву и Израилеву!” Между тем, этот важный обряд предписывается не Библией, а исключительно Шулхан-Арухом (Эбен га-Эцер, XXVII, 1, Хага).

3. Шулхан-Арух действует повсеместно. Это само собой разумеется из всего изложенного. Кроме того, в доказательство, можно привести сколько угодно прямых указаний самого же Шулхана.

В Шаалоф Утшубоф Хафам Софер (автор — рабби Моисей Шрейбер — раввин в Пресбурге, отец недавно умершего парламентского депутата в Вене, рабби Симона Шрейбера, раввина в Кракове), в части Иоре де'а, мы читаем безусловно отрицательный ответ (59) по поводу намерения одного раввина провести такую мысль, будто слова Рма (рабби Моисея Иссерлеса) в Иоре дс'а, LV1I, 18 Хага, имеют силу только в Польше. К этому автор прибавляет даже: “Не могу поверить, чтобы подобные речи исходили из уст какого-нибудь учителя, имеющего решающий голос в Израиле!” В конце же помянутого вопроса говорится: “Этот закон существует не у нас, а имеет силу лишь в странах Иссерлеса”; здесь автор ещё раз замечает: “Прочитав это, я содрогнулся и подумал: неужели такие слова могли выйти из уст старого учителя?”

Далее, в вопросе 61 говорится: “Кто после, мнения Иссерлеса дерзнёт разрешить что-нибудь приятнее?”

Целую книгу можно было бы наполнить подобными изречениями.

4. Всеми признанный за настоящий и единственный свод законов, Шулхан-Арух, как таковой, сохраняет силу поныне.

Это уже явствует из всего сказанного выше. Было бы нетрудно прибавить и многие другие доказательства. А так как дело вполне выяснено, то мы сошлёмся только ещё на одно, но зато совершенно вразумительное свидетельство.

В напечатанной в Лемберге в 1873 году книге Леб га'ибри (часть 2, песак Беф-дин) помещено заключительное определение “святейшего” собрания раввинов, состоявшегося в Венгрии глубокой осенью 1866 г. В этом, подписанном 94 раввинами, документе говорится: “Всё это запрещено на основании Шулхан-Аруха и комментариев”.

Впрочем, можно рассматривать вопрос не с раввинской точки зрения и, тем не менее, установить, что наши евреи отнюдь не пытаются отвергать силу законов Шулхан-Аруха.

Д-р Рамер, раввин в Магдебурге, пишет в энциклопедическом словаре Пирера, том XVI (1879 г.) статья “Шулхан-Арух”, следующее: “Шулхан-Арух принят израильтянскими общинами, как юридическое основание и мерило их религиозной практики”.

Если засим говорится: “Нельзя однако оспаривать, что тщательный пересмотр Шулхан-Аруха, с точки зрения новейшей науки, является настоятельным требованием времени, так как многое уже не соответствует теперешним воззрениям”, то это показывает только, что рабби д-р Рамер принадлежит к евреям-реформаторам. Ортодоксальный же еврей не допустит нарушения Шулхан-Аруха ни в единой букве.

Послушаем любого из таких ортодоксальных евреев.

Генрих Элленбергер в своём “Историческом руководстве” (Будапешт, 1883 г.) понятие о Шулхан-Арухе определяет в особенности ясно и отчётливо:

“В этой книге, мы находим прибавление. Здесь с отчеканенной сжатостью разъясняется, как из обильного посева, Талмуда, образовался благородный плод — Шулхан-Арух, т. е. правильно, в строгих параграфах изложенный, теологический свод законов” (так буквально здесь значится на стр. 43). В том же руководстве (стр. 47), мы читаем следующее: “Дабы создать уравновешенный кодекс законов, способный, по возможности, отвечая на все вопросы жизни, а при непримиримости противоречий давать решение по большинству авторитетов, Иосиф Каро издал свой труд “Шулхан-Арух”. После своего появления, этот труд был признан всеми раввинами за единственный удобоприемлемый свод законов и, благодаря изобретению книгопечатания, через многократные издания, получил всеобщее распространение.

С тех пор, как Шулхан-Арух пустил корни и во всех странах был оценен и утверждён евреями в качестве единственного законодательного руководства, Талмуд утратил своё первоначальное значение и во многих местах был сдан в архив. Подобно тому как и католические “Святые отцы” изучаются лишь духовными лицами, Талмуд служит предметом исследования только для раввинов и еврейских теологов, исключительно ради познания источников.

Светский же еврей нашего времени знает Талмуд разве по названию, так как он не в состоянии даже прочитать его. Шулхан-Арух вот уже в течение трех столетий составляет единственную богословскую книгу законов для евреев и есть наш катехизис.

В виду всего изложенного, необходимо заключить, что название, “еврей-талмудист”, строго говоря, не имеет теперь смысла, ибо таковых почти не существует, вот уже в течение трёхсот лет. Нынешние же евреи, по крайней мере в огромном большинстве, только “шулхан-арухисты”.

V. Так как не все отделы Шулхан-Аруха имеют одинаковую важность для публики, то уже издавна делались попытки выбрать отсюда наиболее необходимые для среднего еврея законы.

Сюда относятся: а) “Шулхан-Tarop” (“Чистый Стол”), — впервые издан в 1686 г., в Амстердаме, и уже до 1814 г. выдержал восемь изданий, и б) более удачный, “Кицур-Шулхан-Арух”, — составлен в пятидесятых годах XIX столетия Соломоном Ганфридом в Унгваре (Венгрия). По свидетельству Переферковича, успеху этой книги значительно способствует оригинальное освещение многих законов, принадлежащее самому автору, и включение новых норм, установленных раввинскими авторитетами в самое последнее время.

Сверх того, имеется несколько обработок Шулхан-Аруха для практического употребления. Наибольшею среди них популярностью пользуется труд Авраама Данцига. Здесь четыре отдела: “Хаие Адам” (“Жизнь Человека”) и отчасти “Бинат Адам” (“Разум Человека”) относятся к Шулхан-Аруху Поре де'а.

VI. Переводы: Всех четырёх разделов Шулхан-Аруха имеется перевод только на немецкий язык и рассчитан, главным образом, на любителей пикантного чтения. Заглавие: “Schulchan Aruch oder die vier judischen Gesetzbucher”, — ubersetzt von Heinrich Georg F. Lowe. Hamburg 1837—1841. Второе издание вышло в 1896 г. в Вене. Некто Иоганнес фон-Пакли в девяностых годах XIX века сперва в Невшате-ле начал переводить верно, а затем в Мюльгаузене стал фальсифицировать в угоду евреям свой перевод. Он дал по-немецки вообще только небольшую часть Шулхан-Аруха, причём в Орлеане немногое перевёл и на французский язык. Краткая же обработка по частям встречается, в изданиях других лиц как по-немецки, так и по-французски.

Независимо от этого, в немецкой же литературе есть научная монография профессора Карла Эккера “Der Judenspiegel un Lichte der Warhiet”, где приведены очерки Талмуда и Шулхан-Аруха, а также литературно изложенный и буквальный текст сотни законов из этого последнего с переводом, комментариями и критическим анализом. Весьма ценное наследование. Автором настоящего труда эта монография переведена полностью и дважды издана по-русски в двух его работах: “Еврейские речи” и “Свобода и Евреи”. Post tot naufragia, — poilus!…

Каббала

A. Её история, разветвление и задачи

I. Неведомое и непостижимое повсюду и во все времена являлось предметом жгучего, неутолимого любопытства как отдельных людей и племён, так и целых народов и рас. В этой области дух человеческий, неизменно наталкиваясь на неразрешимое, всегда, тем не менее, искал уразумения если не причины причин, то, по крайней мере, тайны жизни. Сообразно с этим, он то обращался к одухотворению светил небесных (астрология), то к единству материи (алхимия), то, наконец, к первоосновам природы и к собственной духовной сущности (богопознание, философия, психология), то, наоборот, по закону контрастов, к воображаемому вмешательству в земной обиход добрых и злых гениев (фетишизм, гадания, шаманство, волхвование, магия, чернокнижие, месмеризм, спиритизм и т. д.). Величественная же загадка жизни вовлекала массы на пути обманов, зверства, заблуждений и невежества то в культ полового акта, то в жажду крови, а засим и в человеческие жертвоприношения. Таким образом, история трансцендентального балансировала между божественным и демоническим. Но и среди глубочайшего падения нравственного, в безумии оргии и отчаянии разврата мы почти всегда замечаем стремление людей избранных к возвышенному, идеальному. Таковы в своей глубине были Элевзинские таинства, равно как таинства Самофракии, либо Египта. Посему естественно заключить, что существует здоровое зерно и во всём круге “знаний сокровенных” (Sciences occultes), ибо духа живого умертвить нельзя. Нет, стало быть, ничего мудрёного, что в своей кульминации — Каббале, эти знания по фантастическому учению наиболее рьяных из своих поклонников представляют собой верх премудрости, “религию религий и науку наук”.

Своеобразным, однако, является характер Каббалы иудейской. Приурочивая всё и вся исключительно к себе, а в частности, монополизируя саму Каббалу, евреи даже в её философской, если так можно сказать, части предназначают все её средства лишь на служение Израилю, а её существование относят единственно к истолкованию Пятикнижия по полному произволу талмид-хохимов. Вообще же, Каббала есть не только догматика иудейской магии, по и sui generis рациональный синтез обоснований мировой тирании сынов Иуды, установленной Талмудом лишь конкретно и казуистически.

II. Согласно со сказанным, прочное ознакомление с Каббалой, источники которой теряются во мраке веков, требует предварительного исследования территории знаний потаённых. Но проблемы этого рода подлежат специальной обработке, а если могут быть затронуты здесь, то разве a vol d'oiseau и, главным образом, лишь в сфере иудаизации Каббалы. Со своей тёмной, демонической стороны она была не только известна евреям, но никогда не оставалась им чуждой и впоследствии. Мы в самом Евангелии от Иоанна (VIII, 44) читаем: “Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нём истины. Когда он говорит ложь, говорит своё, ибо он лжец и отец лжи”. В полном и неотступном с этим согласии поступали сыны Иуды. Как в древнем мире, так во мраке Средних веков и при ледяном свете нынешней, масонской культуры, евреи пребывали хранителями и профессорами Каббалы, у них, преимущественно, магической, равно как и другой, левой, фарисейской либо зловещей. Сами же они ведут её то из чародейских преданий сынов Сифа (Мессопотамия), то из дьявольских заклинаний потомства Каина (Индия). Во всяком случае, древность Каббалы не может подлежать сомнению. Она равно засвидетельствована Плинием Древним, отцами Церкви и современными исследователями. Впрочем, таково же было мнение и на заре времён. Бероз, историк вавилоно-ассирииский, свидетельствует, что, по утверждению жрецов его эпохи, культ в стране Тигра и Евфрата пребывал неизменным уже в течение 473000 лет. А ведь не следует забывать, что главные устои Каббала заимствует именно из этой среды, в частности же, от халдеев-сабеистов, поклонявшихся светилам небесным, как духам, а луне, — как ближайшему олицетворению их связи с землёй…

Засим, что касается наиболее нелепой — фарисейской Каббалы, туманности которой столь ужасны, что преподавать её без особых предосторожностей и крайних ограничений нельзя, ибо взоры даже обыкновенных учёных не в силах сюда проникнуть, то, по словам её адептов, она есть знание строгое, благородное и величественное, способное вести к постижению глубочайших истин. Она тем более необходима, в свою очередь утверждают раввины, что без неё мы не могли бы отличить Св. Писание от светских книг, где также встречаются чудодейственные повествования и правила такой же чистоты, как и в Законе. Лишь Каббала допускает проникновение в разум, сокрытый под скорлупой буквального смысла слова. Бог, если верить каббалистам, был первым наставником их знания в раю, потому что ввёл в оное ангелов после грехопадения Адама. Его именно просветил мудростью Каббалы по велению Божьему ангел Рациэль. Далее Господь же научил ей Сима через Софиэля, Исаака чрез Рафаила, Моисея чрез Метатрона и царя Давида чрез архангела Михаила…

III. Таким образом, Каббала столь же древняя, как мир, и нисходит с небес. Избранники обучались ей уже в пустыне, но тогда ещё никто не осмеливался записывать её поучения. Симеон Иохаид был, надо полагать, первым, доверившим некоторые из неё отрывки бумаге. Он сочинил знаменитую книгу “Зогарь”, которая со временем значительно увеличилась дополнениями. Время жизни Симеона раввины намечают весьма незадолго до разрушения второго Храма. Мир, продолжают учёные Каббалы, создан по мистическому плану божественной еврейской азбуки, а гармония созданий походит на гармонию букв, которыми пользовался Иегова, чтобы свыше начертать книгу жизни. Те или иные сочетания долей иудейского алфавита производя: красоту и превосходство явлений вселенной. А так как позже свет оформливался на манер диктовки этого алфавита, то естественно, что известные предметы распределены по ею же буквам, причем каждая из них служит символом и эмблемой. Этот отдел Каббалы преподаётся всем, без стеснений, даже с прибавкой учения об одинарных и двойственных или, лучше сказать, двуполых буквах.

Руководствуясь доктриной каббалистов далее, мы видим, что, путём комбинаций букв и анаграмматических сочетаний в транскрипции своего имени, Бог с успехом пользуется названными средствами для приказов ангелам, а они тем же сокровенным способом распоряжаются знаками Зодиака. Эти же последние изливают веяния ангельские на землю и руководят сменяющимися здесь поколениями. Следовательно, по самому происхождению своему буквы иудейские владеют изумительной силой. И это происходит не только в виду присущего им дара раскрывать сходство между аналогиями нашего мира и созвучия вселенной, т. е. между феноменами земными и небесными, которых не сведущие в Каббале даже не сумели бы усмотреть, но и потому, что представляют соответственный набор проводов, через которые действие Божества передаётся и сознания человеческие. С другой стороны, будучи в то же время и цифрами, буквы дают числа, также одарённые наитием свыше. Небезразличны, наконец, и самые ударения над буквами, равно как всякие иные частицы текста законов. Они, в свою очередь, от самого Бога наделены бесподобной энергией и могуществом.

IV. Наряду с изложенным, мы одновременно встречаем те же приёмы и в Каббале божественной, направленной к таинственному истолкованию Библии, но преданию каковое проистекает либо из поучений, как бы преподанных ангелами, либо низведено до утончённо-произвольных комбинирований раввинами букв и слов.

Лживое знание, искусство химерическое, построенное на мнимой неразрывности его сношений с духами сверхъестественными вроде гномов, сильфов, саламандр и т. п., Каббала, с одной стороны, развивает свою демонологию до такой изысканности, когда из неё делают, наконец, заимствования Шекспир (в разных трагедиях) и Гёте (в Фаусте), а с другой стороны, по-видимому, серьёзно руководствуется нижеследующим.

Стараясь примирить свои таинственные, а для крайне энервированной еврейской черни и страшные познания с Пятикнижием, каббалисты, как уже объяснено, заявляют, будто в Писании, независимо от его буквального содержания, имеется особый, внутренний смысл и, ещё притом, в нескольких модуляциях. Мы не располагаем временем, чтобы останавливаться на этой проблеме. Заметим только, что, для раскрытия изобретённого таким образом сокровенного смысла, придуманы нарочитые способы и приёмы, из которых в так называемой символической Каббале главнейшими признаются: а) гематрия (геометрия), которая распадается на арифметическую и фигуративную и объясняет слова по их числовому значению, либо по внешнему виду; б) нотарикон (от латинского notare); он состоит в том, что из начальных или конечных букв нескольких слов делается одно новое, которое раскрывает их потаённый смысл или, наоборот, из букв любого данного слова составляется несколько новых слов, и в) темура или анаграмматическая перестановка букв; она бывает разного рода: во-первых, буквы, заключающиеся в одном каком-нибудь слове, перестанавливаются по произволу для образования другого; например, из Малахии (Малхи, по-еврейски) выходит Михаил; во-вторых, буквы известного слова заменяются другими так, что вместо первой буквы азбуки ставится последняя и наоборот, вместо второй, предпоследняя и наоборот, и т. д.; посредством этого способа (он называется ат-баш) слово Сесак у Иеремии, значение которого неизвестно, читается как Бабель, т. е. Вавилон; в-третьих, все двадцать две буквы еврейской азбуки пишутся в две строки, но одиннадцати в каждой; вслед за тем двенадцатую букву ставят на место первой и наоборот, тринадцатую на место второй и т. д.; этот способ замены букв называется ал-бам; в-четвётрых, каждая буква слова заменяется другой, непосредственно следующей за ней по азбучному порядку, т. е. б заменяется а, в заменяется б и т. д. Вообще же говоря, каждая буква может быть переставлена или заменена другой 231-м способом.

Понятно, что с помощью такой “интерпретации” не трудно найти в Писании все, что вздумается. Каббалисты к этому и стремятся.

Но этого мало. Независимо от символической, есть ещё реальная Каббала, в свою очередь распадающаяся на теоретическую и практическую. Увы, объяснение увлекло бы нас слишком далеко…

В общем же своём синтезе все поименованные виды иудейской Каббалы распадаются на две ветви.

Первая, которую назвали историей Бытия (Маассех берешит) представляет символическое истолкование мироздания или теорию природы. Вторая под титулом “История небесной колесницы” (Маассех меркабад), где идёт речь о видении Иезеркиля, образует систему теологии и метафизики, коими необходимое развитие божественных атрибутов (сефиротов) рассматривается как источник всего существующего. Сообразно с этим образовались на пути веков два древнейших монумента Каббалы: “Сефер Йесирах” и “Зогар”, причём Зогару, конечно, отдаётся первенство.

V. Если полуостров Флориду в С. Америке называют “общим собранием аллигаторов, гремучих змей и желтых лихорадок”, то и вредный для здоровья климат Мессопотамии с её болотными миазмами, ядовитыми насекомыми и чуть ли не целыми гнёздами змей наряду с располагающей к неге мягкостью солнечных лучей как бы нарочито представлял исполненное галлюцинаций место свиданий целому сонмищу духов, злых и добрых. Что же касается собственно демонологии, то в переводе на современный язык она является бредом первобытного невежества о бактериях и микробах, либо сводится к эротическому психозу как результату поклонения воспроизводящим силам природы. Ведь начала активное и пассивное — “фаллус” и “ктеис”, почитались на Востоке прежде всего в качестве отражений солнца и земли…

Сатана, которого древние халдеи называли Мелек-эль-Кут и признавали могущественным божеством, стремился, что ему и подобало, к торжеству зла, для чего повелевал целыми армиями низших демонов, чертей и чертовок, равно как особых ещё дьяволов — гермафродитов, каковы, например, Алан, Ниргаль, Улук, Лабарту, Лабассу и т. д. В параллели с этим мы наблюдаем, как фундаментальный принцип и глубочайшее таинство азиатских мистерий, обоготворение природы, единовременно объемлющей и силу творчества и всё сотворённое, верховное, оплодотворяющее ими среду, иначе говоря, двуполое. В разных частях Вавилонии и под различными именами — Ану, Бель, Сип, Мардук, Камос, Мелькольм, Мелькарт оно рассматривалось кушитскими, а затем и семитическими племенами, в свою очередь, как гермафродит. Раздваиваясь оно превращалось в пары: Ану и Анат, Бел и Белит (Белитис, Миллита), Адон-Адоним и Баалет. То же самое замечается и в Ханаане, у евреев и финикиан: Баал либо Меродах или Молох и нераздельнная с ним Ашера либо Асторот; Таммуз и Истар, Беэль-Фегор и Нану. Таковы же, логически, наряду с двуполыми богами и гермафродиты-богини: Реа-Киббела, Истар-Астрата, Таанит-Артемиза, Венера-Урания, равно как Добрая Богиня Сирии (Bona Dca Syriae или просто — Bona Dca римских писателей). Коснувшись вопроса, нельзя не упомянуть далее о двуполых же божествах не только в Египте (Изис-Озирис), а и у греков и римлян (бородатая, иной раз, чёрная и вооружённая Венера), с другой же стороны, трудно умолчать о фигуративных изображениях того же рода в древней Индии. Так, Кама-Сутра (в переводе Лямересса) говорит прямо: “Лингам-Йени — нечто в роде амулета, представляющего собой verenda utriusque sexus in actu copulationis”…

Условия и причины возникновения таких божеств до некоторой степени определяются как непостижимостью происхождения полов, а стало быть, не одного человеческого рода, но и всего живого, так, отчасти же, местными обстоятельствами, которые указаны сейчас, так, наконец, и тем, что о Каббале уже приведено выше (стр. 45—53). С другой стороны, здесь нелишне припомнить, что египетская культура происходит от вавилоно-ассирийской, а эта последняя никогда, по-видимому, не прерывала связей с древнейшим, до-арийским населением Индостана. Логическим же развитием идеи о божестве двуполом должна была стать ритуальная проституция, что мы и видим в действительности, на всём Востоке Азии и даже в древнем Египте, где эротический культ Изиды переходил, пожалуй все границы бесстыдства. Но зато именно в Египте не было человеческих жертвоприношений, как об этом положительно свидетельствует Геродот уже за пять столетий до нашей эры, поясняя, что когда, например, Менелай, высадившись близ устьев Нила, вздумал было принести в жертву дух туземных мальчиков, то негодование египтян обратило его в бегство[64].

Тем более ужасающим представляется культ ритуальной проституции в связи в гекатомбами людей, нередко детей, сжигаемых заживо в чреве Молоха либо ему подобных богов и богинь в Вавилоно-Ассирии, у финикиан и карфагенян (см. чудовищно-художественные картины, данные Флобером в Саламбо), а в особенности у евреев, изобличаемых бесчисленными указаниями Библии и доходивших до ритуальной антропофагии (Ливит, XXVI, 29; Втор. XXVIII, 53; кн. Прем. Сол. XII, 4—6 и мн. др.). А дабы составить себе ясное понятие о ритуальных убийствах именно среди евреев, достаточно почитать хотя бы только историю: Иефая, “Жертвоприношения моавского короля Месы (Мешы) и царя иудейского Ахава”, равно как “Деяния Иеза-бели и Соломона”, в связи с 28 и 29 стихами XXVII главы книги Левит и ст. 18 гл. XXIII Второзакония. Конкурировать с евреями на этом пути могли разве одни карфагеняне.

Сверх того, нельзя не отвергнуть ламентаций сынов Иуды, будто их развратили другие языческие народы, а в частности — население Ханаана, когда их же собственный пророк Амос (V, 25 и 26) удостоверяет, вне сомнений, что уже в Синайской пустыне на протяжении сорока лет “Дом Израилев” не переставал носить именно скинию Мо-лохову… Вообще же говоря, массовые ритуальные убийства у евреев в древности, а мы не знаем ни того, когда они прекратились, ни даже того, были ли прекращаемы когда-либо, наряду с возникновением всегда и повсюду, даже в новейшие времена, обвинений в ритуальных убийствах, совершаемых евреями, причём сыны Иуды оказывались оправданными, но других виновных нигде обнаруживаемо не было, приводят к заключению, что, почтив память усопших, надо внимательно подумать об иудейских Каббале и магии, для которых, увы, человеческая кровь необходима!…

VI. Наиболее же закоренелое из заблуждений человеческого разума — астрология приобрела ещё более прежнего широкий полёт, вследствие того соприкосновения, которое победами Александра Македонского было создано между халдеями и странами Запада. Учения Мессопотамии встретили поддержку в стоической философии, которая, отправляясь от субстанционального тождества Бога и природы, пришла из этого принципа к выводу, что звёзды в высшей степени божественны, а затем усматривала первооснову Божьего управления миром в непоколебимости движения тел небесных. Небо с его звёздами, а в особенности с планетами, представлялось книгой, откуда посвящённые могли узнавать с точностью предначертания судьбы людей. Мудрость же халдеев, которые лучше других умели читать по этим божественным литерам, тем не менее, способна была подвергаться сомнению, что, как они утверждали, труды на этом поприще, совершаются ими уже в течение четырёхсот семидесяти трёх тысяч лет.

Со времени Александра “математики” и астрологи халдейской и александрийско-египетской школы распространились по Азии, Греции и Италии. В согласии между собой они поучали, что глубокая, сокровенная премудрость изливается с небес на землю непрерывно, а таинственная симпатия объединяет планеты, звёзды и землю, равно как и те существа, которые на них проживают. Таким образом, дела человеческие представлялись, как находящиеся в безусловной зависимости от небесных светил, но главным образом планеты являлись господствующими над судьбами человека и производящими решительное воздействие на его рождение, жизнь и смерть. Так как одни из планет, как например, Юпитер и Венера, повсюду приносили благодеяния, другие, наоборот, чинили зло. Однако, их качества умерялись и видоизменялись в зависимости от разнообразия из взаимного расположения и внешнего вида. Отсюда то смешение добра и зла, которым они покрывали землю, а также способность, дарования человеку увеличивать добро и отвращать зло путём жертв и чар, молитв и обрядов религиозных.

В известных сочетаниях планеты имеют власть, которой не располагают в других и на них можно действовать как молитвословиями либо заклинаниями, так и особыми служениями магическому культу. Таким образом произошли соответственные циклы молений астрологических. Они были сочиняемы и используемы как бы во благо даже императоров римских, например, Антония. Запрещая математикам, т. е. халдеям, а значит, и евреям, колдовать о жизни и смерти, Август сам, тем не менее, советовался с ними. У Тиберия и Отгона были свои домашние астрологи. Вообще же, не взирая на гонения, маги-каббалисты кишмя кишели в столице Империи, а при Домициане их чародейства стали даже особенно губительными. Своим коварством они подзадоривали жестокость тирана, называя жертвы и указывая способы их истребления. Он приказывал вынимать гороскопы многих выдающихся современников, а этих последних отдавал палачам, если по роковому приговору астрологов они предназначались на великие дела. В заключение Александр Север отменил декреты прошлого времени и разрешил “халдеям” открыть школу в столице империи. А так как под этим наименованием преимущественно скрывались сыны Иуды, то в означенном повелении нельзя, очевидно, не заподозрить торжества в самом Риме иудейских же плутней ещё в те времена.

VII. Зловещая или фарисейская каббала, которую сохранили “учёные” Талмуда до наших дней, воспроизвела древнее поклонение телам небесным, как блистающим кораблям, которыми могущественные духи, поставленные у кормила дел мира сего, руководят и направляют в безграничных океанах пространства. Иначе говоря, еврейская Каббала есть кодекс или ключ к сабеизму, т. е. первобытному идолопоклонству, которое своими богами признавало падших ангелов звёздного воинства. Гораздо раньше, чем усвоить имя Каббалы, учение этого рода пребывало, как ребёнок в утробе матери, на пути и с задатками превращения в особое, самостоятельное бытие. Отвлекаясь далее, так сказать, в телесную форму, она, тем не менее, продолжала двигаться всё ещё без имени, да и впоследствии ещё долгие годы оставалась под разными кличками. Вот почему, сосредоточиваясь только на первооснове и единстве явлений, мы называем её Каббалой уже сначала — через предварение будущего и раньше, чем она стала носить этот титул в действительности, а это случилось, по-видимому, лишь в начале XIII столетия после Р.Х.

Впрочем, и у Маймонида ещё нет данного термина, хотя он в свою очередь полагает, что звёзды одухотворены…

VIII. Наряду с изложенным, необходимо иметь в виду следующее:

“Когда Сатана обольстил первых людей, говоря: “вы будете, как боги”, он заложил и первые, устои поклонения идолам.. Наставления его не были забыты. Спокон веков, человеческий мир не переставал делиться на два общества, из которых одно признавало своим владыкой Господа Бога, а другое считало повелителем Сатану. Ко второму принадлежат сыны Каина до потопа и потомство Хама после”.

Так говорит святой Епифан. Хамитам свойственны уже все главные черты, формы и разветвления того служения дьяволу, которое затем наблюдается в иных племенах человечества. Таков сабеизм, т. е. культ природы, безнравственность, приведённая к апофеозу своими мифологией и теургией.

Поклонение злу как злу под символом змия, смешиваемое в сабеизме с культом звёзд, луны и солнца, а также с органом тайны воспроизведения людей, превратившимся в орудие распутства, — вот что служит наиболее характерными признаками хамизма, иными словами, тех нечестивых верований, которые происходят из преданий, завещанных сынами Хама. Указанные два предмета, — змий, как причина удаления первых людей из рая, и орган, который в лице Ноя стал посмешищем его недостойного сына, равно как поводом к проклятию над людьми после потопа, отождествляемые со звёздами или сабеистскими божествами, чему свидетельством служит история боготворимых камней (бетилов), обратились и в два главные же момента каббалистского либо демонического культа. Иначе говоря, повсюду и на какой бы ступени развития мы не встречали их, они неизменно являются отражением прямого или косвенного влияния древнейших сатанинских цивилизаций.

С самого начала зла они суть эмблемы тайны и шаббаша, священные знаки религиозных и политических ассоциаций оккультизма. Они — альфа и омега, первое и последнее слово Каббалы. Они же “божественный” принцип, герб и знамя, символ объединения старейшин у тамплиеров, розенкрейцеров и высшего масонства. Восприняв такое учение прямо от сабситов, доктора знаний сокровенных и главные наставники Каббалы — иудеи, естественно, превратились в таинственных повелителей и гроссмейстеров среди массонских сообществ, которые, по свидетельству Элифаса Лэви, евреям же обязаны секретами и символами своего ритуала. В гармонии со сказанным надо памятовать, что сущность Каббалы и вдохновляемых ею сокровенных посвящений заключается в самом радикальном и бесстыдпейшем из коммунизмов. Никакой шабаш ведьм не способен превзойти её в этом отношении. Он практиковался, как убеждает история, по преемству от сабеистов гностиками, а впоследствии и главными на её пути ересями, из гностицизма проистекавшими.

IX. Каббала предшествовала появлению иудаизма на мировой сцене, а сыны Иуды его усвоили, ещё когда предавались поклонению звёздным божествам, т. е. гораздо раньше, чем их монархи, скандализируя, увы, всенародно, стали поклоняться идолам Халдеи, Египта, Ханаана и Финикии.

Этому не противоречит факт, что в чёрной магии прославляется так называемый “Ключик Соломона” (“Clavicula Solomonis”), каббалистами переименованный в “Энхиридион (руководство) Льва III”, которому и приписывается. Названный папа будто бы состоял хранителем тайн Каббалы наряду с римскими первосвященниками — своими предшественниками. Под названием “Clavicula Solomonis” и с сохранением наиболее сокровенных мест иудейского подлинника, Лев III даже якобы составил особый каббалистический ритуал и подарил его Карлу Великому, у которого этот замечательный труд был, к сожалению, похищен. Значительно позже в виде небольшой, на этот раз несомненно еврейской книжки, он хотя и появился вновь, но католической церковью был признан уже за исчадие магии и в качестве такового осуждён. По утверждению же каббалистов, без него совершенно непостижимы величественные образы пророка Иезекиля и Апокалипсиса Иоанна. С другой стороны, авторитетные христианские писатели (Мартин Д'Арль, Детрию, Бартолоччи и др.) о Каббале удостоверяют, что у евреев и арабов в Испании была в необыкновенном почёте “для учинения самых отвратительных вещей” книжка из семи отделов, тщательно скрываемая и переходившая от отца к сыну, как редкое, неоценимое наследство. Тогда полагали, что эта книжка по прямой линии ведётся от знаменитого еврейско-каббалистического руководства “Ключик Соломона”, да и сами евреи не затруднялись приписывать её своему великому царю. Здесь, быть может, есть доля правды. Припомнив то постыдное идолопоклонство, которому предавался Соломон, низвергнувшись с вершин премудрости в бездну мракобесия, мы, пожалуй, найдём, что нет тени невероятия и в доле авторства знаменитого царя в составлении столь возмутительного кодекса магии. Переделывали ли его позднейшие каббалисты либо нет, — мы видим, что в нём разрабатываются потаённые средства, уже в те времена применявшиеся евреями для достижения своих коренных целей: почестей, отмщения, богатства, жизни лёгкой, бесстыдной и сладострастной…

X. Небезызвестно, далее, что на первых порах, — ещё не распознав евреев и надеясь приголубить их, крупнейшие завоеватели, Навуходоноссор, Кир, Ксеркс, Александр Македонский, Помпеи, Карл Великий, Наполеон, безошибочно находили в сынах Иуды самых цинических шпионов и безжалостнейших откупщиков податей. Тем не менее, все они были своевременно наказаны через отраву тяжкими невзгодами до пребывания на острове святой Елены включительно. В частности, об Александре Великом Талмуд, по обыкновению, рассказывает во славу Израиля неимоверный вздор. Как бы, впрочем, ни было, одного нельзя устранить из нашего внимания — ожидовления Александрии. Количество же иудеев в Египте оказалось вскоре таким, что первосвященник Онний IV около 160 г. до Р.X. даже построил еврейский храм в Леонтоиолисе. Служба здесь продолжалась регулярно до 73 года по Р.X., пока, наконец, римляне не закрыли и его. Надлежит, однако, иметь в виду, что как эта служба, так и жертвы (Левит, II), сюда приносимые, считались законными только, когда приносивший их в самом обете своём выразился ясно: “Я принесу жертву в Онниевом храме” (Талмуд, тр. Менахот, XIII, 10).

Будучи отцом лжи, еврей неизбежно должен был стать и отцом Каббалы. Согласно с этим не без основания было повторяемо уже в древнем мире, что повсюду, куда приходил еврей, начинала пускать корни и выныривать из земли именно Каббала. Император Адриан говорил, что в Египте он не видел ни одного еврея, который не был бы “математиком”. Между тем, небезызвестно, что в императорском Риме под этим термином разумелись отнюдь не последователи Пифагора, а соучастники магии, равно как ведомо, с другой стороны, что один из самых обширных и наиболее раскалённых очагов теургической каббалы, т. е. повального растления в эту эпоху Египет представлял собой и муравейник еврейства.

Но не только на Востоке, а и на Западе евреи заслуженно пользовались одинаковой репутацией. Наиболее аккредитованный у масонов автор Рагон (La Maconnerie Occulte), согласно с Леканю (Histoire de Satan) и Элисофасом Лэви (Histoire de la Magie), удостоверяет, что мать знаний сокровенных Каббала, будучи возделываема евреями с ревностью неподражаемой, уже сама по себе почти затушевывала другие источники секретных обществ и, что, являясь вернейшими ее хранителями, сыны Иуды и в магии вообще оказывались первыми мастерами на пути Средних веков.

XI. В дополнение к изложенному, если бы оставалась ещё тень сомнения по вопросу, до какой степени нечестива возникшая из Каббалы магия, профессорами которой, особенно с начала нашей эры, всегда пребывали евреи, можно добавить со слов Элифаса Лэви по поводу книги, приурочиваемой Соломону, нижеследующее:

Наименование “Иегова” разлагается на 72 разъяснительных имени, называемые шемамфорами. Искусство пользоваться ими и находить в них решения на почве универсальных знаний представляет, по терминологии каббалистов, “Ключик Соломона”. Действительно, в завершении воззваний и молитв под этим именно титулом обыкновенно помешаются 72 магических круга, из которых образуются 36 талисманов. Каждый из талисманов в свою очередь носит 72 имени и снабжён эмблематическим знаком как их количества, так и тех 4 букв из имени Иеговы, к которым данный талисман относится. Отсюда проистекают далее так называемые 4 декады Тарота. С помощью этих знаков, а также через иные бесчисленные комбинации их самих, равно как имён и букв, можно придти к естественному и математическому разоблачению тайн природы, — стало быть, войти в непосредственные сношения со всей иерархией духов и гениев. Последующие же наставления этой тарабарщины, именуемой магическим, т. е. чудодейственным ритуалом, находятся в очевидной связи с поучениями секты фарисеев, где господствовала вера в Каббалу и потаённые влияния звёзд. Таким образом, они внушали свою волю каждому из еврейских наименований, которые соответствовали различным именам, приписываемым Богу пророками.

Отсюда в резолютивном выводе явствует следующее. Остановим ли мы взоры на учёной магии или же на грубо чувственной и каббалистической, мы равно убеждаемся, что её доктрины и обряды производят, если не самый генезис, то, по крайней мере, развитие своё из недр “многострадального” кагала.

XII. Определив таким образом — важнейшие первоисходные моменты Каббалы, нам бы следовало перейти к истории её применения на пути веков. Но, не задаваясь мыслью о специальном исследовании предмета и отсылая любознательных читателей к двум капитальным, вероятно, наилучшим работам в этой печальной области: Иоэля (La philosophie religieuse du Zohar) и Адольфа Франка (La Kabbale), мы вынуждены ограничиться указанными, основными этапами. О переходе каббалистических преданий от сабеистов к гностикам мы говорили. Заметим, с другой стороны, что если Библия есть прямая противоположность любой книге мистической, то у народов окрестных, в Египте и Халдее, мистицизм представлялся, наоборот, уделом, равно как главным орудием первосвященнической и политической аристократии. Уже в глубокой древности было известно, например, что монотеизм являлся сокровенной доктриной священнослужителей Озириса, а политеизм наравне с мифами представлял не более, как блестящую занавесь, предназначенную скрывать от народа философские истины, которые, без сомнения, не замедлили бы превознести учение монотеистическое. Относительно халдеев это не было, правда, отмечено с той же силой вовремя, однако, и у них, в свою очередь, теистическая иерархия снизу до верху направлялась к монотеизму, сосредоточенному в Бель-Мардуке. Не взирая на это, но приводя к аналогичному результату, труды еврейских пророков, запечатленных вокруг Моисея, наряду с поучениями авторов, его преемников, могут быть рассматриваемы как явления демократизации антимистической. Взамен Привилегий тайного учения, мы видим откровение при солнечном и с вершины Синая. Вместо двойной доктрины, для священников и для народа, возникает единая, монотеистическая и сама себе довлеющая. Отсюда не следует, впрочем, что религиозное учение, предшествовавшее монотеизму, не оставило следов или, что под новой почвой нет залежей прежних, которых уже нельзя было бы найти. По этому предмету, мы у авторитетного учёного (Carppe — “Etude sur les origines et la nature du Zohar, precedee d'une etude sur i'histoire de la Kabbale”) читаем:

“В том, что здесь заключается наиболее первобытного и сообразного с гением того народа, которому она принадлежит, Библия должна быть подвергнута вдумчивому сравнению с первоначальными представлениями ассиро-вавилонян. Люди, о которых повествует Библия и те, кому принадлежат клинообразные письмена вполне очевидно, относятся к одной и той же семье. В неведомую годину разветвления народов каждая из групп, предназначенных для самостоятельного развития, должна была унести с собой и некоторые основания тождественных преданий, облечённых приблизительно в одинаковые формы. Другими словами, известный ей, так сказать, прирождённый запас мифов и поэзии. Каковы бы ни были превратности, затем происходившие в истории народа, отпечаток ранней, древнейшей его жизни никогда не исчезает совершенно. Отсюда нельзя не разуметь далее и моментов развития Каббалы, как явлений атавизма на историческом пути евреев среди неисповедимого течения времён”.

XIII. Передвинувшись из сабеизма в гностицизм, учение Каббалы направилось, с одной стороны, в Палестину, Финикию и Сирию, в частности же, к друзам Ливана, а с другой стороны, в Египет, равно как на острова Архипелага[65], проникло на семитизированный юг Греции и через так называемую Великую Грецию (южная часть Италии и Сицилия) встретилось с основным своим течением в Карфагене. Однако, самую благоприятную для себя почву Каббала нашла у евреев. Здесь среди многих других её столпов мы уже в древности встречаем таких “светильников синагоги”, как почитаемый сынами Иуды за великомученика, звероподобного рабби бен Акиба; далее — Симон Волхв или, как в Александрии, “неоплатоник” — не менее Акибы свирепый враг “гоев” Филон, против которого местное население боролось без успеха даже в лице энергичного палладина своего Анпиона. Ненависть “избранного народа” к этому последнему сквозит и в сочинениях столь патентованного фальсификатора иудейской истории, ad usum populi Romani, каким представляется Иосиф Флавий. Тогда как “труды” Филона в значительное мере сохранились, все написанное Аппионом было, наоборот, евреями дословно истреблено. Не останавливаясь затем на явном соучастии Каббалы в древних таинствах Мемфиса, Гиерополиса, Элевзина и Самофракии, отметим, что, около времени Р.Х. сынов Иуды было много в самом Риме. Они же являлись главными представителями Каббалы и сродных с ней: магии, чернокнижия, волшебства либо, как тогда говорили, халдейства. Пробираясь как в придворные и аристократические сферы, так и тайные общества того времени, иудаизм заражал их всем развратом чувственности и кровожадностью сатанизма Азии.

Говоря об ужасах и нечистоте, которыми оскверняли себя неверующие, апостол Павел (Посл, к Римлянам, I, 25—27) свидетельствует:

“Они заменили истину Божию ложью, поклонялись и служили твари вместо Творца, который благословен во веки. Аминь. Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным, подобно и мужчины, оставивши естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах, делая срам и получая в самих себе должное возмездие за своё заблуждение”.

“Ибо есть много непокорных пустословов и обманщиков, — поясняет апостол (Посл, к Титу, 1, 10, 11 и 13—15), — особенно из обрезанных, каковым должно заграждать уста. Они развращают целые домы, уча, чему не следует из постыдной корысти. По сей причине обличай строго, дабы они были здравы в вере, не внимая иудейским басням и постановлениям людей, отвращающихся от истины. Для чистых всё чисто, а для осквернённых и неверных, нет ничего чистого, но осквернены и ум их, и совесть”.

К несчастию других народов, иудейство, даже смешиваясь с ними, успевает и их ожидовливать и сохранять самого себя. Взгляните на египетские пирамиды и если найдёте в изображении фараоновских походов типы иудеев, вы должны будете признать, что это портреты современных нам представителей “избранного” народа. До такой степени семитизм в еврействе не изменён и неподвижен. То же самое, естественно, раскрывается везде и в результатах их гибельного влияния на иноплеменников. Нынешнее масонство разжигает революцию и даёт ход постыдным учениям; натравливая взаимно, обманывает правителей и управляемых, а в частности, обольщает правительства, чтобы тем легче предавать их разъяренному иудеями бунту скопищ, еврейством же возводимых в “рыцарей свободы…… Но если ничто не ново под луной, то масонство, эта тайная организация политиканов, меньше всего вправе претендовать на новизну. Оно представляет собой лишь ближайшее к нам видоизменение формы иудейских замыслов. Так, возникнув приблизительно в XI столетии по Р.Х. в Египте, секта измаилитов существует на Востоке доныне[66]. Здесь, впрочем, имеются и другие тайные общества, сохранившие синкретическое учение, равно как допускающие “посвящение” христиан наравне с мусульманами. Многие европейцы в наши дни, удостоившись такого посвящения в своих экскурсиях по Леванту, приобретали затем особое уважение в масонских ложах Европы и Америки столько же ради своего высокого ранга, сколько и в виду глубины их противохристианских чувств. Не чужда, в свою очередь, любому масонству и еврейская дерзость противоречий. Известно, например, что мартинизм (так именуемый по имени еврея Сен-Мартена) в действительности основан учителем Мартена также евреем Мартинецем Пасквалисом (Пасхали-сом), а затем ещё был вдохновляем евреем же Калиостро. Пропагандируя возврат к законам природы, т. е. в сущности, — свободной любви и отрицанию требований культурного общежития, мартинизм ради освобождения личности исключает всякую власть, патриотизм и семью, а сам, однако, построен на анонимной, т. е. беспощадной тирании и на взаимном шпионстве. Согласно с этим и подобно тайным злодеяниям измаилитов “во имя всеобщего блага” он принимал решающее участие в самом замысле о французской революции, а позже разыграл кровавую роль и в дни террора. Тесно связанный с такими продуктами талмудизма, как иллюминаты и палладисты, мартинизм в то же время ведёт себя “Dei gratia” от фанатических каббалистов — розенкрейцеров, а через них и от тамплиеров. Только памятуя о мусульманах-измаилитах, возможно себе представить, каковы на самом деле “христиане-мартинисты”, наполовину гностики, а наполовину каббалисты.

Проникшие от сынов Иуды и в европейское масонство мерзости обращают нас к словам Иисуса Христа, когда Он тех же иудеев обличал словами: “Куда Я иду, туда вы не можете придти” (Евангелие от Иоанна, VIII, 21); “вы от нижних, я от вышних” (Ев. Иоан., VIII, 23); “если бы Бог был отец ваш, то вы любили бы Меня” (VIII, 42); “ваш отец — дьявол, и вы хотите исполнить похоти отца вашего” (VIII, 44).

XIV. Всесторонность исследования призывала бы нас к ознакомлению с иудейским мистицизмом ещё за время редактирования Талмуда, а затем и эпохи гаонов с параллельным рассмотрением деятельности садуккеев и ессеев, именуемых в Талмуде то хассидим, то хаберим (см. 1 кн. Макк. II, 1—13 и 42 и 11 кн. Макк., XIV, 6), равно как с дальнейшим изучением таких еврейских же теологов первой степени, каковые: Саадия, Ибн-Габироль, Иуда Галеви, Абн-Эзра и Маймонид. На пути же развития Каббалы в начале Средних веков нам пришлось бы встретиться с такими её подвижниками, как Иуда Гадесси, Абраам бен Давид из Поскиера со своим сыном Исааком Слепым; Эзра-Азри-эль, Гикатилия, Исаак Пульгар и Бахия; Шем Тоб, Иегуда Хасид, Исаак из Акко, Элеазар из Вормса и Механем Рекканати; Сефер-Рациэль, его ученик Менахен и Симеон из Шинона; Нахманид, Абу-ляфия, рабби Ниссим бен Ройбен, Соломон Дюран и разные иные. С другой стороны, предстояло бы остановиться над капитальным вопросом, кто собственно является, если не автором, то главным кодификатором священной Каббалы: рабби бен Акибба, Симон бен Закхей, Абраам бен Давид, Исаак Слепой или Моисей Леонский? Наконец, устраняя даже всё окружающее либо сопутствующее из области знаний потаённых, равно как апокрифы Еноха, Даниила и Эзры, тем не менее, надлежало бы сосредоточиться хотя бы на ближайших элементах вопроса за времена гаонов, каковы: Шиур-Комах (Измерение высоты), Гехалоф Раббати (Большой Дворец), Гехалоф Цутрати и Отий-еф или Альфа-Кета (Алфавит) р. Акибы. К сожалению, объем настоящего труда и без того расширился сверх меры, рассчитанной на возможно сжатое изложение. Посему, отметив к сведению изложенное мы скажем здесь лишь несколько слов о книге Еноха и об Алфавите р. Акибы.

Предмет изумления и восторга для мистической мысли, книга Еноха имела огромное влияние на Каббалу евреев вообще и на туманность воображения гаонов в особенности. С самой отдалённой древности мною рассуждали в еврействе о стихе книги Бытия (V, 24): “И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его!” Отсюда возник ряд сказаний апокрифических, постепенно образовавших “Книгу Еноха”. Сущность её приблизительно такова. В течение всей своей жизни, не переставал Енох размышлять о Боге, а в минуту своей кончины либо исчезновения он под руководством ангелов пролетел все пространства небес, всё видел, всё слышал, что есть и что будет. Он прочитал божественные книги, заключающие в своих страницах веё, что произойдёт на небесах и на земле. Познакомился с Уриэлем, в распоряжении которого состоят громы и землетрясения; с Родаэлем — ангелом духов, ведающих человеческим телом; с Рагюэлем, — ангелом мщения; с Михаэлем — ангелом лучшей части человечества т. е. “простого народа”. Долго беседовал с душой Авеля, который не перестаёт содрогаться пред нечестием брата и его потомства. Видел Гадрс-эля, соблазнившего Еву; Панемона, изобретшего чернила и бумагу, а за ним и неё, что заставляет грешить; Кесбеэля, который разъясняет сокровенное имя Господа и небесную клятву, послужившую к сотворению мира. Наряду с этим Енох не оставил без внимания ни числа падших ангелов с их обиталищами на земле, ни святотатственных мистерий, к которым они приобщили людей. Сюда принадлежат: Аза-зель изобретатель предметов роскоши и нравственного падения; Амезарак — профессор формул магии; Баракель — наставник в астрологии; Кокабель — мастер законов астрономических. Осведомился о грозной жалобе, принесённой на них Богу ангелами добра — Михаилом, Гавриилом, Сурианом и Урианом. Вглядывался в мудрость, которые, не найдя пристанища на земле, вернулась к своей колыбели в сонм небесных сил, тогда как вышедшая из своих нор глупость и неправда нашли среди смертных неиссякаемое гостеприимство. Посетил рай и ад, и откуда по его просьбе были освобождены все евреи, и достигал, наконец, последних пределов вселенной. Обстоятельно и подробно описал служебные занятия верховного архангела Метатрона. Из этого доклада явствует, что у названного архангела 92 названия сообразно такому же количеству предвечных имён, вырезанных на небесной колеснице… Равным же образом, 92 печати налагаются пальцем Метатрона в удостоверении приговоров, касающихся неба и царств надзвёздных, судеб каждого народа и всяких владычеств земных, как и вообще решений ангела смерти. В столь обширных задачах Еноха иногда заменяет его потомок Ной. Тогда речь идёт уже от имени этого последнего. Сам же Енох так повествует о своём прибытии на небеса: “Бег звезд и молний уносил меня, а ветер давал крылья, и я стремился к нему, пока не прибыл к стене из хрусталя, окруженной пламенем. Минув божественный огонь, я приблизился ко дворцу, в свою очередь хрустальному… Его крыша представлялась как бы путями звезд и молний; повсюду — херувимы и пламя всех цветов; небеса жидкие и сверкающие… И вот среди непостижимой, таинственной глубины появился трон, как бы созданный из снегов; он был окружен звездами и песнопениями херувимов; одеяние Того, Кто недосягаем в великолепии, сияло ярче солнца, блистало чище снега… И он сказал мне: «подойди, Енох! Приблизься к Моему святому глаголу…”

Переходя к “Алфавиту” рабби бен Акибы, заметим прежде всею, что в гармонии со своими отдалёнными преемниками Элеазаром из Вормса и Абн-Эзрой, специализировавшимися на постижении таинственного смысла букв и цифр, “великомученник” из Израиля Акиба главным образом задавался апофеозом иудейской азбуки. Сущность учения передана им так:

“В момент сотворения мира огненным резцом выгравированные на августейшей короне Господа двадцать две буквы еврейского алфавита вдруг сошли со своих мест и разместились перед ним. Затем каждая буква сказала: “Сотвори мир через меня!” С этим предложением раньше других поднялась буква таб, чрез которую начинается слово Тора. Но Бог отказал, так как предопределил её стать знаком оскорблённых. Тогда подошла буква шин — начало слова шадаи, но была устранена, в свою очередь, так как с неё же начинаются слова шав и шекер, т. е., ложь, а у лжи нет ног, т. е. ей самой утвердиться не на чем. С другой же стороны, шин со своими тремя отпрысками из нижней перекладины не пригодна стать основой мироздания. Тем же порядком удалены были и все прочие буквы. В заключении приблизилась бэф, открывающая собой слово бераша, “благословение”, и Господь согласился построить на ней как вселенную, так и самый Закон. Заметив, однако, что буква алеф смущённо держится вдали, Господь спросил: “А ты почему молчишь?” — “Не осмеливаюсь предстать со своей просьбой, так как я самая ничтожная из букв. Ведь все остальные представляют множественное число, а я только единицу”. Успокоив её, Бог сказал: “Ты будешь представлять Меня, Который Един, а также Тору, равно единую”. Вот почему алеф, как великий знак истины, твёрдо держится на своих ногах”.

XV. Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, укажем согласно с таким авторитетом Каббалы, как рабби Соломон бен Иерухан, что Отийеф рабби Акнбы в последующем развитии своём обобщается не только с “Шиур-Комахом” и “Гефалофами”, но и с теми отрывками “Книги Еноха”, которые к ним дошли.

XVI. Установить, таким образом, главные данные по истории Каббалы нельзя. Сверх того, что о древних каббалистах сообщает Талмуд, мы почти ничего не знаем об этом учении у евреев до X столетия по Р.Х. Позже среди выдающихся каббалистов известны: Саадиа Гаон, Моше бен Нахман и Моисей Леонский (XIII века); при нём “Зогар” впервые стал известен в Европе; Меер бен Габаи и Иосиф Каро, знаменитые составители поныне действующего еврейского катехизиса — “Шулхан-Аруха”; Соломон аль Кабец, Моисей Корадуэро, Исаак Луриа и другие.

Из христианских писателей первым, кто открыл Европе название и само существование Каббалы был Раймон Люлль (см. его “Ars Magna”). Затем о Каббале писали для христиан: еврей Павел Риччи, Пик де Мирандоль (“Conclusiones Cabbalisticae”, изд. в Риме, в 1486 г.) и Рейхлин (“De Verbo mirifiko”, Базель, 1494 г., и “De Arte Cabbalisti-са”, Гагенау, 1517 г.). Из более же древних адептами Каббалы являлись: Акиба, Филон, Авиценна и Корнелий Агриппа; из позднейших можно назвать: Парацельса, Роберта Флудда, Фан-Гельмонта и Якова Бема, а с XVI века Постеля, Вуазэна, Пистолия, Кирхера, в особенности же, Розенрота (“Cabbala denudata”, Зальцбург, 1677 г., и Франкфурт, 1684 г.). Наконец, из самых новейших авторов упоминаем Фрейштата, Толлука, Адольфа Франка и аббата Чиарини.

XVII. Резюмируя сказанное до сих пор о Каббале, необходимо удостоверить, что: а) наименования важнейших станций её движения на пути истории суть Сабеи, Гностики, Садуккеи, Есси и Друзы Ливана; таинства Самофракии, равно как египетские и элевзинские; талмудические академии (оппозиция в них большинству) Ханаана, Вавилонии, Испании, Франции и Полыни; орден Тамплиеров; альбигойская и вандейская ереси; Розенкрейцеры; Мартинисты, Иллюминаторы и Палладисты; Масонство вообще и б) в существе, т. е. по своим интонациям либо течениям Каббала распадается между: 1) школой Исаака Слепого, которую можно было назвать метафизической не потому, что Данный элемент в ней исключён, а потому, что он здесь господствует; 2) школой Элеазара из Вормса, специально приуроченной к мистицизму букв и чисел и 3) школой Абуляфии, которая простирается на обе предыдущие, развивая ту и другую в смысле чистого умозрения; apparent rari nautes in gurgite vasto!…

Б. Содержание Каббалы

Мы не станем долго на нём задерживаться, как потому, что, строго говоря, это выходит за пределы нашей задачи, так и в виду сведений, уже заключающихся в данном нами очерке но истории Каббалы. Несколько ближе остановимся разве на том, что именуется божественной её ветвью, а в области сатанинской либо зловещей ограничимся для примера несколькими замечаниями.

I. Мы уже знаем, что независимо от Талмуда, Шулхан-Аруха, Ришоним, Ашароним и многих других раввинско-талмудических произведений, которые образуют цикл учения открытого — ниглех или нешат, у евреев существует ещё учение тайное, каббалистическое нистар, которое возникло, пожалуй, раньше Талмуда. Сюда относятся книги Зогар, Вагир, Истцирах, Рациель, Скфср гакана, Шааре ора, творения раввинов Виталя, Луриа, который летал каждую ночь на небеса, в тамошнюю академию — учиться у других. Открытым учение называется потому, что оно изложено так, как его и следует понимать. Учение же тайное имеет характер иносказательный, мистический и должно быть принимаемо в переносном, — аллегорическом смысле. Правоверный сын Иуды признаёт нистар (Каббалу) гораздо священней ниглеха (Талмуда и т.н.), и это разумеется, потому что нистар ещё, конечно, злобнее и ещё возмутительнее, чем ниглех, хотя и гораздо замысловатее. Впрочем, сам подлинный Талмуд насквозь пропитан Каббалой, да и в Шулхан-Арухс найдутся сотни узаконенний из Уо-гара. Таким образом, нельзя провести точной границы ни между Каббалой и Талмудом, ни между двумя главными сектами, на которые распадается еврейство: “хасидим” и “мишнагдим”. Всё это смешано и черезполосно. В доказательство же того, что каббалистика процветает у евреев и в наши дни, можно указать хотя бы на факт, что важнейший каббалистический трактат Зогар был вновь издан в Пржемышле, в Австрии, даже в 1880 году.

II. Рассуждая на этой территории, не надо забывать именно о Каббале, как о таинственном, религиозно-волшебном учении, данном с небес ещё праотцу Адаму и существовавшем до сотворения мира. Это последнее утверждение раввины основывают не тексте Иеремии: “Не положих ли убо Завета Моего над днем и нощию и законов небеси и земли».

Наряду с этим, мы уже знаем, что, если Талмуд душа еврея, то Каббала есть душа Талмуда, и настоящий еврей не может не быть каббалистом. Гордые и самоуверенные авторы Талмуда и Каббалы направляли всё и вся исключительно на пользу еврейства и к его превознесению. Являясь дальнейшим, sui generis, развитием Талмуда, Каббала готова превратить евреев даже в чудотворцев. Но и Талмуд, без сомнения, не отстаёт. Вообще же их области не имеют, да едва ли и могут иметь точные межи либо подвергнуться “генеральному” расследованию хотя бы по отношению к самому объёму их владений.

Для собственного вразумления возьмем несколько примеров, равно как некоторые данные, например, по иудейской демонологии.

В Талмуде (трактат Рош-Гашана) рабби Круспедой повествует, что на первый день Нового Года раскрываются в Небесном Сенате три книги, для одних евреев, разумеется. В одну записываются благочестивые, в другую порочные, а в третью занимающие середину между теми и другими; попасть в первую или во вторую книгу эти последние могут сообразно с тем, как они поведут себя в течение ближайших десяти дней до Иом Кипура (Дня Отпущения) — самого священного и самого страшного момента в жизни сынов Иуды. Сообразно с этим утром и вечером в праздник Новогодия евреи изъявляют друг другу пожелание быть записанными в жизнь вечную. Основываясь на этом обычае, еврейский катехизис — Шулхан-Арух, запрещает выражать такое желание позже девяти часов утра, потому что тогда оно уже бесполезно, ибо к тому времени книги закрываются. Изложенный факт является характерным для Талмуда, а по утверждению талмид-хохимов, проистекает из текста Псалтири (LXVIII, 29): “да изгладятся они из книг живых, и с праведниками да не напишутся”.

Каббала идёт дальше. Новые же каббалисты признают за истинную Каббалу то, что здравому уму недоступно.

Так, знаменитейший из этих каббалистов, рабби Исаак Луриа, говорил о себе, что в него перешла душа рабби Симона бен Иохайи — несомненно высшая, чем душа всех прочих древних каббалистов и, что таким образом души шести учеников рабби Симона перешли в шестерых учеников его, Лурии; а эти ученики вместе с ним суть те именно “семь очей Божиих, взором объемлющих всю землю”, о которых свидетельствует Захария (IV, 10). По удостоверению же рабби Виталия, ученика Лурии, этот последний разговаривал с духами так же свободно, как и с людьми.

Впрочем, и древним талмудистам не в чем завидовать рабби Симону бен Иохайи.

Например в вавилонском Талмуде значится, что рабби Ханина и рабби Ошайия накануне субботы, усаживаясь размышлять над “Книгой Сотворения” (Сефер-Иецирах, врученная ещё Адаму первая часть Каббалы), сейчас же производили на свет трёхлетнюю тёлку, которую затем и съедали за ужином. При помощи той же “Книги”, как свидетельствует иерусалимский Талмуд, рабби Иешуа бен Ханания превращал тыквы и арбузы в оленей и коз и, что всего удивительней, они были способны размножаться естественным образом. Что же касается ученика рабби Нехунии беи Гаканы, рабби Исмаэля бен Элиши, то, по словам Талмуда, изучая ту же “Книгу” он несколько раз ни дел ангелов и даже приятельски беседовал с ними.

Нечто подобное мы встречаем и в других местах Талмуда.

Объясняя, почему родятся дети хромые, слепые, глухие и немые и прикрываясь намерением помешать злоупотреблениям мужей супружескими нравами, рабби Иоханан входит в самые непристойные по дробности, способные лишь к возбуждению грубейшего распутства (трактак Халла). Далее о рабби Лкибе и рабби Кагане рассказывается, как они собственными глазами хотели видеть, что у себя в комнатах делают их учителя со своими жёнами, утверждая, что и это составляет часть Закона, которой следовало научиться от тех же учителей (трактат Керахот). Со своей стороны рабби Самуил (трактат Хагига) торжественно поучает, как можно “concipcrc Jacere virginem, nullo virginiatis detrimento”, и многому тому подобному. “Кто хочет узнать, — наставляет, в свою очередь, трактат Берахот, — бывают ли ли у него черти пусть возьмёт мелко просеянной золы и посыплет её под кроватью; утром он заметит как бы следы петушиных ног. Акто сам желает увидеть чертей, пусть добудет чёрную кошку, в первых родах происшедшую от чёрной кошки, также родившейся от чёрной кошки в её первые роды; такую кошку надо сжечь в порошок и насыпать его себе в глаз, тогда и увидишь чертей” (тот же трактат).

III. Во всем сказанном нет, однако, ничего мудрёного. Талмуд (трактат Ганхедрин) удостоверяет следующее: “бесстыдство это царство, только без короны, а наглостью можно действовать с успехом даже против самого Бога… Неиудей, делающий зло иудею, причиняет его самому Господу и, совершая таким образом оскорбление Величества, заслуживает смерти”. “Огонь геенны бессилен даже против нечестивых из иудеев” (трактат Эрубим). “Да не ждёт прошения от Господа тот, кто возвратит вещь, потерянную неиудеем" (трактат Сан-хедрин). “Бог создал свет только для того, чтобы осуществить закон обрезания” (трактат Шеббат). «Учить женщин закону, значит преподавать им искусство обольщения» (трактат Сота). “Matfis expetit mulier cabum unum rel venereae, f'uam novem cabos vitae solitariae” (там же).

IV. Вообще говоря, параллельно с высокими и отвлечёнными, хотя обыкновенно заимствованными идеями, в Каббале идут бесконечные ряды нелепостей.

Сюда, в частности, как уже замечено выше, относится изысканно разработанная демонология Каббалы, которой соблазнился даже Гёте для своего “Фауста”.

Однако, ни откуда не следует, что, хотя бы в этой, так сказать, своей сфере еврейство проявило себя оригинальным. Наоборот, история человеческих заблуждений, поскольку она выразилась особенно в сказаниях урало-алтайцев, а в частности, древних халдеев, определяется преемственностью и только внешними видоизменениями. Не представляют исключения и евреи. С наибольшей же яркостью раскрывается это на трансформации тайных обществ[67].

Что же касается, в частности, иудейской Каббалы, то мы здесь наблюдаем, например, почти всецелое повторение вавилонских сказаний о добрых и злых духах, но лишь под другими наименованиями.

В природе нет ни одного материального, умственного или нравственного предмета, которого каббалисты не поручили бы особому демону, но их словам, ангелу. Так, над огнём, громом и метеоритами поставлены Нуриуль и шесть его помощников: Габриэль, Нитриэль, Тумиэль, Шамшиэль, Гадарниэль и Захариэль. Воды сполна подчинены Михаэлю и его адьютантам: Рамиэлю, Ориэлю, Малькиэлю, Хабриэлю, Миниэлю и Цориэлю. Начальник зверей — Иегуэль с ассистентами: Насиулем, Газиулем и Хузиэлем. — Птицами заведует Анфиэль с двумя секретарями: Каалиэлем и Узиэлем. Домашний скот состоит под ведением Гарии и подчинённых ему: Ласиэля, Парвиэля и Гузиэля. Черни находятся под начальством Самиэля. Насекомыми управляет Мефапиэль. Рыбами командует Даниэль, а при нём состоят: Азиэль, Неканиэль и Мактуниэль. Ветрами повелевает Рухиэль с помощниками: Хелкиэю и Азаэлем. Скалы отданы Мактугиэлю; садовые деревья — Алипиэлю; леса — Зоруэлю; град — Юркэме. Мёртвыми заведует Дума; адом Негарсанэль; солнцем — Галгалиэль; луной — Ораниэль и т. д.

Учитель Адама был ангел Разиэль; Сима — Иохиэль; Авраама — Цадкиэль; Иакова — Рафаэль; Моисея — Сангсагаэль, а по мнению других, — Михаэль; третьи же, однако, полагают, что — Метатрон; учителем Ильи состоял Малтиэль и т. д.

Вообще же говоря, число добрых духов бесконечно.

А что касается духов злых, с точки зрения самой Каббалы, то известнейшие и значительнейшие среди них, как первозданных демонов мужского пола, суть: Самаэль, Ашмидай и Кедаргон.

О Самаэле учит Каббала, что он тот именно змий, который увлёк в грехопадение Еву. Он и доныне подстрекает людей на дурные дела, затем чисто по-еврейски сам о таковых докладывает в Небесном Сенате и сам же, наконец, приводит в исполнение приговоры этого верховного судилища. Ашмидай состоял на посылках у Соломона, но, horribile dictu, то и дело обольщал его жён, а в заключении свергнул его с престола. О Бедаргоне сообщается, между прочим, что он величиной всего в пядень, а именно в пятьдесят голов и пятьдесят шесть глаз, причём у него на теле изображены все еврейские буквы кроме двух.

Злых духов женского пола известно четыре: Лилита, Наама, Махлата и Игэрэта. О них, как и о злых духах мужских в Каббале пропасть всевозможного вздора. Лилита, сказывают каббалисты, есть особая, первая Ева, созданная одновременно с Адамом, но за её сварливость Адам с ней развёлся и женился на другой Еве, образованной из собственного ребра; в Лилиту влюбился и взял её в жёны Самаэль. Лилита характера угрюмого, а Махлата, наоборот, весёлого. Оттого между этими чертовками идёт постоянная ссора, доходящая иной раз до драки; а драться за них есть кому — у Лилиты под командой 480, а у Махлаты 378 полков давно погибших ангелов. В свою очередь, Наама, говорят, есть то самое лицо, которое в Писании встречается под именем сестры Тубалкаина; замужем она за чёртом Шемероном. Об Игэрэте мало что пока известно. Впрочем, по словам Соломона Лурии, каждую среду и пятницу она разгуливает ночью с целой армией в 18.000 полков погибших ангелов, вследствие чего достопочтенный Луриа строго увещевает, чтобы в это время никто из сынов Израиля, конечно, не выходил один из дома.

Возвращаясь к добрым духам, мы видим, что значительнейшие и могущественнейшие из них Метатрон и Сандельфон. Одно из занятий этих двух ангелов состоит в том, чтобы вместе с третьим, Акатриэлем, принимать людские молитвы, плести из них венцы и возлагать на главу Господа. Само собой разумеется, что венцы плетутся только из еврейских молитв.

Первый же слуга Божий всё-таки — Метатрон.

Не взирая на столь высокое призвание, он был, тем не менее, удостоверяют каббалисты, наказан шестью-десятью ударами огненных розог, и вот по какому случаю. “Раз в день, Метатрон записывает в книгу добрые дела людей, и тогда ему разрешается сидеть в присутствии самого Господа. Однажды, великий талмид-хахим Элиша бен Абурийя, поднявшись на небо, увидел там сидящими двух существ: Иегову и Метатрона. Это дало ему повод предположить существование двух богов, вследствие чего премудрый Элиша отпал от иудейства в манихеизм. За столь явную непредусмотрительность, когда Метатрон, увы, не встал при входе Элиши и тем ввёл святого раввина в заблуждение, приказано было от Бога вывести Метатрона немедленно и дать ему шестьдесят ударов огненными розгами!…”

Sapienti sat.

V. Обращаясь к метафизической или божественной Каббале, появившейся у евреев не далее, как за два столетия до Р.Х. и представляющей самую суть того “Учения Тайного” (“Маазех Меркабах”), которое не может быть оглашаемо без нарочитых предосторожностей и ограничений строгих, мы, по указаниям Моисея бен Нахмана, более известного под именем Нахманида, одного из первых авторитетов в сфере Каббалы, прежде всего видим, что Иегова на Синае дал Моисею сведения сокровенные о четырёх главенствующих факторах подлунного мира, а именно: силе связей либо сочетаний, силе роста, силе движений и силе разума. В параллель с этим Моисею дано было наставление и о четырёх основных элементах бытия, каковы: огонь, вода, земля и воздух; они связаны неразрывно: вода окружает землю, воздух обнимает воду, огнём охватывает воздух. Но, продолжает Нахманид: всё что в Писании нам кажется непонятным, будучи относимо к предметам телесным, иллюминируется внезапно и ослепительно, как только мы обратимся к его истинной цели и к конечной задаче священных письмён — душе. В гармонии с этим на протяжении всего Пятикнижия, Нахманид не допускает законности существования материи иначе, как ради исключительного служения её духу. Как только она является предметом стремления для себя самой, так она становится презренной. Самые законные условия материальной жизни — пища, питьё, воспроизведение, не приобретают какой-либо доли святости иначе, как в присутствии души. Наоборот, эта последняя превращает иной раз обитаемое ею тело в настоящий храм. Да и вообще, не бренные жилища возвышают тех, кому принадлежат, а духовное содержание жизни приносит честь местам, где обитает.

VI. Предшествуя своей верховной теме о могуществе и величии Божьем, равно как о самой субстанции и проявлениях Божества, идеи этого рода были решительной новизной в еврействе. Однако, заключая протест и восстание против талмудического гнёта, они могли развиваться только исподволь и втайне. Даже в конце XII века по Р.X., и у такого “орла синагоги”, как Маймонид, мы встречаем одновременно: правоверную для талмид-хохимов “Мишну-Тору”, которой знать не хотят ортодоксальные каббалисты, и только значительно позже — “Морэ Небухим”, полёт дерзновенного гаона в сферы пантеизма, увы, сокрушённый в Момпелье рукой палача по требованию благочестивых раввинов, но и удостоенный затем каббалистами почёта наравне с Зогаром. Сам Маймонид, вероятно, заимствовал новое учение в Александрии, когда состоял придворным врачом у египетского султана Се-Ладина. Исповедуя ислам, разумеется, притворно, он должен был встречаться и с мнимыми же мусульманами, которыми являлись измаилиты. Общение их с александрийскими евреями не могло, повидимому не отразиться переворотом и в сознании Маймонида.

Действительно, между единобожием Библии и пантеизмом Индии никакое примирение немыслимо. Тем не менее, сблизить их пытались ещё сыны Иуды, неоплатоники, за что даже главный из них, Филон, наказан гробовым о нём молчанием обоих Талмудов — Иерусалимского и Вавилонскою, но движение, сюда относящееся, уже не могло остановиться в грядущих веках. Наоборот, потребность протеста и реформы в талмудизме вызывалась крайностями ею собственной системы. Действительно, вдумываясь в политику фарисеев, отцов Талмуда, нельзя не признать её тождества с учреждениями иезуитов, как окаменелыми формами для “отливки” новициата.

VII. “Hxercitia Spiritualia” Игнатия Ллойолы приводят тот же замысел погашения духа, какой имели в виду таннаи и аморы в Талмуде, рассчитывая на охрану своего владычества через умственное порабощение своих адептов. “Sicut baculus in manu senis, periode ac cadaver” — принцип столь же талмудический, как и иезуитский. Подвергаясь этим “упражнениям”, душа человека как бы задыхается в агонии (“In ilia quasi agonia suffocatur”), что отмечает сам Ллойола, а последующие генералы единогласно подтверждали, что “KxerciLia” — важнейший оберегатель и восстановитель сил ордена иезуитов. Тайный наказ ордена о преподавании, “Ratio Studionnn”, построен в том же стремлении. Основными правилами дидактики светских наук здесь признаются: а) “пусть никто не возбуждает новых вопросов” (“Nemo novas inlroducat quacstioncs”); б) “пусть остерегаются поднимать споры о принципах” (“Caveant ne ingrediantur dispuLationcin de prin-cipiis”); в) главным же образом и строжайше воспрещаются размышления об исходных причинах, о свободе воли и о вечности бытия (“Multo magis obstinendum, — nihil dicanl, nihil agant), и г) никто да не посмеет рассуждать об идее мысли и об её сущности (“Nihil intro-ducant”). В сфере религии, тот же наказ повелевает, чтобы на философском курсе, который продолжается три учебных года, преподаватели не останавливались на учении о Боге свыше трёх или четырёх дней. — Вопросы же учеников совершенно устраняются (“Adeo at tridui vel quatridui circiter spatium non excedant. Quaestiones de Deo praetereantur”). Кто же из понимающих Талмуд усомнится в аналогии его намерений с “Ratio studiorum”? — Не способен, в свою очередь, служить возражением и руководящий приказ Талмуда — “не срамить имя Божие”. Ведь мы знаем, что это значит “не попадаться”. Так вот, как бы для увенчания картины, обобщающий параграф “Правил Общества Иисуса” (“Regula Societatis Jesu”) говорит: “Весь наш статус сводится к одному: зарывать в землю наши дурные дела и однюдь не открывать их людям посторонним" (Totum regimen nostrum videtur hunc habere scopum, ut malefacta injecta terra occultentur et hominum notitiae substahantur").

VIII. В заключении же изложенного, припомним следующее. На протяжении всей эпохи образования Талмуда его мелочная казуистика сильно занимая умы, тем не менее, ещё сохраняла некоторую жизненную силу. Эта сила поддерживала свободу прений, при которой решения не имели, казалось, смысла пресекающего и безвозвратного. Но с тех пор, как школа Раши и Тосефистов нагородила вновь свои толкования сверх толкований, комментарии против суперкомментариев, над ними же гиперсуперкомментарии, равно как в виду того, что “Мишна-Тора” Маймонида разнесла всё по описям и расклеила этикеты повсюду, талмудическая схоластика превратилась в каземат, окружённый стенами, без воздуха внутри и со смертоносной атмосферой во вне. Посему всё, что в особенности характеризует Каббалу на её первых же шагах, состояло именно в усилиях освободить еврейский мистицизм от всякого неметафизического элемента. Под влиянием этой мысли Каббала желала, с одной стороны, отбросить или хотя бы изменить то, что касалось еврейского догматизма, всякие предписания культа и ритуала и все предшествовавшие двусмыслия, проистекающие из антропоморфизма, а с другой стороны, всё, что могло относиться к чистому и простому рационализму. Таким образом, Каббала прежде всего являлась опытом систематизации иудаизма под давлением новых идей. Эти же последние гнушались либо афишированием своей оппозиции Талмуду, иными словами, тем, что представляло законодательную часть иудейства, либо открытым порицанием рационализма. Следовательно, Каббала есть, главным образом, противовес талмудической казуистике, иначе говоря, восстание веры против закона. Она являлась убежищем для всех, кто, задыхаясь в мелочных и невылазных тенетах узаконений, равно как в узких лабиринтах ритуальных, исповедных и литургических формул, жаждал источника воды живой. Никогда, быть может, талмудизм не представлялся более удушливым, чем в те времена.

Тем не менее, отсюда, вопреки прежнему мнению многих, не следует, что Библия каббалистов, корона мистического древа иудаизма Зогар, должна быть отнесена к эпохе Симона Волхва либо к нему ближайшей. Ни в Иерусалимском, ни в Вавилонском Талмудах о Зогаре нет и помину. С другой стороны, мы не находим его следов ни в обширной литературе гаонов, ни в бесчисленных “Ответах” мудрецов Испании. Так, в частности, “Иешколь-Гакофер” (написан в 1148 году) Иуды Гадесси — одно из сочинений, широко трактующее о произведение иудейства и, повидимому, не имеющее конкурентов в познаниях на пути религиозных и философских стремлений евреев, с горечью отвергает антропоморфизм талмудистов и, цитируя всё, что в этом роде находится у раввинов, осмеивает также мистические концепции Мидраша и Аггады, но ни одним словом не заикается как о названии, так и о содержании Зогара. Первым, кто обнаружил знакомство с этой центральной частью Каббалы, оказался Тодрос Галеви — в своём исследовании “Озар Гаккобед”. За ним уже следует в своём “Шекель Гакодеш” Моисей Леонский, — предполагаемый автор Зогара. Что же касается данного наименования, то оно заимствовано у пророка Даниила (XII, 3) и означает “светила” (на тверди небесной).

Ознакомившись со сказанным, мы, в подтверждение мотивов возникновения у евреев божественной Каббалы, читаем в Зогаре: “Никто не знает места погребения Моисея даже до сего дня”, — говорит Второзаконие (XXXIV, 6). Теперь это место известно. Могила Моисея — Мишна! Далее в притчах Соломоновых (XXX, 21—33) значится: “От трёх трясётся земля, четырёх она не может носить: раба, когда он делается царём; глупого, когда он досыта ест хлеба; позорную женщину, когда она выходит замуж, и служанку, когда она занимает место госпожи своей”. Но, госпожа — это Тора, а служанка — Мишна; сейчас Мишна властвует над Торою, т. е. служанка над госпожой. Если принять затем во внимание, что Гемара проистекает из Мишны и ею обусловливается, то уже не остаётся сомнений, как смотрит на Талмуд величественный и таинственный Меркабах. Упомянутый вывод Зогара (III, 44 б) тем более очевиден, что для того, кто трудится и размышляет над этой книгой, обряды и моления наравне с различиями между дозволенным и недозволенным, т. е. между чистым и нечистым, уже теряют смысл. Обращая затем в посмешище самые формы талмудической диалектики, её дикие, нескончаемые подразделения, Зогар (111, 153) иронически замечает, что среди способов подавления, которыми египтяне угнетали евреев, конечно, должны были находиться и те методы рассуждения, которыми одолевают своих последователей раввины. “Они позволяют себе именовать преданием и возводить к Моисею вещи, никакому уму недоступные”. Зогар же имеет целью вырвать людей из этих занозистых, но пустозвонных форм, дабы вернуть их к глубине понятий.

Обращаясь, в заключение, к сугубому страху Каббалы пред рационализмом, Исаак Слепой объясняет его тем, что разум подчас компрометирует и саму истину, когда пытается её рационализировать. Вот почему особенно в школе Исаака Слепого ученики его стремились к известной философской высоте, заимствуя свои термины — для выражения идей не из области умозрительной, а у поэзии. Так как дух метафизики уносится в высоты, недоступные логике, то для него удобнее блистающие, чем солидные одеяния, а этим чарующим материалом располагает только поэзия…

IX. Упрекнув Талмуд в дерзком господстве над Торою, Каббала совершает, однако, этот грех в свою очередь. Что не Пятикнижие импонирует Каббале, а, наоборот, Каббала навязывает свое первенство Пятикнижию, тому доказательством служит полная иной раз неуловимость связи между этим мнимым комментарием (Зогаром) и законодательством Моисея. Невозможно то и дело понять, какое соотношение объединяет их, равно, как, чем собственно оправдывается то либо иное рассуждение Зогара по поводу данной части Пятикнижия, а не другой. Взяв известное место, комментарий часто развивается в направлении неожиданном, и тогда его источником становится уже не одно Пятикнижие, а весь Ветхий Завет, Талмуд целиком, Мидраши во всём объёме, всевозможные учения мистицизма, им некогда предшествовавшие, смешанный поток идей еврейских и нееврейских. Через ассоциацию фантастических понятий, связываемых невиданными нитями, комментарий скачет по своей дороге, сваливая в невообразимой кутерьме запросы экзегетические, забавы гомофонии и синонимии, комбинации букв и цифр, предложения догматические, параболы, афоризмы, легенды, метаморфозы символики. Самые возвышенные философские аксиомы переплетаются с ребяческими увёртками схоластики, субстанциональный экзегез испанской школы путается с невежественной болтовнёй, а всё вместе направляется: к истолкованию отвлечённых понятий и трудных проблем философии, теологии, космогонии, физики, этики, равно как данных, касающихся астрономии, астрологии, алхимии, медицины обыденной и потаённой; предрассудков в области чародейства, амулетов, хиромантики, физиогномики, воображаемых формул тавматургии и теургии, к пустопорожнему, чисто формальному мистицизму букв, чисел, имён божественных и ангельских, вообще к мистике и поэтике без определённого характера, наконец, к идеям, бунтующим против даже всякого анализа, а на современных языках не допускающим даже возможности своего выражения. Здесь встречаются как яркие произведения разума, так и вымученная, мозольная стряпня наряду со всякими нелепостями Востока и Запада. Это как бы огромная ярмарка, где дорогие и грошовые товары выставлены с равными заботами и по одной и той же цене, где редчайший жемчуг лежит нередко в грязной коробке, либо, что ещё чаще, в золотых сосудах нет ничего, кроме пыли и праха. Однако, если всю эту бесформенную массу наряду со странными, даже недопустимыми у нас приёмами её сбыта представить себе в отвлечённом виде, то нельзя не испытать как бы трепета уважения перед этим океаном идей, сошедших отовсюду, равно принимаемых с неизменной жадностью, даже когда они заставляют мыслить вкривь и вкось, лишь бы в них слышался призыв к мышлению, лишь бы они казались поучительными в каком-нибудь, отношении, лишь бы стремились хоть на несколько шагов приблизиться к горизонту истины, затерянному в бесконечности. Это как бы новый случай для повторения слов Шекспира: “пусть это безумие, но есть метод и в таком безумии…”

X. Как бы, однако, ни было, мы видим не организм, возведённый правильно, а нечто вроде чудовищного полипа, объединяющего самые неподходящие типы существ. Другими словами, это вовсе не здание, а какая-то строительная масса, где мы ещё настигаем обломки, брошенные на удачу.

Тем не менее, вглядываясь, нельзя здесь не различать две группы. Во-первых, ядро Зогара в его тесном значении. Будучи, повидимому, очень древним, оно заключает каббалистические изречения, восходящие, быть может, к самым временам Моисея. Сюда относятся: “Книга Тайн”, “Великое и Малое Собрания”, “Тайны Торы”, равно как отрывки под названием “Матнитин” и “Тосефта”. Редакция этой древнейшей части не восходит, впрочем, дальше эпохи гаонов. Во-вторых, трактат — “Верный Пастырь”, к которому присоединены дополнения, проникнутые тем же духом. То и другое, без сомнения, должно принадлежать испанскому автору, например, Моисею Леонскому. В-третьих, “Потаённый Мидраш”, — произведение какого-то бесстыдного подделывателя. Независимо от этих трёх групп, на Зогаре имеются вставки позднейших эпох.

Перечисляемые же внимательнее, элементы Зогара таковы: “Книга Тайн” (Зифра Децниута); “Большое Собрание” (Идра Рабба); “Малое Собрание” (Идра Цутта); “Тайна Тайн” (Разе Дерацин); “Дворцы” (Сефер Гехалоф); “Верный пастырь” (Раиа Мехемна); “Тайны Торы” (Сифре Тора); “Сокровенный Мидраш” (Мидраш Ганеэлям); “Размышления Старца” (Саба); “Размышления Юноши” (Иенукка); “Матнитин”; “Тосефта” и, наконец, обнимая всё, “Зогар” в ближайшем смысле. Далее идут особливые от Зогара монографии, а именно: “Новый Зогар” (Зогар Ходаш), “Зогар Песни Песней” (Зогар Шир Гаширим) и, в заключение, “Древние и Новые Дополнения” (Ти-куним).

XI. С другой стороны, если освободить Каббалу от всего наглого и шарлатанского, рассчитанного лишь на подлую эксплуатацию человеческой глупости, равно как от того, что, главным образом, заключается, впрочем, не в древнем Зогаре, а в сочинении Элеазара из Вормса “Сефре Рациэль”, к Зогару только приуроченном (именно здесь мы находим богатый арсенал амулетов, талисманов, формул умилостивления, лечебных и эротических средств, магических микстур, эликсиров любви и ненависти etc.), а с другой стороны, если устранить бесстыдство самого Зогара, подчас переходящее всякую меру вероятия, то отнюдь нельзя не признать, что в существе своём, умение Каббалы есть не что иное, как пантеизм и притом выраженный совершенно отчётливо. Всё заключается в верховном же Всем, в первоисходном Бытии, которое, развиваясь непрерывно и в разнообразии форм, извлекает, чрез бесконечное преемство собственных проявлений (эманации) силу, созидающую и его самого и его личные атрибуты, т. е. весь мир.

Таково последнее слово каббалистической системы.

А так как теорию данного рода небезопасно излагать открыто, то её адепты нашли прозорливым избрать убежищем Библию, и, согласно с этим, утверждать, будто их учение заключает лишь высшее истолкование книги, рассматриваемой евреями как отражение божественной правды. Подобно тому, как Масора даёт буквальные разъяснения Библии, так и Каббала, говорили они, содержит истины сокровенные, для которых Писание только символ. Тем не менее, и при таком утверждении нелегкою являлась задача примирить с пантеизмом столь безусловно, личного Бога, как Иегова Моисея. Она оказалась бы неразрешимой без обращения каббалистов к самой невероятной гимнастике ума, какую только можно вообразить. Они изобрели нарочитую библейскую систему истолкования и придали ей неподражаемую эластичность. С точки зрения премудрой Каббалы, любая мысль или знак священного текста содержит смысл буквальный и иносказательный, нередко многообразный. Для познания истины, разве изредка можно руководствоваться первым смыслом и, наоборот, почти всегда необходимо подставлять второй. События и обряды — не более, как грубые формы идей. Сверх того, каждое слово может быть истолковано тремя способами, а именно: “теймура”, “нотарикон” и “гематрия”. Об этих способах уже сказано выше, равно как о том, что, владея ими, ничего нет легче, как из любой доктрины добыть всё, что угодно. Не менее очевидно также, в какой мере являлась необходимой предварительная подготовка. Для придания же сему ещё большей важности и обаяния, самое “посвящение” сопровождалось таинственными, а подчас и ужасающими церемониями. Отсюда в глазах толпы Каббала рисовалась не только как учение сокровенное и страшное, дарующее своим последователям огромную власть, но и непостижимое ни для кого кроме самых мудрых и чистых. Сами же каббалисты не теряли случая усилить такое впечатление, лукаво применяя чудеса, никогда не остающиеся, как известно, без результата у невежественной черни.

XII. Сделав, таким образом, ряд хотя и отрывочных, но достаточных указаний, мы не сюда переносим, однако, цель исследования. Посему, оставляя в стороне ритуал Каббалы, мы обращаемся непосредственно к Хогару и, в возможной краткости, постараемся определить, как он разрешает три величайшие проблемы: о природе Божества, о происхождении и образовании вселенной и о назначении человеческого духа.

Итак, что же, по воззрению каббалистов, есть Бог?

Существо бесконечное — “Эн-Соф” и вместе — субстанция всякого иного бытия, универсальное Всё, принцип активный и пассивный, исчерпывающий время и пространство. В своей первоначальной природе, это верховное, ещё только потенциальное, Бытие не ведает и самого себя. Оно осталось бы бессознательным даже в отношении собственного существования, если бы не проявляло себя через разнообразие форм своего же внутреннего многоразличия.

Как совершаются проявления? Через преемственное развитие десяти атрибутов, именуемых сефирогами (буквально — “ступенями”) и заключающихся в Божестве, как неизменные элементы его природы.

О десяти сефиротах или числах отвлечённых, под которыми разумеются общие и необходимые формы всего существующего, так сказать, категории вселенной, а также о том, как, принимая всё более материальный характер по мере своего удаления от общего источника, они произошли из Первоначальной Единицы, “Зогар” учит так.

Проистекая из предвечной субстанции, первый сефирот именуется диадемой; через него, бесконечное освобождается от конечного и становится само собой в наиболее полном сосредоточении своих сил и качеств. Из диадемы одновременно возникают два новых атрибута: разумение — мужской принцип и смышлённость — женский принцип; они рождают сына знание, которое, впрочем, не имеет отдельного существования. Эти три первые сефирота образуют нераздельную тройственность, под которой разумеется безусловно-единое бытие вечный разум или творческое слово, равно как и то понимание, какое разум имеет о себе самом. Из смышлённости возникают два следующие сефирота — милосердие или величие и правосудие или могущество, объединяемые в третьем атрибуте и в их общем средоточии красоте. Указанные три сефирота, со своей стороны, представляют вторую тройственность, равным образом неделимую. Засим, далее, проистекает третья тройственность того же характера. Эта последняя вновь слагается из славы, как принципа чисел, торжества, как принципа действия и первоосновы, как принципа зарождения. Десятый сефирот, именуемый царственностью, есть верховная гармония, сочетающая вес предыдущие сефироты. В свою очередь, три упомянутые тройственности отражаются в единой, более возвышенной тройственности же: диадема — или бытие абсолютное, красота — или бытие идеальное и царственность или видимое бытие в природе. Обладая в этот момент совершенным познанием себя самого, Божество становится “человеком идеальным или божественным”. Имя ему — Адам Кадмон.

Возродив, таким образом, себя самого, Божество порождает и вселенную. Она бьёт ключом из Его чела. Преемственность эманации, начинаясь ангелами и духами и завершаясь материальными формами, равно как стихийными элементами природы, происходит, для самого Божества, чрез постепенное развитие незыблемых форм, возникших из Адама Кадмона. Эти формы, числом десять, также называются сефиротами.

“Первый из них, — говорит Иосиф Франк (глава франкистов), — есть дух Бога живого или вечная божественная премудрость, равнозначащая Слову или Глаголу. Второй ~ есть веяние либо дыхание разума, внешний признак мысли и слова, или иначе — воздух, на котором, согласно выражению текста, вырезаны и начертаны буквы еврейского алфавита. Третий сефирот — вода, порождённая воздухом, как воздух, в свою очередь, рождается из голоса или слова. Сгущённая, сжатая вода производит землю, глину и мрак, как и самые грубые элементы этого мира. Четвёртый сефиротогонь, который является тончайшей и прозрачной частью воды, как земля представляет её грубую и непрозрачную часть. Из огня Бог создал трон своей славы, равно как небесные колёса, т. е. шары, рассеянные в пространстве, а также серафимов и ангелов. Путём соединения вечных элементов, был воздвигнут дворец или храм Божества, пребывающий отдельно от вселенной. Наконец, четыре основные страны света и два его полюса представляют остальных шесть сефиротов”.

Во всей полноте своей происходя от Бога, созданное неспособно являться ничем, кроме чистого деяния любви. В той бесконечной цепи, где Адам Кадмон есть первое звено, а грубая материя — последнее, существует понижающая прогрессия, где несовершенство тем очевиднее, чем предмет больше удалён от первоисходного начала.

Однако, ни над чем в природе нет проклятия, ничто не подвергнуто осуждению. Жизнь не есть падение человека, как и зло не особый принцип, а только омрачение добра.

Сатана имеет лишь мимолётное владычество; чрез разные ступени искупления, он должен вернуться к бесконечному Бытию. Сама преисподня в конце времён обратится в приют наслаждения.

Ангелы в свою очередь занимают немалое место в каббалистическом символизме. Впрочем, эти воображаемые существа не имеют личной власти. Как простые силы, они безустанно движутся в одном направлении. Хотя и совершенно чистые, они, всё таки, — лишь орудия, исполняющие предустановленную задачу, а значит, уступают свободному и ответственному за свои действия человеку.

Противоречие данного учения Каббалы с Пятикнижием заключается в её несомненном пантеизме, хотя видоизменённом и туманном. Это учение носит печать заимствования у Зороастра и Пифагора, да и вообще — из маздеизма и эллинизма, равно как из разных мистических сект Азии.

XIII. Переходя к вселенной, мы видим, что, по утверждению Каббалы, существуют мириады ангелов, везде и во всём участвующих, добрых и злых, мужского и женского пола. Они разделены на легионы, — каждый под особым наименованием. Глава их Метатрон (неизвестно, в какой мере подчинён ему старшина злых ангелов — Сандельфон) обязан сохранять движение и гармонию небесных сфер, тогда как прочим ангелам поручено наблюдать только за единичными светилами и планетами, либо за отдельными явлениями. Низшие чины в этой иерархии ведают земными делами (что отчасти уже было указано выше).

Из всего мироздания человек есть творение наиболее совершенное, такое, в котором Бог лучше всего познаёт Самого Себя. Его тело — целый микрокосм, а душа, хотя и в меньшей степени, но обладает всеми божественными атрибутами. Состоит она из трёх элементов разных природ, даже, строго говоря, — трёх душ, объединённых и одной совести. Таковы: разум — эманация добродетели; дух либо наитие, происходящий от красоты, и, наконец, чувство, из которого рождаются наклонности, параллельно с жизненными проявлениями вообще, и которое ведёт себя из царственности. Независимо от этих трех основных функций, существует ещё до рождения человека, так сказать, схема или абстрактная форма, нечто вроде идеи его тела, заключающая те индивидуальные черты, какими определяется особь вслед за своим появлением на свет. Хотя души подчинены неизбежному року, тем не менее, человек остаётся свободным. Для того, чтобы примирить это противоречие, каббалисты вводят догмат воспоминания, иными словами, вид метамесихозиса. Человек — бытие конечное, стало быть, несовершенное, может ошибаться, однако, его душа в себе самом носит зародыш совершенствования. Пока человек заблуждается и омрачает свои дарования, он должен возрождаться к жизням преемственным впредь до приобретения добродетелей, ему не достающих. Тогда душа возвращается к челу Господа, и это служит целью, а также венцом её испытаний. Тем не менее, от самого человека зависит вкусить этого счастья не только по кончине своего телесного бытии, но и в течении земной жизни своей. Для этого достаточно, чтобы душа оставалась верной своему принципу, то есть чтобы у неё не было иных помыслов и другой воли, кроме присущих Адам-Кадмону.

Такова система, сильное влияние которой отражалось не только на иудаизме, но и на всём роде человеческом. С известных сторон, как это, впрочем, и само по себе явствует, она невольно обращает мысль к философским учениям Индии наряду с распространяемыми в Германии в наши дни. Не взирая на её кажущуюся ложность, а особенно вопреки тому, что вследствие раскрытия ею дверей настежь как чудесному вообще, так и, в частности, безумиям иллюминизма, результаты её оказываются плачевными, надлежит, тем не менее, признать, что по своей оригинальности, равно как по строгому единству концепции, Каббала далеко не заслуживает того презрения, каким хотели бы запятнать её. Неизлишне заметить далее, что, не взирая на вздорность легенд и заклинаний Каббалы химерической, а также в противоречие с её банальными галлюцинациями о сношениях между людьми и существами наподобие нимф, саламандр, сильфов, гномов etc., большая часть таинственных формул у каббалистов, даже у Парацельса, Кордомеро и Нострадамуса, начинается словом “Агла”. Слово же составлено из начальных четырёх еврейских слов “Афаб габор леолам Адонаи”, которые значат: “Ты всемогущ и предвечен, Господи”!

XIV. Резюмируя, надлежит твёрдо отметить, что нет ни одной самой возвышенной проблемы в Каббале, которая бы так или иначе, прямо или косвенно, не приурочивалась к еврейству либо, по меньшей мере, к столь присущему сынам Иуды антропоморфизму. В этом последнем отношении, дело иной раз доходит до поучений, хотя и весьма, по-видимому, замысловатых, но и достойных самого сурового исследования. Так, например, даже предпослав новый взгляд, что закон был установлен не для земли, а в руководство на небесах, великий авторитет Каббалы, Нахманид, развивает, однако, свою мысль так. Убиение жертв не есть воздание почёта Богу и даже не средство приобретения милостей, а лишь видимое отражение тайного союза человека с Божеством, переход этого союза, так сказать, из состояния потенциального в активное. Восходя от земного жертвенника к обонянию Господа, дым всесожжения проявляет собою близость между божественным дыханием, образующим человеческую душу, и её Творцом. Поднимаясь к своему источнику, эта душа как бы благоухает нектаром Божиим. Господь же дышит веянием души. Далее, по Зогару как и в мистицизме индусов, Эн-Соф изливает “ex membro suo semen quod continet totum rerum et hominum familiam” и даже “semen mun-di” помещает в “matrix mundi” Наконец, как бы для того, чтобы ещё раз отметить иудейский характер своих мудрствований, Зогар повествует, что на том свете знаменитым женщинам (разумеется, еврейкам) отведены великолепные дворцы. Здесь, между прочим, окружённая собственными придворными дамами, дочь фараона Искебэд, мать Моисея, три раза ежедневно встречает Господа и благодарит Его за такого сына, а праведники в очаровании слушают гимны ангельские — честь той же Иекебэд. Приурочивая же сифироты то к десяти первым цифрам, то к двадцати двум буквам еврейского алфавита, то, наконец, к четырём лишь буквам тетраграммы Иеговы (HJHW), Каббала, с Другой стороны, не затрудняется ни черпать для них уподобления и настроения из “Песни Песней”, ни очеловечивать их в свою очередь, ни даже призывать их к хоровым песнопениям только на иудейские равным образом, антропоморфирует Каббала своего пантеистического Бога и олицетворяет Его добродетели в целом сонме ангелов, верховный из них — Метатрон, есть, в сущности, трансфигурация Еноха; старик Рациэль распоряжается аптекой небесных тинктур, а другие служат представителями тех либо иных божественных качеств:

Рахимиэль — милосердия, Цадкиэль — правосудия, Падель — “освобождения” (Зогар, I, 40 а, 41, 55 а, 146); Озниях занят навешиванием человеческих деяний безменом вечности (II, 252 а); Тогариэль (Божественная чистота) ведает законами о чистоте, гигиене и ритуальных омовениях; Тхацариэль (Снег Сияние Бога) управляет всем, что относится к свету, молниям, но ему же подсудны и кузнецы, а также добывание огня на земле вообще и т. д. И заключение спектакля имеются по Каббале: богиня, вроде Венеры (Ногах), равно как небесный Марс (Маадрим). Но и этого мало. Из десяти сефиротов лишь три корона, мудрость и разумение пребывают, так сказать, в отношении, да и притом ещё мудрость, чрез суммирование десяти первых чисел и двадцати двух еврейских букв, распадается на тридцать два сверкающих пути (Сефер Иецирах, I, 1). Прочие же семь сефиротов все олицетворены: милость Авраамом, ужас Исааком, красота Иаковом, победа Моисеем, Величие — Аароном; справедливое, как основание мира Иосифом и, наконец, царское достоинство — Давидом (см. тракт, об эманации Эн-Софа у Эзры-Ацриэля, избравшего, excusez, du peu, провозвестником своих сказаний пророка Илию).

XV. Ужасающее и нелепое, отвратительное и смешное, переплетаясь в иудейском оккультизме, дают, между прочим, евреев-зогаристов или франкистов либо низводят “святой” кагал в мракобесие над “тридцатью двумя таинственными премудростями”, каковыми, суммируясь оказываются двадцать две буквы еврейской азбуки и первые десять чисел.

В период Средних веков евреи, как вернейшие хранители секретов Каббалы, являлись и “ординарными профессорами” магии. Олицетворяя на земле духа тьмы (Ев. Иоанна VIII, 44), — они были предуказанными его миссионерами и главными наставниками знаний сокровенных. Следовательно, допуская в свои главари евреев-каббалистов, всякое сообщество разрушения уже тем самым отдаёт себя во власть наследственным хранителям учений, лишь будто бы приуроченных к его маскируемой цели, а в действительности, преследующим свои собственные, всем чужеродцам свирепо враждебные замыслы. Вот чего не ведает чернь “посвящённых”. Всякий же понимающий адепт, если, тем не менее, желает преклоняться пред каббалистикой евреев, не может, конечно, не сказать себе: “они наши отцы в познании…”

Таким образом раскрываются горизонты, куда сыны Иуды и масоны хотели бы вернуть человеческие стада, когда уже совершенно захватят господство над ними.

Этому результату, без сомнения, не мало способствуют евреи-зогаристы. Еще в XVIII столетии они успели приобрести большое влияние при польском и австрийском дворах. В царствование Августа II и Станислава II Понятовского означенные сектанты-иудеи, изрядно размножавшиеся, во славу Израиля крестились. Знатнейшие магнаты, являясь кагалу на потеху, восприемниками, давали новообращённым свои фамилии с лёгкими искажениями, но без титулов.

Сам же Франк, высылаемый то из Вены, то из Брюгена, то из Оффенбаха, окружал себя царским великолепием и… непроницаемостью. Придворный штат его состоял по крайней мере из тысячи исключительно крещёных евреев. Как и относительно еврея Калиостро, никто не знал, откуда берутся необходимые для такой жизни средства… Франк умер в 78 лет, в 1791 году.

С течением времени смешанные браки, подлог документов и подкуп доставляли франкистам дворянство, а иной раз, — и графские титулы. Сливаясь, таким образом, с кровной польской знатью, франкисты не разрывали, разумеется, и своей связи с кагалом.

Имея возможности проникнуть повсюду, между прочим, именно как титулованные христиане, франкисты подготовляют революцию в той или иной стране обыкновенно через проникновение в её политическую полицию или же, в крайнем случае, успевают парализовать её деятельность. Повидимому, главным образом среди франкистов и теперь рекрутируются те заправилы масонства, которыми направляются мероприятия, ложь к ниспровержению государственного строя. Такие потаённые коноводы числятся для полноты эффекта лишь заурядными масонами и даже для исполнителей своих злодейских повелений остаются неведомыми…

То же самое, впрочем, делали мараны и сефардимы, также крещёные евреи в Испании, когда с эпохи Фердинанда и Изабеллы, т. е. с конца XV века до дней французской революции, значит, — в течение трёхсот лет, считались христианами, а по объявлении в 1791 году равноправия внезапно оказались только евреями.

Желая разведать политические тайны секты франкистов, известный министр полиции при Наполеоне I — Футе направил в эту “Quint-Essenz der Schelmerei” особых агентов. Увы, он не узнал ничего, так как эти последние сами оказались франкистами. Для иллюстрации этого неизлишне указать в заключении и на факт, что самыми рьяными каббалистами, а значит, и зогаристами среди польских, стало быть, наших теперь, увы, всероссийских иудеев являются наряду с франкистами последователи Израиля Бешта, хассиды, — самые “благочестивые”, т. е. наиболее фанатические из сынов Иуды.

В указанных двух проявлениях еврейства мы, таким образом, наблюдаем образчик деятельности, быть может, опаснейших и, вместе, ближайших к масонству иудейских разновидностей…

Для завершения всей картины, равно как для полноты уразумения “Пурима”, т. е., пожалуй, наиболее очевидного факта талмудической практики в связи с самой сущностью теории иудаизма, запечатленной Талмудом и Каббалой, неизлишне отметить, что если уже при завоевании Тира, Александр Македонский распял восемьсот фарисеев, отцов Талмуда, в один день, то и двадцать три века спустя, в наше время, жестокосердое, хищное злорадство сынов Иуды — “Пурим” проявляется неизменно при подобающем ритуале, гармонизируясь с торжеством кровожадных богов в эпоху Ханаана, Финикии и Карфагена. Не далее как 2-го февраля 1912 года, в газете “Минское Слово”[68] из общей системы кагальных явлений этого рода давно, впрочем, известных христианам в черте еврейской оседлости указан нижеследующий пример.

“В виду того жгучего интереса, который представляет для русских людей убийство мальчика Ющинского, совершённое в Киеве 12 марта 1911 года, считаем необходимым сообщить об одном аналогичном деле, которое предано забвению лишь благодаря заедающей нас теории: моя хата с краю…

Есть в соседней Гродненской губернии местечко С. Как во всех местечках злосчастного западного края, и в С. большинство жителей составляют пришлые евреи. Они захватили центр местечка, а коренное население вытеснили на окраины. Евреи, по обыкновению, занимаются торговлей, ростовщичеством и разного рода гешефтами, а христиане — земледелием. Но так как почва бесплодна, то христианскому населению приходится, и подспорье к хозяйству пробавляться сапожным ремеслом как кустарным промыслом.

Не имея достаточных средств для покупки сапожного товара и организации постоянного сбыта изготовленной обуви, а с другой стороны, не встречая поддержки ни в государственном банке, ни в каких-либо кредитных учреждениях, кустари волей-неволей стали обращаться за ссудами к местным евреям. Сии же последние быстро учли такой оборот дела, начали закупать кожи и давать их взаймы ремесленникам, а затем в уплату вместо денег стали отнимать готовую обувь по такой расценке, которую устанавливали сами, пользуясь безвыходным положением кустарей.

Понятно, что при таких условиях немного нужно было времени для того, чтобы христианское население местечка очутилось в полной кабале у тех же евреев.

Бедность здесь поразительная и многие родители рады-радёхоньки, если им удастся определить дочь-подростка в служанки к евреям, хотя и знают, что она там неизбежно погибнет…

Среди этой бедноты, был там одинокий крестьянин Ефрем. Дневное пропитание он себе зарабатывал тем, что носил в еврейские дома воду, топил “кагальную” баню и по “шаббесам” прислуживал в синагогах. Одним словом, являлся, в самом ярком смысле слова, “шаббес-гоем”.

Отсюда, само собой разумеется, должны были проистекать и дальнейшие для иудейского раба последствия.

Есть у евреев переходящий праздник “Пурим”. Празднуется он весной, приблизительно за месяц до иудейской Пасхи, между 20 февраля и 25 марта. Евреи, живущие одиночно среди христиан, называют его “наше Благовещенье”. На самом же деле, праздник этот установлен в память “избавления” евреев от Амана в 475 году до Р.Х.

Напомним вкратце событие, которое, к стыду нашему, мы заставляем своих детей изучать на уроках Закона Божия. Во времена Артаксеркса I евреи настолько усилились в Персии, что стали представлять государственную опасность. Тогда один из персидских патриотов — Аман представил царю проект освобождения Персии от евреев. Узнав об этом, придворный поставщик, еврей Мордух, доставил царю в наложницы свою племянницу Эстерку, которая добилась от сластолюбивого деспота не только уничтожения представленного Аманом проекта, но и казни самого Амана.

Казалось бы, многочисленные и свирепые убийства евреями наших сановников должны приучить нас к злодеяниям “избранного” народа; тем не менее, нам — арийцам трудно понять и представить себе ту степень ненависти, которую питают евреи к памяти Амана до сих пор вот уже на протяжении почти двух с половиной тысячелетий. Ненависть эту они культивируют в себе с детства. Ко дню “Пурима”, иудейские типографии выпускают целые миллионы бумажных флагов, почти исключительно зелёного3 цвета, с отпечатанными на них изображениями сцен ликования евреев и унижения Амана. Флаги эти массами распространяются по всему краю, а еврейские дети устраивают с ними процессии в день “Пурима”. Кроме того, к этому же дню делается особая колотушка-трещётка, имеющая вид небольшой овальной доски, с короткой ручкой внизу и вращающимся вдоль доски молотком — вверху. По обоим узким концам овальной доски вырезается слово “Омен” — имя ненавистного Амана. Если поднять эту колотушку кверху, молоток бьёт по Аману внизу доски, если опустить книзу, молоток бьёт Амана вверху; если слегка нажать колотушку горизонтально, молоток бьёт Амана попеременно на обеих концах.

Такое варварское, чисто семитское орудие казни самой памяти несчастного персидского патриота также проявляется во множестве. В праздник “Пурима” детей берут в синагогу и там заставляют неистово колотить, при всяком упоминании имени Амана во время чтения книги “Эсфирь”. Старые евреи, в свою очередь немилосердно стучат каблуками, а молодёжь — заранее приготовленными палками. Так уже с самого детства развивается в еврействе фанатическая, бешенная злоба к неевреям, “гоям”.

В “Пурим” евреи по требованию своей религии напиваются до пьяна, а затем пьяные ходят по улицам с песнями и танцами, наряженные Артаксерксом, Мордухом и т. д. Вечером евреи являются в синагогу, и тут происходит заключительная, ужасающая оргия человеконенавистнического празднества.

Ясно, что в такой оргии обязательно должен участвовать и Аман.

Для исполнения его роли нанимался кагалом местечка С. в течении нескольких лет упомянутый выше Ефрем. По его словам, условия найма были таковы: “полкварты водки, булку-халу, селёдку на закуску (дело происходит в Великом посту) и 50 коп. деньгами да ещё чтобы больно не били и кололи только в мягкие части, а не, в грудь и не против сердца”… С его же слов, в местечке известно, что гою, исполняющему роль Амана, завязывают глаза, затыкают рот и ставят его обнажённым в угол. Проделав всё это, евреи для ознаменования своего торжества начинают пьянствовать, петь и плясать, а затем в экстазе подскакивают к Аману и с ругательствами колют его, кто иголкой, кто шилом. Так продолжается до тех пор, пока каждый из присутствующих сынов Иуды не нанесёт ран Аману. Тогда окровавленного, его развязывают, снимают повязку, дают водки и выпроваживают вон.

Поболеет Аман неделю-другую, заживут уколы, и снова начинает евреям воду носить, баню топить и служить в синагоге по шаббесам.

В “Пурим” 1908 года Ефрем тоже был нанят для роли Амана. Напившись, евреи стали, по обыкновению, колоть несчастного “Амана” иглами и шильями. При этом пронзили ему шилом сердце или пустили в ход молотки (как гласит народная молва). На следующий день Ефрем был найден мёртвым…

В довершение горя Ефрем, как “жидовский наймит”, находился в презрении у христианского населения. Поэтому и смертью его никто не заинтересовался. Убийство осталось нерасследованным и прошло безнаказанным.

Теперь остаётся проследить, не совпадают ли мучительные умерщвления христианских мальчиков с днями празднования евреями “Пурима”, принимая во внимание и то обстоятельство, что в случае неразыскания Амана к сроку, празднование “Пурима” с вышеупомянутыми оргиями может быть и перенесено на несколько недель? А если такие совпадения имеются, то не придётся ли видоизменить постановку вопроса о целях ритуальных убийств и перенести его с религиозной почвы (“иудеям нужна христианская кровь”) на почву национально-политическую (“евреям-семитам нужна смерть арийца, гоя, Амана”)?…

Мы только ставим вопрос. Дело специалистов разобраться в нём путём тщательного изучения бывших процессов о ритуальных убийствах.

Администрации же Западного края, во всяком случае, следует зорче следить за оргиями “Пурима”. Мы привели случай об убийстве только одного Ефрема, а сколько десятков таких Ефремов и завлечённых детей погибает в эти дни незамеченными?!…

Сказанным мы ограничиваем своё исследование о Талмуде, Шулхан-Арухе и Каббале. Если нам не удалось дать совершенного о них понятия, то первые сведения, исключающие крайнее неведение, свойственное большинству русских людей, по возможности, приведены. Интересующиеся же дальнейшими указаниями благоволят обратиться к специальной литературе. Во всяком случае, приведённого достаточно чтобы иметь право сделать вывод:

Вооружённый талмудом, помазанный, как он думает, свыше на миссию обращения в рабство всех других народов и принуждения их служить Израилю, освобождённый предписаниями своей религии от всяких нравственных стеснений и признающих непререкаемыми лишь две обязанности — плодиться и наживать деньги, “полноправный” иудаизм устремился на покорение мира!…

В. К вопросу о ритуальных убийствах

Хотя известный в Минске еврейский законоучитель О. Я. Гурвич, получающий усиленную государственною пенсию, и целые сотни каких-то раввинов заявили с клятвою, что у евреев нет будто бы ритуальных убийств, однако это едва ли могло успокоить кого-либо из “гоев” (христиан).

Такое заявление является даже наглой насмешкой для тех, кто видел последние выпуски В. М. Пуришкевича — “Прямой Путь” и Л. Золотникова — “Паук”. В обоих журналах, даны фотографии с рубашки и лица Андрюши Ющинского, фотографии, не оставляющие сомнения в особом характере убийства христианского мальчика.

Как установлено далее депутатом Г. Г. Замысловским в “Земщине”, случаев “ритуальных” убийств христианских детей евреями бывало на пути веков много и не только в России, аив других странах. Согласно с сим, как передавали пишущему эти строки знатоки древних актов Северо-Западного края, там, равным образом, встречается немало подобных же случаев, да притом из того ещё времени, когда здесь господствовала Польша. И вот что замечательно. Даже вероломное и крайне продажное чиновничество прежней Польши не могло ни затушёвывать, ни замалчивать этих ужасных событий, но когда начались судебные расследования, то все концы куда-то прятались, самые же дела прекращались…

После смерти Андрюши Ющинского вопрос, затрагивающий страшную проблему о ритуальных убийствах, снова всплыл на общественную поверхность и больно волнует общественную совесть.

Что же это за убийства? Каков их затаённый смысл?

Мы получили замечательную статью выдающегося западно-русского деятеля (имя его по его просьбе сохраним в тайне) под заглавием “К вопросу о ритуальных убийствах”. Печатая статью, мы называем её замечательной, потому что она проливает особый свет на означенные убийства. Деятелям знаменитого киевского процесса и вообще публицистам, не находящимся под иудейским ярмом, следует очень вникнуть в указания автора. Не открывает ли он темной завесы и не ставит ли еврейский вопрос во всей его жгучей остроте?

Как бы, однако, ни было, постановка “ритуальной” задачи здесь такова, что её, разумеется, не только нельзя игнорировать, но следует уделить и государственное внимание. Составив комиссию из учёных людей, беспристрастных и мужественных, необходимо исследовать архивы, а результаты исследования сопоставить с живой действительностью — каковы праздник “Пурим” и т. п.

Ужасная кончина мальчика Ющинского вопиет не только к небу, а и к государству.

На празднике “русской свободы” закончившемся избранием “от Москвы” — депутатом “народного гнева” в Первую Государственную Думу Мошки Янкелева Герценштейна, первопрестольная столица, в свою очередь, зеленела по всем избирательным участкам бантами, флагами, транспарантами, знамёнами зелёного цвета — у бесчисленных Ефремов — шаббесгоев, мужчин и женщин, ратовавших за страх и за совесть во имя победы жидов над русским народом именно в Москве…

Масонство. — Дело Дрейфуса

I. Свирепая политика Англии в течение лишь четырёх последних столетий превратила эту страну из двух небольших островов с несколькими миллионами жителей во владычицу морей и вершительницу судеб остального мира, в государство необъятное, где, по гордому заявлению одного из великобританских министров, барабан бьёт во все часы дня и под всеми широтами!… Тогда как ещё в XVI столетии английский военный флот уступал голландскому в той же степени, в какой наш, русский флот (до войны с Японией, разумеется,) был меньше современного английского, уже с начала XIX столетия эскадры Великобритании сильнее, а теперь и гораздо сильнее соединённых флотов двух любых иностранных держав. На английском языке говорят, в настоящее время, более 350.000.000 человек, а рост английской торговли развивается с такой быстротой, что тогда как даже в 1874 году её оборот едва достигал двенадцати, сейчас он превышает двадцать миллиардов франков в год, т. е. равняется четырежды повторённой, колоссальной и беспримерной — в пять миллиардов в — контрибуции, взятой Германией с Франции да ещё один только раз в 1870 году.

Для окончательного господства англо-саксами Европы и Америки осталось превратить и Тихий океан в своё внутреннее море, что и было достигнуто мастерски инсценированной русско-японской войной, увы, надолго ослабившей Россию и подчинившей Японию английскому капиталу.

Но, что всего знаменательнее, такие успехи обыкновенно достигаются британской дипломатией без пролития британской крови, даже без военных расходов. За Англию терпят унизительные финансовые невзгоды и льют потоками свою кровь другие народы, она же только пожинает плоды ею же посеянной ненависти, приобретая удобные гавани и сосредотачивая в своих руках долговые обязательства воюющих. В результате весь мир по государственным долгам, акциям и облигациям различных, нередко дутых или бессмысленных предприятий уплачивает сынам туманного Альбиона мирную контрибуцию и те же пять миллиардов франков ежегодно.

Распоряжение громадными денежными средствами даёт английскому правительству, которое справедливо называют правительством банкиров, громадное влияние во внешних и внутренних делах других государств, поскольку не одни внешние войны и внутренние перевороты, а и “мирное” направление общественной мысли путём еврейской печати требуют денег и легко обеспечивают преобладающее влияние тому, кто умеет их дать на определённых условиях и на достижение целей, входящих в расчёты кредитора. Этим влиянием денег объясняется наглое поведение британской дипломатии и бесцеремонный тон “английской” прессы, прекрасно сознающих, что сила не в праве и не в аргументах. Этим же объясняется и раболепное подчинение дипломатии, равно как прессы других стран самым вероломным требованиям и толкованиям “английских авторитетов”.

Вся внешняя политика Англии представляет ряд вопиющих нарушений международного права, что вовсе не мешает, однако, той же Англии в большинстве случаев являться и авторитетной толковательницей означенного права.

Войны ведутся англичанами исключительно разбойничьи, против слабых и беззащитных, да ещё с неслыханным варварством и нарушением всяческих конвенций. Не взирая на это, голос Великобритании признаётся решающим и в вопросах гуманности.

“Владычица морей” вносит войну или смуту во всякую страну, с которой приходит в соприкосновение. Тем не менее, английские советники доныне высоко ценимы при иностранных дворах, а сверженные благодаря им монархи уходят кончать бесславный остаток своих дней в ту же самую Англию, которой они служили и которая погубила их… “Виноград не растет у нас, — говорят англичане, — но мы пьём вина всех нации”.

Англия живёт торгашеством и промышленной эксплуатацией других народов. Она одна ежегодно производит столько мануфактурных изделий, что при экономии их десять раз хватило бы на все пять частей света. Отсюда, всякий чуждый фабрикант или заводчик — её враг. Поэтому для неё безусловно необходимо создавать затруднения и препятствия к развитию производства в других странах, в особенности же, мешать иностранной мануфактурной промышленности, так как всякий прогресс этого рода грозит лишить её монополии и готовит ей соперничество не на жизнь, а на смерть.

«В Европе есть нация, — говорил ещё пятьдесят лет назад испанский писатель Бальмес, — крайне опасная своей огромною силой и обладающая на всём пространстве земного шара могущественными средствами, которыми она, вдобавок, пользуется с изумительною ловкостью и коварством.

Раньше других пережив в новейшие времена все степени религиозных и политических революций, эта жестокая нация имела возможность изучить страсти в их наибольшем напряжении и преступление во всех его видах. Мотивы, движущие политическими и вероисповедальными смутами ей достаточно известны. Теперь она уже не даст провести себя пустозвонными фразами, которыми в периоды революции прикрываются жадность и месть. Её чувствительность слишком притупилась, чтобы легко было подтасовать у неё волнения, от которых другие страны заливаются кровью и слезами.

Вот почему среди всеобщих раздоров и смятений она умеет сохранять внутренний мир и наслаждаться спокойствием, обеспечивающим её государственный строй, обычаи и богатство, а в особенности — океан, опоясывающий её со всех сторон.

Пользуясь таким положением, эта вероломная нация зорко следит за остальными народами, чтобы по очереди запрягать их в свою колесницу, если у них хватает наивности следовать её голосу.

Она старается, по крайней мере, изобретать преграды их развитию, когда чувство независимости освобождает их из под её влияния”.

Тем временем, как бы для вящего соблазна приятелей, монополия снабжений всего света заставляет притекать в кассы Джон-Буля богатства прямо чудовищные, а они добросовестно пользуются ими, чтобы повсюду содержать на жалованьи междоусобицы и революции. Одним из знаменательных опытов британской политики на этом поприще является так называемая Великая революция во Франции, задуманная и разыгранная главным образом при благосклонном участии английских евреев, а, в особенности, масонов, ещё и поныне действующих “во славу Англии”.

Война питает монополию, а монополия кормит войну.

Пусть только та или другая прекратятся, и колосс великобританского могущества, настоящий золотой колосс на ногах из грязи, рухнет в то же мгновение!

И вот, за меловыми скалами своего змеиного острова сидят они, эти надменные лорды, фабриканты и банкиры туманного Альбиона, всего, быть может, две тысячи семейств, как гнездо коршунов, которых гений зла держит на привязи с обеих сторон человечества, чтобы раздирать его мясо и пить его кровь…

Для утоления наглого чванства этой горсти деспотов и обеспечения им добычи, совершается на земле столько преступлений, столько народов режут друг другу горло. Столько кораблей погибает на море. Десятки миллионов лошадиных сил затрачиваются на одно производство такой отравы, как опиум. В самой же Англии массы людей бродят в рубищах, а ирландец и сакс обречены кидаться на пищу, которой пренебрегают и свиньи!…

Как же наряду с этим не заметить, что по своему хищническому и жестокому характеру англичанин из всех своих пор, так казать, выпотевает евреем! Как удивляться, что с высоты парламентской трибуны Великобритании провозгласив сынов Иуды единственными аристократами мира и его призванными повелителями, иудей д'Израэли, risum teneatis, сперва превратился в вожака консерваторов, т. е. английской родовой и плутократической знати, а затем — и в первого министра той самой надменной страны, которую дерзнул столь предерзостно и тяжко оскорбить?!

Увы, д'Израэли делал своё сатанинское дело, ничтоже сумняшеся. Он ненавидел Россию именно как еврей. На берлинском конгрессе явился мстителем за своих “угнетённых” соплеменников, при благосклонном, правда, участии “честного маклера” Висмарка и полуеврея Ваддигтона, французского посла, в свою очередь сводившего с нами счёты за нашу безрассудную политику в 1870 году. Отказавшись от всех своих успехов в Семилетнюю войну и погубив цвет русских войск под Фридландом, Прейсиш-Эйлау, а в особенности под Аустер-лицом — pour le roi de Prusse, мы, увы, не ограничимся этим. Разрешая той же Пруссии добивать Францию после Меца и Седана, мы сами подготовили себе всё дальнейшее. Неспособность же, чтобы не сказать хуже, дипломатии нашей после турецкой войны 1877/8 годов роковым образом повлекла за собой потерю важных результатов, добытых Румянцевым-Задунайским, Суворовым и Дибичем-Забалканским, значит, и вынужденный компромисс наш с Австрией, т. е. отказ от Константинополя уже навсегда, так и нашу Порт-Артурскую авантюру…

Таковы по нашей собственной вине были те условия, которыми пользовался в Берлине великобританский премьер — ad majorem Israeli gloriam.

А между тем, отогревая на своей груди восемь миллионов евреев, нам не следовало забывать, что, если “ничто не имеет такого успеха, как успех”, то лучше кого-нибудь понимают это сыны Иуды… Невиданное никогда раньше торжество их на берлинском конгрессе при условии, что и без того каждый из них на всё покуситься может, дало нам события 1905 года, грозного предостережения которых мы, однако, всё ещё уразуметь не хотим…

Если, таким образом, мы сами вновь открыли Англии случай обеспечить против нас свои коммерческие и другие интересы и создать новые пути порабощения нашего естественного союзника Азии, с перспективой уничтожения флота и политического престижа России, когда мы решимся на что-нибудь по-прежнему необдуманное, то на современные последствия, приуготованные и расставляемые сынами Иуды мы, строго судя, и жаловаться невправе. Vae victis! говорили римляне, кого же винить нам, кроме самих себя, если на свою долю мы изловчились накликать лишь горе и стыд, даже когда бываем победителями? Поразительно ли, что в Берлине мы встретили врага в лице самой Франции и что конгресс был, в сущности, уголовным судом над нами по ложному доносу еврейства, сумевшего отождествить своё дело с выгодами “просвещённых мореплавателей”?!…

Но что всего назидательней, — это, если так можно выразиться, универсализм означенных мероприятий и, вместе, безнаказанность коварного Альбиона!…

Взгляните на глобус или постарайтесь охватить мысленно такие пространства, как от Гудзонова залива до Огненной земли, от Шпицбергена до Цейлона, от Нордкапа до Мыса Доброй Надежды, от Кантона до Финистерре. Повсюду, за редкими исключением, вы увидите красные пятна. Это кровь, пролитая англичанами.

Китай, научающий искусству разрушать в школе своих же победителей; Индостан, Египет, Канада, Испания, Афганистан и Трансвааль — государства, разъедаемые Англией и в молчании грызущие удила своего рабства; Франция, Голландия и Дания, долженствующие предъявить старой хищнице список стольких разбоев и оскорблений; Германия, ещё недавно обманутая на обмене Гелаголанда и сталкивающаяся с Англией именно в торговле в Африке, в Азии, в Тихом океане почти на каждом шагу; Россия — природный враг азиатских владык; С.-А. Соединённые Штаты, в свою очередь ожидающие сведения многих счётов; наконец, новоявленная Япония, способная, пожалуй, дать тому же вероломному Альбиону несколько очков вперёд, сама готовая разыгрывать роль повелительницы океанов, отнюдь не радующаяся нашествию английских евреев и на всякий случай уже не допускающая своих мнимых друзей — англичан ни в Дальний, ни в Порт-Артур, — весь этот мир может ли обещать Великобритании что-нибудь хорошее?!…

Совершенно очевидно, далее, что вести такую политику с успехом нельзя без твёрдой системы и всестороннего плана, без постоянных и заинтересованных агентов, без прозорливого подбора лукавых и целесообразных средств. Так оно и есть в действительности. Сподвижниками Англии служат: всемирный кагал — веками скованное, пронырливое, тайное и международное сообщество, сурово дисциплинированное и подчинённое деспотической власти талмид-хохимов, для порабощения “культурного” мира ростовщичеством и через фальсификацию свободы, а с другой стороны, — масонство, в свою очередь, тайная же и международная компания, равным образом преследующая загадочные, обширные, весьма сокровенные и глубоко предательские цели: во всех странах порождать внутренние смуты государственную измену во славу Англии, а наряду с этим, повсеместно разлагая верования, государства и национальности, стремиться к их погибели во имя собственной тирании.

Но, ловит волк, да ведь и волка поймают! Хищному Альбиону это, разумеется, известно не хуже, чем кому бы то ни было другому…

А если избежать погрома возможно, то только — оставляя народы в промышленном детстве и неусыпно поддерживая в их среде войны и анархию.

При содействии евреев и франкмасонов Англия так и поступает.

История показывает нам, что всякое государство, заключающее союз с Англией, тем самым неизбежно вступает и на путь своей погибели. Однако, вопреки здравому инстинкту народов, их дипломаты и Руководители периодической печати не перестают стремиться к такому отчаянному для себя договору с этим современным Карфагеном.

В частности, на мысль о том, что именно Англия руководит через своих агентов внешней и внутренней политикой России наводит ряд явлений, трудно объяснимых одним яко бы тупоумием русских, так как в этом есть нарочитая система.

Вмешательство России в боксёрское движение и притом в направлении прямо противоположном нашим задачам в Азии, равно как интересам неизменно дружественного до того времени Китая; неиспользование нами права строить железные дороги в Персии; неиспользование крайних затруднений в Англии во время бурской войны; уклончивое отношение к авансам со стороны Германии; поощрение английской военной контрабанды за время войны с Японией; терпимость к английскому шпионству в большей степени, чем это разрешается каким-либо тупоумием… Это — во внешней политике.

Во внутренней политике: поощрение организации иудейской политической армии, призванной господствовать в России под протекторатом Англии; преследования цензуры против охранительных и антисемитических органон печати рядом с невыразимой распущенностью иудейской прессы; бездействие властей против иудейских демонстраций, политических убийств и открытых возмущений, и параллельно с этим, суровое подавление всякой попытки благомыслящего населения обуздать столь непрошеных реформаторов уклада русской народной жизни: проведение иудеев без всякой нужды в Государственную Думу и, наоборот, отклонение разумного требования сословных выборов, и проч.

На Кавказе, где ни татары, ни лезгины, ни чеченцы, ни осетины, ни даже изменявшие нам в последнюю турецкую войну абхазцы не мечтают о воссоздании самостоятельных государств, а лишь просят, чтобы над ними властвовал русский, потому что русский их победил, а отнюдь не армянин или грузин, на Кавказе русские люди позорно изгоняются, а милость власти сперва ещё колеблется между армянами и грузинами, мечтающими о Великой Армении и самостоятельной Грузии. В конечном же результате предпочтение отдаётся именно армянам, увы, не только более враждебным России и сильнее организованным, но и воочию пользующимся поддержкой Англии. Власть как бы сама желает создать под британским протекторатом армянское владычество на Кавказе…

С другой стороны, не может быть никакого сомнения в том, что совершающееся на наших глазах отложение Финляндии от России при недавнем ещё ослеплённом попустительстве русского генерал-губернатора есть равным образом плод английского влияния на нашу внутреннюю политику и на её руководителей.

В виду изложенного, само собой напрашивается вопрос: неужели во всех государствах целые массы лиц, подчиняющихся влиянию Англии и работающих на её пользу, являются продажными изменниками своему государству, сознательными предателями собственной родины? Нет.

Большинство этих “шаббесгоев” великобританских козней сами оказываются жертвами обмана, слепыми орудиями в руках адской махинации, куда нередко вступают по легкомыслию или неведению, увлекаемые миражем свободы и “просветительных” целей вообще. Затем они незаметно отклоняются на преступные пути уже собственными выгодами, а о сатанинских целях самой организации большинство её адептов так и не узнаёт никогда. Те же немногие, которым эти цели открываются, в большинстве случаев “надёжные”, испытанные преступники, для которых отступление немыслимо!…

III. Этого мало. Как всякий иной замысел человеческий, так банкирская конституция англичан призвана была в собственной кульминации найти себе гибель. Если злодеяния Ост-Индской компании в лице хотя бы Уоррена Гастингса удостоились от суда верхней палаты британского парламента лишь нежного оправдательного диплома; если вердиктом человечества был по праву дан Франклину в гербе девиз — “eripuit coelo fulmen — sceptrumque tyrannis!…”; если перед ужасами нового монгольского нашествия именно против нас был создан casus belli из-за нескольких выстрелов самозащиты адмирала Рождественского от лютого предательства “английских” рыбаков на Собачьей отмели в Ла-Манше; если, вообще говоря, джин и эль дали Англии больше лордов, чем все открытия её учёных и любые успехи её полководцев, то в возмездие должен был, наконец, возникнуть и невиданный раньше промысел торговли социальной революцией, прежде всего угрожающей, конечно, самой же Англии. Бессмыслица и варварство событий 1905 г. у нас, развиваясь через иудео-масонов crescendo, отразились на Турции, Персии, Португалии и Китае, без сомнения, не для того, чтобы миновать Великобританию. Отогретый Кромвелем и вскормленный под Ватерлоо, всемирный кагал “послужил” Англии, как Азеф России, но ещё в более широком масштабе. Оставаясь на сцене истории свыше четырёх тысяч лет, еврейство видело немало и кое-чему научилось. Сопутствуя масонству и расчищая ему дороги из Англии во все другие страны, “избранный народ” пользовался близорукостью самообмана её государственных людей, но, уже разумеется, не мечтал превратиться в их орудие. Сыны Иуды лучше, чем кто-нибудь, понимали, что означает переименование Вениамина д'Израэли в лорды Биконс-фильды и не позабудут предъявить к платежу тяжкие обязательства, отсюда для порабощённого ими Альбиона проистекающие, как только, при его же “благословенном” содействии, закончат свои мероприятия вне его пределов… Само собой разумеется, что, излагая приведённое выше для осведомлённых и прозорливых читателей, мы не имеем ни времени, ни возможности развивать эти положения, как бы они того ни заслуживали. По общему плану настоящей работы, мы отказываемся равным образом и от подробного анализа происхождения либо развития масонства, как не придаём значения ни его толкам, ни ритуалу. Желающие благоволять обратиться к специальной литературе[69]. Мы вынуждены ограничиться суммированием данных и их синтезом по направлению к нашей основной идее: кагал и ожидовленное им масонство эксплуатируют нынешнее повторение социальной революции, как путь, ведущий еврейство к мировому господству, помогают ускорению процесса анархии, а где он медлит появиться, — фабрикуют его. В частности, масонство, будучи в элементарной форме “сообществом взаимного продвигания”, равно как застраховки своих членов от народного гнева, переходит далее в заговор политиканствующих шулеров для фальсификации главным образом парламентских выборов, в заключение же наряду с кагалом становится потаённым и анонимным, значит, безответственным и тираническим международным правительством, для которого народы и государства только пешки в этой сатанинской игре, а биржа и пресса — всесокрушающие средства повеления массами.

IV. Чтобы не ошибаться в сынах Иуды, надо твёрдо помнить следующее, как руководящий, основной принцип.

У них два цикла понятий, не только различных, а и ровно ничего общего между собой не имеющих. Один — для внутренней жизни еврейства; другой — для отношений к остальному миру. Получив от Иеговы всё окружающее в свое распоряжение на праве собственности, сыны Иуды ведут себя, как непререкаемые, безотчётные хозяева или, лучше сказать, как рабовладельцы.

Из тысячи четырёхсот лет своего политического существования евреи сами провели тысячу лет в рабстве у иноплеменников. С другой стороны, весь строй иудаизма обусловливается тиранией “старейшин многострадальной синагоги” над еврейскими массами и в наши дни. Такая “конституция” не только основана на учении, что воля раввинов есть повеление Иеговы, но и на необходимости сковать иудаизм воедино — pcrinde ас cadaver, в виду его нрава и задачи, сокрушив гоев, властвовать над ними. Отсюда неизбежна идея, что, если все евреи вместе и каждый порознь — рабы Иеговы, то прочие народы рабы его рабов. Рассматривая же себя, как обер-раба, иудейство не могло не усвоить и даже не превознести гармонирующих с этим качеств характера, а затем не приурочить их же и к споим рабам. Этим объясняется, между прочим, та срамная гнусность побуждений, которые предполагаются любым евреем у противника во всякой, а особенно, в газетной “аттестации”, где “угнетённые Иуды столь неподражаемы в наглости опозоривания. Здесь же, коренится и причина факта, что евреи неизменно и повсюду становились поработителями, когда сами не бывали порабощены.

Установив изложенное, мы поймём и неизбежность результата, что, если ещё мыслима для еврея невозможность физическая, то нравственной невозможности для него не существует. Самое презренное унижение только одна из форм его неутолимой гордыни. Nihil est Judaeo misternis aut superius!…

Оскорбить еврея гой не способен de jure, а покарать гоя за это еврей по своему же закону обязан, так как в лице каждого из сынов Израиля наносится обида самому Иегове. Отмщение неустранимо. Впрочем, здесь наблюдается лишь частный случаи применения того принципа, по которому сын Иуды не должен осмеливаться на “посрамление Имени” (Бога иудейского). В общей же формуле это означает, что, так либо иначе, а мудрец в талмуде повинен всегда оставаться правым. Талмид-хохиму, как мы уже знаем, всё дозволено, однако, под условием “не осквернять Имени”, т. е. не попадаться.

Отсюда, само собой, вытекает, что иудаизм призывает иметь соглядатаев для производства, так сказать, предохранительных рекогносцировок заблаговременно, и, наоборот что в лоне Израиля таковые истребляются беспощадно.

Вполне очевидно, что лучшая в мире полиция кагала состоит прежде всего из членов “избранного народа”. Но это лишь генеральный штаб. За ним уже следуют иноплеменные добровольцы — шаббесгои всех степеней. Выдрессированные систематически и сурово дисциплинированные, а затем организованные в дружины, именуемые ложами, они становятся, так сказать, искусственными евреями либо масонами. Правда, они не являются и не могут быть талмид-хохимами, но зато содержимые в подобающем страхе взаимным шпионством и карами неумолимыми, они не только действуют шайками, а проникают даже туда, где подчас немыслимо показаться и с самыми завидными пейсами…

Это, безусловно, необходимо для самого существования иудеев, так как они меньше всего заблуждаются в тех чувствах, которые вызываются их образом действий. На данном примере мы видим лишь подтверждение того, что было замечено уже в древности.

Стать евреем нельзя, но и перестать быть им невозможно.

Усвоив сейчас указанные положения, нелегко представить себе, однако, до какой степени наивно было бы порицать евреев за те, увы, естественные выводы, какие определяются вышеизложенным. Небесплодно ли, в самом деле, говорят: “pour un juif les actions valent mieux que les bonnes actions”[70] или упрекают сына Иуды за то, что “ему легче переменить отечество, чем сорочку?…” Не в такую ли ошибку впал и Лютер, когда “по своей простоте”, сказал: “если бы где-либо на ярмарке продавался стыд, я отдал бы все свои деньги евреям, — пусть бы они хотя сколько-нибудь, купили себе этого продукта!…”

Всё это, может быть, оригинально, но с иудейской точки зрения, смешно. Они знать не хотят, что лучше быть хвостом льва, чем головой лисицы…

Располагая исключительными средствами и занимаясь розысками, как виртуозы евреи обладают лучшей в мире тайной полицией уже потому, что все её конкурентки у иноплеменников явно не в силах отрицать, по крайней мере, факта существования своего. Иудейство же — непроницаемо. Раньше, чем прачки и цирюльники из офицеров японского генерального штаба отблагодарили за наше простодушие Мукденом и Цусимой, германцы позабавились над легкомыслием французов в 1870/1 году, эксплуатируя искусство своих шпионов ещё за времена мира, питая затем своё центральное бюро в Берне текущими сведениями от французских же иудео-масонов на пути войны и налаживая переговоры с Базэном, в Метце, через “ложу-прематерь” в Лондоне.

Увы, со своей стороны, мы кроме японцев и немцев имеем ещё миллионы сынов Иуды… Кое-что понимал в таком положении Бисмарк, когда обмолвился:

“Непонятно, для какой ещё надобности могли бы существовать евреи, если не для того, чтобы они служили шпионами?!…”

V. Возводя шпионство в подвиг, а предательство в идеал, еврей Вейсгаупт учил, что последователь иллюминизма может делать вид, будто несёт государственную должность, когда он в действительности стремится к уничтожению государства; он даже может служить тем нынешним властям, истребление которых — его исключительная цель. “Вяжите руки всем сопротивляющимся! — продолжал глава иллюминаторов. — Подчиняйте, душите реакцию в корне. Убивайте всякого из тех, кого не успели убедить…

Молчи, будь совершенен, не, снимай маски! — заключал Вейсгаупт, обзывая “подозрительным” (припомним ужас этой клички в эпоху Террора) непокорного, т. е. всякого, иначе мыслящего. — Кричи орлом, как зверь рыкай, но хвост подальше убирай!…”

“Вкрадывающиеся братья и братья исследователи”, тем же Вейсгаунтом учреждённые, внушали по тому же рецепту спасительный страх и самому стаду иллюминаторов.

Сам же Агасфер никогда не снимает маски, хотя и не отказывается менять её. Разница лишь в продолжительности пользования той или иной личиной. Бывает даже, что в одно и то же время, но в разных странах, еврейство маскируется различно.

Так, например, пропагандируя у нас всеобщую подачу голосов и забавляясь над русским человеком, отмахивающимся от клички “черносотенник”, подаренной ему кагалом, тот же кагал в Венгрии, где он чувствует себя уже полным хозяином, неистово проклинает всеобщее голосование и не задумывается причислять себя к националистам, в лице венгерских аристократов, конечно.

Впрочем, нет здесь чего-либо нового. Беспринципность сынов Иуды может идти в сравнение разве с их бессердечием. Но чем в особенности отличается еврейская пропаганда, так это дикостью революционных проклятий, слепой антисоциальной ненавистью ко всему окружающему.

VI. Евреи проживали в Риме уже со времён Цицерона, причём их политическая деятельность предательски извивалась в сторону именно народной партии, а их упорство и ожесточение против аристократии и сената заставляли, остерегаясь, избегать их. И тогда уже не видали бунтовщиков более ненавистных, пропагандистов более свирепых и врагов, которые клеймили бы отчаянные чужие пороки, забывая о своих собственных, нежели евреи.

Таков и Мардохей (подложно именовавшийся Карлом) Маркс. Учение, которое в сущности не принадлежит ему, он стремился отравить своими национальными “добродетелями” — чёрствостью, коварством и печалью, дабы легче присвоить его и эксплуатировать.

С этого безумного времени, как будучи опаснейшим из тайных обществ, иудаизм одарил человечество при посредстве иллюминаторов и других масонов французской революции, политическая власть военных защитников народа и страны заменена под предлогом свободы неизмеримо более тяжким и вдобавок беспримерно унизительным, биржевым владычеством его финансовых эксплуататоров.

Уже в X веке по Р.Х. в Англии иудеи, подобно губке, высасывали все богатства страны, вероломно препятствуя, таким образом, её преуспеванию. В настоящее время, сознавая это, но проповедуя другим народа терпимость, англичане, как, впрочем, и северо-американцы для самих себя признают иудаизм нежелательным прибавлением и направляют весьма решительные меры против иудейской иммиграции, но льют крокодиловы слезы о преследованиях евреев в России.

Преступно наивными и бесчестными являются среди этих условий заигрывания ради избирательных целей президента Тафта с кагалом, которого он то и дело усердно подхваливает в своих речах. Еврейство же, оценивая, конечно, это холопство по заслугам и соответственно презирая Тафта, тем не менее, кричит чрез свою прессу в Европе о его шаббесгойском лицемерии, как о непререкаемом будто бы патенте на свою непорочность…

Всё это не мешает, однако, ни дяде Сэму, Джон-Булю, руководствоваться противоположными принципами для остальных государств. Распространившись из коварного Альбиона, ожидовелое масонство под разными наименованиями всюду разносило измену самую чудовищную и насилие самое дикое.

Эти же качества наблюдаются в самом еврее, когда он берётся рассуждать о богатстве и бедности. Если, по словам Наполеона, каждый из солдат в своём ранце носил жезл маршала Империи, то ещё с большим правом можно сказать, что у ничтожнейшего по виду жида где-нибудь, а запрятан в лапсердаке ключ от банкирской кассы. Вот почему в чаду иудейских анафем против богатства кажется, будто слышишь вой краснокожих, отплясывающих вокруг своей жертвы отвратительный “танец скальпа”…

Подобно тому как неразрывно связаны основные модуляции “вечного жида”: жид биржевой, жид газетный и жид политический точно так же объединены и три другие его стадные разновидности: масонство, социал-демократия и сионизм — под общим главенством всемирного кагала. Где конец одной и где начало другой из этих последних разновидностей, решить столь же трудно, как и относительно любой модуляции еврейских типов.

Создавая в других странах измену и смуту, между прочим на радость Англии, проникновение еврейских капиталистов в масонские ложи значительно усилило мероприятия масонства и весьма немало содействовало эксплуатации мира “просвещёнными мореплавателями”. Но через те же масонские ложи, евреи захватывают богатства и дела самой Англии. Не даром слышатся голоса, проклинающие английские власти как правительство банкиров, через банкиров и для банкиров…

Своим могуществом и процветанием Британия, величайшее после Тира и Карфагена гнездо морского разбоя, обязана, впрочем, не себе, а пришельцам, англо-саксам и норманнам, или же туземцам Валлиса, Ирландии и Шотландии, кельтам. Что же касается собственно самих бриттов, то едва ли они вправе приписывать себе многое. Как бы ни радовались они мнимому родству с израильтянами и сколько бы ни проявляли иудейско-карфагенских черт характера, не отсюда сверкают деяния английского гения. Наоборот, прославленные на весь мир британское себялюбие и бесчеловечная жестокость к инородцам, цинизм в самодовольстве и надменность в обращении, талант искажать чужие языки и неспособность создать собственный, инстинкт хищничества и вероломство наклонностей, таковы, пожалуй, те их действительные качества, которыми бритты могли бы защищать свое “божественное” право на всемирное господство.

Впрочем, одну шестую часть они уступают евреям.

VII. Голод обеспечивает за всемирным кагалом или, что всё равно, капиталом такие права, каких не могла утвердить когда-либо за аристократией царская власть.

По интригам кагала и масонства высшие места в государстве поручаются преимущественно лицам, которых народ ненавидит (припомним Клемансо, Лубэ, Галифэ, etc). В случае непослушания таким иудейским ставленникам остаётся ждать одного — судебной кары за раскрытия преступления. Очевидно, что “властителям” этого рода нельзя смотреть на выгоды еврейства иначе, чем на свои собственные.

Всё, что дискредитирует, а значит и губит власть, тем паче верховную, как нельзя более под стать иудаизированному масонизму. Так, те же самые “ложи”, которыми столь ещё недавно был гильотинирован Людовик XVI, торжествовали при возвращении Людовика XVIII, навязанного французскому народу невиданным горем и чужеземными солдатами.

Параллельно этому, унижая достоинство благороднейших правителей народных и отравляя им существование покушениями на их жизнь, еврейство, с своей стороны, организуется ныне так, что заправилы трилогии кагала, масонства и социал-демократии в большинстве неведомы, т. е. неуязвимы, а потому склонны выдавать себя за создания высшего порядка. Избегая таким “культурным” путём всякой ответственности, эти заправилы повелевают массами не только тиранически, а и зверски.

При таких условиях заражение государственных организмов так называемой “свободой” — смертоносный яд. Она неизменно ведет к разложению крови. Либералы становятся всё требовательнее и дерзновеннее, пока не отравят государство до анархии и погибели.

“Человек не ангел и не зверь. Но кто хочет обратить его в ангела — делает зверя” (Паскаль).

“Величайшая свобода превращается как для отдельных граждан, так и для целых государств в величайшее рабство” (Платон).

VIII. При всеусердном участии еврейской прессы напряжённые вооружения и разрастание полицейских штатов должны, повидимому, логически приводить государства к тому, чтобы повсюду виднелись одичалые массы пролетариата, несколько преданных евреям миллионеров, полицейские и солдаты, да правительство иудейской же фабрикации.

С введением иностранных займов государственные богатства потекли в еврейские кассы, а осмеиваемые жидами “гои” стали платить кагалу всё более тяжкую дань подданства, хотя ещё и не вполне сознают опасность. Внешние займы — это пиявки, которые не отпадают сами от государственного тела. Легкомыслие же правителей, невежество либо продажность министров и “чернокнижие” биржи закабаляют народ неоплатными долгами, а само хозяйство государств отдают в науку или под начало тому же кагалу. Similia similibus!…

Уничтожение кустарей и концепция промышленности в руках капиталистов высасывают, на утешение тому же еврейству, и народные и государственные силы. Завладевая ипотечным, равно как всяким вообще кредитом, превращая чужие имущества, дела и работу в предметы спекуляции, т. е. в биржевую макулатуру и обезземеливая сперва высшие, а затем и низшие классы народа, масонский иудаизм постепенно становится монополистом политических прав и владыкой законодательных выборов, а, стало быть, и всего управления страной.

Общественное мнение и личная инициатива разлагаются неистовством жидовской печати, её дерзкими, невежественными, вероломными и противоречивыми суждениями про всё и вся в прямом расчёте одурачить и вышутить презренных “гоев”. Образование и воспитание юношества заменяются по указке кагала “либеральными” безрассудствами, презрением к науке, а засим — ко всему идеальному, высокому и прекрасному.

Раздробление политических партий неумолимо влечёт их под иго еврейское, так как вести соревновательную борьбу нельзя без денег, а деньги у евреев.

Дьявольский план приковывает народы к неблагодарному и жестокому труду. Бедность охватывает массы людей и гнетёт их сильнее, чем крепостное право и даже рабство. Если ещё возможно освободиться от лакейского звания, то от нужды оторваться нельзя.

В конечном результате даже республиканские права для подёнщика — горькая ирония. Нищета не даёт пользоваться ими. Отнимая же гарантию постоянного заработка, “свобода стачек” предпринимателей и “товарищей”, планомерно направляемая евреями и масонами, лишает рабочего всех человеческих прав.

Переходя, со своей стороны, к тому финансовому бандитству, которое позволяет евреям, никогда не работая, обращать в свою пользу труд других людей, Эдуард Дрюмов спрашивает:

“По какому же праву золотой паук отовсюду высасывает вся и все? Как только яйцо снесено, еврейство проглатывает его. Едва копилка наполнилась, “избранный народ” взламывает её. Не успел вздуться шерстяной чулок, как сыны Иуды уже опорожнили его. Не пора ли, наконец, и нам кое у кого из финансовых королей, на которых все указывают пальцами, спросить, как приобрели они свои чудовищные богатства?!…”

IX. Паразитный характер еврейства исключает применение мечты сионистов, если бы она и могла быть искренней. Самостоятельно сионизм не просуществовал бы и одного года, что ему самому, разумеется, известно лучше, нежели кому-либо иному.

“Наша цель: в области политики — республика, в хозяйственной сфере — коммунизм, в религиозной — атеизм”, — бесцеремонно заявил германскому рейхстагу Август Небель. А кто же не знает, что сионизм и социал-демократия состоят в преступном сожитии. Террористический “Бунд” рекрутируется главным образом сионистами и в них именно встречает лучших своих агитаторов. “Демократ” и “сионист” — термины однозначащие в черте еврейской оседлости. Иначе, впрочем, и быть не могло, как без колебаний удостоверит всякий, знакомый с “передовым” еврейством.

Развенчивание всех авторитетов, поругание всякой власти, унижение и высмеивание любой нравственной и физической дисциплины, подрывание самых устоев церкви и армии у обманутого “неприятеля”, а как антитеза этому — неумолимость повиновения и стройность организации под эгидой “вечных” предписаний талмуда в среде самого еврейства завершают пред нами текст сатанинской программы.

Не даром в своём трактате “Спинозизм в иудействе” голландец Иоанн Вахтер ещё в 1699 году, рассматривал Спинозу, как переодетого каббалиста. Действительно, “новая” система Боруха Спинозы представляет ближайшее родство с учением Соломона ибн Гебироля или Авицеброна (XI века), наиболее прославленного из еврейских каббалистов, смешавших воедино и талмуд, и греко-арабские предания, и многое другое из “таинств” древнего мира.

Мудрено ли, что, отражая дух того человечества, из которого проистекает, арийская Риг Веда, за немногими исключениями, дышит поэзией, нежностью и благородством, и что, наоборот, большая часть сказанного в талмуде и каббале запятнана материализмом, жестокостью и предательством?!…

Мудрено ли, далее, что повсюду, где когда-либо они приобретали силу, евреи оказывались “профессорами” гнёта и преследования?…

Мудрено ли, наконец, что тогда как уже в сочинениях Гизо, Минье и Луи Блана можно прочитать то же самое, что мы и сегодня знаем о сущности и возникновении социальных явлений, и что в самой Германии Лоренц фон-Штейн, гораздо раньше Мардохея Маркса дал полную картину борьбы общественных классов, у одного Маркса эта проблема превратилась в террор пролетарского деспотизма под главенством всемирного кагала, разумеется? Социальные теории идут, несомненно, из Франции, но как арийцы, французы наравне с древними греками исповедуют вечность мыслящего принципа, т. е. бессмертие души. Ничего подобного мы не видим у евреев, для которых удовлетворение только животных потребностей — единственная форма счастья, ими познаваемая. Вот почему, тогда как те же французы на первый план выдвигали самодеятельность и развитие личности, а разуму поклонялись, — Мардохей Маркс и его лукавые последователи задумали, наоборот, превратить мир Божий в тупоумную фабрику, а человечество — в арестантские роты, всякое соревнование запрещать, а разуму или таланту, даже здравому смыслу, не давать хода. Но если человек не имеет права хотя бы на трудолюбие, а дитя не должно знать своего отца, и если все мы только голодные волки, которых будут кормить, но и держать на цепи по приказу еврея Маркса, тогда спрашивается, о какой же нравственности в социализме может быть речь? Рассматривая историю человечества, единственно как борьбу классов из-за власти, т. е. в сущности из-за порабощения одних людей другими, помянутый сын Иуды, как сам, так и в лице своего зятя, такого же еврея — Энгельса et consortes, а затем и в стаде неомарксистов, очевидно, лишён тени надежды подыскать какой бы то ни было суррогат. Хотя, в тумане долгих веков, евреям удавалось подделывать многое, тем не менее позволительно думать, что месть и ненависть им не удастся превратить в милосердие и любовь.

“Иудейский культ нелеп и мрачен!” — заметил ещё Тацит. А что же может быть бессмысленнее и циничнее марксизма? “Мы хотим, — должны бы сознаться его адепты, — немногого: несчастных сделать счастливыми, а счастливыхнесчастными!…”

Пусть всё расшаталось, как утверждают социалисты; пусть хозяйство, наука, искусство, нравы, религия, одним словом, все наши понятия пребывают в состоянии брожения; пусть на свете не будет ничего прочного, но люди всё таки не подчинятся диктатуре пролетариата. Если бы даже, как говорит Кабэт, что, впрочем ещё отнюдь не доказано, “современная культура принесла одни постыдные, результаты, смуты и беспорядки, пороки и преступления, войны и революции, касти и избиения, катастрофы и бедствия”, — никогда, однако, не наступит того, что воображал Фурье, представляя в новом строю жизни землю населённую какими-то “услужливыми анти-львами”, солёную воду океана, превратившуюся в сладкий лимонад, а людей — ростом в три метра…

“Еврей, удостоверяет Ренар, — знает обязанности исключительно в отношении себя самого. Стремится по пути мщения требовать того, что, по его мнению, составляет его право. Таков в его глазах неизменный его долг. С другой стороны, спрашивать у него верности слову или беспристрастия в отправлении правосудия значит домогаться невозможного. Кроме необузданного себялюбия, ничто не владеет страстной душой еврея. Личный интерес никогда не изгоняется из их морали… Самый святой между ними не считает за грех тягчайшие преступления в видах достижения цели”.

X. Среди описанных условий, вполне естественно, не евреи растворились в современных народах, а, наоборот, эти народы растворяются в еврействе. Предполагая натурализовать сынов Иуды, французы в действительности допустили кагал к иудаизации закона, народного образования и нравов своей родины через подмен личным интересом чувства правды, а ценностью денег — человеческого достоинства.

На наших глазах космополитическое еврейство превратило газеты в могущественную артиллерию, специально приспособленную к разрушению всех препятствий, до сих пор задерживавших конечный успех кагального завоевания. Пресса в руках евреев стала неодолимым средством применения ко всем классам общества растлевающих начал иудаизма. Подделываясь ко всяким политическим настроениям и к любым оттенкам общественного мнения, вероломная тактика евреев создаёт им клевретов и обманутых во всех слоях, ассоциациях и странах.

При циническом содействии своих наглых лакеев пера, безразлично торгующих и правдой, и ложью, еврейство поддерживает или обуздывает газеты всевозможных направлений, подделывает и перекраивает общественное мнение с навыком стратега. Через газеты талмудизм изловчился проникать во всякие общественные течения, во всевозможные классы и партии. Своей универсальной пропагандой озлобленное еврейство нагнетает свой дух во все члены социального организма. Здесь еврей гримирует себя в белый цвет, там — в голубой, ещё дальше — в розовый, и, наконец, для обольщения толпы становится красным. Высмеиваемый читатель видит там искренность и дружелюбие, где, в действительности, копошатся все те же иудейские скорпионы. Грязное, но захватывающее влияние этого рода тем более опасно и гибельно, что оно скрывает своё имя и ползает во тьме далеко за кулисами. Раздувая национальную ненависть и пороки, бесстыдство и корысть, сокрушая сегодня то, что созидал вчера, еврей-талмудист торгует совестью, как скотом на ярмарке. Усиливая свою артиллерию против последних убежищ социального порядка и христианской цивилизации, иудеи по самому существу своему и талмудическому воспитанию являются непримиримыми врагами арийской расы, агентами её распадения и смерти. Без сомнения, цивилизация сверкает на их одежде, в их домашней обстановке или же в их игорных домах, но исключительно там. Евреям неведома цивилизация души, а в особенности, цивилизация сердца. Они хвастаются своим реализмом. Но разве реализм должен заключаться в том, чтобы гасить в душе пламя идеала, насиловать стыдливость совести, измочаливать сердце человеческое?!…

Corrumpere et corrumpi secuium vocatur. Действуя, таким образом, в неразрывном союзе с масонством, всемирный кагал успел растворить Францию в Иерусалиме и сделался политической силой единственно для того, чтобы захватить власть. Подкрадываясь во мраке, эта власть уже, например, такова, что из 169 домов, принадлежащих Ротшильдам в Париже, ни один не был тронут коммуной, министерство же финансов, в уничтожении которого те же Ротшильды были прямо заинтересованы, было именно коммуной сожжено. Параллельно с этим, по приказу одного из её главарей, жида Мейера, “сознательные пролетарии” в 1870 году свалили Вандомскую колонну — славу и гордость Франции, которой не тронули даже немцы!… Преследуя единственную цель, иудаизм в России захватил и развратил нашу печать — как столичную, так и провинциальную. Раньше, чем специализироваться на “революционных шимозах” и бомбах, снаряжённых кизель-гур-динамитом, еврейство превратило “русские” газеты в разрывные бомбы на погибель России. Одержимое похотью власти, всемирно-кагальное сообщество старалось прежде всего запятнать и уничтожить русский патриотизм. Это тем более возмутительно, что ничего общего не имеет даже с пропагандой иудейского равноправия.

XI. “Существуя только потому, что находится под покровительством христианских законов, еврей умыслил, тем не менее, извратит их в свою исключительную пользу, — говорит известный депутат французского парламента Делагэ. — Сперва еврей пользовался нашим простодушным неведением, теперь он эксплуатирует неумение наше придать определённую форму тому приговору, по существу которого мы уже пришли к единогласному убеждению. Фактор и соглядатай иностранцев во Франции, еврей предпринял разложение моральных сил и захват всех моральных средств нашего отечества, которое он считает новым Ханааном. Настойчивая и строгая, требовательная и бесповоротная, открытая и воздаятельная политика по образцу той, какая уже предначертана О'Коннелем, Парнеллем, Виндгорстом и Люэгером, должна быть и нашим ответом кагалу. Время колебаний прошло. Игра в жмурки надоела смертельно. Возможно ли, стало быть, допускать и дальше управление христианским народом по началам талмуда?!…”

Превосходно сознавая незаслуженность своего “равноправия” и приходя в ужас от перспективы реакции, сыны Иуды должны всячески стараться предупредить эту опасность. Вот почему “умное” еврейство норовит двинуть гоев, и как можно дальше, по пути революции и демократии. Понятно далее, что, не успев, как следовало, заявить о себе в дни террора во Франции, евреи попытались перевернуть Европу вверх дном в 1848 году. Тогда же на шахматную доску политических партий впервые прорвался и социализм. Как продукт злобы и мщения, он не замедлил отметить своё адское участие разнузданием невероятных мерзостей.

Как и следовало ожидать, главная роль здесь, бесспорно, принадлежала евреям, но, как столь же известно, они не ограничились ею.

Устремляясь по предначертанной дороге, “избранный народ” не мог, конечно, позабыть, что его основные массы пребывают в России. Вот почему, развиваясь, организуясь и дисциплинируясь уже на наших глазах, сюда преимущественно направились атеистические и революционные замыслы кагального масонства. Результаты известны.

Ясно, что для борьбы с таким врагом необходим мудрый генеральный штаб и львиное сердце. Увы, до сих пор не достаёт именно таких людей. Кагал же всё размножает препятствия и строит всё новые баррикады на пути трепетно ожидаемых им гоевских боевых фаланг. Обозвав патриотов во Франции “националистами”, а у нас — “черносотенниками”, еврейство столь же предерзостно именует будущих против себя вождей “антисемитами”. Действительно, было время, когда робкий лепет антисемитизма встречался с пренебрежением и чуть не попал в репертуар Оффенбаха. Изобретя, как они полагают, в социал-демократии смертоносное для гоев и универсальное средство для себя, а затем рассчитывая, повидимому, на свои собственные и масонские таланты для ниспровержения и самого социализма, буде он дерзнёт их коснуться, евреи, с другой стороны, пытались осмеивать антисемитов. Их учение, как “социализм дураков”, способно де привести лишь к преуспеванию еврейства, вновь сковывая его силы перед новым врагом и способствуя дальнейшему расселению сынов Иуды, например, но материку Америки, равно как и по лицу всего земного шара. Сейчас, однако, и в самой Франции евреям совсем не до опереток…

Прелесть французского языка, грозная сила логики, бесконечные ряды поразительных фактов; горделивый полёт мысли, сверкающей как молния; трогательная скорбь об изгнании философа ростовщиком и о замене произведений французского гения жидовской печатью, то есть, смердящим омутом колоссальных плутен и лупанарных прибауток; суровая и мучительная ирония, разражающаяся громовым негодованием; презрительная, сверлящая насквозь, в болото засасывающая врага, диалектика и безысходная печаль о судьбах своей прекрасной родины — таковы основные черты французских исследований о евреях и масонах в наши дни.

Проделав “конституцию со взломом”, иудейство врывается и к нам, русским, через эту самую дверь. “Равноправность” же, по его мнению, состоит в том, что евреи должны иметь доступ во все профессии и учреждения, во все организации и общественные слои, но иудейская организация остаётся закрытой для неиудеев. В этом смысле, разумеется, только и возможно понимать заявление, сделанное 29 августа 1899 г. “профессором” из Киева Ицкой Мандельштамом на сионистском конгрессе в Базеле: “Со всей энергией отвергают иудеи слияние с другими народами и твёрдо держатся своей исторической задачи”, — владычествовать над миром, конечно.

XII. Знает еврейство как быть! Везде и повсюду еврей только “parvenu”, но самое искусство “parvenir” он произошёл давно и досконально. Обнищав, высшая аристократия, увы, не прочь иной раз “позолотить” свои гербы. И вот мы видим картинку: на ариер-сцене, в освещённых a giorno залах, под несколько оркестров музыки и между шпалерами титулованных еврейских лакеев несутся пары свадебного бала; на аван-сцене — роскошный альков; здесь на шёлковом диване, сидит тщедушный и мизерный еврей с лицом орангутанга и головой “редька хвостом вверх”. Забавная гордыня отнюдь не мешает иметь вид только что выпоротого щенка. “C'est le pere de la princesse!” — гласит, однако, заметка под картинкой… Да, это папаша княгини!… Ещё один князь успел “позолотить” свой герб…

Такого рода мероприятия кагала уже, без сомнения, хороши, но, к сожалению, в них замечается крупный недостаток: они стоят денег!… Между тем, это тяжкий грех и срам для еврейства, ибо по талмуду заповедано вести гешефты так, чтобы это ничего не стоило “избранному народу”. Вот почему у кагала имеется другой, несравненно более практический рецепт. Старейшины “многострадальной синагоги” поучают:

“Массы, глупые, и слепые, наивно и легко допускают руководить собой крикунам; а кто же лучше и громче еврея сумеет горланить и ослеплять глупостями?… Вот почему наши имеют первенство и в прессе, и в судах, и в политике всех христианских народов”.

Увы, об этом, кажется, кричат даже воробьи на крышах…

А что отсюда проистекает, мы в общих, по крайней мере, чертах увидим, когда перейдём к исследованию трёх важнейших щупальцев, которыми Агасфер, как чудовищный спрут, охватил шар земной, и наименование которых — жид биржевой, жид газетный и жид политический, достаточно говорят сами за себя.

XIII. Теперь о масонах с их лютой, крайней, террористической фракцией — иллюминатством. Возьмём, хотя бы, книгу Тальмейра “Франкмасонство и французская революция”, объяснившего нам событие 21 января 1793 года, “когда среди огромной военной силы, в городе, с 80 тысячами постоянных жителей, причём не было и двух тысяч, желавших смерти короля, Людовику XVI всё-таки отрубили голову, как уже более тридцати лет перед тем проделывали в ложах над куклой Филиппа Красивого”.

В названном исследовании приведён ряд документов, относящихся к иллюминатству. Берём одну из инструкций членам Общества и находим такое учение:

“На заре человечества существовали свобода и равенство; человек наслаждался бы ими вполне и сберёг бы их, если бы захотел следовать по пути, указанному природой; но с наступлением оседлой жизни явилось неравенство и собственность. Истинно нравственное учение заключается в том, чтобы научить людей стать независимыми, свергнуть иго опеки, обходится без князей и правителей. Дикари теперь наиболее просвещённые и единственно свободные люди. Иллюминизм масонически благословляет людей, у которых нет больше ни отечества, ни родного города, ни семьи, ни законов, и блуждающие скопища которых (bandes errantes) нигде более не оседают”. Рекомендуется делать модными идеи иллюминатов, дабы молодые авторы распространяли их в народе и, таким образом, служили иллюминизму даже неведомо для себя; адептом иллюминизма — создавать карьеру и имя, а несогласных подчиняться — губить. “Несчастен, дважды несчастен юноша, которого иллюминисты напрасно звали в свою секту. Ненависть их не успокоится, пока не погубит его! Нужно горячить головы проповедями общего блага человечества, а правительства окружать легионами неутомимых людей, действующих по приказам Ордена. Такие организации признаются уже тем полезными, что быстро отнимают у Церкви и Государства лучших и трудолюбивейших деятелей”. “Клуб пропаганды” имел целью “не только укрепить революцию в самой Франции, но устраивать её и у всех других народов Европы, т. е. свергнуть все существующие правительства”. Средства клуба обращались на расходы миссионеров-апостолов и на печатание зажигательных брошюр. 23 марта 1799 года, в кассе было 1,5 миллиона франков: 400 тысяч дал герцог Орлеанский. “Давите всех, кого вам не удастся убедить! Искра может долго тлеть под пеплом, но придёт день пожара!”

Таковы лозунги масонов-иллюминатов, осуществлявшиеся ими безгранично во времена террора.

В другой брошюре Тальмейра, озаглавленной: “Как подделывается общественное мнение?” (“Comment on fabrique l'opinion?” Paris, 1905), перед нами опять изображаются масонские махинации и шулерства, и в политике, и в науке, и в религии. “Amenez vos dupes au degre de cuisson voulu” — “доводите своих простофилей до желаемой степени разваренности” — таковы наставления, даваемые свыше масонским агентам. Отношение же масонства к социализму прямо определяется словами одного из руководителей: “Французская федерация Великого Востока есть организация социалистическая в самом широком смысле этого слова”. Далее читаем: “Разбитие России Японией; разрушение её же революцией; систематическое уменьшение населения; пропаганда мальтузианства и порнографии; косвенное возбуждение безнравственности; упразднение правописания — всё это в диком нелепейшем хаосе составляет текущие темы и пожелания масонства”. “Масонство и еврейство, — значится в другом месте книги, — в настоящее время одно: ими создаются идеи, вкусы, моды, успехи, репутации и агитации; они одни располагают и молчанием, и шумом… На деле Дрейфуса лежит масонская печать, как и еврейская. Японцев поддерживают против России только затем, чтобы дать победу язычеству над христианством”.

Укажем ещё на одно сочинение о масонах, вышедшее тоже в Париже в 1906 году, — Bidegain, “Masques et Visages Maconniques”.

Вот что говорит автор, сам раньше принадлежавший к масонству.

“Франция переживает один из самых тяжёлых, самых решительных кризисов своей истории. Дело Дрейфуса; стачки рабочих; поход против армии; признания государственных деятелей, поставленных в своё время охранять отечество от вторжения неприятеля и теперь открыто заявляющих, что за тридцать лет ими для этого не сделано ничего; слабое правительство, колеблющееся подавлять и наказывать внутреннюю измену, а во внешних делах не защищающее наших очевиднейших прав; дезорганизация наших и флота, и армии негодяями, которых будет судить беспристрастное потомство — всё это показывает, какое дело глубокого денационализирования проводится во Франции; всё открывает непрерывность стараний, указывающую на единство в направлении. Ответчиком за наше государственное бессилие, как и за национальный упадок наш является масонство”. Наконец, в той же книге мы встречаем и такую фразу: “Масонство разжигало все революции; распространяло самые отвратительные учения; обольщало все правительства, дабы уже наверняка предавать их”.

Эта справка о евреях и масонах должна бы, кажется, проливать значительный свет и на русское “освободительное движение” с его социалистической окраской. Нужно сокрушить политическое могущество России; разорить её экономически; опустошить народную душу, отняв у русского человека и веру, и царя, и национальность…

Увы, между русскими же людьми находятся глупцы и изменники для осуществления этих планов!…

XIV. Как же дерзают евреи, хотя бы на “освободительных” митингах, науськивать рабочего на предпринимателя, а мужика на помещика и в то же время умалчивать о себе самих, как сознательных и убеждённых в своей “правоте” эксплуататорах всякого имущества и любого труда?!…

Независимо от собственного вероломства и наглости, иудаизм выручается из столь, казалось бы, невылазного положения сподвижниками и союзниками своими: социал-демократией и масонством. Как успело еврейство обмануть и их или какими “промессами” увлекло их на свою сторону, равно как долго будет сие продолжаться — вопросы трудные и многосложные, над которыми, к сожалению, мы не имеем возможности останавливаться. Им должен быть посвящён особый труд. Таким образом, нам приходится принимать данное сотрудничество лишь как нелепый, хотя и несомненный факт. Но ведь истина подчас имеет право быть невероятной!…

Разве не путём такого же непостижимого обмана добившись республики, например, во Франции, евреи под видом свободы захватили власть и в дерзкую насмешку над презренными в их глазах “идолопоклонниками” подняли тяжкое гонение на церковь Христову? При содействии вооружённых команд из тех же “гоев” и невзирая на сопротивление верующих, там сегодня унизительным способом производятся описи церковных имуществ, чего никакое правительство нигде и ни в одной синагоге не делало никогда, да чего и сами евреи, разумеется, не допустили бы ни за что и ни при каких условиях… Но этого мало. Цель описи — передать церковную собственность в распоряжение сельских и городских общин, а от них через арендные договоры — перевести в руки иудейско-масонских лож.

Естественно возникает предположение, что сыны Иуды являются авторами самого масонства. Иудаизация его генезиса, ожидовление терминологии и ритуала, приёмов и задач, как общества “строителей храма Соломонова”, параллелизм талмудической каббалистической демонологии с чернокнижием масонов, международность характера и гордыня конечной цели, наравне с распутством, жестокосердием, тиранической дисциплиной и возведением предательства в идеал как основными чертами масонства всё это невольно наводит на мысль о евреях.

В своей энциклике “Humammi genus” 20 апреля 1884 года против франк-масонства папа Лев XIII справедливо говорит: “Жить среди притворства и окружать себя мраком; приковывать к себе узкими путами и без предупреждения заранее, к чему собственно они обязывают людей, приведённых в состояние рабства; направлять эти безответные орудия чужой воли на всякого рода посягательства; наконец, вооружать на смертоубийство такие руки, при участии которых обеспечивается безнаказанность преступления — таковы чудовищные замыслы, осуждаемые самой природой.”

Странствуя всегда и повсюду, отличаясь пронырливостью и беспринципностью, представляя собой лучшую в мире тайную полицию и будучи заинтересоваными в успехе революции, которая им готовит равноправие, евреи, по мнению Вейсгаупта, должны были стать незаменимыми союзниками в замысле превратить французское королевство в республику, а благоволившего тем же еврееям короля — казнить на эшафоте.

Теперь уже ни для кого не тайна, какова была роль масонства и их сподвижников во Французской Революции. Гарра, Бриссо, Байли, Камилл-Дюмулен, Кондорсэ, Дантон, Шанфор, Мирабо, Барнав, Ларошфуко, Монталамбер, Гильотэн, Марат, Робеспьер и многие другие были масонами.

Своекорыстными же шпионами, пособниками и “содержателями” масонства в период Революции являлись из тьмы “избранного народа”.

Если из презренного состояния, где они пребывали веками, евреев нельзя было сразу выдвинуть в первые ряды жрецов гильотины, то сами сыны Иуды отнюдь не зевали. Подрывая государственный кредит Франции, “блистательно” играя на бирже и наживаясь от подрядов всякого рода грабежом “большой скорости” (см. Исайи, VIII, I)[71], они постепенно перешли в роль факторов и кредиторов государств. Затем на свободе шаг за шагом они исподволь подготовили нынешнюю революцию в России, на пути которой, без всякого сомнения, являлись запевалами и даже коноводами, впрочем, до первой встречи с несколькими казаками, либо, пожалуй, с не менее отвратительными для кагала “погромщиками”… Не такова ли, впрочем, под той либо иной маской “благодеяния” была вся история еврейства, начиная с обкрадывания египтян и свирепых разбоев в земле Ханаанской?!…

Заветная их надежда триумф, подобный одержанному Моисеем над хананеями и способный повести их уже через разграбление всего человечества к возврату Иерусалима, предварительно восстановленного гоями в древнем блеске. Таковы замыслы, выражающие дух истолкования пророков раввинами. Таковы идеи, преемственно передаваемые и талмудом врезываемые в сознание этого “освободительного” народа.

“Мессия, — поясняет учёный еврей Драх, — должен быть великим завоевателем, который все народы мира обратит в еврейских рабов, сами же евреи вернутся в Святую Землю как триумфаторы, обременённые богатствами, отнятыми у неверных”.

XV. Установив изложенное, нельзя для полноты картины умолчать и о том, что наравне с иудаизмом, масоны впадают в каббалистику цифр, букв и слов. В этом ещё раз наблюдается отражение того всемирно-исторического факта, что не бывает нового под луной и что жизнь человеческих обществ движется только путём видоизменения пережитков. Отсюда явствует, что и само масонство не есть что-либо вновь изобретённое.

Обоготворение полового инстинкта под видом созидающего и воспринимающего начал вселенной; оскотинивание человеческих масс под предлогом возвеличивания “посвящённых” над невеждами; тирания сокровенных владык и варварство деспотизма самих тайных сообществ, яко бы во имя свободы; наконец, подлость и зверство преступлений, неизменно отмечают своё шествие на пути веков оскорблениями человеческой природы, равно как всех присущих ей упований на высокое и прекрасное.

На низших ступенях масонства проповедуют поклонение “Великому Строителю Вселенной”, а на высших ступенях совершается уже прямое служение Сатане. Избранным же масонам дозволяется даже лицезреть его, воздавая поклонение, как уже сказано, Бафомету либо самому Люциферу. Обоготворение дьявольской силы, по учению масонов, обусловливают тем, что лишь она одна благожелательна людям, хочет их видеть счастливыми и стремится просветить истинным познанием добра и зла. Бог же в глазах масонов есть враг рода человеческого.

Поклоняясь Сатане, масоны делают рукой знак, тень которого даёт на стене изображение дьявольской головы. С другой стороны, в экстазе поклонения масоны грозят по направлению к небу обнажённым кинжалом, восклицая: “Пекам Адонаи!” что по-еврейски значит “Месть Богу!”

По толкованию масонов, Каин — сын дьявола и Евы, а Хирам, строитель Соломонова храма, — потомок Каина. Отсюда почитание ими финикийского царя Хирама.

Если золотой телец как точное олицетворение дьявола является божеством, то неизбежны и логические из этого постулаты: систематизированный обман и донос, предательство до государственной измены включительно, а в апофеозе политические убийства, начиная, разумеется, с правителей государств. Все эти злодеяния не только не являются в масонстве предметом запрета, а напротив — угодны Сатане, ибо он прямой отец лжи и человекоубийца. Наиболее из всех иудаизированным представляется, конечно, масонский полк Мизраим, но, как ни мал он сравнительно с мировой организацией масонов, дух его присущ всем прочим полкам, сектам и орденам “Строителей Храма”…

XVI. Следующие факты представляются не менее знаменательными:

“До 1787 года членами Лож состояли исключительно люди известного положения и образования: аристократы, артисты, писатели, негоцианты, представители буржуазии, даже мелкой; но низшие классы отсутствовали. Вдруг, с 1788 года ряды масонов начинают заполняться мастеровыми, уличными бродягами, всякими иными подозрительными личностями, профессиональными ворами и убийцами. В исполнение хладнокровно обдуманного злодеями плана деморализации охраны короля, внезапно, наряду с изложенным, по приказанию Великого Мастера Ордена герцога Орлеанского, солдаты французской гвардии толпами принимаются в масонство, вследствие чего офицеры-масоны покидают Ложи, чтобы не встречаться на равной ноге со своими подчинёнными. Одновременно наблюдается и гармония дальнейшего”.

Ещё за несколько лет до Революции, Ложи Парижа и всей Франции были обращены в иллюминизм — через посредство Ложи “Соединённых Друзей”, находившейся на улице Сурильера и председательствуемой неким Савалетом де Ланж (Savalette de Lange) Этот последний заслуживает более подробного упоминания, как исключительно выдающийся среди тех предателей, окруживших Людовика XVI, благодаря которым, быть может, Революция, вместо преходящего кризиса обратилась в государственный переворот и закончилась казнью короля. Этот Савалет де Ланж состоял хранителем королевской казны (garde du Tresor royal), но впоследствии, когда настал известный момент, внезапно оказался террористом. Вот что пишет о нём Баррюель (“Memoires”, t. V, chap. XI):

“Среди многих Лож “Великого Востока”, одна, называющаяся Ложею “Соединённых Друзей”, была специально предназначена для ведения иностранной корреспонденции. В этой Ложе особенно выделялся знаменитый революционер Савалет де Ланж. Этот масон заведовал “королевской казной”. Будучи облечён наибольшим доверием монарха, какое только может заслуживать самый верный подданный, он в то же время принимал участие во всех тайных обществах, в разных Ложах, во всяческих заговорах. Чтобы все их объединить, он сделал из своей Ложи смесь софистических, мартинистских и масонских систем. Но с целью привлечь в Ложу блестящий круг общества и тем замаскировать свою настоящую деятельность, он сделал из неё место роскошных забав и увеселений, куда съезжалась разудалая аристократия того времени, при чём французская гвардия охраняла порядок вокруг мест собрания, которое таким образом совершалось как бы под покровительством самого короля. Увы, “избранное” общество, предававшееся невинному веселью, не подозревало тогда, что в нескольких шагах от него работал секретный комитет, жертвой которого оно же, вскоре, и должно было пасть!”

Среди событий Французской Революции существует один факт, возбуждающий всеобщее изумление, непонятный историкам, от которого Наполеон, уже будучи на острове Св. Елены, всё ещё не мог придти в себя, а именно: что побудило Людовика XVI, почти уверенного в победе, послать в самый разгар борьбы из Собрания (Assemblee) швейцарам, твёрдо защищавшим Тюильри, приказ “положить оружие и вернуться в казармы”? Если бы этот приказ не был отдан, из “Французской Революции” не вышло бы ничего, кроме одного из тех кризисов, какие уже не раз переживали монархия.

Нам говорят, что этот приказ, хотя и написанный не рукой короля, но им подписанный, хранится в музее Корнавале (Cornavalet). Вот его подлинный текст: “Король приказывает швейцарам положить оружие и возвратиться в свои казармы”. Подпись “Людовик”.

Тем не менее, всё ещё остаётся сомнение, чтобы Людовик XVI, несмотря на свою, всем известную бесхарактерность, действительно в разгар борьбы отдал приказ, несомненно погубивший его и приведший в изумление швейцарские войска, которые отнюдь не хотели верить, что подобный приказ исходит от короля. Депутат Шудиё (Choudieu), впоследствии член Конвента, сам вотировавший смерть короля, торжественно заявил, однако, в своих мемуарах, недавно опубликованных, что, находясь всё время неотлучно вблизи короля, он уверен, что король не передавал такого приказа, что никто за это время даже не приближался к нему, что он не был расположен сдаваться, а, наоборот, со шпагой в руке сам готов был принять участие в борьбе.

Приказ же подписанный королём, на который ссылаются, был дан лишь по окончании борьбы остаткам уцелевших швейцарцев. Но кто же в таком случае совершил подлог? Кто отдал именем короля в самый роковой момент приказ, погубивший монархию?

На этот вопрос может быть только один ответ: Савалет де Ланж не был единственным предателем среди гнусных людей, окружавших короля и королеву. Между ними были и Неккер — министр финансов, и его жена, и многие другие.

Условия, при которых произнесён был смертный приговор над Людовиком XVI, представляется не менее подозрительным. Нельзя не признать, что даже существование подтасовки фактов уже вполне очевидно.

Согласно некоторым свидетельствам, смерть Людовика XVI была решена задолго, ещё в 1782 и 1785 годах на всемирном конгрессе масонов, созданном Вейсгаунтом в Вильгельмсбаде, и на собрании масонов же, прошедшем раньше во Франкфурте на Майне. Важные решения были приняты на этих собраниях, а некоторые из участников были так поражены всем происходившим, что навсегда покинули Ложи. Далее, те члены Лож, на скромность которых не рассчитывали, были вскоре умерщвлены какой-то таинственной рукой. Граф де-Вириё (Virieu) после участия ещё на конгрессе 1781 г. в качестве делегата от французских масонов решается оставить масонство и говорит барону де-Жильо: “Я не могу открыть вам того, что здесь произошло; скажу только, что это серьёзнее, чем вы думаете. Заговор, который составляется, обдуман так хорошо, что Монархии и Церкви нет спасения!…”

Во всяком случае, согласно новейшим, серьёзным изысканиям, посвящённым этому вопросу, но доныне, увы, слишком мало распространённым, можно вопреки тому, чему нас всегда учили, с уверенностью сказать, что в своём законном составе Конвент никогда не приговаривал к смерти Людовика XVI.

Король французский в действительности был осуждён на казнь во Франкфурте-на-Майне.

XVII. Запомним, сверх этого, что наряду с изобилующими в масонстве протестанскими пасторами, здесь мы не видим раввинов; что евреи держатся особо даже в масонских ложах, и что помимо того, еврейство завело отдельные, исключительно для себя, нередко секретные ложи (во Франкфурте-на-Майне, в Лейпциге, в Берлине, в Гамбурге); там же пребывает и нарочито жидовский патриарх “масонов-евреев”, оттуда крайне потаёнными путями “избранный народ” управляет масонством вообще — в целях революционирования и республиканирования остальных народов ради еврейских интересов. Не чужда, в свою очередь, масонству и еврейская дерзость противоречий. Известно, что мартинизм (так именуемый по имени еврея Сен-Мартена) в действительности основан учителем этого “Мартена”, евреем Мартинецем Пасквалисом (Пасхалисом), а затем был вдохновляем евреем Калиостро. Пропагандируя возврат яко бы к патриархальному быту, или, как он ласково выражается, к законам природы, т. е. в сущности, — к свободной любви и отрицанию требований культурного общежития, мартинизм ради освобождения личности исключает всякую власть, патриотизм и семью. Согласно с этим, он принимал чрезвычайное участие в самом замысле о революции во Франции, а затем, естественно, разыграл, как и следовало ожидать, кровавую роль в дни террора. Тесно связанный с иллюминатами и масонами, мартинизм, Dei gratia, ведёт себя от фанатических каббалистов — Розенкрейцеров, а через них и от Тамплиеров.

Только памятуя об этом, возможно себе представить, каковы, на самом деле, христиане-мартинисты, наполовину гностики, а на половину каббалисты.

Тем не менее, официальный орган всего мартинизма “L'Initiation” в августе 1899 года напечатал речь одного из своих коноводов, произнесённую при открытии новой ложи, где, между прочим, значится:

“В настоящее время, мартинизм разнес чистый, яркий свет христианского иллюминизма по отдалённейшим странам шара земного; таким образом, мы ныне встречаем мартинистов и в Китае. Здесь они ставят себе задачей посвятить в иудео-христианский эзотеризм последних представителей древней цивилизации Лемурии… Точно также в Центральной Азии мартинисты подают руку помощи бабистам, равно как и всем тем, кто отдаёт тело и душу на борьбу с царством меча, чтобы ускорить торжество правосудия и любви. Наконец, мы имеем редкое счастье поставить верховный совет наш в известность об учреждении в Сан-Франциско первой китайской ложи мартинистов, на которую возлагаются большие надежды, как на связь нашею ордена с обществом “Гунга”.

Небезызвестно, однако, что именно тайное общество “Гунга” выделяет шайки “Больших Кулаков” в том же самом Китае.

XVIII. Изгнанные в XIII столетии, сыны Иуды были вновь призваны в Англию Кромвелем, как, по данным истории, необходимо думать, на помощь для сокрушения устоев монархии и католицизма. При Кромвеле же, еврей Элиас Ашмоль участвовал в написании Бэконом Веруламским “Новой Атлантиды”, произведения, которое в масонстве играет роль пресловутого поучения Игнатия Ллойолы для иезуитов — “Monita secreta”. Можно допустить, с другой стороны, что Элиас Ашмоль внёс в “Атлантиду” весь тот дух изощрённого, концентрированного талмудизма, какой заключается в великом “Аруххе”, труде рабби Натана, ученика рабби Иехиэля, римского еврея, в свою очередь учившегося у знаменитого Моисея Проповедника — первого раввина синагоги в Риме XI века. С неподражаемой точностью разъясняет “Арухх” трудные для понимания термины и тексты в обеих Гемарах — иерусалимском и вавилонском. Согласно с этим уже в 1717 году обосновалась в Лондоне по иудейскому же камертону “ложа-праматерь”, т. е. прародительница остальных масонских лож на обоих полушариях.

Масонство служит Великобритании.

Каково же его отношение к сокровенным обществам прежних времён: Розенкрейцерам, Тамплиерам, Измаэлитам, к таинствам Элевзипа, Самофракии, древнего Египта, Индии либо Соломонова храма, это пока для нас безразлично.

Масонство есть тайное сообщество, которое скрывает не своё бытие, а цели, что гораздо умнее. По его утверждению, оно лишь “упражняется в добродетели” тогда так в действительности его основная задача — разрушение тронов и алтарей. Руководящие средства — разложение государственных и социальных устоев, внутренней и внешней обороны других народов. Для этого, между прочим, масоны наравне с евреями стремятся, как уже было нами отмечено выше, проникать в государственную полицию, а также в другие высшие правительственные учреждения обыгрываемых Англией держав.

Образуя изменнические гарнизоны в заражаемых им странах, масонство питается за их, конечно, счёт. Предоставляя своему “пушечному мясу” мистические аллегории и волшебство ритуала, блеск церемоний и напыщенность титулов, хранение пустопорожних тайн, и бутафорскую иллюзию величия, вообще всякую мишуру, действительные повелители масонов и их ближайшие сподвижники остаются неведомыми, а потому всецело недосягаемыми. Будучи “Обществом взаимного продвигания” — “Societe d'avancement mutuel”, масонство держится того правила, что “следует протягивать руку, а не подавать её”, иначе говоря, стремиться вверх, а не вниз. Являясь союзом кругового, т. е. за порукой всех своих членов, страхования целого ордена от невзгод социальной революции, оно само равным образом принимает на страх служебные и общественные положения, равно как финансовые и промышленные предприятия отдельных членов ордена в охрану от враждебных действий либо влияния в скользкой сфере политики. Наконец, оно же представляется усовершенствованным механизмом для производства государственных и муниципальных выборов, равно как для подтасовки прессы в целях рекламы, шантажа и бунта.

Принимая людей, каковые они есть, а затем уже их стравливая, но дрессируя лишь весьма талантливых, масонство стремится к захвату государственной власти и, для увенчания своих замыслов — к дирижированию международными концертами.

Нравственность и религия не имеют значения в его положительной программе.

Всякая религия, а особенно воинствующий католицизм, преследуется масонами беспощадно, как последний оплот, на котором ещё зиждутся разлагаемые анархией устои независимости современных народов.

Наоборот, полным иммунитетом и совершенной неприкосновенностью пользуется иудаизм. Ни прямо, ни косвенно масонство никогда не дерзнёт посягнуть на него!… Оценить грозный смысл этого факта, независимо от всего изложенного выше, можно только ознакомившись с классической работой, быть может, наилучшего среди христиан знатока талмуда — Иоанна-Христофора Вагензейля: “Tela ignca satanae, hoc est arcani et horribiles Judaeonmi adversus Christum Deum, et christianam religionem, libri”. — Additae sunt latinae interpre-tationes ct duplex refutatio. — Altorfi Noricorum. 1681. Предметами названного опровержения служат два наиболее гнусных раввинских пасквиля. Один XV века, “Nitzahhon”, который угнетённые евреи называют “противоядием Евангелию”. Другой — “Tholedot-Jeschu”, сохраняемый, однако, сынами Иуды и доныне лишь в рукописях. В ночь под Рождество Христово раввины не читают талмуда, опасаясь, как бы, в виду его неизречённой святости, благодатью, из чтения проистекающею, не воспользовался и Основатель христианства… В своём издании с латинским переводом, Вагензейль так характеризует “Более нечестивой и отвратительной книги, с тех пор как существует род человеческий, написано не было”.

Сознательность же и злостная предумышленность иудейской вины, столь ужасающими нечистотами запятнанной, усугубляется бешенством негодования самих евреев в талмуде (тр. Гиттин, 56 б.) перед следующим помещённым здесь рассказом: “Богохульствуя над Всевышним, что сделал Тит? Он взял за руки публичную женщину и вошёл с ней в Святая Святых, разложил её на свитке закона Моисеева и учинил грех!…”

XIX. Ни мало не скрывая своей ненависти, засвидетельствованной указаниями Вагензейля, равно как текстами талмуда и каббалы, иудаизм обусловливает своё торжество именно разрушением христианства. Стремиться к этой цели кагалу, по его мнению, необходимо, как в силу той ненависти, которую они питают к христианству, так и в виду факта, что религия Христа есть коренное основание цивилизованных обществ.

Точно сообразуясь с этим, Мардохей Маркс в своём “Капитале” исключил саму идею нравственности и как правоверный еврей пытался объяснить ход всемирной истории одними экономическими, т. е. животными интересами.

Двигаясь по той же дороге, учрежденная в С. Америке евреем Исааком Лонгом, но реформированная Альбертом Пайком главенствующая секта масонов, хотя и стала именоваться “Новым Преобразованным Палладизмом” (Palladisinann Novum Reformatum), тем не менее, в действительности поклоняется не Палладе, а Люциферу.

Ему непосредственно подчинены три верховных дьявола: мужского пола — Баал-Зебуб или Бафомет, Астарот и Молох, а также верховная ведьма Астартэ, жена Астарота. Как мы уже знаем, она в древности была богиней и почиталась на всём пространстве Передней Азии под разными именами: Ашеры — у евреев, Деркето — у филистимлян, Астарты у финикиан, Дидоны — в Карфагене, Истар в Ассирии и Мелиты в Вавилоне, где ей были посвящены голуби, как эмблема сладострастия, и рыбы, как эмблема размножения, служение этой богине (Бона Dca или Dea Syria — римских писателей) совершалось путём ритуальной проституции (Геродот, Плутарх, Макробий, Страбон, Виргилий, Тит Ливии, Аман Марцелин и многие другие).

Среди придворных Люцифера первыми чинами значатся: Дагон-великий хлебодар и Бегемот — великий виночерпий; демон же Сюхор-Бенот состоит главнокомандующим над дьяволицами, ведьмами и чертовками.

Затем в преисподней считается 6.666 легионов, а в каждом из них по 6.666 демонов мужского и женского пола. Каждый легион имеет своего командира, все легионы вместе образуют 72 дивизии под командой чертей или чертовок высшего ранга. Таким образом, общее количество демонов обоих полов 44.435.556. С другой стороны, высшая иерархия Люцифера, как сказано, заключает четырёх демонов первого ранга и 72 начальника дивизий, т. е. 76 персон; прибавляя сюда и самого Люцифера, получаем 77, иначе говоря, произведение двух каббалистических цифр — 7 на 11. Конечный же итог всех вообще подземных духов будет, следовательно, 44.435.633.

У палладистов имеется особый, написанный по-итальянски в 50 строфах Иосией Кардуччи, художественный гимн Люциферу.

Второстепенное же масонство поклоняется сатане (Бафомету) в образе тельца с получеловеческим лицом и женской грудью. Он подобен тому золотому тельцу, которого поставил Аарон в пустыне и воздвигал Иеровоам в Вефиле и в Дане (3 кн. Царств, XII, 28—30).

“Святейший престол Верховного Патриарха всемирного масонства”, фактически утверждённый в городе Чарльстоуне в С.-А. Штатах, обладает целой иерархией по всему земному шару и делит его также на 77 триангуляционных провинций. Юг России с Кавказом входят в состав 62-й, Екатеринославской провинции, а запад России, с польско-иудейским населением, — в состав 46-й, Берлинской провинции.

Верховный Патриарх в Чарльстоуне есть догматический глава всемирного масонства. До самой своей смерти, недавно последовавшей, таким главой являлся генерал Альберт Пайк. При Верховном Патриархе состоит “Святейший Великий Совет заслуженных масонов”, куда евреев, кажется, не допускали за время жизни Пайка.

Непосредственно подчинённой такой Верховной Догматической Директории масонства представляется Верховная Исполнительная Директория, пребывающая в Риме под председательством “Верховного Главы Деяний Политических”, каковыми, после кончины известного атамана карбонариев Мадзини, сделал наказанный во Франции по суду за мошенничество, еврей Адриано Лемми, а преемником его состоит ныне, по крайней мере столь же почтенный еврей, — Натан.

Уже при Альберте Пайке вторую скрипку в Палладизме представлял Лемми, а когда Пайк скончался, то и самый престол Святейшего Патриарха, захваченный тем же Лемми, был перенесён в Рим, где за смертью Лемми его занимает теперь Натан, римский городской голова и гроссмейстер итальянского масонства. Кагал это устроил, без всякого сомнения, с целью доставить “особое удовольствие” папе римскому же…

Нисходя в порядке иерархии, мы в Берлине встречаем Верховную Административную Директорию. Её образуют только два члена: а) “верховный делегат у финансов”, бывший приказчик Ротшильдов и соучастник Бисмарка по беспроигрышным, весьма солидным биржевым гешефтам за счёт французских контрибуций, в свою очередь, разумеется, еврей — Блейхредер, и б) “верховный делегат пропаганды” — Фендель (в Лейпциге); он напечатал сочинение о масонах (есть в переводе и на русский язык) с расчётом на невежество большинства читателей и с намерением уверить в том, что это сообщество преследует “одни просветительные и человеколюбивые цели”.

Такой умысел тем более похвален, что одни из еврейских главарей масонства открыто заявил: “Мы производим могущественное влияние на современные политические движения и па самый прогресс цивилизации, направляя их к республиканированию народов”.

Подчиняясь названным трём Верховным Директориям, действуют от имени всемирного масонства четыре Великих Центральных Директории: для С. Америки — в Вашингтоне, для Ю. Америки в Монтевидо, для Европы — в Неаполе, наконец, для Азии и Океании — в Калькутте. Сверх того, имеется Вице-Директория для Африки на острове С. Маврикия, в Порт-Луи; наравне с Центральными Директориями, она сносится с Верховной Догматической Директорией непосредственно.

Направляемое означенными Директориями, масонство распадается на многие толки и секты. Назовём важнейшие:

Ассоциация Масонов-Ветеранов (Чарльстоун); Лессинг-бунд (Лейпциг); Восточный орден Мемфис и Мизраима (Неаполь); орден рыцарей Храма — секция американская (Филадельфия); тот же орден — английская секция (Лондон); орден Защитников Всемирного Масонства (Париж); орден Друидов (Берлин); орден Мопсов Совершенного Молчания (Берлин), орден, вдобавок, женский; до последнего времени, верховной его гроссмейстериной была Доротея Шульц; орден Рыцарей (мужчин и женщин) Долга; орден Св. Иоанна и Св. Андрея; орден Изиды и Озириса (Мехико); орден Моавитян (Солт-Лэйк-Сити, город солёного Озера в С. — А. Штатах); орден “Old Fellows” или “Старых Парней” (Гамильтон, Канада).

Таким образом, Верховному Догматическому Главе достаточно послать пять эмиссаров: в Вашингтон, Монтевидео, Неаполь, Калькутту и Порт-Луи, чтобы двинуть масонство обоих полушарий на достижение того или иного результата.

Исполнение же в масонстве сурово.

XX. Повидимому, и сказанным международная потаённая сила, готовая всё сокрушить на своём пути, достаточно устанавливается. Тем не менее, это далеко не всё.

В 1860 году новоявленный пророк Пай успел потрясти целую Персию. Его последователи, бабисты, образуют тайное общество, являющееся новым изданием прежних сект: Бабека, Хармака и других. Между прочим, бабисты сродны с сектой убийц Старца Горы, возникшей из гусситских войн в Богемии. Как и у этого последнего, равно как среди наших “свободомыслящих” революционеров, вероломство и бесчеловечие злодеяний признаются лучшими путями к господству.

Под кинжалом одного из бабистов умер и отец нынешнего персидского шаха.

Французские нео-мартинисты, да и не одни они, конечно, находятся в прямых сношениях с бабистами.

Индо-Китай, в свою очередь, кишит тайными обществами, в большинстве приуроченными к свирепым “Большим Кулакам” собственною Китая. Припомним, на ряду с изложенным, хотя бы роль “Чёрных Флагов” среди английских и японских интриг против Франции.

То же самое мы видим к Гонконге, Сингапуре, Макао, Шанхае, Иокогаме и других портах трансокеанской торговли. Эти общества носят разные наименования: “Товарищество Гунга”, “Ассоциации Неба и Земли” (быть может, самая важная и могущественнейшая в массе тайных ассоциаций целого мира); секты “Белого Логоса”, “Триады” или “Три Соединённые Общества” и т. д.

Названные революционные учреждения распространяются на Китай и Японию, где, впрочем, имеются ещё и самостоятельные тайные организации. А что касается самого Китая, то здесь главенствует орден “Сан-Хо-Гоэи”. Центр его в Пекине. Верховным же его Гроссмейстером до недавнего ещё времени состоял Шюа-ким-фан. Соответствуя палладизму, “Сан-Хо-Гоэи” сносится с Верховной Догматической Директорией в Чарльстоуне непосредственно.

Независимо от сего, англичане занесли и своё франкмасонство в тот же Китай и в Японию, где таким далёким путём образовались ряды подчинённых Альбиону “лож” и “лагерей”, состоящих в ближайших сношениях с масонскими учреждениями всех пяти частей света. Данное занесение представлялось чем более лёгким, что и до него европейские и американские масоны дружественно принимались тайными обществами как “Небесной Империи”, так равно и “Империи Восходящего Солнца”.

Наряду с сектами измаилитов и бабистов, существующими в мусульманском мире с X века по Р.Х., тайные общества Китая и Японии особенно при посвящении в высшие степени своего ритуала да и вообще при дрессировке своих адептов руководствуются, приблизительно, сходными с масонством обрядами и приёмами. Желтолицые отличаются, быть может, изысканнейшей жестокостью, но едва ли отличаются но существу от “цивилизованных” масонов, как проповедников утончённого разврата, тиранической дисциплины и предательства злодеяний[72].

Таким образом, несомненно, что иллюминаторы Германии, бабисты Египта, Персии и Сирии, а также франкмасоны и мартинисты Франции вместе с последователями “Древнего и Вновь Принятого Шотландского Ритуала” (Rite Ecossais Ancien et Adopte) равно находятся в приятельских отношениях с ассоциациями оккультистов Азии.

Важность этого факта для России, особенно перед нашими непостижимыми катастрофами в Маньчжурской эпопее, достаточно очевидна. Остаётся разве добавить следующее.

Русский военный агент в Париже полковник граф Муравьёв был удалён, как утверждала всеведующая тамошняя пресса, по интригам евреев и масонов на пути второго процесса Дрейфуса за то, что, не в пример другим, видел чересчур много. Уже во время Японской войны, 28 января 1904 года в газете “Gaulois” граф напечатал письмо, раскрывающее глаза на роль тайных обществ Дальнего Востока:

“Интерес всякого европейского государства, сколько возможно, придти на помощь России, так как рано или поздно, но эта самая Европа вся целиком, будет иметь дело с фанатизированными, обогатившимися и сплочёнными желтолицыми, которые двинутся на завоевание мира под руководством японского генерального штаба…

Изолированные на своих британских островах и в Америке, англосаксы воображают, будто жёлтые никогда не приобретут возможности посягнуть и на них. С другой стороны, они пребывают в уверенности, будто франк-масонство, ими же проведённое несколько лет тому назад в Японию, даст необходимое оружие для контроля, обуздания и направления жёлтых, облагодетельствованных чарами “Великих Востоков” арийства (“Grand Orient” — наименование масонов во Франции).

Но они попадутся в ловушку в тот именно день, когда, раздавив континентальную Европу, желтолицые воспользуются тем же франк-масонством, как орудием против самих англо-саксов.

Желтолицые обладают кое-чем получше франкмасонства, а то, что у них есть — гораздо древнее и могущественнее. Посему даже в настоящий момент европейское масонство для них только средство к проникновению в тайны белых друзей и к изучению их, так сказать, вблизи”.

Отсюда становится понятным, что предоставленная собственной участи и, вместо поддержки с чьей либо стороны, встретившая англо-саксов, увы, как союзников Японии, Россия оказалась перед задачей непосильной не только для неё, а и для самой Великобритании, равно как, вообще, для какой либо иной из держав Европы.

Принимая во внимание, с другой стороны, что, задавшись целью достигнуть равноправия, т. е. расселения по всей земле русской для эксплуатации и порабощения нас, международное еврейство стало, в свою очередь, помогать Японии своей коварной прессой и не менее лукавыми телеграфными агентствами, нельзя не придти к выводу, что положение нашей родины было воистину беспримерным. Потаённый заговор стал неодолимым врагом.

Раскрыв многое, чего мы ещё не ведаем, справедливый историк, без сомнения, признает, что никакое мужество и никакой гений вождей, даже среди пламенного патриотизма всей страны, не могли бы при таких условиях дать нам победу.

Если японцы сейчас не допускают в Порт-Артур своих друзей, а наших лютых врагов, англичан, то как могла бы уберечь свои тайны Россия в период войны, когда отравленные иудаизмом предатели издевались над скорбью русского народа в самой Москве? Если мы и поныне ничего не знаем о действительном положении японской армии, флотов, арсеналов и финансов хотя бы в критические моменты кровавой трагедии, приведшей нас в Портсмут, то как, не беря в расчёт иудеев, английского масонства и японских тайных сообществ, уразуметь преследование злым роком русского оружия хотя бы в доблестной, беспримерной защите Порт-Артура?!…

Еврейству это послужило, как нельзя больше, на руку. Осрамить, добить всё, что ещё на Руси оставалось незапятнанным, — такова была настоятельнейшая из задач всемирного кагала.

Иначе, как дав своей либеральной, якобы русской челяди да и самой “освободительной” прессе своей этот фальшивый козырь, даже и еврейство, без сомнения, не считало возможным приступить ни к обучению нас патриотизму, ни к облагодетельствованию через “ненаказуемые” плутни в новой ещё для России, хотя весьма крупной шулерской и азартной “игре в свободу”. Только опозорив страну, можно было вырвать из сердца её обманутой молодёжи, равно как из сознания разнузданных, крайних её элементов, любовь к родине.

Затем не иначе, как по достижении указанного результата возможно было осмелиться на затаптывание в грязь русского национального флага и на замену его красным. Наконец, лишь по совершении всего этого безнаказанного для кагала мыслимо было перейти к подтасовке итогов выборов в Первую Государственную Думу и украсить своих политических шаббесгоев зелёными тряпками, как эмблемой “народной свободы” в России…

Но не даром музой Клио давно отмечено, что на театре всемирной истории еврейству никогда не удавалось и едва ли когда-либо удастся пробраться в первый ряд кресел… Кагал и у нас провалился именно в последнюю минуту, а мы, должно быть, едва ли скоро дадим ему второй бенефис!

С другой стороны, если весьма справедлив, хотя и спорен, парадокс, что консервативный народ воспитывается либеральным правительством, то уже совершенно бесспорно, что ожидовлённое, хотя бы и “освободительное”, движение отнюдь не способно выдвинуть либеральных министров. Ведь по таинственному закону контрастов разве не сказал сам Мардохей Маркс, что он уже никак не марксист?!

Доверие же к конституции, даже в теории, обусловливается совсем не надеждой, что облечённые властью сами перестанут злоупотреблять ею, а тем, что они будут лишены возможности делать это. Увы, опыт показал обратное. “Избранники народа” по условиям своей профессии могут, в большинстве случаев сохранять власть не иначе, как только злоупотребляя ею…

XXI. В неутомимой жажде повелевать евреи и масоны не могут не увеличивать числа своих врагов, а потому волей рока осуждены на бессрочную Сизифову работу.

Подготавливая разложение нынешнего строя, масонство увлекается на борьбу с тремя противниками: христианским миром, магистратурой и войском.

Всё это до нельзя страшно! Сообществу, хотя бы и оккультистскому, раз оно мнит себя учителем государственных людей, не следовало бы, кажется, вызывать на бой столько врагов одновременно…

Руководствуясь принципом избирать прозелитов не из тех, кто может протянуть руку за помощью, а, наоборот, ради целей борьбы, стараясь заручиться людьми влиятельными, масонство, как и еврейство, без сомнения, органически чуждо мечтаниям демократии, хотя и вынуждено заигрывать с ней. В 20-х годах XIX столетия один жидок по меткому прозванию “Пиколло Тигр” (Тигрёнок) даже советовал “детям Вдовы” играть в жмурки с младшими сыновьями владетельных домов, уверяя, будто за отсутствием прав на престол “милостью Божией”, они весьма не прочь занять его “по милости революции”… И “тигрёнок” мог считать свой совет не лишенным оснований. В XVIII и начале XIX века аристократия, дворянство и армия открыто служили масонам этикетом и рекомендацией, иные же коронованные особы даже теперь не отказываются от высших масонских званий. В 1810 г. из 678 ложь Франции 65 были военными, а в 1814 г. из 905 ложь — 73 не менее. Всё это прошло и быльём поросло. Скандал Дрейфуса и система доносов, организованная при военном министре Андрэ, отнюдь не способны, разумеется, привлечь войска на сторону масонов, хотя никому не было известно, что именно в армии, как оплот власти и порядка, евреизированное масонство не может не видеть своего врага. Клевета газет на верных сынов родины — казаков и дерзновение жида Якубсона в Государственной Думе “народного гнева” равным образом питаются той же застарелой, кагальной ненавистью к армии, независимо от революционных, до крайности, впрочем, наивных, хотя и предательских домогательств об удалении казаков, равно как об учреждении милиции накануне террора в самой Москве.

Отрицание религии, мечты о новоявленной “рабочей” юриспруденции о и всеобщем вооружении, в связи с национализацией земли и социализмом производства, создают, следовательно, нынешнему ожидовленному масонству невылазные задачи. Разрешить их, без сомнения, могла бы, разве, мудрость веков. Тем не менее, масоны и евреи готовы ликвидировать их завтра.

Что на это сказать?.. Увы, психоз и такого рода не нов.

“Чудесный невежда”. Вольтер, говорит в своём философском лексиконе: “Один немецкий почтмейстер спрашивал у меня, действительно ли существует Господь Бог, и просил отвечать с первой же отходящей почтой!…”

Вильям Шекспир свидетельствует, в свою очередь (Король Генрих VI): “Джек Кэдсуконщик, помышляет выворотить, вылощить и выделать заново общественное благосостояние…”

В наши дни, увы, такие почтмейстеры и Джеки Кэды бегают стаями, пошаливая вдобавок дальнобойными браунингами из подворотен либо “апельсинчиками” из-за угла, хотя подобно римским авгурам, не должны бы, кажется, смотреть друг на друга без смеха. Едва ли только они засмеются последними!…

При этом, что в особенности трогательно, евреи до изумления снисходительны к нам и во истину скромны. За скоропостижную любовь свою к русскому мужику и к счастью России они пока ничего от нас, гоев, не требуют, кроме слез умиления. Не рано ли, впрочем, “пташечка запела?…” Не слишком ли поспешили они “засиять во славе своей”?!…

Такое благородство может идти в сравнение разве с масонским культом гроссмейстера тамплиеров Жака Модлэ и с казнью манекена Филиппа Красивого. Значение, придаваемое ложам в их бессильной мести за смерть заговорщиков XIV столетия приводит в XX веке иных ожидовелых авторов, в свою очередь, к выводу, что и сами масоны — суть преемники “рыцарей Иерусалимского храма”. Подтверждением этой дутой гипотезы будто бы является переход архивов и богатств “рыцарей” к ордену “Ианнитов”, ни откуда, впрочем, не явствующий, кроме завладения англичанами островом Мальтой. В действительности, подобно итальянским карбонариям и др., тамплиеры служат лишь одним из звеньев той цепи, которая соединяет масонство с кровавым эротизмом таинств Египта. Но не более того. Что же касается вероломства, то никакое ожидовление масонства не способно, разумеется, дать ныне лучшие результаты, чем, в своё время дала иудаизация тамплиеров.

XXII. Уже в 1753 году масонство во Франции, злорадствуя над её поражением под Росбахом, превозносило её врага и победителя Фридриха II — гроссмейстера масонских ложь на материке Европы. Полтораста лет спустя, в той же Франции и то же масонство уже в интересах Англии и в целях дезорганизации французской армии поставило на потеху обоих полушарий еврейскую оперетку “Дрейфуси-ада”… При гибели “Петропавловска”, как и после Цусимы и Мукдена, еврейство в свою очередь радовалось, когда мы плакали. Здесь невольно приходит на ум ближайшая, так сказать, “освободительная” революция “избранного народа”. В эпоху “Великой” революции, французский патриотизм сынов Иуды кричал о себе, пожалуй, ещё громче, чем неистовствовал их же американский патриотизм в период уничтожения торгового договора 1832 года. Ясно, что в ту пору среди французов не могло быть ни одного явного еврея, все они поголовно объявились также французами. Но стоило Наполеону проиграть битву под Ватерлоо, как целые массы таких новоиспечённых французов вернулись в лоно иудейства и стали вновь называться евреями, только французскими. За сим не прошло вновь двух или трёх десятков лет, как возник сионизм, а значит — и этих последних уже не оказалось вовсе, потому что французские, впрочем, наряду с испанскими, немецкими, русскими и иными, члены “избранного народа” стали, конечно, опять евреями жидовскими.

XXIII. В настоящее время состояние масонства, увы, болезненно, в виду неминуемости столкновения двух главных его орудий, — Англии и Германии. Это тем более печально для заправил ордена, что именно Англия подготовляла Германию как таран против Австрии и России, т. е. двух государств, где религиозный и монархический принципы, освящённые веками, являются важнейшей преградой успехам “enfants de la Veuve”[73].

Император Германский Вильгельм II вопреки своим предшественникам не захотел нести масонское иго, за что и претерпевал не раз яростные нападки либеральной, т. е. жидовствующей, прессы, испытал ненависть таких лейборганов всемирного кагала, как Erancfurter Zei-tung и Berliner Tageblatt и, наконец, в лице еврея Гардена встретил замысел иудео-масонства скомпрометировать саму монархическую идею в Германии через посрамление приближённых императора, как это с достаточной, кажется, яркостью обнаружилось в процессе графа Эйленбурга…

Нельзя не заметить, с другой стороны, что затихшие было в виду сближения России с Англией, “освободительные” злодеяния теперь как бы опять начинают зацветать в Польше, а разразившаяся после свидания в Потсдаме эпидемия забастовок в высших учебных заведениях России невольно обращает мысль вновь к вероломному Альбиону, — этому главному гнезду тайных дирижёров иудео-масонства.

В заключении характеристики нам остаётся добавить, что “добродетельные каменщики” не останавливаются и перед “устранением” со своего пути, как только признают их опасными, ни коронованных особ, ни избранников республики. Масонскими признаются убийства: шведского Густава III, французского короля Людовика XVI, русского императора Павла I, герцога Беррийского, а также итальянского короля Гумберта, президента Боливии Гарсиа Морено, президентов Северо-Американских Соединённых Штатов Линкольна и Гарфильда, кандидата в президенты Леона Гамбетты, равно как двух французских президентов: Карно и Феликса Фора.

Una salus victis — nullam sperare salutem!…

Каково далее соотношение великобританского правительства банкиров, главарей всемирного кагала и верховного совета масонов, решить трудно. Во всяком случае, “дети Вдовы” должны быть почитаемы слабейшими. На вопрос же, кто кого обманет и сохранит первенство, Англия или кагал, можно с вероятностью допустить, что опыт четырёх тысяч лет должен иметь преимущество и, что едва ли Англия в конце концов останется впереди.

Так или иначе, но это вопросы отдалённого будущего.

Теперь не мешает остерегаться другим народам, потому что на интернациональной шахматной доске побеждают лишь самые даровитые мастера комбинировать a Taveugle, подбор же их как в Великобритании, так равно у масонов и евреев совершается с прозорливой, изысканной тщательностью, что, главным образом, и даёт им силу на “розыгрыш партий” перед большинством правительственных и общественных деятелей, сколь бы эти последние ни были украшаемы орденами и мундирами…

Gravia graviorem curam exigunt pericula!…

XXIV. Интимные отношения между иудаизмом и масонством открывают перед ними широкие и разнообразные сферы деятельности на поприщах государственном и общественном. Само собой разумеется, что ассоциация такого рода преследует исключительно практические цели. Самообогащение является здесь путём к захвату власти, а политический деспотизм увенчивает расхищение финансов страны. Являясь анонимным трестом для эксплуатации народов, иудео-масонский союз развивает свои операции с такой силой и в столь невероятном масштабе, что при желании иллюстрировать это примерами, решительно не знаешь, за что браться и чему отдавать предпочтение. Говорят, что в каждой капле своего бытия природа воспроизводит картины вселенной. А так как от великого до ничтожного один шаг, то и по отношению к наказанному сообществу необходимо заметить, что основные его черты неизменно повторяются в любом моменте его замыслов. С другой стороны, желая иметь козырей во всех мастях, кагал наряду с масонством успел, как сказано выше, застраховать себя от разлагающей в наши дни всё и вся хронической перманентной революции, через проникновение в её сердцевину. Социализм, коллективизм, синдикализм, анархизм, особенно среди своих коноводов, кишат масонами и евреями. Идеальные мечтатели давно отсюда исчезли. Безжалостная тирания и цинизм варварства заправил отвратительны для их собственных адептов, но, повидимому, неустранимы. Чуждые арийскому духу, никогда в минувшие века невиданные злодеяния создают ныне атмосферу удушливую и беспросветную для самих обездоленных, якобы сознательных пролетариев. Гнев, страдания и скорбь, неизлечимо присущие, как они полагают, лишь нынешнему строю отнюдь не способны превратиться в трогательные картины братства, обещаемые новыми учениями. Уделом масс явно становится серая, каторжная, несчастная и безнадёжная жизнь.

Да и может ли быть иначе?…

Возьмём, на выдержку, хотя бы несколько образцов из ужасающего синематографа действительности.

Нельзя не отметить, прежде всего, что, лишая “трудовиков”, даже в плутовских представлениях своих, малейшей искры радости, вожаки не находят ничего лучшего, как иллюминировать “народные выступления” погребальными атрибутами. Что дело обстоит именно так, в этом не трудно было убедиться даже у нас ещё в 1905 г. Объяснением факта, повидимому, является уверенность, что толпа жаждет зрелищь, что собирать её надо под таким предлогом, который власть запретить бессильна и что, наконец, будучи зловеще настроены, человеческие массы могут быть двигаемы к насилию уже в произвольном направлении. Согласно с этим, мы видим, что, например, в городе Стародубе одна из первых “массовок” революционных элементов была спровоцирована похоронами рабочего, умершего в больнице без всякого отношения к бунту. В Киеве то же самое происходило в большем, конечно, объёме на похоронах Куперника. Там молодые израильтяне со своими “шлюхательницами” отплясывали вокруг гроба, издеваясь над обрядом христианского погребения, а в апофеозе бросили духовенство и с телом умершего пошли по другой улице. Что же касается сатанинского зрелища, свидетельницей которого в угоду еврейству стала Москва на похоронах одного из его членов, никому неведомого ветеринарного иудея-фельдшера Баумана, то, к нашему стыду, до сих пор не явилось русского человека, который огненным пером заклеймил бы развернувшийся тогда хаос злобы и разврата…

Как бы, однако, ни было, но поработивший нас психоз стадного безумия начал рассеиваться… Увы! В совершенно иных условиях и на другом конце Европы, он, тем не менее, откликнулся вновь. Вот что мы читали в “Земщине” не далее, как осенью 1911 г.

“В минувшее воскресенье в Париже был произведён вожаками социалистов, как выражаются умеренные газеты, “генеральный смотр анархистской армии”.

Поводом к этому было избрано перевезение трупа штрафованного рядового Эрну из Алжира в Париж. Этот молодчик был обыкновеннейший хулиган, и единственная его заслуга перед социалистами заключалась в том, что он был членом союза рабочих и распропагандированным антимилитаристом. За неоднократные нарушения воинской дисциплины его отправили в дисциплинарный баталион в Ю. Алжире, где он в 1909 году и умер. Социалисты тогда же подняли настоящий жидовский гвалт, обвиняя военное начальство в истязании и убийстве Эрну. Было произведено следствие и два офицера в угоду анархистам были преданы суду, который, однако, их оправдал, так как несомненно доказано, что никто непокорного и буйного проходимца не обижал и не бил.

Тогда компаньоны и покровители Эрну исхлопотали разрешение перевезти “останки его” в Париж и использовали это “событие” для антигосударственной, чесноком сдобренной кутерьмы…

Все газеты согласны, что такой крупной демонстрации не было в Париже со времени похорон известной террористки Луизы Мишель. Толпа свыше 100.000 человек сопровождала колесницу с гробом Эрну. Более 250 знамён, чёрных и красных, неслось во главе отрядов, на которые разделились манифестанты.

Девять десятых из этой кучи людей были жиды-итальянцы, испанцы и португальцы; лишь одна десятая была французов, привлечённых скорее любопытством, чем сочувствием анархистским идеям.

Толпа орала неприличные песни и выкрикивала оскорбления по адресу военных. Акцент сразу выдавал горбоносых оскорбителей. Произошло несколько столкновений с полицией, причём ранено 27 полицейских и два скандалиста.

Проливной дождь разогнал, наконец, стадо социалистов, собиравшихся было после сожжения Эрну в' крематории, опять буйствовать на улицах.

Достойно внимания также то обстоятельство, что жидовские заправилы этой антивоенной демонстрации настояли, чтобы в ней принял участие известный майор Дрейфус, жид и предатель, но все же офицер французской армии, так как он-де тоже “пострадавший от военного суда”. Пришлось бывшему “узнику Чёртова острова” исполнить волю своих хозяев…

Наряду с изложенным, не мешает заметить, наоборот, что если для “свободного”, парламентского правления существует нечто воистину неприкосновенное, то, несомненно, это питейный дом. Дело не в названии. Пусть он именуется рестораном, кофейней, баром, салоном, Bier-Halle, кабарэ, Гамбринусом либо квисисаной, положение вещей останется тем же. С исчезновением домашнего очага и разложением семейной жизни, огромное большинство людей на Западе проводит ежедневно и не малую часть времени в этих “учреждениях”. Хозяин или, как его там нередко величают, патрон — владыка среди своих завсегдатаев. От него исходят распоряжения по кухне или погребу, он даёт кредит или отказывает, ему принадлежит аттестация гостей, через него устраиваются связи и знакомства. В его же заведении происходят собрания, он распорядитель, а то и повелитель хода прений, предначертания любых кандидатур и в далеко не малой степени — самих выборов общественных, муниципальных либо политических. Без него деваться некуда, по крайней мере, при обыкновенных условиях. Ясно, что на его профессию посягать не дерзают. Отсюда понятны и результаты. Вот что, например, говорит “Земщина”:

“Французский парламент на днях лишний раз доказал, что избираемые в него депутаты менее всего могут называться народными представителями.

Уже второе десятилетие лучшие люди страны борятся с алкоголизмом, охватившим всю Францию. Под давлением независимой печати правительство вынуждено ежегодно вносить законопроект об ограничении свободы торговли спиртными напитками. Внёс такой законопроект и новый кабинет. В нём указывается, что за 20 лет число кабаков и трактиров во Франции возросло с 334.000 до 480.000, так что в среднем приходится один кабак на 80 душ населения, а в северных департаментах — даже на 15 душ. Перечисляя ужасные последствия от такой лёгкости добывать опьяняющие напитки, усиление преступности, вырождение населения и т. п., правительство полагало необходимым разрешать впредь открытие кабаков не свыше нормы — один на 200 душ.

На защиту кабатчиков выступили самые рьяные социалисты и под предлогом невозможности для государства нарушать принцип свободы торговли провалили законопроект.

Очевидно, жидам и масонам легче и выгоднее иметь дело с ошалевшим от пьянства народом”.

Небезызвестно, далее, с каким ожесточением нападают “освободители” повсюду на “произвол администрации” и в каком идиллическом пафосе изображают они прелести “гражданской свободы”, гарантируемые судом, “равным для всех”. Заведомая лживость уверений данного рода пятнается, однако, неумолимыми фактами. Да и без них очевидно, что определяясь борьбой партии, парламентский строй исключает, а не обеспечивает правосудие. Наивысшего же расцвета это достигло, как следовало ожидать и как свидетельствует история, именно с развитием наибольшей “свободы”, т. е. в странах республиканских. Можно придти в отчаяние перед тем, что повествует Джон Брайс об Америке (см. его капитальный труд “Североамериканская республика”).

Мы в России, ещё новички на этом пути. Тем не менее, “Московские Ведомости” дают следующий отзыв[74]:

“Это одно из рассуждений г. Шечкова, где он стремиться на основании личного опыта, приобретённого в качестве члена Государственной Думы, исследовать те начала, о которых иначе, как с благоговением, не говорят в наше время. В данном случае, он всесторонне освещает принцип большинства.

На первый взгляд, это самый справедливый принцип государственного строительства. Казалось бы, раз большинство удовлетворено, государство могло бы почесть свою миссию выполненной. На самом же деле, принцип большинства оказывался несостоятельным даже там, где все граждане непосредственно участвовали в законодательстве.

Достаточно вспомнить, что Сократа отравила самая образцовая в мире демократическая республика (афинская). Платон и Аристотель принуждены были спасаться бегством от “справедливости” большинства. А, между тем, из всей эллинской культуры эти имена остались для нас самыми ценными.

В современных государствах, управляющихся принципом большинства, дело обстоит ещё хуже.

Большинство (толпа) выбирает представителей. Но толпа — лишь толпа, то есть нечто безликое в умственном и нравственном отношениях. Она легко поддаётся демагогам, обожествляющим её. Затем, по существу, толпа (большинство) есть начало косное. Движут ею те, кто поднимается над нею. Но если этим поднимающимся преграждены пути деятельности, они принуждены терпеть всякую тиранию большинства.

Г. Шечков весьма кстати припоминает Ибсеновскую драму “Доктор Штокман”, в которой человек, преследующий истину, становится “врагом народа”.

Целым рядом убедительных примеров автор удостоверяет засим, что и в нашем государстве парламентская деятельность, поскольку она основана на принципе большинства, уже приносит свою долю зла.

Вывод из сказанных соображений проистекает следующий:

“Только правление живой личности может быть нравственно или безнравственно; правление же искусственной, анонимной численности к добру и злу всегда постыдно равнодушно, ибо зиждется не на качественном начале, а на количественном. Только единоличное, Царское правление может быть в пределах человеческих сил владычеством правды и совести. Без господства воли личного выразителя народного сознания напрасно провозглашать первенство и господство православной церкви, напрасно утверждать общегосударственностъ русского языка, напрасно говорить о твердыне законности… Нравственна только отдельная человеческая личность; общество же — фиктивная, воображаемая личность, оно всегда аморально, пока не рассматривается нами со стороны составляющих его отдельных моральных единиц”.

А дабы не сомневаться, к чему хотя бы во Франции ведёт режим большинства, как, пожалуй, бесстыднейшая из еврейско-масонских забав, мы не можем не указать вновь на процесс Дрейфуса, к сущности которого перейдём несколько далее. Теперь ограничимся краткой, но вразумительной цитатой из “Земщины”:

“На последнем конгрессе социалистов в Лионе, некоторые представители рабочих союзов заявили, что они преследуют исключительно экономические цели, а потому не желают, чтобы их смешивали с масонами, которыми переполнены все почти социалистические организации. В виду этого, на разрешение конгресса был поставлен общий вопрос, допустимо ли вообще социалисту вступать в масонские ложи?

Много доводов приводилось за единение с этой могущественной организацией, преследующей кроме экономических ещё и политические задачи. Но ни один из ораторов не убедил так протестующих, как разоткровенничавшийся жид и масон Ури.

Этот приверженец “вдовы Хирама”, как “посвящёнными” именуется масонство, заявил, что общение с масонами крайне выгодно для социалистов. Стоит возникнуть какому-либо уголовному делу против социалиста — к его услугам масоны. Через подчинённых им адвокатов, а отчасти и судей, они всегда могут устроить так, что из списка присяжных заседателей будут устранены все враги, и в состав попадут не менее семи масонов. Следовательно, оправдание обеспечено даже в том случае, когда не удаётся замять дело до суда через следователей, тоже, в громадном большинстве, подчинённых масонам. По своей жидовской натуре Ури и советовал сохранить теснейшую связь с масонством из целей утилитарных. Разделяя, без сомнения, этот взгляд, конгресс принял соответствующую резолюцию…

Постыдное разоблачение, сорвавшееся с языка увлекшегося за пределы осторожности жида, весьма оживлённо комментируется французскими газетами, для которых поведение суда во многих случаях казалось совершенно необъяснимым. Недавнее же назначение председателем главного кассационного суда шаббесгоя Бодуэна, выручавшего из беды изменника Дрейфуса и приятеля Терезы Эмбер, показывает, что утверждение Ури соответствует истине.

Жидовские же газеты, по обычаю, молчат об этом деле”.

Но логика беспощадна, а “энциклопедичность” иудейских мероприятий безгранична. Вот что ещё раз говорит “Земщина”:

“Расходившиеся по случаю юбилея своего равноправия в Пруссии, жиды вызвали своим гвалтом новый подъём антисемитизма в Германии. “Germania” no этому поводу пишет:

Чрезвычайно пагубно для народа, когда горсточка граждан чуждой расы забирает в свои руки искусство, театр, литературу. Однако, не ограничиваясь этим, наши жиды захватили почти всю адвокатуру и значительную часть медицинской профессии. Теперь они стремятся к тому, чтобы, как им удалось в Австрии, овладеть и профессорскими кафедрами.

Жидов в Берлине сравнительно немного, но если посмотреть, какой громадный процент их, по сравнению с немецкими детьми, посещает школы и университеты, то ужас берёт, как сильны они скоро станут. Все капиталы стекаются в их руки и нелепо удивляться, что эти пришельцы вытесняют коренных немцев отовсюду.

Так не может продолжаться. Опасность грозна и близка. Правительство должно обратить внимание на это и ввести жидовство в тесные границы, чтобы это грязное, беспокойное, суетливое меньшинство не поработило в конец германский народ!

Всего пять лет назад нечего было и расчитывать услышать такие речи от либерально, как и у нас, настроенной интеллигенции Берлина. Но жиды допекут кого угодно до того, что придётся вопить: “долой паразитов!”

Резкость тона, быть может, способная шокировать сентиментальных читателей имеет, тем не менее, право на снисхождение. Трудно, в самом деле, оставаться спокойным перед невзгодами, в наивысшей мере угрожающими России через зловещий натиск восьми миллионов евреев, которые размножаются за наш счёт и нам же несут погибель. Таким образом, примеры из жизни других стран не могут не волновать нас. Сообразно с этим, за вопли сердца не порицать, а благодарить должны мы мужественный орган русской печати, который неустанно разоблачает иудейские деяния, предательски восхваляемые к нашему горю целым хором шаббес-гойских газет, истощающих терпение Русской земли.

“Скорее чёрта можно направить на путь добродетели, чем евреев!…” (Лютер).

Вот, например, ещё одна поучительная заметка в “Земщине”:

“Евреи вечно уверяют, что в тех яко бы светлых странах, которые дали им равноправие, их обособленные, специфически-еврейские стремления испаряются. Насколько это справедливо, видно хотя бы на ярком примере Америки. На днях в Нъю Йорке вышел американский еврейский альманах, составленный, по словам “Нового Времени”, на… 5672 год.

“Что? — восклицает озадаченный читатель, — американцы так считают года?”

“Да, — отвечаю я, — года так, а месяцы так: тишри, хешван, кис-лев, тебет, шебет и т. д.”

“Позвольте, — говорит всё больше недоумевающий читатель, ведь нам уши прожужжало утверждение, будто евреи остаются евреями только там, где они “лишены прав”; там же, где они “пользуются всеми правами”, они сливаются с коренным населением. В Америке, кажись, они именно пользуются всеми правами?…”

Тем не менее, полная отчуждённость еврейской нации в Америке проявляется, между многим другим, в наглом и несметном количестве специально-еврейских организаций, один перечень которых занимает в ежегоднике 50 страниц!…

Здесь и “Еврейское историческое общество”, и “Еврейское общество рабочих”, и “Совет еврейских женщин”, и “Федерация американских сионистов”, и “Братство хай-рэш”, и “Независимый орден (!) брис-шолом”, и “Независимый орден (!) свободных сынов Иуды”, и “Еврейская социалистическо-территориальная рабочая партия”, и “Иудейский союз”, и т. д., — на пространстве 50 страниц. Некоторые из этих обществ носят даже потешные клички, например, “Орден сионских рыцарей”…

Это ли не слияние “избранного народа” с американцами!!

“Кто втёрся в знатный дом лисой, тот в этом чине будет волком”.

То же самое наблюдается и во Франции, и в Германии, даже в Англии. Недостаёт только России, чтобы компания одураченных Израилем культурных стран оказалась полной.

В параллель с изложенным, но уже на другом конце диаметра земного шара, мы встречаем и следующее:

Как ни жалуются евреи на свою горькую долю в России, всё же им никогда не приходится здесь переживать то, что преподносит кагалу конституционная Австрия. “Окраины России” рассказывают любопытный факт:

“В Львовском и Краковском университетах, происходят забавные недоразумения с студентами евреями. Во Львове они подали записку ректору, домогаясь признания всех их принадлежащими к… еврейской народности! Далее они нагло требуют учреждения двух кафедр: языка и литературы старо-еврейских и языка и литературы нынешнего еврейского жаргона. На беду оказывается, что в свободолюбивой и равноправной для всех народностей Австрии какая-то еврейская народность не признаётся, а сынам Иуды предоставляется причислять себя “географически” к немцам, полякам и чехам. И вот “сионисты”, студенты Львовского университета, стали кагалом требовать, чтобы в списки они внесены были только как евреи. Получив отказ, они заявили, что причисляют себя к арабам. К удивлению, обнаружилось, что “странные” австрийские законы, не признающие еврейской народности, признают арабскую. Отсюда, как по еврейской дерзости и надо было ожидать, в лъвовском университете ни с того — ни с сего появилось, вдруг, множество студентов-арабов.

Случись что-либо подобное в России, её заклевала бы еврейская печать. Почему же наша “Речь” и её подручные органы не вступаются за своих австрийских единоплеменников?…”

А что касается бесцеремонности и дерзновения иудейских, то в данную минуту мы можем (см. “Земщину”) отменить, пожалуй, ещё такой недавно, кажется, изобретённый “талантливым племенем” гешефт.

Das ist nicht die Katze im Sacke kaufen…

“Известный жид-дезертир, Анри Берштейн, постановка пьесы которого в парижской “Comedie Francaise” вызвала целый ряд скандалов и протестов со стороны возмущённых французов, написал новую пьесу, которая также ставится в том же образцовом театре. Газета “Action Francaise”, выражая своё негодование за такое предпочтение, оказываемое жиду перед коренными французскими писателями, разъясняет, с какой целью и в каких видах дети Израиля взмыливают при этих условиях “дарование” своего соплеменника”.

“Замысел их ведётся не на Париж и даже не на французскую публику. Им важно добиться только постановки пьесы на сцене Молъеровского театра и создать ей шумный приём. Гипнотизированные слухом о блестящей парижской новинке, английские, немецкие, американские и русские театры спешат заручиться ею для своих сцен. И потечёт тогда золото в жидовские карманы за сплошную ерунду и бездарность. Нужно далее видеть, как именно подготовляется “успех” для жидовской пьесы. Директор театра, также, обыкновенно, жид, вместе с автором распределяет задолго до первого представления, места в зале с таким расчётом, чтобы каждый случайный посетитель оказался сидящим между двумя жидами либо жидовскими служками. По заранее данной инструкции эти выдрессированные клакеры апплодируют той или другой тираде, и сидящему между ними зрителю трудно сохранить независимое суждение. Получается редкое единодушие в оценке пьесы. Наутро вся жидовская пресса, а таковой в Париже девять десятых газет, полна восторженнейших отзывов о гнуснейшем произведении жида — и дело сделано, шумиха пущена на всю Европу.

Нет сомнения, что пьеса дезертира Берштейна в первую же очередь попадает и в наш московский малый театр. Грузинский князь Сумбатов (г. Южин) уже ведь угощал москвичей двумя поскуднейшими творениями этого иудина отродья. Не преминет он “приобрести право” на постановку и новой кагалъной пьесы”.

Пророчество “Земщины” не замедлило сбыться. Освистанная в Париже пьеса оказалась, действительно, поставленной в Москве, и при том как раз на образцовой сцене Малого театра…

Переходя, наконец, к патентованной, излюбленнейшей профессии сынов Иуды — шпионству, мы, прежде всего, должны припомнить, что новое “откровение” Израиля — “великая” французская революция не только совершалась ради интересов Англии вообще, но и началась именно с бунтов во французском же флоте. Действуя прозорливо и последовательно, туманный Альбион дебютировал тем, что решил созидать свой военный флот через португальского адмирала себастиана Кабота, а затем, отблагодарил Португалию как захватом её колоний в Ост-Индии, так и разрушением её морского владычества. Далее пришла очередь за Голландией, где уничтожение флота сопровождалось на английские же деньги такой революцией, при апофеозе которой сам штатгальтер Вильгельм Оранский превратился в короля Великобритании. Завершая панораму, крушение эпопеи наполеона было устроено “посвещёнными мореплавателями” в свою очередь не под Ватерлоо, а ещё при Абукире и Трафальгаре.

Англия чтит Велингтона, Нельсона же боготворит.

Прошло около ста лет. Умыслив присвоить лучшие территории Чёрного континента и провести через него полосу своих владений от устьев Нила до мыса Доброй Надежды, англичане, надо им отдать справедливость, разрешили задачу блистательно. Яко бы лишь с целью подавить восстание Араби-паши, они захватили Египет одним сражением под Тель-эль-Кэбиром, где Араби попал в плен, а герцог Кон-наутский бежал с поля битвы от мнимого страха. Вслед за этим Англия изподтишка “по случаю несостоятельности египетского хедива” овладела большинством акций Суэцкого канала, где и стала хозяйничать. Всё это учинилось, разумеется, через евреев: двух французских — Леона Гамбетту с Альфонсом Ротшильдом и одного английского — Вениамина Д'Израили. Вскоре же через явное, по примеру Гамбетты, предательство французского министра иностранных дел Делькассэ англичанам удалось занять прекраснейшую из областей центральной Африки — Уганду, истребив благородного короля М'Тезу и всех его патриотов-советников. Несколько позже вероломством и жестокостью те же сыны Альбиона приобрели Трансваль, а мы прозевали, быть может, единственный момент, когда должны были рассчитаться за Крымскую войну, не дожидаясь, пока они истребят наш флот вновь, но уже, risum teneatis, через отвергнутых самими нами, естественных союзников России — японцев под Цусимой. Оставались верховья Нила, откуда грозил Британии негус абиссинский Менелик и доблестный французский полковник Маршан. Тогда “Старая Англия” поставила на всемирную сцену ещё невидимую трагикомедию под заглавием “Пересмотр дела Дрейфуса”, а у своей соседки Франции заварила такую кутерьму, когда и кошка не могла уже распознать своих котят… По особому заказу для “дружеского” дивертисмента начались в той же Франции сперва новые беспорядки во флоте, а затем и взрывы броненосцев, от времени до времени повторяющиеся доныне. Здесь ради пущей забавы изменников оказался на первом их плане, Хацкель Ульмо, двоюродный брат оправданного Дрейфуса, сейчас, без сомнения, столь же “невинный страдалец” на Чёртовом Острове в архипелаге Спасения у берегов Гвианы.

Являясь в течение, по крайней мере, ста лет главной из европейских держав владетельницей в Африке, Франция вынуждена была отступить перед масоно-еврейскими затеями Британии…

Но дело этим далеко не ограничилось. Отравив Францию междуусобицами, скомпрометировав её флот и деморализовав армию наряду с юстицией, союзники Англии, кагал и масоство, обратили “благосклонное внимание” на министерство иностранных дел в Париже.

Отсюда разширялся новый, равным образом, преисполненный иудейского комизма, инцидент.

“Дело новых предателей Мэмона и Руэ,говорит “Matin”, — является, до известной степени, прологом к первому акту драмы, который будет состоять в том, что нынешний состав французской дипломатии придётся почистить.

Париж наводнён не имеющими никакой национальности и никаких определённых занятий проходимцами. Однако, все эти тёмные личности посещают лучшие рестораны, первый ряд театров, вернисажи, аристократические рауты и т. д. Не имея никакой специальности, этот космополитический сброд занимается всем, чем угодно.

Он продаёт вам редкостный бриллиант, старый ковёр, дорогую картину, остров Зондского архипелага, часть Северного полюса, билет на аристократический спектакль, красивую кокотку либо молодую супругу, средство от дурной болезни, выигрышный билет фантастической лотереи и… секретные политические документы любой державы.

Представитель такого фешенебельного “дна” вхож, однако, повсюду: в министерства, в парламент и даже за кулисы политической жизни. Всюду у него есть милые приятели, найдутся и доверенные лица.

Мэмон был олицетворением этого космополитического сброда, а чиновник Руэ, подобно большинству французской дипломатии, считал особым шиком быть в близких отношениях с типом, подобным Мэмону.

Но стал ли чиновник Руэ предателем из-за нужды? — вопрошает “Matin”.

Нет, нисколько. Руэ имел в год около десяти тысяч и вёл сравнительно скромный образ жизни. Да, наконец, и сам Мэмон не платил Руэ уж так щедро за украденные из министерства документы. За все услуги Руэ получил “заимообразно” от Мэмона всего лишь 1.400 франков, т. е. сущие гроши”.

Обсуждая далее психологию изменника Руэ, “Matin” приходит, в конце концов, к выводу, что в нынешней Франции страшно упала общественная нравственность.

“Французский гражданин, увы, потерял в массе свои моральные устои и стал не способен сознавать грань между добром и злом. Француз делается предателем и преступником не столько по злой воле, сколько по психологическому безразличию, по своей готовности идти на всякие компромиссы, лишь бы извлечь выгоду”.

Кто же, однако, проливает крокодиловы слезы об упадке нравственности, о необходимости чистки в дипломатии? — Лейб-орган масонов, т. е. газета тех самых развратителей, которым не только Франция, а и весь мир обязаны крушением всех нравственных начал. Если говорить о чистке несчастной Франции, то её следует начать изгнанием иудеев с их “Всемирными израильскими союзами”, с их “Великими Востоками”… А пока иудеи не изгнаны, напрасно “негодует” жидовское “Утро”[75] (“Matin”). С переменой декораций тот же лейб-орган озаботиться усыпить, а “торжеством правосудия” над одним Руэ, конечно, даже порадовать возмущённую совесть французов.

Тем более нужно ожидать именно такого оборота, что Мэмон — еврей родом из Басры (Месопотамия). Родители Мэмона, как сообщает “Libre Parole”, — кровные иудеи, долго жили в Йемене и занимались торговлей. Дипломатический публицист и предатель Айзик Мэмон оказался в конце концов сыном еврейского раввина Маймуна, бежавшего с семьёй из Испании в Египет, а оттуда в Сирию. Впитав в себя с молоком матери веру в грядущее величие еврейства, ребэ Мэмон стал сионистом и лелеял план создания собственного еврейского государства в Малой Азии.

Нужно признаться, сам Мэмон действовал в этом направлении неутомимо и с огромной настойчивостью. Прежде всего, он решил добиться от турецкого правительства железнодорожной концессии Хомс-Багдад. Этот железнодорожный проект казался “испанцу” наилучшим и прямым путём, чтобы соединить Средиземное море через Бейрут-Хомс-Пальмиру-Багдад с Персидским заливом.

Мэмон рассчитал, что длина такого пути будет равна 900 километрам, а стоимость достигнет 45 миллионов франков. Завязав тесные отношения с лондонскими и парижскими, еврейскими биржевыми и банкирскими кругами, он не преминул заручиться их согласием на финансирование затеянного им предприятия. План сооружения исподволь грядущего иудейского владычества в Месопотамии встретил радостный отклик среди лондонских и парижских евреев-банкиров. Оставалось лишь добиться получения концессии на создание железной дороги Хомс-Багдад, которая бы прорезала будущее еврейское государство в Месопотамии. Заручившись всяческой поддержкой европейских евреев-банкиров, “испанец” стал добиваться получения концессии вместе с евреем Рехницером и полуевреем Бонэ.

Сначала ребэ Айзик стал, по словам “Frankfurter Zeitung”, подкупать турецкого принца Махмуд-Дамед-пашу и его жену принцессу Сени. Принцу и принцессе было поднесено золотое, усыпанное драгоценнейшими камнями, блюдо. Но ни принц, ни принцесса не могли помочь Мэмону, ибо султан Абдул-Гамид был непоколебим. Он ненавидел евреев и ни за что не соглашался разрешить создание в Месопотамии иудейского королевства, или хотя бы даже предоставить еврейской компании концессию на линию Хомс-Багдад.

Потерпев первую неудачу, Мэмон и Рехницер решили обратить внимание на султанский гарем, чтобы добиться получения желаемой концессии через посредство султанских красавиц-одалисок. Оба еврея-компаньона подкупили одного евнуха, обещавшего им покровительство в получении концессии путём воздействия на султана со стороны некой упоительной черкешенки. Но судьба расстроила и этот план. Вся комбинация была вскоре раскрыта. В итоге одалиска была казнена, а евнух отравился.

Шансы Мэмона и Рехницера на получение концессии не улучшились и после еврейско-турецкого переворота. “Младо-турки”, талмудисты, хотя свергли султана и за его нелюбовь к “избранному народу” увезли к себе в македонский Бердичев Салоники, где и заключили пожизненно в тюрьму, которую приготовили из дачи жида-банкира Мордуха Аллатини, тем не менее, в еврейском вопросе оказались на этот раз полными единомышленниками Абдул-Гамида.

Но Мэмон и Рехницер не теряли надежды. Ребэ Айзик прочно обосновался в Париже, где вскоре же завёл, как известно, отношения с сочувствовавшими идее еврейского государства дипломатами, масонами и евреями, питая твёрдую надежду, что раньше или позже, но его ждёт победа. А тем временем принялся за торговлю дипломатическими документами.

Мэмон имел, как оказывается, почти во всех крупных центрах целые букеты агентов.

Поэтому чуть ли не две недели спустя после огромного пожара в Костантинополе, истребившего здания нескольких министерств, во время которого неизвестными лицами было похищено множество документов из здания турецкого министерства иностранных дел, Мэмон продал двум лицам в Лондоне шестьдесят два тома различных турецких секретных актов.

Очутившись в Париже, Мэмон завязывал тесные связи исключительно с лицами, игравшими на бирже и дипломатами. Причём оказывал им разного рода услуги, требуя от них лишь того, чтобы они его постоянно держали в курсе внешней политики Франции. Многие дипломаты проявили в этом отношении удивительную сговорчивость, а Мэмон, в свою очередь, какими-то неизвестными путями давал им хорошо оплачиваемые места в различных частных коммерческих и банковских предприятиях.

Возможно ли среди таких данных сомневаться, что он действовал не один и не от себя только?… Где же ещё искать доказательства универсализма в деятельности “всемирного кагала”? Мыслимо ли, наконец, и при этих условиях оскорблять еврейство подозрением, будто оно всё таки не догадалось “помогать своему счастью”?!…

На допросе Мэмон и Руэ дали, разумеется, судебному следователю совершенно противоречивые показания.

Чиновник вице-консульской части Руэ утверждает, что он позволил Мэмону снять копии лишь с четырёх доверительных документов, относившихся к англо-французским секретным дипломатическим переговорам о железнодорожной концессии Хомс-Багдад. Кроме того, Руэ показал, что, очевидно, у Маймуна были и есть среди французской дипломатии другие сообщники.

Показания мэмона прямо противоположны, не имея возможности отречься и от Руэ, но и желая покарать его за “посрамление имени”, т. е. за то, что попался, Мэмон, с другой стороны, желает остаться верным иудейскому дару молчания, обеспечивающему самые невероятные проделки кагала и всегда необходимому в будущем, а потому не выдаёт сам никого более. Согласно с этим Мэмон настаивает на том, что помимо Руэ у него нет ровно никаких сообщников, и что Руэ передал ему свыше ста документов, а в том числе пресловутую русскую ноту по персидским делам, содержание которой сто интересовало, ибо затрагивало вопрос о железнодорожном строительстве в Малой Азии.

В полуофициальной статье “Echo de Paris”, однако, говорит, что предатели-дипломаты передали Мэмону свыше ста самых секретных документов, а правительство имеет даже много данных полагать, что Мэмону удалось похитить секретный условный шифр французского министерства иностранных дел.

В общем, французская печать проявляет большую нервность и требует, чтобы поскорее были открыты сообщники Мэмона и Руэ.

“Petit Parisien”, в частности, к стыду французской тайной полиции, указывает, что шашни Мэмона с Руэ были открыты министром Греем, сказавшим однажды французскому послу в Лондоне Камбону: “А в вашем министерстве что-то неладно с хранением дипломатических тайн… Интересно бы расследовать это дело”.

О таких словах Грея Камбон сообщил Питону, и началось следствие, закончившееся арестом Мэмона, Руэ и Пелье.

Всему приведённому нечего удивляться. Цель оправдывает средства — таков девиз современной “свободы”. Цинизм и вероломство её неизменные спутники. Разлагая и взрывая вековые устои Франции, иудаизм в союзе с масонством не ограничивался дипломатией, а успел переманить на защиту Дрейфуса, если не весь рабочий класс целиком, то многие социалистические организации. Двигаясь на штурм современного общества, эти последние видели в иудео-масонах своих естественных, незаменимых союзников. Презирая и ненавидя евреев, они с отвращением и стыдом считали, тем не менее, себя вынужденными брататься с сынами Иуды. Так было, впрочем, не в одной Франции. Но всему, что в этой юдоли плача имело начало должен наступить конец. И, действительно, признаки его начинают сказываться в Германии, в Австрии, а особенно в Италии. Нарастают симптомы брожения и в самом Париже.

Новое, поднятое “царьком” синдикалистов Пато, среди своих единомышленников противоеврейское и противомасонское движение вождей масонства и главарей кагала.

Они решили “образумить” и “переубедить” Пато. С этой целью и вызвали его на улицу Cadet, где помещается в Париже главная ложа французского масонства. Увещевать непокорного Пато был отряжен “главный мастер” Великого Востока, масон Бульи, вкупе с иными видными членами “ордена”. Приняли масоны Пато чрезвычайно радушно. Его стали водить по самым тайным комнатам и показали все ритуальные приспособления, как-то: “убежище размышлений” (местечко, где ожидают ритуала обращаемые в масонство), кинжалы, которыми наносятся лёгкие удары обращаемым в масонство лицам, чтобы испытать их выносливость и т. д.

Затем масоны пригласили Пато в банкетный зал, расселись там и стали беседовать с “царьком” синдикалистов по душе.

Пато, будь не дурак, стал ставить вопросы ребром. “Для чего вы меня позвали? — сказал он. — Переубедить меня? Доказать, что масонам дороги интересы трудящегося люда? Извольте. Но сначала скажите, можете ли вы опровергнуть все оглашённые мною на противомасонском митинге синдикалистов документы, свидетельствующие о вреде, причинённом забастовке вмешательством в неё масонов?”

“Нет, не можем!” — ответил глава масонов Бульи…

“Ну, в таком случае нам не о чем разговаривать, — сказал Пато. — “Философиями мне с вами нечего заниматься, ибо здесь не университет. Я хотел лишь знать, выгодно ли для трудящегося люда поддерживать масонов или не выгодно? Теперь я вижу, что не только не выгодно, но даже опасно. Я не жалею, что был у вас с визитом. Уж больно хитрый вы народ. Посмотреть на вас не вредно. Ну, да меня вы не обманите и не проведёте!… Прощайте”. Тут Пато нахлобучил котелок и отправился восояси.

Пато, стало быть, относится к масонам довольно таки пренебрежительно. Повидимому, он ещё не вполне сознаёт, что это за преступная сила. А между тем, если масонам не удастся подкупить Пато либо иначе склонить его на свою сторону, то он, вероятно, будет убит или скоропостижно скончается…

По еврейскому обыкновению, младо-турецкий, например, комитет “Единение и Прогресс” истребляет, как известно, своих противников без церемоний, через наёмных и тайных убийц, как водится, т. е. предательски. Злодеяния этого рода для кагала неизбежны. Без них он удержаться не может. Порукой служат его страшные деяния наравне с беспредельными выгодами, им отовсюду приобретаемые.

Не ограничиваясь всем изложенным выше, мы, разумеется, могли бы продолжать обозрение этой возмутительной панорамы безгранично. Многое надо бы ещё отметить в сфере забастовок и трестов. Но для этого у нас нет ни времени, ни цели. Полагаем, однако, что и сказанным мысль наша иллюминируется в должной мере. Таким образом, для полноты исследования мы приведём лишь ещё две картины.

Укажем возможно короче, какова “идейная” сторона деятельности нынешних “друзей народа” и как отражается триумф современной революции на политической жизни страны.

Тяжёлые волнения, которые за последнее время всё чаще и чаще вызывают в Англии вожаки рабочих союзов и которые так гибельно отражаются на экономической жизни народа заставляют печать выяснить, кому нужны эти смуты?…

Газета “Standart” по этому поводу пишет:

“В Англии принадлежит к “трудовым” союзам около 2.500.000 рабочих. Для управления их делами состоит целый штат, примерно 10.000 человек, платных секретарей, руководителей и агитаторов, которые получают свыше 280.000 фунт, стерл. жалования. Ими же совершенно безконтрольно расходуется почти 4.250.000 фунт. (42 миллиона рублей) на оплату митинговых ораторов, по 100—150 рублей за речь и на расходы, вносимые в смету под именем “разные издержки”.

Независимо от этого, за 1909 и 1910 годы было потеряно рабочими вследствие забастовок свыше 12.000.000 рабочих дней, а следовательно, и плата за них; но агитаторы и вожаки своё жалование получили полностью.

Профессия агитатора привлекает в свои ряды всё более охотников. Работа лёгкая, почёт и уважение со стороны запуганных капиталистов и свободный доступ в карман трудящегося люда. Чего более желать? А рабочий, который вынужден вступать в союз, только и слышит “Плати! плати! плати!”, с отчаянием взирая на открывающуюся перед ним перспективу безработицы и голодовки.

Кому приносит выгоду существование рабочих союзов, рабочему ли обществу или агитаторам и секретарям? Кто получает непосредственный доход от еженедельных и ежемесячных митингов? Кто смотрит на союз, как на выгодное предприятие? Изнурённый рабочий либо господа, заседающие в первоклассных ресторанах за бесконечными совещаниями? На эти вопросы не может быть двух ответов.

Около 10 миллионов рабочих не присоединились пока к упомянутым союзам. Но и они терроризованы, так как по воле хорошо оплачиваемых коноводов любая отрасль труда может быть моментально парализована. Всякие споры, стачки, забастовки, мятежи — настоящий хлеб для агитаторов. Чем глубже идут волнения, тем больше рабочих записывается в члены союза, чтобы пользоваться субсидиями в дни безработицы, тем, значит, быстрее увеличивается капитал союза и суммы на жалование и “разные расходы”. В Ланкашире недавняя забастовка нанесла убытка в потере заработной платы и в упадке торговли более, чем на 70.000.000 руб. и поставила 11.000.000 душ населения в самые тяжкие условия жизни. Пришлось всем записаться в союз, а жалование подстрекателям и вожакам бунта неукоснительно взималось из отощалых кошельков голодающих от безработицы наивных подвижников за новые теории…

Биржевой комитет недаром официально заявил, что агитаторы среди рабочих ненавидят мир, т. е. труд. Спокойные отношения между заводчиками и рабочими грозят потерей 10.000 хороших, выгодных мест.

Таково неизбежное положение вещей, пока мир будет состоять из обманщиков и обманутых…”

Что же касается так называемых конституционных гарантий, то блестящие примеры их незыблемости даёт хотя бы новейшая, по самому свежему фасону сфабрикованная республика в Португалии.

Угнетение и тирания, господствующая в этой горемычной стране, а особенно в Лиссабоне, не имеют ничего сходного с произволом, который позволяла себе когда-либо монархия. За период в 60 лет конституционные гарантии ни разу не были приостанавливаемы в столице. Они оставались неприкосновенными даже после 28 января 1908 г., когда были зверски убиты король Дон-Карл ос и его наследник престола. Республика, наоборот, приостанавливает все гарантии уже через пятнадцать месяцев после своего возникновения и притом как раз в Лиссабоне, т. е. в единственном городе, где республиканская партия располагает значительным числом сторонников. Учинив беспримерные насилия при временном правительстве на том де основании, что это был период революционный, республика стала продолжать их тайком и за время первых двух конституционных министерств, пока, наконец, кое-кто из её же собственных сторонников, равно как влиятельные члены иностранной колонии в Лиссабоне, оказались не в силах сдерживать своё негодование перед вопиющими злодеяниями столь “свободного” правления — без принципов и без чести.

Тогда всё теми же главарями республики решено было открыто уничтожить всяческие обеспечения свободы.

В октябре 1911 года, изменяя основным началам конституции, республиканский парламент учредил исключительный суд для заподозренных в монархизме. Когда же, утомившись совершать неправду, сам трибунал данного рода начал оправдывать невинных, этого оказалось достаточно, чтобы правительство, натравливаемое газетой “О Mundo”, органом торжествующей демагогии, создало особый, уже военно-полевой суд с безграничными полномочиями, которому и предаёт так называемых зачинщиков хотя бы и самой обыкновенной стачки…

Но дело и на сказанном не остановилось.

Португальские социалисты-правители, потеряв голову от народных волнений, охвативших всё государство, стали грызться между собой. Недавно арестованы видные деятели революции 1910 года: полковник Мачардо Сантос, бывший военный министр Пимента Кастро, и Луис Черейо. Стоящие теперь у власти лица нашли их опасными для себя и засадили в подземные темницы, где подвергли тягчайшему режиму, какой установлен названными “спасителями отечества” для людей, не изумляющихся перед их благодеяниями, иначе говоря, для “политических преступников”. Даже многие республиканцы, принимавшие участие в катастрофе 1910 года, страшно возмущены насилием над своими товарищами и грозят новым переворотом.

Относительно содержания десятков тысяч арестантов, чем-либо неугодивших правящим масонам, кореспондент газеты “Daily News” рассказывает настоящие ужасы.

“Держат их в подземных кельях, вырытых на глубине шести сажень под землю и наполовину наполненных водой; мебели никакой не полагается; пища — хлеб, вода и немного сырых овощей; посетители не допускаются, а провизия со стороны не передаётся. Невинные люди, томящиеся в этих казематах по пустому оговору и не знающие даже, в чём их обвиняют, умирают сотнями. На днях вышло распоряжение — ни в каком случае не выдавать трупов для погребения родственникам, а особенно не позволять производить вскрытия их. Существует подозрение, что многих отравляют. Дамы дипломатического корпуса, осведомившись об этих злодеяниях, образовали комитет для помощи заключённым, но все их старания облегчить участь страдальцев разлетаются в прах перед упорством и ожесточением озверелых масонов!…”

Увы, вмешаться в анархию, созданную социалистами и масонами, следовало бы не дамам-дипломатам, а их мужьям. Но… главные, заинтересованные в Португалии, державы сами заражены масонством и поэтому не решаются положить предела кровавой вакханалии цареубийц…

XXV. Только ознакомившись с предыдущим, возможно перейти к оценке дела Дрейфуса. Для полноты же понимания бросим хотя бы самый беглый взгляд на грозные обстоятельства, логически связанные с ним в новейшей истории Франции.

Здесь во главу угла нельзя не поставить эльзасского еврея-банкира Бэра-Серф-Бэра, наравне с прочими единоплеменниками своими не имевшего права даже переночевать, например, в Страссбурге сегодня, а завтра, по доброте и близорукости Людовика XVI, оказавшегося чуть ли не тамошним же “предводителем дворянства”[76] и даже придворным кавалером, но не замедлившего, разумеется, стать предателем государя, своего благодетеля, и одним из ярых провозвестников бессмысленного революционного девиза: “fraternite, egalite, liberte”… К своему горю, сами французы жестоко опростоволосились уже в ту пору, за что и каются теперь, не обратив внимания на протест более откровенных иудеев Бордо, положительно заявивших, что не желают “равноправия”. Действительно, оно им было совсем ни к чему не нужно, как это, впрочем, должно быть очевидно для всякого, понимающего дело. Ведь сила еврейства именно в его полной обособленности и единстве, а “эмансипация” могла только “рассиропливать” эти драгоценные для кагала свойства…

Тринадцать раз отказывалось Учредительное собрание признать равноправие евреев, а если 28 сентября 1791 г., наконец, согласилось, то под гнётом масонства, куда сыны Иуды успели проникнуть, равно как, без сомнения, вследствие подкупа (между прочим, продались кагалу главные вожаки Собрания — аббат Грегуар, граф Клермон-Тоннер, Дюпор, адвокат Годар, Робеспьер и Мирабо), частью же под влиянием еврейских “патриотических” демонстраций и уверений в том, что беспредельно благодарные иудеи ничего большего не желают, как стать французами и гордятся этим!

С провозглашением “равноправия” целые толпы сынов иуды сбежались во Францию из других стран, особенно на Рейн, и уж конечно не замедлили показать себя так, что и самого Наполеона приводили в отчаяние.

Да что Наполеона!… Вот как писал Конвенту Марк-Антоний Бо-до, представитель народа в армиях Рейна и Мозеля.

“Поставленное на один уровень с вьючными животными произволом тиранов старого порядка, еврейское племя должно бы, казалось, отдаться всецело защите свободы, поднявшей его до прав человека. Ничуть не бывало. Евреи изменяли нам неоднократно в городах и сёлах области Вейссенбурга и едва ли, с другой стороны, нашёлся бы между ними десяток патриотов на всём Верхнем и Нижнем Рейне. То же самое происходило в Байонне и Бордо. Повсюду алчность они ставили на место любви к отечеству, а смешные предрассудки свои — на место разума”.

Дальнейшей же иллюстрацией вопроса могут служить выходцы из улицы “Красного щита” (Rohtschild) в иудейском гетто Франкфурта на Майне.

Не длинен и не нов рассказ.

Основатель династии Мейер-Амшель (без фамилии) Ротшильдом стал называться самовольно, заимствовав эту фамилию именно от красной вывески (roth Schild) в том переулке франкфуртского гетто, где проживал. С молоду он готовился быть раввином, т. е. усердно вникал в талмуд, а затем рассудил, что деньгами торговать выгоднее.

Означенное решение было, впрочем, не только естественным, но и не заключало противоречия с прежним, так как “святой” талмуд даёт деньги, а деньги едва ли удержаться без талмуда. В данном же случае общее положение подтверждается фактом, что вместо теоретической подготовки к торговле деньгами по талмуду, ребэ Амшелю Ротшильду удалось пристроиться к еврейскому банкирскому дому, т. е. изучить национальную премудроть практически.

С чего же он начал, когда открыл своё “заведение”?

Одной из чрезвычайно, можно сказать, исключительно доходных профессий “избранный народ” всегда признавал гешефты рабами. Родные братья продали Иосифа в рабство. Затем уже без всякого стыда на долгом пути веков, торгуя совестями, т. е. порабощая массы людей иноплеменных, еврейство извлекало свои выгоды, главным образом отсюда и на этом прежде всего строило своё могущество. Любопытные страницы могла бы дать проникновенная история настоящей темы вплоть до тиранизирования биржевыми иудеями своих шаббесгоев, “сильных мира сего” хотя бы игрой по счёту “on call”.. He следует забывать при этом, что те же сыны Израиля, как талмудические преемники энциклопедистов XVIII века, равно угнетали в своём универсализме не одних богатых и счастливых, а и бедных, сирых и обездоленных. В наше время коноводы социализма, иудеи, художественно ганделюют “сознательными пролетариями”, на правах рабовладельцев устраивая, инсценируя либо заказывая оптом и поштучно уже для собственной потехи на бирже забастовки, а то и целые рабочие бунты (вспомним о чудных “манифестациях” по поводу казни еврея-анархиста Ферреро) наряду, конечно, со свирепыми карами штрейкбрехерами…

По завету предков дебютировал торгом людьми и Мейер-Амшель при участии герцога Гессен-Кассельского, который продавал Англии своих верноподданных для отправки в С. Америку, на усмирение восстания колонистов. Когда же не хватало своих, герцог поставлял “для Америки” чужих верноподанных, скупая их по сходной цене то у того, то у другого из мелких владельцев Германии, которые и при раскатах Марсельезы всё еще не забывали обычаев “великолепного” Людовика XIV. Само собой разумеется, что львиная доля барышей попадала в карман Мейера-Амшеля, который состоял комиссионером герцога и, сверх того, уже за свой личный счёт, по монопольному порядку кормил, одевал и доставлял “воинов” на берег моря, т. е., в сущности — на смерть, откуда отправлял их далее на английских кораблях. Затем понемногу он стал давать деньги не одним частным лицам, а и небольшим государствам, как задорная, не по силам воинствующая Дания, например.

Своих колонистов Англия не одолела. Образовались Северо-Американские Соединённые Штаты, и республиканцы-евреи впервые проникли в Америку, так как прежде ради безопасности молодой колонии Англия туда их не пускала. С другой стороны, начались войны монархических коалиций против Франции и походы Наполеона. Здесь для Амшеля открылся уже богатейший, никогда раньше не виданный, золотой рудник операций по государственным займам на бездонные траты интендантов et tutti quanti… Смышлёный иудей вначале давал взаймы обоим воюющим сторонам, но вскоре же оказался, исключительно, банкиром коалиций.

Развивая и расширяя, таким образом, в лице новоявленной династии своей беспримерные дотоле гешефты, “избранный народ” богател, а, следовательно, размножался в то именно время, когда гои истреблялись взаимно и в страшных количествах. Подчас, как например, среди залитых кровью полей битвы у Маренго, на что горько жаловался сам Наполеон, целые полчища внезапно сбежавшихся отовсюду евреев грабили раненых и умирающих. Впрочем, то же самое сыны Иуды проделывали и на наших глазах, не далее, как в 1870 г. Мудрено ли, что, потеряв самый цвет своего населения ещё при Наполеоне, эта великодушная, но легкомысленная страна изнывает теперь под игом всё более и более многочисленных поколений “равноправных” евреев?!

Этим “избранный народ” начал мстить Наполеону за то, что разочаровавшись в смехотворной надежде “приголубить” евреев, император был вынужден принимать строгие меры против эксплуатации ими сельского населения, главным образом, там, где и тогда уже еврейство чрезвычайно изобиловало, т. е. в злополучных Эльзасе и Лотарингии. Но упомянутым месть не ограничилась. Ротшильды явились не только друзьями Англии (куда после совершенного изгнания в XIII столетии, они, как известно, вернулись при Кромвеле или Мардохее II), а и лютыми врагами Наполеона. Сын Амшеля, “гениальный” Натан даже переселился в Англию, где уже в лице своего внука Натаниэля стал лордом (через премьера д'Израэли), тогда как другой его сын, “красавец” Ансельм, обосновался в Париже, а его потомство захватило в долгую аренду сперва Banque de Franc, т. е. грозную монополию выпуска кредитных билетов, затем отказывало Франции в кредите даже в 1870 году и, наконец, поработило её всецело. Можно себе представить, какие симфонии, фуги и вариации шпионства разыгрывали братья Ротшильды при этих условиях, без сомнения, являясь агентами всего “избранного” народа. Здесь мы встречаем глубоко назидательный пример того, на что способно еврейство, как только оно перестаёт трепетать!…

Возобновив, как сказано, свою торговлю человеческим мясом и помогая задушить свободу в Америке, а затем и во Франции, сыны Иуды прежде всех, тем не менее, воспользовались успехом революции штатов Новой Англии и ещё в конце XVIII столетия через Исаака Лонга решили перенести сюда центральное управление масонством.

Приобретая достоинство французских граждан, те же евреи, особенно в лице Ротшильдов, снабжали деньгами монархические коалиции, преимущественно в их крайних усилиях задушить франзускую республику. В частности, Натан Ротшильд через талантливейших евреев, конечно, доставлял Велиштону в Испанию и Португалию английское золото и такие сведения, которых тот никак не мог бы получить иначе. А в заключение спектакля под Ватерлоо Натан подкупил маршала Груши, который, вопреки приказу Наполеона, уже разбившего армию Блюхера, “сбился с дороги” и вовсе не прибыл на поле битвы, а Блюхера не тронул, чем и дал ему возможность решить бой в пользу Велингтона. Этим же была несчастно и для России закончена величественная эпопея борьбы Наполеона с Англией, ибо вся дальнейшая коварная история великобританской политики, затем причинившей нам столько горя и стыда в случае победы Наполеона не существовала бы.

Само собой понятно, что Натан Ротшильд и себя не позабыл. Внезапно явившись из под Ватерлоо на фондовую биржу в Лондон, он произвёл там панику, распродавая по чём попало английские государственные процентные бумаги и даже, печальной внешностью своей делая вид, что сражение, где Британия, без сомнения, всё поставила на карту, проиграно. Когда же через сутки, истина открылась, все сожалели о Натане, а он, несчастный, между тем “заработал”, на разнице курсов, бешено полетевших вверх, около 10.000.000 р. Из этого “опыта экспериментальной физики” и пошло знаменитое объяснение Ротшильдом своего нынешнего богатства, достигающего уже 10.000.000.000 франков. “Мы всегда дёшево продавали и дорого покупали”, — говорят цари Израиля. Это значит, что они так именно действовали ad usu populi, а в то же время через своих подручных предательски поступали наоборот. Ведь и публика, и сами биржевики поддаются панике. В особенности, публика. Она неизменно покупает с повышением биржевых цен, а с падением их — продаёт. Таким образом, Ротшильды и К" ловят в мутной воде столько рыбы, сколько им понравится.

Что же касается их посредничества по обременению народов государственными займами, то здесь лишь с особой силой достигает очевидности афоризм: иудейский кредит также полезен всякому, как верёвка для повешенного!…

“С небольшим сто лет назад, — свидетельствует Дрюмон, — нищие и презираемые евреи пришли в нашу прекрасную и богатую страну. Сейчас одни евреи богаты в этой, уже презираемой ими и обнищалой стране”.

Да, за период только в сто лет, благодарный кагал отнял у французов всё.

“У ног дельцов, управляющих большими компаниями, — говорит Фурье, учёный исследователь железнодорожного дела во Франции, — мы видим парламентские, административные и судебные власти. Эти дельцы не довольствуются монополией железных дорог: они захватили путём хищения и мошенничества все другие прерогативы. Монополия телеграфных агентств, водопроводов, газа, омнибусов, пароходов, банков, — всё погребено в бездонном кармане этих пенкоснимателей. Миллионы людей состоят лишь под их начальством, и из конца в конец Франции нельзя пройти ни одной мили, чтобы не наткнуться на их рабов или не вступить в область их концессий. Откройте уставы анонимных обществ, захвативших оптовую торговлю при помощи учёта, мелкую торговлю посредством синдикатов, крупную промышленность при содействии ажиотажа, земельную собственность через закладные, транспортирование кладей — властью железных дорог, и вы найдете в этих уставах одни и те же имена нескольких еврейско-немецких банкиров, которые оказывают постоянное воздействие на правительство, создают и свергают министров, проводят выгодные операции либо уничтожают системы, противные их финансовым интересам и постоянно налагают на государство неимоверные требования. В сущности, все экономические силы Франции сосредоточены теперь в руках нескольких евреев-воротил, во главе которых стоит Ротшильд. Ротшильды!… Мы встречаем вас на каждом шагу в истории наших железных дорог как и в истории всех бедствий нашей страны!”

Придя в лохмотьях, евреи занимают теперь как принадлежавшие некогда крестоносцам замки в стране, ими сурово подавленной, так и роскошные дворцы в Париже. У них же и королевские охоты, и чудеса искусства…

Что же они дали взамен? Что сделали полезного?

Всё их владычество резюмируется современным положением вещей. Благородный и трудолюбивый народ доведён до отчаяния, потому что все источники идеала и энтузиазма в нём иссякли. Анархия вверху порождает и анархию внизу. Иудейская зараза разъедает организм Франции. Отпечаток еврейства заклеймил себя позором и стал воистину зловещим. Еврей нагло позабирал всё и вся, а взамен не принёс ничего, кроме опереток Оффенбаха, разумеется. Франция позабыла свои старые традиции, безкорыстие и великодушие для того, чтобы, отравившись еврейским взглядом на деньги, всё относить к деньгам же и из денег делать двигатель всего. Постепенно, но неуклонно Франция стремится воспринять и безжалостное еврейское сердце, то самое, что Виктор Гюго называл “ame sordide de juif” — гнусной душой еврея.

Рабочий вопрос есть проблема о превозможении капитала или, точнее, против превозможения капитала. Еврейский же вопрос — ничто иное, как именно такое превозможение в его чистейшем виде, отвлечённое от национальности и религии. Наоборот, коренная сущность еврейской национальности, и религии — капитал, и ничего больше. Ротшильд и Маркс — два полюса одного явления, капиталистический космополитизм vis a vis рабочего космополитизма, с подразумеванием или явным отрицанием чужих национальностей и религий, но с обоюдным стремлением превратить иноплеменные государства в свои орудия.

“Еврей царствует и управляет во Франции, — говорил Туссенель[77] ещё пятьдесят лет тому назад, — и, несомненно, станет завоевателем в других странах”.

Увы, его не хотели слушать, пока, наконец, европейские нации не унизились до того, что в наши дни уже никто из их премьер-министров не осмеливался поднять голос на защиту своего народа от евреев, как ни один парламент не дерзает хотя бы затронуть эту ужасную проблему.

Когда в 1870 году, потеряв свои армии и выстрадав поражения под Сен-Прива, Страссбургом, Мецом и Седаном, Франция истекала уже не кровью, а сукровицей, какому вопросу придал наибольшую важность её первый министр, еврей Адольф Кремьё, основатель всемирного еврейского союза[78]? Равноправию евреев в Алжире.

Но арабы под Виссамбургом, Марс-ла-Туром, Гравелотом, Сен-Прива, Мецом и Парижем мужественно сражались за Францию и тысячами умирали за неё, в то время, как евреи на полях битвы грабили раненых и умирающих, обездоливали французские войска как поставщики или предавали собственную родину в качестве прусских шпионов. “Не к лицу арабам стоять ниже жидов!” — вне себя от гнева воскликнул Ахмет-эль-Мохрани, храбро служивший Франции арабский вождь, и, сорвав с груди орден Почётного Легиона, объявил себя врагом постыдно ожидовлённых французов. Однако, даже при столь тяжёлых условиях, Ахмет-эль-Мохрани поступил много благороднее наших революционеров. Восстание алжирских арабов началось не раньше, чем по окончании франко-прусской войны. Факт, удостоверяемый документально тем писменным вызовом, который был отправлен арабами президенту Тьеру после подписания франкфуртского договора.

Правда, из потоков арабской крови, пролитой французами при усмирении восстания, евреи вновь добыли несколько десятков миллионов франков, но и арабы дали им себя знать… Затем, быть может, не далеко время, когда иной, более грозный вождь напомнит о себе и, позволительно думать, с большим счастьем. Должны же, наконец, получить возмездие и труды кагального масонства на погибель Франции!…

Невольно коснувшись в лице Кремьё первого еврейского триумвиратора на пути современной истории Франции, мы должны были бы рассказать кое-что и об остальных двух триумвираторах — Гамбетте и Жюле Фавре. Причём, первый, подстрекая в иудейском самомнении на заведомо безнадёжное продолжение войны, доставлял своим единоплеменникам колоссальные барыши на подрядах и поставках, равно как на предательстве и займах, а второй довёл свои заботы по министерству иностранных дел до такого момента, когда, наконец, сошлись ещё два других еврея — Альфонс Ротшильд со стороны Франции и его бывший приказчик Сруль-Мордка Блейхредер от Германии. Они назвали такую цифру контрибуции (5.000.000.000 франков), которой, даже откладывая по франку в минуту, нельзя было бы, по замечанию Тьера, сосчитать и со времени Рождества Христова. Когда на обморок этого старика-патриота Бисмарк мог язвительно заметить: “Успокойтесь, г. Тъер. Я потому именно пригласил Блейхредера, что он считает от сотворения мира!..”

Нам следовало бы далее остановиться на “злодейских договорах”, через которые под предлогом якобы скорейшей уплаты своих огромных долгов французской государственной казне “большие железнодорожные компании” не только получили расширение и продление своих концессий даром, но рассчитались с той же казной за её собственный счёт, да ещё с невероятными, вдобавок, для неё же убытками… Не мешало бы привести на справку и последнюю, вероломно сокрушённую сынами Иуды попытку французов-патриотов через “Union General” свергнуть иго еврейского капитала (дуэль Ротшильдов с Бон-ту; см. роман Золя — “L'Argent”). Надлежало бы для полноты картины привести пример бескорыстия парижского парламента на “Панаме” при благосклонном участии второго, иудейского же триумвирата состоявшего, как установлено, из доктора панамских наук Корнелия Герца, Артона (Аарона) и Жака Рейнаха, который при содействии Лу-бэ, как тогдашнего министра юстиции, успел отравиться, чем и спас цвет нынешних правителей Франции, но не преминул оставить ей в наследство своего племянника Иосифа Рейнаха, впоследствии начальника главного штаба Ротшильдов в инсценирования “Дрейфусиады”.

Наконец, нельзя было бы, строго говоря, умолчать о мужественной, гордой и пророческой деятельности министра внутренних дел при Мак-Магоне Марсера[79], который был очевидцем эпохи зарождения современного оффициального владычества евреев во Франции. Он ясно понимал, куда это клонится, предупреждал энергически и вовремя, но поделать уже ничего не мог против Гамбетты, бывшего диктатора и “спасителя свободы”, низвергнувшего при соучастии пресловутых 353 последнее истинно французское правительство маршала, чем и было увенчано блистательное торжество “избранного народа”…

К сожалению, для разработки одного этого материала, хотя бы в самых общих чертах, понадобилась бы нарочитая книга.

Таким образом, поневоле приходится сжимать объём и без того непомерно разростающегося исследования. К тому же, сказанного достаточно, чтобы не удивляться тем выводам, к которым ход событий нас неумолимо приводит.

Согласно с этим, нет надобности объяснять, что путём изложенного мы старались иллюстрировать лишь некоторые, мельком набросанные результаты иудейского равноправия во Франции. Но если и не в столь поразительных размерах, то их нельзя было, разумеется, не предвидеть вообще.

Действительно, не было недостатка в предостережениях у самого Национального собрания и в 1791 году.

“Назвать еврев согражданами, — вразумлял аббат Мори, — всё равно, что уверять, будто не переставая быть англичанином или датчанином, можно стать французом. Со времён Карла Лысого, который предоставил евреям гражданские права и, однако, евреем же Седекией, своим врачём, был отравлен, сыны Иуды были у нас изгоняемы и вновь призываемы семь раз. Справедливо заметил Вольтер, что корыстолюбие преследовало их, и оно же им покровительствовало. Восемнадцать столетий провели иудеи в Европе, отнюдь не смешиваясь с другими народами. Ничем иным не занимались они, кроме торговли деньгами. Угнетатели вообще, они в странах земледельческих являлись бичём трудящегося населения”. “От евреев народ приходит в ужас, — свидетельствовал нансийский епископ Ла-Фар, — а в Эльзасе они по собственной вине становятся и жертвами народных движений. Тем не менее, они проникают повсюду и завладевают всеми. Стремясь обездолить тамошних крестьян, евреи за бесценок скупают рожь ещё на корню и доводят их до нищеты”. “Они так навострились захватывать всё и вся, что если бы нам пришлось, положим, лишиться вас, владыка, — заметил один из жителей этой несчастной страны, — то епископом нашим оказался бы, пожалуй, еврей”.

“Если мы и наследники революции 1789 года, — утверждает, в свою очередь, Эдуард Дрюмон, — то совершенно особого рода. Евреи поступили с нами хуже, чем хотя бы Иаков с Исавом. Они не только не дали нам чечевичной похлёбки, но отобрали и самое блюдо, предназначив его тоже себе для “казённого пирога”.

“Однако, свобода состоит не в том, чтобы властвовали одни евреи, когда, вдобавок, они бьют и плакать не велят. Равенство не заключается в том, чтобы на одного еврея, владеющего через обман и подлог тремя миллиардами, приходилось несколько миллионов честных труженников — не-евреев, умирающих с голода. А если это братство, то уж, несомненно, каиново!…”

В самой Франции истинный властелин дом Ротшильдов и никто иной. Две буквы “R. F.”, которые вы встречаете на зданиях, щитах и транспарантах или же на гирляндах газа в дни торжеств означают не “Republique Francaise”. Нет. Это просто вывеска торгового дома. Отнюдь не выражают они собой и государственного разума великого народа. Нет. Они указывают только на социальное значение большого еврейского банка. “R. F.” — значит “Rodschilds Freres”.

Изумляться нечему. В Сиаме есть лютый змий — гамадриада, из породы удавов. Он столь ядовит, что его укус через пять минут для слона смертелен. Туземцы боятся гамадриады больше, чем тигра или чёрной пантеры. Тем не менее, было бы смешно негодовать на змия. Естествоиспытатель должен изучать его, а не сердиться.

Так и поступал в своём мудром запросе ещё в 1895 году[80] доблестный депутат Дени, требуя ответа на тему: “что думает предпринять министерство в виду систематического ожидовления французского правительства?”

“Чему вы удивляетесь, против чего негодуете? — говорил Дени. — Еврей чем-нибудь, но неизменно торгует, что-нибудь да продаёт. Виноват ли Дрейфус, когда, в известную минуту, у него не случилось ничего иного для продажи, и он был вынужден продать свое отечество?”…

Обратившись к иудаизации правительства, Дени напомнил, как французские министры закатывались от смеха, слушая рассказ наивного депутата, будто в Англии пойманные на взяточничестве министры умерли от стыда… “Действительно, у нас не умирают от стыда, — заметил Дени, — а живут им!”…

В заключение, обращаясь к бешеной скачке курсов, даже во время инциндента с Фашодой, дени воскликнул:

“Следовало пойти на биржу именно в этот момент, чтобы сподобиться, к нашему ужасу, омерзительного зрелища, от которого душу воротит. Всякий раз, когда Франция в опасности, когда кровь заливает ей лицо, а слезы текут из глаз, тысячи хищных тварей кидаются на неё со всех сторон и своей гнусной алхимией спешат её кровь и слезы превратить в золото. Научите меня ради Бога, из каких вертепов, каких банков, каких острогов, каких незапертых, — по злоумышлению, гетто сбегаются эти презренные?!…”

XXVI. Установив предыдущее, не трудно уже провести магистральные линии “скандала скандалов”, известного под скромной, но многозначащей кличкой “L'Affaire” (“Дело”). На весь мир ошельмованный Дрейфус остаётся, тем не менее, “героем во Израиле” и беспримерным на пути веков монументом всемогущества кагала.

Никогда раньше ничто подобное не представлялось мыслимым. Только биржа и пресса способны были дать сынам Иуды да ещё после 1870 года и на почве государственной измены прежде невиданный, совершенно невероятный триумф, и не где-нибудь, а как раз в самой Франции — провозвестнице иудейского патриотизма, а следовательно, и “равноправия”…

Непостижим, безотраден и поразителен этот страшный урок истории…

Но если иудейская биржа давала деньги без счёта, то результат был достигнут “избранным народом” преимущественно через прессу.

Именно она привела сбитое с толку “культурное” человечество не только к тому, что для спасения “невинного страдальца” (точно не бывало других) пожертвования собирались в Японии и на Мысе Доброй Надежды, в Ванкувере и Сингапуре, в Марьиной Роще — под Москвой и на Вандименовой Земле; не только под гнётом общего неистовства военный следователь полковник Пати дю Клам оказался в том самом каземате, куда осмелился заключить изменника, а и сам предавший Дрейфуса суду, военный министр генерал Мерсье, лишь каким-то чудом спасся от каторжных работ в Новой Каледонии, т. е. от рабства у Ротшильдов же, арендующих там копи никеля и труд ссыльных, но и целая французская армия стала притчей во языцах, жертвой срама и отчаяния, не взирая на то, что среди крушения всего прочего она до процесса являлась излюбленным детищем всей Франции, её цветом, радостью и надеждой, и что при всей тяжести тамошних налогов, парламент ничего для своей армии не жалел. Ассигновки же, открываемые без прений, достигли с 1871 года колоссальной суммы в 35.000.000.000 франков!…

Никто, быть может, лучше Дюринга (см. его “Еврейский вопрос”) не нарисовал по этому поводу картины необузданного террора иудейской свистопляски в наши дни.

“Если король крыс еврейской прессы с миллионами своих хвостов когда-нибудь играл всесветную роль и жесточайшим образом морочил народы, издеваясь над ними с дьявольским бешенством, то это было в данном процессе и среди его воистину смехотворных откликов на обоих полушариях. Дело Дрейфуса показало воочию, до какой степени и в каких размерах усовершенствовалась воспитанная кагалом солидарность евреев по всем социальным слоям иудаизма, главным же образом в его классах — интеллигенции и публицистике, и как вредоносно умеет она разрастаться, обманывая всё и вся ради своих целей. Франция, а за нею все народы, куда только досягал газетный благовест, должны были затянуть песнь песней о том, чего от них требовал иудейский унисон.

Вне всякого вероятия, нарастала масса чудовищной лжи, чтобы подтасовать так называемое общественное мнение, — в смысле, угодном кагалу. Что народ Иуд, хищное племя предателей, производит из своих недр повсюду изменников и, защищая этих изменников всякими средствами, даже выдаёт их за мученников милитариского и шовинистского судопроизводства, это, в виду еврейских традиций, вещь совершенно понятная. Но для арийских народов не может не считаться позором безнаказанность попустительства в столь ожидовелом способе действий и в глупой наглости евреев, доведённой ими до таких омерзительных форм. С манерами тявканья и божбы торгующего в разнос жида. Там, где прежде слышалось только задорное пение галльского петуха, там под иудейскими носами стала изрыгаться злоба и хула на весь мир.

Одновременно с газетами грязнейшие литературные задворки с нравственной заразой своих лакейских романов были поставлены на ноги, чтобы скрыть Иудино предательство и спасти кагалъный престиж. Жидки сумели эту золаированную Дрейфусиаду вспучить не просто в государственное, а в главное мировое дело прямо так, как бы случай их первородного греха вышел в этом fin de siecle новым, дополненным изданием в роскошном переплёте и с золотым обрезом. Под всемирным пресс-папье. Этот золотой обрез новомодные Маккавеи повсюду и во всех углах совали в ничего не ведающие или не защищённые глаза. Лицемерное гуманничание вместе с притворной и сентиментальной филантропией явились тем, что в соединении с фальшивой игрой равенства там, где его не было и быть не могло, выразилось в добровольном бессилии арийских народов и открыло евреям возможность натянуть всем нам нос.

Процесс Дрейфуса показал, что раз еврея влекут на суд, иудаизм может вести себя с таким нахальством, будто оно ни что иное, как важнейшее и самодержавнейшее государство, а потому вправе укрывать своих сочленов от юрисдикции других, народов. В отпор столь “избранной” заносчивости уместны и отборные же, конечно, средства. Посему необходимо прежде, всего подавлять иудейскую уверенность, будто свобода состоит в произволе еврея совершать преступления, ибо в противном случае наряду с саморазложением государств будет воздвигнут только один верховный политический принцып — Vetat s'est le juif…

Между тем, средства устрашения и воздания считались, уже. со времён Синая наиболее приличествующими по отношению к этой национальности в её собственных рамках. Почему же иным, лучшим народам следовало бы остерегаться такого образа действий, которому в видах пользы для самих евреев должны были следовать их собственные вожди?!…”

Параллельно со взглядом Дюринга нельзя не упомянуть и о наделавшей столько шума брошюре Либкнехта. Оба автора — немцы, и оба категорически утверждают, что Дрейфус изменил Франции. Это очень важно по делу, где миллионы людей оказались шутами “всемирного кагала”…

Среди означенных условий вполне естественно, что на Западе уже появились “научные” руководства для фабрикации общественного мнения. Дело Дрейфуса — назидательное тому доказательство. Внимательно ознакомиться с ним — долг государственного человека. В России же необходимо как можно ярче просветить на этом пути и всенародное сознание[81].

Мы не предполагаем, разумеется, переходить к подробностям сказанного “Affaire”, а остановимся только на двух обстоятельствах.

Создавая новую Транс-африканскую империю от Каира до мыса Доброй Надежды и встретив поперёк своей дороги в Фашоде Францию, Англия стала грозить войной, хотя и не серьёзно, а в действительности, быстро произвела другой, но мастерской шахматный ход. Через масонов был поставлен на сцену пересмотр дела Дрейфуса. Раздираемая усобицей, Франция не замедлила покинуть Фашоду. Но евреи и масоны не удовольствовались этим. Дважды осуждённый военными судами за государственную измену, еврей на глазах у всего мира разыграл, тем не менее, свою трагическую оперетку и дождался “дрейфусаровского” же министерства, а в апофеозе, по докладу единоплеменника своего Галифэ, как военного министра был помилован столь заслуженным панамистом, каким является адвокат Ротшильдов и по их же милости президент французской республики Лубэ-Позор (Loubet la Honte)…

Но лишённое стыда еврейство и мысли не допускало ограничиться этим в торжестве своём.

Оскорбив генералов, запятнав армию и унизив Францию, кагал не замедлил потребовать и полной реабилитации предателя. Однако, вопреки усилиям еврейства и соучастию властей, не удалось изобрести того нового обстоятельства, которое, за истечением всех сроков, только и могло хотя бы формально мотивировать вмешательство кассационного суда. Дабы не оборваться на этом, состав суда был заранее подтасован, и, не взирая ни на что, дело внесено было на пересмотр. Требовалось, понятно, решить его здесь же всецело, так как опасность нового обвинительного приговора и в третьем военном суде представлялась очевидной. Между тем, кассировать производство, начиная с предания суду, нельзя было иначе, как удостоверив, что в деянии Дрейфуса нет состава преступления. Факт же государственной измены и само документальное её доказательство в виде проклятого “бордеро” неоспоримо состояли налицо. Значит, ничего не оставалось, как прямо вопреки закону и, строго говоря, без всякого суда оправдать Дрейфуса, хотя и в яко бы кассационном порядке, но исключительно по существу. Так именно, т. е. в явное нарушение текста и разума статьи 445 устава уголовного судопроизводства Франции 14, равно как через совершенное извращение улик, поступил кассационный суд, когда даже совсем без выслушивания представителя со стороны обвинения ибо прокурор, в свою очередь, лишь защищал подсудимого, отменил 12 июля 1906 года со всеми последствиями второй обвинительный приговор о Дрейфусе, постановленный вторым военным судом Ренне 9 сентября 1899 г.

Курсивом, слева, напечатаны те подлинные слова закона, которые справа в искажённом виде и в другом месте ложно приняты кассационным судом за основание его решения под видом истинного текста.

Вследствие такого преступления со стороны кассационного суда изобличённый да и сам сознавшийся, но уже при помиловании восстановленный в майорском чине, еврей-предатель Дрейфус приобрёл, как оправданный право действительно и нагло, срамить французскую армию своим нахождением в её рядах. И что всего печальнее, иудаизированный парламент не замедлил санкционировать столь оскорбительный для национального войска факт. Это не мешает, впрочем, патриотической прессе называть Дрейфуса изменником, попрежнему, как не исключает и торжественного оправдания присяжными заседателями всякого, кто покусился бы на драгоценную жизнь “страдальца”, как это блистательно доказал вердикт, постановленный при всеобщем одобрении в Париже по отношению к негодующему Грэгори, выстрелившему в “мученика Чёртова острова” на пути не менее, чем оправдание Дрейфуса, возмутительного деяния, учинённого правительством, раболепствующим пред евреями, когда под защитой тех же войск от ярости народной оно переносило труп отъявленного порнографа и дрейфусовского апологета Золя в национальное святилище Пантеон.

Всесветная агитация евреев против двойного обвинительного приговора Дрейфусу его сослуживцев, офицеров многострадальной французской армии, — факт беспримерный в истории судебных учреждений. Агитация эта у всех на памяти, и достаточно говорит сама о себе. Поэтому, лишь ссылаясь в данный момент на неё, мы обращаемся её начальному периоду в 1895 году. Самовластие кагала и тогда уже ни для кого не составляло тайны.

Всякий возвышенный и ясновидящий ум сознаёт, какое важное место в жизни народов занимают религиозные идеи и чувства. Отсюда, с какой бы яростью не вырабатывалась в нём уверенность, что “политика во все времена лишь сохраняла злоупотребления, на которые жаловалось правосудие”, государственный человек не может не отдавать себе отчёта в том влиянии, которое оказывают причины нравственные. По мере же того, как дряхлеет наш скептический век, всё становится осязательнее та доля участия религиозных проблем, которую приходится испытывать во всех вопросах жизни, равно как и та степень воздействия, которой эти проблемы отражаются в мировой политике. Отсюда становится ясным, почему в своём стремлении поработить гоев, иудаизм признаёт основной своей задачей декомпозицию христианства. Но важность проблемы требует и безошибочности мероприятий кагала. Таким образом, раньше, чем перейти к резолютивной цели, сынам Иуды надлежало обезоружить Францию, т. е. подорвать нравственное значение армии и дискредитировать достоинство её вождей, а в частности, разрушить те средства, которыми она могла бы защищать тайны своей организации от иностранного шпионства, уже причинившего французскому народу горестные испытания 1870—1 годов и ещё более опасного в будущем. Точность и универсальность кагальных расчётов не замедлила подтвердиться чрез еврейско-японский шпионаж в 1904—1905 годах на маньчжурской сцене, как и вообще над судьбами России. Именно этом направлении следует приглядываться к замыслам “Дрейфусиады”. И здесь прежде всего надо искать ключ к их разгадке. Понятно, что, ударив в самый центр иудейского предательства, Дэни должен был встретить бешенный отпор не только потому, что завёл речь об ожидовлении французского правительства, но и особенно в виду приурочения данного к процессу “страдальца” с Чёртова острова.

Против Дэни, как и следовало ожидать, выступили шаббесгой-социалист Руаннэ и генеральный штаб кагала в лице фанатического еврея Накэ.

Затем, чего и следовало, впрочем, ожидать, запрос не имел успеха. Впрочем, помимо гнева разоблачённых этим шаббесгоев и “самообороны” заседающих в парламенте евреев, причины неудачи Дэни заключались в его незнакомстве как с тем, что иудеи аргументируют софизмами формальной логики, так и в его неведении каббалистической тактики. С другой стороны, когда сухой разум встречается с материалом, где данные переменны, а количество их неизвестно, то отказывается от математического решения. Тогда для постижения всего их объёма наш дух возвышается до особого состояния — наития, убеждения совести, провидения. Великие мысли идут от сердца, а не от ума. Сердце — вещун. Этим, а не иным путём создаются вердикты присяжных заседателей и разрешаются важнейшие государственные проблемы. Gouverner s'est prevoir.

Сознавая это не хуже нас, сыны Иуды никогда не принимают, однако, вызова на указанной почве. Являясь оппонентом, член “избранного народа” прежде всего норовит переманить своего противника на формальную территорию и не допустить суждения по совокупности фактов, а затем при первом удобном случае переводит спор на иные рельсы либо на другую строну, скрадывая его существо и говоря лишь о том, что сюда вовсе не относится и о чём его не спрашивают. Развлекаясь же погоней за увертывающимся евреем, неопытный противник оказывается в положении нелепом. С одной стороны, еврей вытаскивает у него аргумент за аргументом в виду яко бы недостаточности или непригодности каждого из них порознь, а с другой стороны, настигает его именно там, где подстерегал и уже здесь как раз, наносит ему coup de grece.

Дени попался Альфреду Накэ этим способом. А так как еврей, вдобавок, рассуждает единственно ad hominem, а не ad rem, иначе говоря, не спорит, стараясь оклеветать, то и Накэ, а за ним и весь кагал, запутав неосторожного Дэни, сделал вид, будто победа одержана по самой сущности проблемы.

Отсюда понятно, как трудна борьба по еврейскому вопросу. Мало изучить предмет и недостаточно верить в своё знамя, надо ещё уметь вовремя оберегать его от предательских нападений. На этом же последнем пути кроме теоретической подготовки необходима главным образом практика. Вот почему не всякий вправе браться за разоблачение евреев, в особенности на принципиальных диспутах с ними. Надо знать их самих и глядеть в оба, дабы не попадаться в ловушки и не уронить своего знамени, т. е. не обратить собственные святыни в посмешище, к чему евреи всемерно стремятся…

Увы, если таковы опасности на поединке Дэни с Накэ, difficile est satyram non scribere то они могут стать неимоверными и для целой страны при столкновении со всей кагальной прессой.

Испытания, выпавшие перед изумлёнными глазами целого мира на долю Франции тому бесподобный пример[82]. Можно признать даже, что одно лишь упоминание о триумфе кагала в “Дрейфусиаде” уже исключает необходимость рассуждений о могуществе, которого достигло теперь еврейство, захватив, по совету Мошки Блюмберга, как будет разъяснено далее, монополию газет.

XXVII. Резюмируя изложенное, трудно не заметить, что повествование о процессе Дрейфуса представляет доныне один, весьма существенный пробел. Как, в самом деле, высший суд республики мог решиться на столь явный фактический и юридический подлог, да ещё по обвинению в государственной измене, прогремевшему на обоих полушариях? Откуда явилось такое пренебрежение к правде там, где, казалось бы, ей твёрдо гарантировано недосягаемое убежище? Чем объяснить, наконец, дерзость, с которой это было учинено, не взирая на мужественный и всенародный протест Кенэ де Борепэра, председателя гражданского департамента кассационного суда, вышедшего в отставку для того, чтобы своим участием в общем с уголовным департаментом собрании по отмене второго обвинительного о Дрейфусе приговора, не запятнать собственного доброго имени и не осрамить чести своей семьи?…

Причины указанного, нигде невиданного позора коренятся, без сомнения, в разных условиях современного ожидовелого режима и в заговоре против правосудия самого правительства Франции, но этим не исчерпываются. Требовалась уверенность в безнаказанности, иначе говоря, в тщательной подготовке через сокрытие следов преступления и устранение заранее всего, что способно изобличить продавшегося кагалу большинства “кассационных судей”. В этой области, безусловно, неизбежным являлось уничтожение как документальных доказательств, так и свидетельских показаний. По отношению к первой части задачи хлопоты принял на себя служивший в секретном отделении главного штаба французской армии Пикар, впрочем, едва не оборвавшийся, потому что попал, было, к судебному следователю, а от него — в военную тюрьму. Тем не менее, по воле еврейства, он не только не был предан суду, но успел завершить свою миссию и в какие-нибудь три года из подполковников стал дивизионным генералом, а в заключение, exusez du peu, — военным министром. Что же касается свидетелей, то, согласно обычаю иудео-масонства, они по мере надобности, исчезали, уходя один за другим в царство теней…

Для ясности мы назовём их, равно как обстоятельства их кончины, руководствуясь весьма поучительным исследованием Шарля Флёри, вышедшим года два тому назад в Париже под заглавием “La republique juive, ses trahisons, ses gaspillages, ses crimes”.

1. В первую очередь умер отравленным, когда отверг иудейские деньги, ревностный патриот, весьма способный и многое знавший начальник противошпионского бюро главного штаба полковник Сандгерр.

2. За ним вскоре погиб майор Аттель, начальник военной тюрьмы, присутствовавший в самый момент разжалования Дрейфуса и выслушавший от него лично признание вины. Это был неудобный свидетель. И вот, 1 октября 1895 г. совершенно здоровым он выехал с поездом из Триеля, а меньше часа спустя, на станции в Эрмане его нашли в купе вагона уже хрипящим и позеленевшим… Отрава била в глаза, но виновных не стали искать, как бы следовало…

3. От капитана Леброна Рено сейчас же вслед за его письменным докладом об этом военному министру генералу Мерсье Шолэн-Сервиньер, депутат, получил в свою очередь, сведения о признании Дрейфусом своей виновности, а в 1898 г. опубликовал в “Intransigeant” следующий текст оного: “Если я и передал документы Германии, то с целью получить у неё другие”. Не прошло и нескольких недель, как 25 июля того же года близ Манса, куда ехал Шолэн-Сервиньер, он был найден раздавленным в куски на линии железной дороги. Его, несомненно, выбросили из купе, причём дверь оказалась снова закрытой, а единственный спутник поспешил, весьма кстати, скрыться. Прекрасное же общественное положение убитого, его характер и осмотрительность исключали всякую мысль о случайности либо о самоубийстве. Злодеяние являлось очевидным, но его не нашли нужным разоблачать.

В декабре того же года, одна из газет “синдиката измены” поместила следующую заметку: — “Мы осведомлены, что образуется черное сообщество под девизом: Morte la bete, mort le venin[83]. Оно ставит себе целью борьбу всеми средствами, каковы бы они ни были, против антисемитического сброда и отдавшегося ему президента[84]. Исполнители “танца”, каким бы ему ни пришлось выйти, будут определяемы по жребию, в особых тайных совещаниях. На месте кое-кого, мы не преминули бы поостеречься!…” Настоящая справка приводится, как показатель состояния духа и совести “блокаров”[85], также охотников до убийств из-за угла, подобно всем негодяям. Существует ли, однако, нарочитое сообщество или же это только лукавая угроза?… Очень возможно, потому что кагал и “ложи” нередко сами совершают предательские убийства, отнюдь не прибегая к иной организации, на которую, во всяком случае, труднее полагаться, чем на свою собственную.

4. Смерть полковника Анри (Henry).

Мы не говорим, что дрейфусары убили его, так как вероятным представляется самоубийство, но мы утверждаем, что они его довели до лишения себя жизни, ибо в этом верх их искусства, а мы здесь видим нечто, ещё более отвратительное, нежели простое убийство.

Всё заставляет думать, что фальшивый друг, один из тех вкрадывающихся братьев, которых гетто и ложи рассылают во все слои общества, подстрекнул чудесного воина и пылкого патриота к совершению не подлога даже, а такого популярного воспроизведения документа, которое можно было бы показать вместо подлинника, несомненного, но пока долженствующего оставаться секретным. Будучи опасно достойно сожаления, это деяние было, сверх того, весьма сомнительной полезности, так как в описываемый момент изменник уже давно был осуждён. С другой стороны, этот факт оказался известным дрейфусарам гораздо раньше, чем полковник Гине обратил на него внимание военного министра. Короче говоря, Анри был пригвождён к бесчестию и самоубийству. При чём ему “великодушно” дали время избрать эту последнюю участь.

5. Лоренсо, честный патриот, хотя республиканец и префект Северного департамента, первый указал на существование и проделки дрейфусовского заговора, переводившего из Брюсселя огромные суммы во Францию. Вызванный в Париж умеренным министром Дюпюи, он предоставил неопровержимые доказательства. Увы, не успел он вернуться в отель “Терминюс”, как внезапно скончался у себя в номере. Он слишком был любопытен и его надо было “изъять”, тем более, что вдова Анри вызывала его же как свидетеля по своей жалобе на Рейнаха, начальника генерального штаба дрейфусиады и злобного врага Анри, в крови которого он, на радость сынам Иуды, отплясывал “маюфес”.

6. Федээ, бывший начальник бригад розыска, успел далеко проникнуть в замыслы дрейфусаровского комплота. Он видел те связи с золотом и кровью, которые объединяют иудейское племя с анархистами. Вдруг, и он умирает 4 марта 1899 г. — в один день в Лоренсо. Будучи вполне осведомлён через Федээ и Лоренсо, а значит, долженствуя знать всё досконально, но испугавшись указанных двух смертей, почтенный Дюпюи имел благоразумие заявлять в палате депутатов, как и в частном быту, что о самом существовании синдиката ровно ничего не ведает.

Смерть пощадила его. Но зато другое событие, которое он был, конечно, повинен оценить всецело и вследствие которого наравне со всей Францией не могло не ужасать, произошло в Лагубаране, не далее, как 5 марта. А, между тем, Прессансэ, гугенот и один из главарей дрейфусовского блока, писал 3 марта в своей газете так: “Слишком поздно, г. Дюпюи!… Вы запутались в собственных тенётах. Глядите, я не пророк; но позвольте доложить вам, что бывают минуты, когда невольно ждёшь чего-то непредвиденного, когда предчувствуешь удар грома, который очистил бы атмосферу. Кто знает, в тот самый час, когда вы ещё держите свои краплёные карты и достаточно подтасовали игру, тот же рок, который привёл Феликса Фора к одру смерти накануне решений, быть может преступных и уже, наверное, непоправимых[86], не готовит ли ещё какого-нибудь трагического сюрприза, вслед за коим и вам не останется ничего, как передать очередь игроку более счастливому и более добросовестному…”

Каково признание в убийстве Фора! Сколь зловеща и цинична угроза тем, что без замедления должно было вновь произойти?

7. Действительно, уже 4 марта Дюпюи получил второй кагальный подарок известие об ужасающей кончине обоих своих собеседников, Лоренсо и Федэя, а 5 марта был настигнут громовым ударом катастрофы в Лагубране.

В глухую ночь, 84.000 килограммов пороха взорвались на казённом заводе, господствующем над Тулоном!…

Взрыв потряс всю округу и был слышан за 200 вёрст. Здания, как и всё, что было на данной территории, превратились в прах, усеянный клочьями сотен человеческих тел. Несколько далее, в окрестностях, были разбросаны ещё многие лаборатории бездымного пороха и мелинита, к счастью, не взорвавшиеся. Иначе, т. е. если бы и они рванули одновременно, как рассчитывали авторы злодеяния, Тулон, арсенал и флот могли бы исчезнуть, как от громоносного циклона. Печалясь о неудовлетворительности результата, нанятые иудеями анархисты снова выслали 7 марта шестерых из своей среды попытаться взорвать и склады мелинита… Преследуемые же часовым, в которого пули их револьверов не попали, эти шаббесгои вынуждены были бежать, но успели заложить на месте покушения 16 динамитных патронов. Не достигнув, таким образом, истребления французских эскадр сразу и оптом, еврейство не остановилось перед усилиями на протяжении десятка лет добиться того же в разброде, и не без результата. Нарочитые расследователи, как и все понимающие состояние морских сил, не могут удержаться от единодушного вопля: “Израсходовав одиннадцать с половиной миллиардов на свой военный флот, Франция его, в действительности, не имеет; он приведён в большую негодность, чем после злополучной морской войны…”

8. Менее предусмотрительный, чем Дюпюи, но столь же осведомлённый об интригах “Дела” (“Affaire”) министр Кранц доблестно засвидетельствовал перед палатой депутатов о своём убеждении в виновности “страдальца”… На следующий день 22 июня он, его жена и дети подверглись отравлению, а если их удалось вырвать из когтей смерти, то лишь путём крайних усилий и после жестоких страданий.

9. Агент сыскной полиции Генээ, глубоко знакомый с “Делом” и долго следивший за Дрейфусом по пятам во Франции и Бельгии, равно как в других местах, был вызван для дачи показаний на суд в Ренн. Тогда озаботились помешать ему в этом, своевременно “извлекая его из обращения”. Он умер внезапно 5-го июля 1899 года.

Представив вам всё указанное, мы преднамеренно оставили для более внимательного анализа два наиболее поразительных убийства: Феликса Фора — 16 февраля 1899 года и Сивэтона — 8 декабря 1904 года.

Президент Фор, без всякого сомнения, отравлен.

Совершенно очевидно, что в лагере заговорщиков никто на этот счёт не имел ни малейших сомнений. Справедливо привести к тому же и всех, стоящих за пределами названного лагеря.

Для того, кто желает исследовать обстоятельства и рассмотреть улики, это преступление является столь же бесспорным, как и всякий другой, незыблемо установленный, исторический факт. Например, убийство президента Карно перед театром в Лионе среди громадного народного стечения.

Постараемся же изложить без комментариев главные доказательства.

а) Показания самого Фора и бывшего министра финансов Флуранса. Незадолго до преступления Флуранс встретил полицейского чиновника, который просил его посоветовать президенту, чтобы он прежде всего остерегался своих приближённых, так как видимая опасность для его жизни грозит с этой стороны. Флуранс предупредил Фора, но услышал в ответ: “Думаете ли вы, что я не знаю, как ищут моей погибели?… Успокойтесь, мой друг, все меры предосторожности приняты”,

б) За месяц до убийства интеллигентная и правдивая свидетельница, все сообщения которой были признаны верными, госпожа Бас-тиан[87] слышала в парижском посольстве Германии следующие слова одного из собеседников: “Надо устранить Фора, и мы его заместим через Лубэ”.

в) Другие свидетельства с разных сторон позволяют утверждать, что известное количество лиц в иудейско-масонской среде было предупреждено о неминуемости убийства Фора, причём некоторые проговаривались за недели, другие за несколько дней, а третьи — даже за немного часов о предстоящем событии.

г) В частности, журнал “La Croix” получил с Дальнего Востока от одного достойного веры подписчика известие, что через болтовню проезжих масонов там знали о предстоящей “новости” уже за восемь дней до злодеяния.

д) Президент скончался 16 февраля только в 10 часов вечера. Тем не менее, в 4 часа пополудни, когда он ещё был вполне здоров и принимал в Елисейском дворце князя Монако, а затем кардинала Ришара, была получена с парижской биржи в Брюсселе и немедленно напечатана в местных газетах нижеследующая телеграмма:

“Отставка Феликса Фора неизбежна. Избрание Лубэ обеспечено”.

В тот же день из Ливерпуля пришли в Туркуан (Tourcoing) две депеши такого рода:

“Ливерпуль, 16 февраля, 4 часа пополудни.

Правда ли, что в Париже беспорядки? Телеграфируйте все подробности”.

“Ливерпуль, 16 февраля, 4 часа пополудни.

Рынок внезапно пошёл на понижение вследствие слухов об осложнениях в Париже”.

Наконец, ещё в тот же самый день между двумя и тремя часами пополудни Генрих Депрэ в Лилле (24, улица Инкермана) получил из Антверпена по телефону отказ от торговой сделки в виду смут, долженствующих последовать за выходом в отставку Фора (“La Croix”, 4 марта, и “Croix du Nord”, 10 марта 1899 года).

е) Какова важность этой смерти? Только патриотизм Фора являлся преградой еврейскому заговору и не давал потоку измены, прорвавшись, унести всё как в правительстве, так и в обеих палатах парламента и в прессе, а затем перевернуть вверх дном и армию, и страну. Видя себя обманываемым, прижимаемым, угрожаемым, президент подготовил суровую отповедь через “Воззвание к народу”, где он указывал на пропасть, разверзшуюся перед Францией, и этот обширный жидовский заговор как на постоянную угрозу для всех учреждений и самой безопасности страны.

Необходимо было, во что бы то ни стало, помешать изданию великого государственного акта. Ну… и помешали!

А как? Воспользовавшись приближенными Фора, как и предвидел тот высокий чин полиции, который предупреждал Флуранса.

Приём у президента продолжался до шести часов вечера, т. е. до момента, когда прибыла ещё одна особа[88], которая от времени до времени также являлась в Елисейский дворец. Вот при этом свидании с глазу на глаз и совершилось злодеяние… На крики прибежали, но женщина была усажена в карету и отправлена домой в ту именно минуту, когда стали толпиться вокруг несчастного президента, уже находившегося в агонии…

ж) Характер мер и забот, которые были принимаемы врачами, в частности, профессором Ланнелонгом. Этому не противоречит выданное на другой день, чтобы успокоить общественное мнение, медицинское удостоверение о кончине Феликса Фора вследствие, будто бы, внезапного кровоизлияния в мозг. Во-первых, есть и яды, которыми может обусловливаться такое же кровоизлияние. Во-вторых, правда ли, что смерть была столь внезапной? Наоборот, крепкий организм боролся долго и жестокая агония продолжалась не менее четырёх часов,… а врачи, со своей стороны, обращались именно к средствам, необходимым против отравы. Они применяли, например, искусственное дыхание, вытягивание языка и, вообще, то, что делают, когда хотят выиграть время и помочь яду выделится. Иначе говоря, они, без сомнения, поставили диагноз отравления и действовали сообразно с ним.

з) Но преступление устанавливается не одними действиями медиков, а, быть может, даже очевидное — отсутствием вскрытия. Разве в случаях насильственной или неожиданной кончины, да ещё выдающегося человека, не прибегают к вскрытию его праха для точнейшего определения причины смерти? Разве не вскрывали останки президента Карно и самой императрицы австрийской Елизаветы, хотя их раны были налицо, а смертельный исход был явно чужд какой-либо таинственности?…

и) Случается нередко, что предосторожности, рассчитываемые на замаскирование событий, неумолимо способствуют противоположному результату. Так было и здесь. Устраняя вскрытие, но и предвидя, что ядом будет вызвано быстрое разложение трупа, оказались в необходимости поспешить с бальзамированием раньше истечения всякого законного срока. В восемь часов утра на другой же день, т. е. спустя лишь десять часов с момента кончины, бальзамирование было закончено. И опять, вопреки обыкновению, без составления протокола. А так как и эта поспешность не задержала разложения, то пришлось перенести тело в гроб и похоронить немедленно. Этакое, подумаешь, нетерпение, как можно скорее закопать своего недруга, точно из боязни, как бы он не ожил и не успел разоблачить злодеяния, требуя возмездия!…

к) Свидетельство семьи Феликса Фора. Почтенные друзья, близко знавшие эту семью, удостоверили, что, по её убеждению, смерть её главы есть результат преступления. Такие заявления повторялись всюду и везде печатались без единого возражения от имени кого-либо из семейства Фора. Столь решительное молчание служит доказательством истинности помянутых утверждений.

л) Дальнейшими, в свою очередь, немаловажными данными в том же направлении является факт, что не взирая на шум, снова поднятый вокруг трагедии Елисейского дворца драмой Штейнгель и вопреки настояниям прервать десятилетнюю давность и пожаловаться на убийц, семья Фора попрежнему сохранила трогательное молчание. Единственным объяснением может быть только следующее: для нас злодеяние несомненно, но его авторы (евреи и правительство) столь могущественны, что мечтать о воздаянии им в этой юдоли плача бесплодно. Наоборот, противник так властен и столь бесцеремонен, что подобная жалоба могла бы, пожалуй, разразиться новым ударом над головой самых близких к усопшему…

м) Признания дрейфусаров. В этой области, мы не станем обращаться к их диким крикам радости либо к такому, например, материалу, как триумфальные восклицания в одном из бульварных ресторанов некоего клиента Корнелия Герца, а также большого друга Рейнаха и Дрейфуса: “Мы спасены! Не было у нас большего врага, чем Феликс Фор. Но Провидение на нашей стороне, так как он уже не встанет…”

Мы хотим указать на кое-что из того, что было напечатано.

За подписью “Республиканец”, под которой, однако скрылась довольно видная персона из наших правителей, в дрейфусаровском “Фигаро” было напечатано следующее:

“В своём “Воззвании” Феликс Фор сказал, что республиканский порядок не должен подвергаться опасностям. Между тем, они создавались собственными же ошибками покойного. Если его президентство не представлялось, быть может, самым междоусобным, то оно было, разумеется, наиболее чревато смутами. Оно знало двусмысленные часы, странные минуты. Не доставало лишь исполнения решений самой высокой важности. Откуда же явилось препятствие в последний момент? Из их несвоевременности, шаткости, из их противоречия велениям рока… Мнение людей хорошо осведомлённых таково, что таинственная смерть Феликса Форса помешала чрезвычайным событиям…”

Сказанное приобретает особую знаменательность, когда мы сблизим его со статьёй другого выдающегося дрейфусара, помещённой в еврейском листке на следующий день по кончине Фора. Вот что значится в ней, между прочим:

“Раньше молниеносный удар смерти Анри уже хватил по их каменным головам. Теперь это более значительная и ещё вразумительнее устрашающая смерть президента республики. Она ниспровергла заговор, сплетавшийся вокруг него и с его помощью против истины и свободы. Когда вы двигаетесь не иначе, как принудительно, под давлением необходимости, логика вещей требует, чтобы удары шли всё возрастая, пока упорство ваше не будет, наконец, сокрушено. Если бы вы оказали правосудие с год тому назад, ход явлений, вероятно, изменился бы, и среди цепи иных обязательств та случайность, в которой погиб сам глава государства, пожалуй, могла бы не найти себе места..

Всё приобрело бы другой вид, и произошла бы также перемена!”

Обдумывая изложенное, позволительно спросить, что может означать этот сивиллин язык, если не то, что Феликс Фор остался бы в живых, когда бы годом раньше, подчинился Зола и восстановил Дрейфуса с мундиром майора во французской армии?

Чем, как не признанием факта преступления, должны быть почитаемы угрозы дрейфусара Прессансэ по адресу министра Дюпюи: “Предчувствую, что разразится гром и над вами. Остерегайтесь той же участи, которой судьба привела на смертельный одр Феликса Фора!…”

Какое, наконец, ещё надо признание, если не видеть его в образе действий парижской юстиции по делу оправданной за убийство еврейки Штейнгель, когда он дебютировал драмой (чрез “устранение” путём её двух стеснительных свидетелей преступления в Елисейском дворце), а засим в течение целого года играл комедию для забавы сынов Иуды над тем наивным младенцем, который называется французской публикой?

Едва успели похоронить Фора, как дело Дрейфуса пошло к пересмотру курьерским ходом. Засим в дьявольском калейдоскопе завертелись картины, превосходящие всякое вероятие.

Избрание на место Фора такого ставленника сынов Иуды, как Лубэ; образование нарочитого дрейфусаровского министерства с адвокатом Ротшильдов, шаббесгоем Вальдеком-Руссо, в качестве премьера, и с евреем Галифэ на должности военного министра; скоропостижное производство в бригадные, а вскоре и в дивизионные генералы Пикара, не взирая на военно-судный устав, по которому, наоборот, его следовало исключить из армии; крайние усилия Галифэ подтасовать к оправданию Дрейфуса военный суд в Ренне наряду с письменным для него предписанием того же Галифэ принять решение о невиновности Дрейфуса, каковое предписание было передано правительственному комиссару при суде (прокурору) Каррьеру посланцем Вальдека-Руссо[89]; торжественная прокламация президента Лубэ, что “приговор в Ренне, без сомнения, откроет истину и что, каков бы он ни был, ему все обязаны подчиняться беспрекословно”; скандальнейшие, однако, разоблачения и новый обвинительный же приговор о Дрейфусе, а засим гнев, проклятия, неистовство, эпилепсия, бешенство безумия во всём дрейфусаровском мире и… “помилование” Дрейфуса чрез Лубэ, по докладу Галифэ, равно как принятие этого помилования Дрейфусом и его же отказ поданной уже второй кассационной жалобы, т. е. двойное признание им своей вины вновь; циническое торжество еврейства параллельно с захватом его членами лучших и важнейших правительственных функций, равно как всяческой иной благодати; переход к евреям должностей директоров канцелярий как в военном, так и в морском министерствах, а вслед за этим наглое определение военными министрами шаббесгоев Андрэ и Пикара; систематическое гонение со стороны кагала посредством масонов и Андрэ на патриотов-офицеров армии путём учреждения целой системы шпионства и особых “кондуитных списков”, — так называемая “каторжная оперетка фишей (fiches) и, в апофеозе, пощёчина Сивэтона министру Андрэ в самом заседании палаты депутатов; далее — отравление Сивэтона, а для полного увенчания здания -розыски при участии правительства такого нового обстоятельства, которое вызвало бы “законное” вмешательство кассационного суда, уже вполне готового начисто обелить “страдальца”, за необнаружением же этого основания к “пересмотру”, дерзновеннейшее учинение названным судом подлога de facto и de jure… Но “избранному народу” понравилось заставлять французский народ пить чашу унижения до дна. Посему в заключении явилась парламентская санкция полной реабилитации государственного изменника одновременно с амнистией Жозефу Рейнаху, главному дирижеру дрейфусовского оркестра и зятю панамского триумвиратора Жака Рейнаха, которому Лубэ, иудеями командированный в министры юстиции, дал, как известно, время отравиться, чем и спас всю шайку “чекаров” (депутатов, бравших взятки чеками), а себе подготовил место президента республики ради спасения Дрейфуса!

Процесс Сивэтона, за пощёчину министру Андрэ был назначен к слушанию 9 декабря 1904 года. В свою защиту и для раскрытию катального заговора против Франции обвиняемый вызвал свидетелей: полковника Гинэ и других офицеров, наравне с Гинэ осведомлённых в сатанинских хитросплетениях иудейства. Таким образом, этот процесс являлся не только делом самого Сивэтона, сколько экзаменом Дрейфусу, Пикару и Андрэ, а в особенности, их подстрекателю и покровителю — “избранному народу”. Мерзости, ими содеянные во Франции, должны были развернуться пред целым миром в своей наготе. Увы, Сивэтон позабыл, видимо, об участи Феликса Фора… Между тем, все, кто знал положение вещей и размышлял, удивлялись, каким образом наш гнусный жидовский режим, эта правящая нами шайка, эта злодейская Мафия, рассчитывает выпутаться отсюда?!… Необходимо либо уничтожить Сивэтона, либо “изъять” его свидетелей, так как подобное разбирательство не должно быть допущено и состояться, очевидно, не может. Оно и не состоялось.

8 декабря, т. е. накануне суда, депутат Сивэтон в своём рабочем кабинете был найден мёртвым…

Дескать, задремав, он прилёг и лицом как раз пришёлся против газового рожка в камине, который позабыл закрыть.

Но это была лишь жалкая симуляция самоубийства. Принимая во внимание степень умственного развития, характер и мужество этого доблестного борца за поруганное отечество, равно как всеобщее негодование чуждых “Дрейфусиаде” французов, обещавшее ему блистательный триумф, Сивэтону не было никакого смысла лишать себя жизни. И, наоборот, сынам Иуды его смерть представлялась спасительной наряду с другими, предшествовавшими убийствами и не являлась чем-либо особенным.

А когда Сивэтон скончался, тогда по иудейскому обычаю решено было осквернить его память. В расчёте сбить с толку невежественную толпу, пригласили желающих заливать его помоями…

Всё, что могла изобрести самая отвратительная истерия клеветы, и все нечистоты ада были изрыгаемы нанятыми кагалом тварями на голову несчастного героя.

Таков удел подвижников на пути истории. Не забудем же, что его смерть не отомщена, как не свершилось правосудие и за гибель Феликса Фора!…

Правда, “избранному народу” такой триумф обошёлся недёшево. До 200.000.000 фр. собрано было кагалом “на дело Дрейфуса” в обоих полушариях, а один только сентябрь 1899 года (второй процесс в Ренне) потребовал, говорят, у кагала около 54.000.000 франков.

Но не всё ещё продаётся даже в наш, позорный век. Не будем же терять надежды!…

Nunc, reges, mtelligite, — erudimini, qui judicatis terram!

Вечный жид, Агасфер, и три его главные воплощения: жид газетный, жид биржевой и жид политический

Как колоссальный спрут с огромными присосками, “вечный жид” распадается в наши дни на три разновидности: жид биржевой, жид газетный (der ewige Press-Jude) и жид политический.

“Мир управляется совсем иными людьми, чем воображают те, кто не бывал за кулисами”[90].

Восполняя друг друга, эти разновидности Агасфера связаны неразрывно — до невозможности определить, где начинается одна и оканчивается другая. В частности же, иудейская пресса подтасовывает общественное мнение и фальсифицирует свободу, а еврейские банки служат крепостями, под огнём которых всемирный кагал мобилизи-рует свои торжествующие батальоны, — “лучшие” шахматные фигуры в “игре” кагала с остальным человечеством.

Попытаемся в сжатой форме наметить сущность названных трёх присосков кагального спрута.

А. Жид газетный (Der ewige Press-Jude)

Печатать всё — значит, сделать страну необитаемой.

1. “Дайте мне, — говорил, в конце XVIII века непримиримый враг первого министра лорда Порта благороднейший оратор Великобритании Шеридан, — свободу печати и оставьте министру, заседающему здесь, его раболепную палату лордов, продажную и развращённую палату общин; предоставьте ему раздачу должностей и милостей, равно как то господство, которое, обусловливаясъ подкупом голосов на выборах и обладанием государственной властью, способно уничтожить любых супостатов… При свободе печати всё это не страшно. С таким могучим орудием, как пресса, я сумею противостоять знаменитому лорду, подкопать воздвигнутое им чудовищное здание, разорвать сплетенные ими интриги и задавить его под этими развалинами”.

Рассуждая таким образом, Шеридан требовал свободы прессы во имя блага отечества, не подозревая, во что может превратиться пресса, и куда заведут эту свободу евреи.

Между тем, уже в сороковых годах прошлого столетия на совете раввинов некий Мошка Блюмберг, сделавшийся впоследствии сэром Мозесом Монтефиори, советовал “избранному народу”: “Смотрите на правительственные должности, как на ничто. Вздором считайте ордена, чины и почести. Махните пока рукой и на самые деньги. Прессу захватите, тогда всё остальное придёт к вам само собою!…”

И Блюмберг знал, что говорил. Не его вина, что, с позволения сказать, культурные народы отдали такому врагу, как всемирный кагал страшную, неодолимую силу печати, от яда которому нет противоядия. Удастся ли отвоевать её обратно, — большой, едва ли, не безнадёжный вопрос. Сейчас же, распологая прессой, еврейство не только властвует диктаторски, но и огнём своей всесокрушающей газетной артиллерии истребляет всякое сопротивление, в самом его зародыше.

“Четыре враждебные газеты опаснее 100.000 человек неприятельской армии в открытом поле”, — заметил ещё Наполеон. Но разве газеты того времени могут идти в какое-либо сравнение с жидовскими ежедневными изданиями, расходящимися ныне по грошовой цене за ряд страниц в сотнях тысяч, а то и в миллионах экземпляров?…

“Nulle force, il faut Г avouer, n'est capable de resister a un dissolvant aussi energique que la presse”, утверждает мудрый в этом деле судья Эдуард Дрюмон.

Не далее, как чрез одно столетие после идеалиста-арийца Шеридана в той же Англии главным образом чрез иудейские газеты, трубившие своему герою всесветные славу и хвалу, еврей д'Израэли не только сделался первым министром Великобритании, но и потребовал для своей, конечно, печати официального признания её всесокрушающей силы, равно как её господства de jure, исключительно, разумеется, во имя тирании “избранного народа”…

“Парламент, — говорит одно из действующих лиц в Конингсби, — не есть единственный и даже не самый полный представитель страны. Например, в данную минуту он не заседает, и, тем не менее, народ не остаётся без представительства, как в самых мелких, так и в наиболее возвышенных интересах своих. Сегодня утром, я прочитал, например, в газетах, как варварски обошёлся некий учитель с учеником. Теперь этот факт известен уже целой Англии. Не будем же терять из виду, что над нашей эпохой господствует принцип управления, безусловно, непонятный и Аристотелю, и лесам Тацита, и нашим саксонским Виттенагемотам, и даже парламенту Плантагенетов. Общественное мнение — теперь верховный повелитель, а говорит оно через типографию. Не очевидно ли, что представительство путём прессы совершается в наши дни несравненно полнее, нежели через парламент. Являясь продуктом времён более грубых, даже нуждам которых он отвечал едва ли удовлетворительно, и соответствуя периоду полуцивилизации, когда был только один класс народа, способный нести общественную службу, парламентаризм обнаруживает ныне целый ряд симптомов упадка. Над ним властвует представительство иного рода, более яркое, могучее и всестороннее. Оно завладевает его ролью, исполняет её целесообразнее и ведёт свои прения с неизмеримо большими законностью, глубиной и просвещением…”

2. Со своей стороны, мы восторгам д'Израэли противопоставляем факты, им скрываемые. Корпуса иудейской прессы стоят наготове, чтобы, получив надлежащую плату, выступать за всякое дело и против всякого дела.

Независимо от еврейских талантов к всякого рода факторству и помимо тех ресурсов, которые лишь сынами Иуды могли быть открыты в газете — реклама и шантаж, ложь и невроз, равно как подлог общественного мнения либо обрабатывание его на еврейский лад, две причины в особенности способствовали захвату всемирной прессы кагалом: а) в странах цензуры и административного усмотрения, нееврейский капитал избегал помещения в столь рискованное для честной редакции дело. Евреи же с их крайней пронырливостью и неразборчивостью в средствах коварно лавировали против цензоров и администрации, а с другой стороны, ухитрялись вести газету за счёт объявлений или же в неоплатный долг, т. е. на деньги, похищенные простой плутней либо наоборот, действовали сложным обманом, увлекая состоятельных, но одержимых самомнением гоев становиться издателями редактируемой еврейским “маэстро” газеты “во имя служения свободе”, а то и ради мнимой наживы — через объявления, которые прозорливо захвачены самим же кагалом, но при которых, собственно, и должна “содержаться” правоверная газета Израиля, и б) толпа жаждет скандала и сплетен, а в настоящее время требует новостей уже со всех концов мира; удовлетворить этому может только вездесущее и всезнающее еврейство, которому, сверх того, удалось завладеть как большинством газет, так и почти всеми телеграфными агентствами. Однако, для больших органов прессы необходимы и деньги не малые.

Вот почему газета сделалась акционерным и анонимным предприятием, что еврейству также выгодно, ибо в одном направлении это маскирует участие сынов Иуды, а в другом — устраняет конкуренцию гоев, которым надо остерегаться проникновения тех же евреев и крайне трудно договором установить в таком сложном деле, всё необходимое. Тогда как, наоборот, все евреи, при известных обстоятельствах думают одинаково и не смеют нарушать кагальной дисциплины. Провинившийся же еврей карается своим судом не за покушение на интерес соучастников предприятия и не в гражданском порядке, а за посягательство на единство Израиля, т. е. на самое основание величия иудейского, стало быть, как совершивший богохульство (ведь “Закон” избранности еврейского народа дан на горе Синае самим Иеговой), преследуется уголовным судом Израиля в качестве тяжкого государственного преступника, — понятно, что с ним уж не шутят!

Рассматривая себя, как призванного управлять всем, современное еврейство в своей гордыне не утоляется владычеством денег. Оно желает господствовать над умами и в их сознании оправдать как свою власть, так и несравненное превосходство своё в нравственном и в интеллектуальном отношениях. Надевая намордник всякому супостату, кагал один желает говорить и этим, преимущественно, создавать собственную популярность, что в значительной мере уже достигнуто им, впрочем, главным образом, среди “либералов” в России, по исключительным, местным условиям. Считая евреев своими “естественными и весьма полезными” союзниками, либералы или ребячески заблуждаются в тиранических замыслах сынов Иуды, или же, с не меньшей ограниченностью надеются “обскакать” иудеев в дороге к “призовому столбу”, хотя на это не рассчитывал даже Иезуитский орден, безусловно, не допускавший членов “избранного народа” в свою среду.

Иначе говоря, кагалу необходимо извратить человеческую мысль, а для этого надо завладеть как устным, так и печатным словом.

Стремясь повелевать умами, иудаизм с дьявольской бесцеремонностью избрал к осуществлению своих замыслов все три пути, сюда ведущее: адвокатуру, прессу и университетскую кафедру. Жаждая безграничной власти, он двигается к своей тирании через растление масс. Либералы помогают ему по склонности или симпатиям, а то и вследствие более “звонких” причин, консерваторов же он угнетает и терроризирует “спасительным страхом”. В судах еврейские адвокаты по указке талмуда жонглируют законами; в университетах иудеи прежде всего, разумеется, продвигают своих либо на свой же лад фабрикуют остальное юношество, со временем призванное управлять страной, а назойливостью и цинизмом своей периодической печати они подделывают и деморализуют общественное мнение, развращают понятия, “маргаринят” идеи.

Говоря же о прессе, мы, как объяснено, рассматриваем хотя и важнейший, но лишь частный случай захвата евреями слова. Тем не менее, будет ли это трепетная речь оратора, лекция ли профессора модной кафедры, имеющая, например, в Германии столь своеобразное распространение или же более серьёзный, хотя и не столь видный труд политического либо религиозного автора, только в слабой разве степени достигающий утомлённого слуха толпы, — всё равно, дело сводится к тому ежедневному и барабанному эхо, которое придаёт им журналист, развивая или рекламируя каждый из прочих способов выражения мысли с целью погасить их блеск или же увенчать славой и осветить им дорогу “сверканием летящего метеора”.

В парламенте, на суде, в музыке или искусстве, на сцене или в научном ареопаге еврей через прессу раздаёт дипломы, украшает лаврами и гремит хвалу либо, наоборот, забрасывает всевозможной грязью, унижает и насмехается, шантажирует и развенчивает, а то и беспощадно гонит вон с общественного поприща в мрак неизвестности, стыда или бессильного отчаяния.

3. Весьма известно, что евреи — чистокровные либералы. Послушать их — окажется, что они даже монополисты либерализма.

Но не либерализм, а деспотизм господствующая черта иудейской природы. Да и как они могли стать либералами, руководствуясь тем главенствующим основным принципом, что весь мир принадлежит им одним, мы же — только их рабочий скот. Что гою стать евреем невозможно; что мы даже не люди, так как происходим лишь от прелюбодеяния Адама с чертовкой Лилит; что малейшее общение с гоем, хотя бы в пище, уже оскверняет еврея и что для него признать “равноправие” гоя значило совершить караемое смертью, тягчайшее из богохульств, так как Иегова заключил союз с одним Израилем, идолопоклонников же, каковыми являемся мы, повелел истреблять, а не брататься с ними.

Чтобы посмотреть иначе, надо раньше отвергнуть “Завет”, т. е. перестать быть евреями. Но сие, равным образом, невозможно, да и бессмысленно, потому что величие Израиля очевидно ещё не достигло своей кульминации, а что же, спрашивается, гои могли бы дать евреям взамен?!…

Во всём этом для еврейства нет и не может быть вопроса, а потому нельзя не удивляться наивности, чтобы не сказать больше, когда мы всё ещё поддаёмся “либерализму” сынов Иуды. Мыслимы ли надежды на иное будущее, когда идёт речь об избранном народе, который смотрит на нас так же, как смотрел на египтян, вавилонян и римлян, и так же точно требует себе монополий даже у престола Всевышнего, Отца всех людей, в настоящее время, как он приурочивал её одному себе 4.000 лет тому назад?!…

О каких же социальных переменах и о какой свободе политической возможно было бы толковать с евреями, когда из тысячи четырёхсот лет своей государственной жизни они тысячу лет провели в рабстве, а в искусстве возбуждать ненависть не имели соперников или тогда, утратив собственную территорию и прожиная лишь “в меблированных комнатах истории”, они тем не менее, сохраняют свою кагальную организацию как отечество и святыню, незыблемым же основанием собственного быта признают тиранию “талмид-хахамов” или, что всё равно, аристократов-ростовщиков всевозможных наименований.

Беспросветный деспотизм талмудистов остаётся неизменным на протяжении веков. И если даже Александр Македонский в Тире оказался вынужденным распять 800 фарисееь (“талмид-хахамы” тождественны с ними) в один день, то и двадцать три века спустя Мардохей (он же Карл) Маркс, “творец” социал-демократии и, разумеется, интернационалки, был, в конце концов, изгнан своими же единомышленниками именно как надменный деспот. На наших же собственных глазах многие евреи, в свою очередь, бегут сейчас от новоявленной, демократической тирании собственного “Бунда”, хотя и сознают великую важность услуг, оказанных им “равноправию” Израиля, т. е. разложению России…

Всё это не только наблюдается в иудейской среде, как логическая необходимость, но, без сомнения, не может не существовать.

Уже ради победы в той решительной борьбе, которую неустанно ведёт ненастное еврейство с гоями, суровая дисциплина неизбежна.

И действительно, у себя дома, т. е. внутри своих кагалов и прикагалков, иудаизм не терпит свободомыслия и “согнёт в дугу” любую индивидуальную независимость. Представляя смесь теократии и плутократии, талмид-хахамы и богачи свирепо охраняют свою безграничную власть, немилосердно карая всякого еврея, который дерзнёт ей противиться. Парижский верховный кагал, “Alliance Israelite Universelle”, организованный из могущественных банкиров и коварнейших иезуитов-талмудистов Европы, Азии и Америки, объединяет всех евреев мира, железной рукой направляя их гордыню, силы и средства к порабощению других народов — ad majorera Israeli gloriam. Вот почему “избранный народ” с таким упрямством выдаёт свою “Alliance” или “Хабура Коль Изроэль Хаберим” только за “благотворительное общество”, а на изменническую деятельность “Всемирного Еврейского Союза” взирает со злостным благоговением.

Непостижимо, во истину плачевно заблуждение иноплеменных “либералов”!…

Являясь пушечным мясом кагала, они же служат и пьедесталом ему.

Издевательство сынов Иуды над гоями при циническом гвалте “освободительной” прессы выразилось в наши дни и в совершенно нелепом результате. Захватывая одну за другой сферы наиболее лёгкой либо выгодной деятельности, поклонники талмуда не только отнимают у коренного населения средства пропитания, но и пресекают любую конкуренцию, пятная клеймом “черносотенства” малейшую попытку не восстания даже против жидовского ига, а хотя бы намерения приискать заработок там, где за счёт гоев же откармливается и плодится хищное еврейство!…

Еврей — либерал только в религии других и анархист лишь по отношению к социальному устройству гоев. Для себя он строгий консерватор и в религии, если так ещё можно называть учение талмуда, и в своих кагальных установлениях.

Пора нам знать это и не служить для талмуда посмешищем…

Услуги, которыми лицемерный иудаизм обязан прессе, рисуются, между прочим, и в тех дифирамбах, которыми, например, Archives Israelites официальный орган всемирного кагала, ласкают обрадованный слух Израиля. Эти слова достаточно ясны, чтобы каждый из нас мог уразуметь их смысл. То, что евреи называют нетерпимостью и предрассудками, фанатизмом и варварством, — это самые основы верований и цивилизации христианских.

“Когда, — рассуждал Герман Кун, ещё в 1866 году, — благодаря еврейской прессе, которая отвергает всякий христианский принцип, не существует больше ни доброй совести, ни взаимного доверия в деловых отношениях, тогда пагубу этого рода нельзя лечить умилительной фразеологией или благочестивыми пожеланиями. Одна из общих венских газет (“Die Presse”), издаваемая и редактируемая евреями, взяла себе девизом — “равное право для всех”. Но признавать равноправие за людьми, которые слышать не хотят ни о нравственности, ни о долге христианина, значит превращать их в вампиров для тех, кто, наоборот, сдерживается именно христианскими принципами и кто лишён возможности следовать за вероломными изворотами направляемой талмудом и ничем не обуздываемой конкуренции”.

Отрицают ли это сыны Иуды? Пробуют ли, по крайней мере, смягчить свою игру с огнём? Нет, они в настоящее время совсем не находят это нужным. Наоборот, “подхватывая налету”, они возвращают его, но уже с дерзким цинизмом.

“В минуту покаяния”, лейб-орган германского еврейства, — “Berliner Tageblat”, оповестил, что “намерен купить редакционные чётки”. Язвительным тоном высмеивая панамские, столь осквернённые участием евреев, скандалы во Франции. Ожидовелый “Times” о самом кагале помалкивал, но не мог на потеху детям Иуды не озаглавить этого позора — “gesta Die per Francos”!…

4. Впрочем, семитизм во все времена отличался искусством построения таких военных машин, которые более всего соответствуют обстоятельствам, а, будучи сооружаемы для разгрома и уничтожения, посевают вокруг лишь раболепие и тьму. Газета не только является одной из подобных машин, но и стоит во главе повсюду расставленных кагалом стадных ловушек, всего ближе гармонируя с иудейскими дарованиями.

Обоснованное на инстинкте, это средство чрезвычайно знаменательно. По своей природе, вкусам и расчётам сын Иуды только фактор и ничто иное, как фактор. Он олицетворяет собой анормальную картину целой расы, которая, не производя ничего, обогащается работой других.

Иудейская газета есть апофеоз талмудического фактора.

Подстрекать ненависть, пробуждать злопамятство, раздувать огонь неприязни, проводить коварные толкования и срамные инсинуации, преувеличивать действительность, извращая её подлогами и отравляя иронией, наконец, потаёнными кознями держать людей в состоянии недоверия и вражды, раздираемых подозрениями и взаимно удаляемых обидами; вообще, доводить их до готовности броситься друг на друга — такова “либеральная” стратегия еврейской либо жидовствующей печати.

И эта характеристика верна, всё равно — идёт ли у евреев речь о народах или о партиях, либо о частных лицах. Во всём, безусловно, -дух раздора, шипящее, упорное, хотя и прикрытое лицемерием, отрицание милосердия и любви господствует в названной прессе и руководит ею.

Для полноты впечатления следует помнить твёрдо, что, действуя предумышленно, лукаво и целенаправлено, сыны Иуды выбирают наиболее опасное место в кирасе врага и отравленным кинжалом наносят удары именно сюда. Таков, между прочим, захват милым еврейством изданий для “семейного” чтения. Изобилуя порнографией, они, во всяком случае, являются органами кагальной агитации, ядовитым глумлением над всяким противодействием власти, сатанинской иллюстрацией к афоризму: dot veniam corvis, vexat censura columbasl… Не позабудем для примера хотя бы о торжестве Израиля по поводу открытия главной синагоги в Петербурге, причём этот зловещий для нас факт был прославляем журналом Нива (издатель Шлема Маркс) именно как начало новой эры в России, как благодеяние для русских людей…

Но этим дело не ограничивается. Рассчитанные на массовое распространение и между невежественными либо наивными слоями общества, ребячески доверяющимися печатному слову еврейской макулатуры “для семейного чтения”, тем с большим глумлением над благодушием простецов подрывают любовь к родине и святости домашнего очага, сеют политические и религиозные смуты[91].

Мы это видим, и все молчим!…

“Нынче, — свидетельствовал в своё время ещё Фихте, — читают не те книги, а лишь то, что о книгах пишут в газетах, и это усыпительное чтение, отнимая всякую сообразительность, всякую мысль, наконец, выражается в том, что публика теряет способность понимать что-либо”.

Даже еврей Лассаль проговорился однажды, заявив, до какой степени ничтожен интеллектуальный фонд тех, чьи понятия и убеждения фабрикуются газетами. “Для такого читателя нет уже надобности размышлять, учиться и вообще разыскивать какие-либо сведения. Он готов судить обо всём немедленно и совершенно уверен, что господствует над всеми проблемами”.

Еврей всё это понимает отлично. Он знает, что в его руках газета станет каббалистической силой, которая даст ему все средства влиять на общество, переделывать его по своему и низводить к такому состоянию, когда, не имея других понятий, мнений и чувств, кроме тех, которые ему диктуются, исповедуя лишь то, в чём его уверяют, преклоняясь только перед тем, чем хотят удивить его, и презирая всё, что в его глазах делают ненавистным, общество впадает в безучастие и автоматизм сомнамбулы перед её магнетизатором.

При аналогии — даже в размере контрибуции, уплаченной еврейству деньгами, то же, что и Франция в 1870—1 году, пережила, в сущности, за 1905—6 годы от иудейской прессы Россия, начиная с момента, когда банкиры кагала домогались у американского статс-секретаря Гея вмешательства в кишинёвский погром, где евреи были сами кругом виноваты[92] и куда, тем не менее, они собрали со всего света, по их же словам, более миллиона рублей, чего далеко не нужно было на помощь пострадавшим евреям (о пострадавших христиан и не подумали — по всему свету), но, несомненно, требовалось для подготовляемой уже с того времени (апрель 1903 года) “избранным народом” русской революции и вплоть до знаменательного ультиматума кагальных банкиров в Портсмуте о немедленном предоставлении сынам Иуды “равноправия”…

Столь беспримерное дерзновение рядом с коварным гвалтом сыновей Иуды на обоих полушариях и в параллель с фактом, что ещё весной 1903 г. всемирное еврейство знало о неизбежности для нас войны с Японией, не могут вновь не рассматриваться за доказательства того, что безобразия кагала по поводу событий в Кишинёве ничего, однако, экстраординарного не заключавших (бывали погромы вразумительнее), а также миллионный сбор, отсюда, тем не менее, проистекший, были устроены не только ради оплаты местных убытков иудейских, а с гораздо важной для Израиля целью — обеспечить предстоящее “освободительное движение” браунингами и бомбами, для забастовок, иллюминаций и экспроприации, вплоть до вооружённого бунта в Москве, равно как до образования евреями чуть ли не временного правительства, под видом “совета рабочих депутатов” в СПБ.

Когда “свободные” университеты окончательно перейдут во власть еврейства, и когда там будут открыты кафедры фабрикации общественного мнения, тогда, возможно, кишинёвский погром, его причины и результаты явятся образцом того, как в страшный, непоправимый вред стране, приютившей главные массы “избранного народа”, могут быть извращены либо злостно выдуманы в интересах кагала и международной клики пиратов-“освободителей” с предумышленной целью осквернить истину и возвеличит ложь, унизить Россию в глазах других народов и обратить поклонников талмуда в неповинных страдальцев…

Nescis, mi fill, — quantula prudentia mundus regatur!

“Co времени Магомета, — говорил Вольтер, — евреи не составляют нации. Следя за нитью истории этого народца, видишь, что он и не мог закончить иначе. Он хвастается тем, что вышел из Египта, как шайка воров, унося с собой всё, чем по-соседски снабдили его местные жители; он гордится, что в покорённых городах и сёлах не давал пощады ни старикам, ни женщинам, ни детям; он сам же начистоту выкладывает свою ненависть к другим людям. Восставая против всех своих властителей, он был упорно суеверен, жаден к чужому добру, жесток; он пресмыкается в несчастии, в счастье же зазнаётся. А если о характере народа можно судить по его молитвам, то и этим способом не трудно убедиться, что евреи были народом чувственным и кровожадным. Ясно, что если бы Господь Бог внимал их молитвам, то на земле не осталось бы никого, кроме евреев. Они ненавидели все народы и сами были презираемы ими. Непрестанно умоляя Бога об истреблении всякого, против кого они вознегодовали, подумаешь, что они просили именно об истреблении человеческого рода, за исключением себя самих, разумеется…”

Зная это не хуже нас, еврейство держит в своих руках прессу, явно торгует общественным мнением, везде и всячески затрудняет проникновение в печать чего бы то ни было себе враждебного. Конечной целью и блистательным идеалом такого чудного положения вещей явился момент “пяти свобод” в самой Москве, когда “по указу совета рабочих депутатов” решительно ничего не дозволялось печатать о евреях. Понятно, что это пока лишь pium desiderium. С окончательным триумфом иудейского “равноправия” мы вправе ожидать и полного осуществления предначертанной программы. Дабы не сомневаться, довольно почитать любую “освободительную” газету хотя бы в течении недели. Ни слова о евреях, а особенно об их проделках, и, наоборот, всё, что хотите о всём прочем. А уж какой-нибудь Григорий Распутин — драгоценнейший клад для “свободолюбивых” шаббесгоев, для кагально-кадетской “Речи” в особенности. Евреи не только ослабили, а в большинстве случаев уничтожили самую возможность разоблачений против себя и, одновременно, приобрели верное средство “начинять” умы гоев по собственному рецепту. Мудрено ли, что дирижёрство Иуды в прессе растёт с каждым днём, а публика, узнавая из газет лишь то, что выгодно кагалу, привыкает всё громче повторять: “однако, какие талантливые и прекрасные люди евреи?!”

Результаты, достигнутые еврейством по организации вооружённого бунта, устроенного во славу Израиля не где-нибудь, а именно в Первопрестольной, отсюда, главным образом, проистекают.

Вместе с этим, так как самая низменная периодическая пресса располагает наибольшими массами читателей, то и во всех других отношениях владычество евреев расширяется не по дням, а по часам. А если кто-нибудь дерзнул бы восстать против столь позорного рабства, голос “бунтовщика” или не будет услышан вовсе или же заглохнет в общем хоре жидовствующих либералов, бутербродных клеветников, подзаборных литераторов и всякого иного лакейства в “заведениях” сынов Иуды…

Принимая на службу христопродавцев, сыны “избранного” народа нередко ожидовливают их в такой мере, что подчас выдают им даже дипломы на звание “почётного обрезанного”, но неизменно презирают и, по возможности, держат их в чёрном теле.

Даже немецкие писатели жалуются, что чем дальше, тем, увы, всё более и более приходится им чувствовать гнёт еврейства. Тогда как начинающему иудейскому автору лежит скатертью дорога, немец видит, что для него литературное поприще становится всё уже и тернистее. Размножаясь неимоверно, еврейские редакторы, издатели и книготорговцы дают ход одним только своим соплеменникам, а немцев бьют и плакать не велят. Дерзновенный, осмелившийся пожаловаться или, что ещё ужаснее, неласково затронуть сам еврейский вопрос, подвергается херему, т. е. кагальному проклятию с тяжкими несчастиями, а то и с голодной смертью впереди. Та же участь грозит и всякому другому непокорному, будь это оперный певец, коммерсант или адвокат, одним словом, всякий, с кого еврейские факторство и газетный шантаж признают себя в праве требовать дани.

Не исключение и великие мира сего. Знаменитые люди и выдающиеся депутаты парламентов, министры и правители без замедления убеждаются, что чем выше поднимаются они по социальной лестнице, тем чаще и чаще перебегают им дорогу евреи. За примерами ходить не далеко.

Со своей стороны, мы припомним хотя бы столь раздутый еврейскими газетами юбилей Антона Рубинштейна и как-то незаметно промелькнувший юбилей Глинки. На открытие статуи Рубинштейна в петербургской консерватории было совершено, между прочим, целое паломничество из московской консерватории во главе с её директором Сафоновым во главе и, наоборот, как скромно и уныло прошло открытие памятника Глинки!…

Чего же вы хотите, когда сам Рубинштейн Глинки не понимал?!… Но дабы вполне уразуметь, каков авторитет “самого” разве не достаточно иметь, например, в виду, что оперой этого еврея клятва Демона “не постигается” в свою очередь, и что, вообще говоря, стихи Лермонтова без музыки Рубинштейна неизмеримо прекраснее, чем с этой музыкой.

Не даром в главном зале той же московской консерватории, где собираются тысячи людей, всякому предоставляется собственными глазами убедиться, какова сила евреев в столице России. На самом верху арки, перед главной концертной эстрадой, блещет в золотой оправе горельеф другого Рубинштейна — Николая, а наш Глинка опять помещён лишь сбоку, с Моцартом, Бетховеном, Чайковским и другими гениями музыки, представляющими как бы лишь свиту помянутого сейчас крещёного иудея, хотя он гораздо больше прославился любовными похождениями и картёжной игрой, чем своей довольно обыденной игрой на рояле. Не худо спросить у евреев крещёных и некрещёных, дозволила бы иудейская пресса, скажем, в Иерусалиме, поставить Глинку на место Николая Рубинштейна?… А у нас, чего доброго, готовы превознести Надсона выше Пушкина и Лермонтова.

Сама судьба, повидимому, издевается над нами. Возьмите демонический облик мраморного Антона Рубинштейна, как его изобразил, сильно польстив этому, впрочем, действительно злому еврею, художник, и каким гостиннодворским лабазником выглядит на своём пьедестале глубокоскромный, но воистину великий русский человек Глинка!?…

Когда же в своём дерзком намерении повелевать всем иудейская пресса встречает мужественного противника, которого ни обойти, ни поработить не в силах, она заливает его помоями всяческой скверны, засыпает угрозами и зовёт проклятия не его голову. А если убедится, что и это не помогает, она берётся за наихудшее — замалчивает своего недруга, самую же полезную его деятельность окружает гробовым молчанием. Кто не покорен еврейству, тот не смеет идти на какое бы то ни было общественное поприще, а тем паче — на государственное, если не хочет отравлять жизнь самому же себе.

Объективное исследование темы и разыскание истины ни в каком случае не входит в задачу кагальной печати. Вот почему она низводит всякий вопрос на почву личностей и не успокаивается до тех пор, пока “не согнёт” по наущению талмуда “израильского супостата в дугу”. “Дорого стоящий друг и неудобный враг” — таков её девиз.

5. Наряду с “либерализмом”, у еврейской прессы есть и другая приманка, это лесть национальным иллюзиям.

Пресса не только ласкает их, нет, она старается пробудить, вызывая их к жизни и раззадорить их. Подделываясь под голос патриотизма и затевая всеобщую суматоху, она изощряется в том, чтобы тот или иной, ещё дремлющий или едва только нарождающийся, национальный самообман возвести в непоколебимое верование всех и освободить от каких-либо возражений благоразумия. Просматривая иудейские газеты, можно подумать, что в них-то и бьётся сердце народа, что лишь они одни являются знаменосцами его исторических задач, самых заветных его упований. Как и сам иудаизм, подчинённая ему пресса живёт замешательствами в обществах и анархизмом в идеях. Её прямая выгода поддерживать распри, волнения и беспорядок уже потому, что число подписчиков возрастает именно по мере развития социальных бедствий, а в особенности революций и войн.

Чужие слезы и кровь — благодать для еврейства.

Подбор “сотрудников”, как и другие технические подробности газетного дела не затрудняют иудея. Он сумеет вынимать деньги, пустив “заведение” в ход, разбарабанивать его в розницу, выжимать всевозможные выгоды; привлекать читателей, подзадоривать их любопытство; пропагандировать, одновременно презервативы и “правовой порядок”; раздувать свободу от совести, рекламу и шантаж; захватывать объявления, приобретать покровительство влиятельных лиц и срывать субсидии; утилизировать на пользу себе и соплеменникам общественные течения; подбрасывать пищу самым нездоровым капризам толпы, курить фимиам половым инстинктам… В одно и то же время он “допускает покупать себя” и сохранять ореол независимости. Не чужды ему, наконец, и тайны такого вероломства, когда он способен кадить одной рукой и заливать помоями другой. Одним словом, его опасаются и ему платят…

Жид брехнёю живе та все за нас тягне!

Разве франкфуртский еврей Мендель Кох, превратившийся в американца “Кука”, не “открыл” Северного полюса и, к справедливому возмущению Пирри, не принимал опереточного поклонения авгуров науки в Копенгагене?!…

С особой яркостью эта брехня олицетворяется в еврейском газетчике, всё равно, будь он главным редактором, которому доступны кабинеты министров, либо самым “лапсердачным” репортёром. Оба принадлежат к одной фауне и связываются родственными нитями. Различия, их отделяющие, ничто иное, как стороны одного и того же характера, проявления той же самой природы. Между олимпийской заносчивостью первого и лакейскими улыбками второго проходит двоякая, восходящая и нисходящая цепь. Удача, деньги и влияние быстро дадут грошовому репортёру надменную повадку, когда он “redacteur en chef”, и наоборот, при неудаче этот последний также скоропостижно вернётся к льстивым заискиваниям “лапспердачного” времени.

В своей же совокупности, евреи-публицисты являют собой винегрет талмудического пролазничества, самомнения и шарлатанства, рассчитанных единственно на кутерьму балагана и на тупоумие жадности.

До какой же степени они сами принимают себя всерьёз?

Увы, самый внимательный анализ не дал бы ответа. Суетное безумие и дух лжи сопряжены в них столь неразрывно, что подчас нельзя определить, где кончаются галлюцинация и где начинается плутня. Но, живя в атмосфере обмана, они стараются симулировать действительное знание. Им известна вся подноготная государственных людей мира. Они стоят начеку в любых движениях партий и среди всяких колебаний общественного мнения. Они посвящены в тайны всех кабинетов земного шара, да и ничто вообще не может укрыться от безошибочности их сведений и неподражаемого апломба.

Не пытайтесь возражать, они закидают вас именами и цифрами с ловкостью ярмарочного фокусника и с точностью готского альманаха. Но и поостерегитесь доверять им, потому что вам же будет стыдно за наивность, с которой вы поддались мистификатору, излагающему свои имена и цифры наобум.

6. Не смотря, однако, на всё изложенное, иудейские журналисты, каков бы ни был их ранг, обуреваются странной, безумной идеей: они якобы уполномочены повелевать всем.

Сопротивляться им или же не испрашивать у них инвеституры -такое оскорбление их верховного права, которое пощады не заслуживает. И никогда самая ужасная бомбардировка и смертоноснейшие залпы митральез не сравняются с яростью жидовских чернил. Все животные дьявольской мифологии, от дракона с огненным хвостом до скорпиона с отравленным жалом, здесь принимают участие.

Последовательности для еврея не требуется. Логика пригодна разве для арийцев, а они, семиты, — существа высшего порядка, свободно парят над столь явно вульгарными требованиями. Они меняют алтари с изумительной развязностью, а самый переход совершается быстро, без ложного стыда и вне излишних нюансов. Да и к чему эта комедия?… Разве нельзя, когда понадобится, выдать новое за старое, а старое за новое?!…

А, может быть, евреи не так уж виноваты. Не сравнивал ли Пушкин, так называемую, публицистику с чисткой отхожих мест?!…

В глазах иудейских литераторов, газета есть отрицание нравственного воспитания общества. Не дружбу и согласие, а раздор и ненависть посевает она. Демоны разложения и погибели, евреи прикрываются контрабандным флагом либерализма, но фальсифицируют всякую свободу либо идею, к которой прикоснутся.

Напрасно стали бы вы ожидать от иудейской прессы благородства мнений, беспристрастия в оценке событий, спокойствия выводов, она обращается лишь к злостным вымыслам и самым отвратительным побуждениям. А когда еврейская газета пытается скрадывать саму себя, подделывать всеумеряющий разум или разыгрывать роль мудрости-умиротворительницы, она запутывается в тенётах собственных хитросплетений и, вопреки всем изворотам, обнаруживает неизгладимые язвы разврата на своём лбу.

Приёмы её — пути обмана, а её искусство — свистопляска наглости. Она разлагает, разменивает на мелочь общественный разум; унижает беспристрастие, осмеивает справедливость; учит относиться презрительно к самым почтенным деятелям, разве они ей не по нутру; изгоняя у читателя здравую мысль и самосознание, она заменяет их наглым шутовством и маниакальным возбуждением, во всех сферах разливает беспокойство, нервирует, отравляет, сбивает с толку, сеет раздор и разврат.

Сам стиль еврея удивительно приноровлен к газете.

Надменное пренебрежение ко всему нееврейскому и при одном слове “чеснок” — лицемерные вопли о религиозном преследовании; напыщенность сарказмов и ядовитая горечь обид; преждевременность криков победы; заносчивые и нелепые утверждения; “открытия Америки” с ярмарочным треском и шумом; дерзость вымыслов, лакейская пошлость увёрток и ябедническое пройдошество; бешеное пристрастие к клевете, истерическое нахальство и шутовская дурь придают всему, что пишет еврей-журналист, какой-то осатанелый дух и вместе — опереточный блеск, нечто, надо сознаться, патологическое и заразительное.

Вообще же говоря, психология иудейской прессы может быть кратко выражена в трёх словах: ненависть, ложь и невроз.

7. Как же могло произойти, чтобы столь гордая и великая “шестая” держава продалась иудейству, попала в рабыни к кагалу?

Причина в том, что с одного конца Европы до другого неотразимо и во всеуслышание биржа и пресса обвиняются в сокровенной, но незаконной и вполне излишней близости, а если правда, что еврейство в своих сетях держит всё христианское общество, то, без сомнения, вина лежит в тех соблазнах, которыми иудейская рука “пускает зайчиков” перед глазами прессы, ставшей одним из неодолимейших агентов талмуда.

Степени падения, сознательно или бессознательно, здесь могут быть весьма различны, но в общем это не изменяет вопроса.

И если уже пятьдесят лет назад “Journal des Debats” был официальным представителем биржевого феодализма, изрекавшим номинальному правительству Франции волю еврейства, то что же сказать о настоящем “купоно-обрезывательном” времени?!…

Цинически посягая на другие религии и их священнослужителей, а в особенности не зная меры презрения к христианству, кагальная пресса никогда не заикается, однако, ни о воровских проделках “старейшин многострадальной синагоги”, ни о талмудической профессии раввинов. Параллельно с ним, напрягая весь яд своей “раздавленной желчи” против всякого непокорного еврейству, а также на гибель государственного строя и лиц, его оберегающих, жидовские газетчики почитают учреждением для себя священным исключительно биржу и упорно замалчивают самые вопиющие злоупотребления общественным доверием со стороны банкиров, как и совершаемые ими подчас денные грабежи.

Наряду с этим мелкая пресса Израиля живёт порнографией и рекламой, а газетные удавы промышляют шантажом, иной раз оплачиваемым в скандальных размерах, как это бывало спорадически по Панамскому делу, равно как при колоссальных плутнях учредительства в Германии за счёт французской контрибуции, на пути добывания концессий либо устранения выкупа железных дорог в казну и хронически при заключении государственных займов, да ещё отнюдь не одними только “экзотическими” странами.

Независимо от сего, и малые, и большие органы иудейской либо иудействующей печати служат, преимущественно, загонщиками “дичи” для биржевых “охотников”, по “звонким”, разумеется, мотивам, содействуя как при учредительстве новых предприятий и выпуске дополнительных акций для расширения старых, так равно для осуществления других гешефтов, а засим и в интересах биржевой игры вообще. Обманы этого рода, воочию направленные на обездоление многих людей одновременно, к сожалению, за редкими исключениями остаются без наказания. Боязнь повредить бирже, ставшей чуть ли не высшим государственным установлением, наряду с трудностью уловить и доказать преступление, являются тому обыденными причинами. Проистекающая отсюда деморализация, как результат потери уважения к честному труду и смешения понятий о правом и неправом, захватывая всё более широкие круги общества, выражается в безнадёжности и варварстве, на почве которых расцветают отчаянные учения нашего времени. Конечные же результаты должны быть, со временем, настолько грозными, что, невзирая на весь ужас переживаемых событий, едва ли могут быть теперь предопределены.

8. Дочь обмана и лести, реклама есть одна из первооснов еврейского могущества. Гений рекламы кажется ещё более присущ израильтянам, чем гений лести. Во всяком случае, они подняли её на степень совершенства. В том виде, как её применяют евреи, реклама есть искусство овладевать мыслью через глаза и уши, подавлять разум назойливостью и гвалтом, сбивая с толку сообразительность, вообще огорошивать неуловимыми сочетаниями в калейдоскопе лукавства.

Многошумная и увёртливая еврейская реклама подчиняется, однако, трём принципам. Надо, во первых, трезвонить во всю; затем надо бить ударом за удар, не переставая, и, наконец, необходимо колотить с разных сторон одновременно.

Что же касается методов и средств, то разнообразие исключает самую мысль о их перечислении. Как бы то ни было, финансист, купец, медик, изобретатель et tutti quanti обязаны ей каждый своими лучшими успехами и главной добычей золота, которое ухитрились собрать.

Впрочем, реклама — не последнее слово газетной премудрости.

За рекламой следует высший курс, именуемый шантажом.

Трусы, низкие интриганы, вообще те, кто ещё плавает мелко, те действительно живут рекламой. Нахалы же, вполне освободившиеся от стыда, отважные евреи кормятся шантажом.

“Один издатель большой газеты, — рассказывает Дрюмон, — из почётной фамилии, блестящий собеседник и умница радушно принимаемый в салонах, любил иногда в кругу приятелей поболтать о своём житье-бытье. Есть две системы, — говорил он, — реклама и шантаж. С своей стороны, я считаю унизительным и постыдным злоупотреблять доверием публики посредством лживых реклам и разорять отца семьи, полагающегося на то, что я пишу. Что же касается шантажа, то он совсем не внушает мне такого отвращения. Я нахожу вполне естественным заставлять пиратов делиться со мной их призами”.

И наш герой поступает, как говорит. Это именно он (редактор “Temps” — Гебрар) оборудовал дельце, ставшее притчей во языцех. Он сорвал с “Панамы” 160.000 франков, так сказать, одним махом…

“Евреи, — продолжает Дрюмон, — завели у нас нравы бедуинов, и если вы хотите уразуметь положение нынешней прессы, то необходимо вообразить себе ряд сцен, которые могли бы составить изрядную пантомиму для театра “Chat Noir”.

Благодаря лживой рекламе, вовлекшей ротозеев в западню, биржевик, учиняя баранту, “перехватил у своих ближних малую толику барашков”. И вот он идёт в путь-дорогу со своей добычей, однако же, не без оглядки, так как ему предстоит ещё миновать теснины Атласа, то бишь, линию блестящих бульваров (где, главным образом, помещаются в Париже редакции газет, в большинстве, разумеется, еврейских). Здесь он и даёт выкуп…

И так реклама предшествует, а шантаж следует за счастливым финансистом.

Но и сами банкиры не дремлют. Особая, прирученная, биржевая пресса трубит им хвалу, заранее провозглашая победу. Другие газеты, “псковичи”, сгоняют на бойню дичь, наконец третьи, друзья Haute Banque, “подмадеривают” предприятие и рекомендуют своим клиентам не прозевать подписки…

А он — дирижёр трагикомедии, капельмейстер спектакля что делает, где пребывает?! Поспевая всюду, он управляет манёврами; с решимостью главнокомандующего, обнимает весь ход операций и поспевает всюду, обо всём заботится, один словом, его деятельность затмевает на время всё вокруг…

9. Картина пустозвонства и всезнайства, во всяком случае, изменяется, когда речь заходит о наживе сынов Иуды за счёт легковерия гоев.

Здесь мы уже встречаемся с художественным творчеством кагала. Здесь раскрывается в особенности тот факт, что когда правоверный талмудист мошенничает “не за страх, а за совесть”, он тратит столько же любви, как и птица, вьющая гнездо. Здесь наблюдается воочию трогательное единство всех трёх разновидностей “вечного жида”.

Что же касается существа “операций”, то, будучи рассчитываемы на ограблении масс и, тем не менее, являясь для уголовного суда недосягаемыми, они служат образами ненаказуемого мошенничества точно так же, как безнаказанной остаётся направляемая к деморализации тех же масс чрез отраву их духа, кагальная либо шаббесгойская печать, пособничество которой на указанной территории необходимо. Наряду с неизменностью существа пребывают, в свою очередь, тождественными способы и приёмы, разве слегка интонируемые по отношению к обыденной публике, с одной стороны, и народам либо правительствам, с другой.

Пример Франции ясно показывает, что чрезмерная задолженность государства влечёт его под власть евреев, а в частности, больших банкиров Израиля (Haute Banque), владык денежного рынка. Правители и политические лидеры вынуждены считаться с ними. Государственный долг стал в наши дни одним из важнейших факторов политики, а биржевая знать считает себя вправе говорить на равной ноге с каким бы то ни было правительством. Если владыки биржи ещё не диктуют своих законов стране, то они тем паче не принимают велений от неё. Малейшая же размолвка сделала бы их опасными. В несколько дней, например, понижение ренты предупредило бы правительство о необходимости вернуться к “исполнению долга”. И едва ли потребовался бы второй урок, так как и сама публика не замедлила бы пристать к банкирам.

Успех бывает тем более блестящим, чем шире иудейские финансисты двигают в дело свои международные ресурсы. Много воды утечёт, пока люди поймут, что в Гобартстоуне (на Вандименовой земле) и в Архангельске, на островах Тристан д'Акунья и в Москве, в Берлине и в порте Елизабет (Бердичев на юге Африки) кричит через газеты, хотя и на разных языках, но один и тот же еврей, как и вообще говоря, нет двух либо нескольких или многих евреев, а существует именно и только один еврей, но лишь отпечатанный в миллионах экземпляров. Вот почему теперь так удачно, без промаха охотятся биржевые удавы и акулы во многих странах попеременно. Большая, рассчитанная на сенсацию, передовая статья венской газеты и такая сокрушительная телеграмма из Лондона, которая сводит с ума биржу в Париже находятся в столь же неразрывной связи, как и всевозможные другие иудейские проделки, неизменно концентрируемые в одну точку, под гнётом которых обманутый и задавленный общественный разум уже не в силах противиться, и сам сдаётся в плен. Правда, банкир-победоносец, как “добрый хозяин”, сам окажет “милость” и выпустит пленника на свободу, но, конечно, взыскав свои “убытки”.

Никак ведь отрицать нельзя, что где на первом плане евреи, там и наибольшая испорченность. Это основной факт всякой истории и любой географии. Разумеется, можно было бы спросить себя, каким же образом и в духовной и в материальной жизни всё это может так долго продолжаться, а нередко и торжествовать? Но среди лжи и предательства, как учит и область естественной истории, в борьбе за существование почти всегда одерживают верх более крупные, злостные и дерзновенные плутни. Да и на земном шаре дело неизменно обстояло так, словно сам дьявол сеял негодные, ядовитые травы. Причём, если их не пропалывать вовремя, они повсюду распространяются быстрее полезных…

10. “Как только эмансипация была добыта, — свидетельствует Марр,инстинкт предписывал упрочить и укрепить её. Это могло быть сделано только путём газет и митингов. По обоим направлениям жидовство хлынуло, как бурный поток. Оно сразу показало себя свободным от всяких предрассудков. Евреи доходили до саркастической над самими собой иронии, но не разрешали этого гоям… Забирая в свои руки печать, иудаизм постепенно закрепощал и людей мысли. Ежедневная пресса не замедлила сосредоточиться в руках евреев, а они сделали из неё предмет спекуляции и промышленности. Еврейский же индустриализм этого рода превратился в самый тривиальный из сортов торговли. Спекулируя на страсти толпы к сплетням и скандалу, сыны иуды нашли многочисленную публику уже “препарированной” к ожидовлению. Почва была подготовляема целыми веками еврейского реализма. Таким образом, жидовство стало диктовать общественному мнению христиан. Никакой взгляд, отличный от жидовского, не находил места в печати. Мы можем глумиться над папой либо острить вовсю над протестантизмом, как и над собственным правительством, но одного термина “пейсы” довольно, чтобы обвинить нас, немцев, в религиозной ненависти… Когда, с позволения сказать, разразилась “культурная борьба” (Kulturcampf), еврейство ещё в 1848 г. отрешившее германский народ от печати, не только вмешалось в нашу конфессиональную распрю, но забрало её в плен целиком. Ушатами выливались еврейские помои на улътрамонтан. Тем не менее, кагал запрещал даже враждебные католикам статьи, коль скоро они затрагивали сынов Иуды…”

В награду за равноправность, дарованную нами еврейству, — в свою очередь, заметил при всеобщем одобрении с парламентской трибуны известный депутат Рейхеншпергер, — мы, германцы, встретили лютую вражду и преследование со стороны тех же евреев. Иудейская печать во всех сферах превзошла всякую меру оскорблений, нанося их нам с адским цинизмом и преднамеренно сосредоточивая против наших священнейших чувств и интересов”.

Но дело обстоит так, без сомнения, не в одной Германии.

Параллельно с изложенным, кампания немецко-иудейской печати на погибель Франции в ужасающий год (1870), “annee terrible” — второй бесподобный пример.

Какой ураган презрения, диких сплетен и всякой скверны был изрыгаем кагалом по заказу Германии?… Кто нарисует картину горя, издевательств и оскорблений, нанесённых пресмыкающейся гадиной? Кто опишет весь смрад биржевой клеветы?!…

11. Действительно, величайшей, быть может, неправдой на памяти истории представляется монополия в обработке еврейством прессы. Открыв колоссальные фабрики по производству общественного мнения, сыны Иуды нагло перевернули понятия людей вверх дном. Истину они выдают за ложь и провозглашают ложь истиной. Принуждая своих противников стать немыми, они либо гробовым молчанием окружают опаснейших из своих супостатов, либо свирепо и бесчестно затравливают их.

Завладев телеграфными агентствами и конторами объявлений, евреи повелевают круговоротом как нравственных, так и материальных ценностей и в самом корне подрывают существование враждебных себе газет.

Наряду с этим, еврейство само стало “делать историю”. Во всех центрах Старого и Нового Света: в Петербурге, Берлине, Вене, Париже, Лондоне, Риме, Токио, Нью-Йорке и т. д., международный газетный кагал образовал свои отделения, именуемые “союзами иностранных корреспондентов”. Они заполняются и управляются сынами Иуды. Функции этих подотделов всемирного кагала заключаются в том, чтобы скрывать события и течения, вредные для иудейской политики, и в то же время создавать фикцию повсеместного торжества антигосударственных, антихристианских и антимонархических идей. Для иллюстрации возьмём хотя бы такой факт. Проект так называемого “Dreikaiserbund” или “Союза трёх Императоров”, о котором еврейская пресса говорит пока лишь под сурдинку. Тем не менее, он является настоящим пугалом, нарушающим сон и покой иудео-масонского мира. Никогда ещё подозрительность и ненависть международно-кагальной печати к будущему союзу не достигала таких размеров, как в настоящий момент. Боязнь, чтобы нынешний союз, за выходом из него радикально-социалистически настроенной Италии, действительно не превратился в столь опасный еврейству Союз трёх Императоров, могущий положить предел анархо-коллективизму и реставрировать монархический принцип в Европе, заставила интернационально-жидовскую печать мобилизовать все свои силы с целью дискредитирования и предотвращения роковой для сыновей Иуды комбинации.

Сама внешность, придаваемая политическим событиям иудейской прессой, чрезвычайно своеобразна. Впадая под еврейским пером в состояние какого-то нервного маразма, политика кажется управляемой как бы лихорадочными ударами бича. Эпилептическая, точно одержимая конвульсиями, израильская печать будто едва успокаивается от одного действительного или выдуманного ею же кризиса до другого единственно для того, чтобы собраться с силами для новой суматохи.

И какие всё кризисы! Какой азарт! Сколько зловещих туч на горизонте!…

Подумаешь, вот-вот грозный вулкан разверзнется и в невиданном крушении исчезнет целый мир…

Но вот наступает утро, и всё миновало… Сияя от радости, те же самые жиды-газетчики трубят, что никогда ещё мир не был так обеспечен, а стада читателей, которых не далее, как вчера еврейские вопли ужаса приводили в беспамятство с наслаждением взирают, как горизонт светлеет, тучи рассеиваются и буря уходит прочь…

Таким образом, в балагане человеческого легковерия, кагальная пресса играет роль колдуньи, изменяющей течение времён по своему произволу, вызывающей громы и молнии, когда ей понравиться, или приказывающей им умолкнуть, когда она пожелает.

В роковые же моменты истории, например, в дни войн и революций, свистопляска её преобразуется уже в настоящий шабаш ведьм. Тогда целые потоки лавы изливаются за пределы кратера, все преграды рушатся, и волны океана смывают всё живое!…

12. Оперируя с художественной законченностью, еврейство по мышляет уже не о тирании исключительно экономической, а о всесто ронней и безграничной, но при этих условиях оно не может не созна вать того, что если подобное владычество и мыслимо, то разве через захват социальной сферы в полном объёме, от одного её полюса до дру гого наряду с монополией господства умственного и политического. Лишь материально повелевая богатыми и бедными одновременно и рас полагая как источниками питания общественной мысли, так и теми средствами обуздания, которые даются властью, иудейство в состоянии рассчитывать на действительность и безопасность своего деспотизма. Таким образом, биржа, пресса и политика, переплетаясь взаимно, долж ны все вместе принадлежать Израилю.

Отсутствие между ними размежевания, черезсполосность и даже превращение одной в другую — неизбежные элементы иудейского триумфа.

Изложенное очевидно, а потому не требует дальнейшего анализа.

Позволительно, однако, сделать ещё некоторые замечания.

Как нами уже замечено выше, корпуса еврейской прессы стоят наготове, чтобы за надлежащую плату выступить за всякое дело и против всякого дела. Иноплеменники вправе знать единственно то, что дозволяется кагалом. Истина есть всё, что выгодно евреям и только пока выгодно; остальное ложь.

Иудейская пресса непогрешима, а потому непререкаема.

Нет власти, которая требовала бы более беспрекословного повиновения. Наряду с кагальными политиками, иудейские газетчики почитают себя недосягаемыми избранниками. Приурочивая своим талантам государственное провидение высшего порядка, они являются и существами необыкновенными. С их точки зрения, они лишь диктуют свою волю миру, а оба полушария обязаны им повиноваться. Па своём троне гордыни сам Сатана едва ли окружает себя большим величием и, пожалуй, взирает на вселенную с меньшим пренебрежением.

13. Размышляя об иудейской прессе, Евгений Дюринг приходит к следующим выводам.

“Наравне со многими иными, скромные евреи задумали прежде всего использовать великую французскую революцию и даже саму идею о правах человека в целях кагальной безопасности. Свободу в той мере, какая стала им доступной, они ограбили для расширения собственного господства. Какую бы роль ни приходилось играть им в этой области, неизменным ядром их деятельности было факторство в иудейских видах. Афишируя либерализм и равноправие, они ввели в публицистику ганделъ политическим и социальным идеям, творцами которых были другие. Проникая на службу партий, они разносили чужие пароли и распространяли программы, взятые напрокат. А где им удавалось выступать деятелями, например, в функциях представительства, там они вели переговоры и относились к правам общества, как будто совершали вексельные сделки. Но эти векселя были выдаваемы не иначе, как под условием хорошего гешефта, и пока эгоистические выгоды еврейства требовали серьезной оппозиции, поведение сынов Иуды ещё кое-как согласовалось с действительными требованиями свободы. Здесь и лежит корень того, что само арийское общество временно пленилось этим жидовским служением ей. Но истинному благу народа и решительным стремлениям к справедливости иудаизм оставался неизменно враждебным, а в итоге разрушал все партии, которым вешался на шею.

Посему и разочарование арийцев наступало быстро. Десятилетия 1860—1880 гг. представляли уже яркую картину. Укоренившись, сыны Иуды не замедлили показать себя ревностными агентами и песнопевцами политического рабства. Сейчас они и сами чувствуют, что слишком раскрыли свои карты. Им хотелось бы предать столь недавнее прошлое полному забвению, а следовательно, чтобы оно замалчивалось и гоями. Кагалу было бы в особенности приятно, чтобы о его членах перестали говорить, как о жидах…

Дать надлежащую оценку всему испорченному евреями, хотя бы за означенные десятилетия, возможно, лишь обратив внимание на два обстоятельства. Во-первых, пресса всё очевиднее делается орудием политики, притом не одной политики партии, чем она была всегда, а и политики правительства. Во-вторых, евреи стали обладателями газет и вообще всякой периодической печати, посредством которой, большей частью незаметно, они руководят и опекают публику.

Газеты — род биржевого дела. Они перешли к евреям не только в целом, но стали предметом купли-продажи и в подробностях услуг. Газетное ремесло, как легчайшее, повсюду привлекало к себе иудейскую расу ещё потому, что ближе подходило к её дрянным качествам и пошлым запросам. Испорченность — магнит, который неизменно притягивает к себе еврея. Но порча, которую сыны Иуды создают сами, охватывает лишь часть того, что, примыкая к уже загнившей среде, они усиливают и доводят до невиданных прежде размеров. В прессе мы наблюдаем, быть может, опаснейшее проявление факта, что вмешательство иудеев в обман или плутню производит такой же эффект, как влияние тропического климата на полярную растительность.

Кагал управляет этой прибыльнейшей “собственностью”, применяясь к обстоятельствам и положению рынка. Раз является требование на безнравственные услуги прессы, евреи открывают настоящие скачки, и спросу начинает быстро отвечать предложение. В награду одному Израилю достаются пальмы, или, говоря не столь экзотично, крупные барыши. А уж он по команде своих “мудрецов” готов на всё, ибо рабья служба окоченелому авторитету есть древнейший элемент иудейского строя, настолько же древний, как и неудержимое у евреев стремление к золоту и серебру египтян. Alliance Israelite немедленно образует цепь кагалъных сообществ, которые дают всеобъемлющему и всеобвивающему гению еврейства такое направление, чтобы восторжествовали затеи лишь его собственной расы.

Если бы не встречалось руководителей государственной политики, которые, ангажируют евреев, заказывают им “работу”, то было бы невозможным и такое явление, когда сыны Иуды дают тон почти всей печати. Так нами же самими созидается иудейская эра с фальшивой внешностью либерализма. Но пользоваться еврейскими газетами, словно каким-то оспопрививанием, дабы сделать в народе господствующим то, что хотелось бы видеть — недобросовестная и опасная игра. Раз фабрикация общественного мнения, т. е. хазука направляющих сил в обществе, являются замыслом и самого Израиля, не дело государственной власти оказывать ему покровительство”.

14. Таково общее положение вещей. Сознавая, что проблема о еврейской и шабесгойской печати изложенным только намечена и при том единственно в общих чертах, мы, тем не менее, вынуждены оставить её и перейти к дальнейшим предметам исследования согласно плану работы, задача которой исключает более продолжительные остановки на темах для нашей цели второстепенных. Как бы, однако, ни было, мы, не рискуя сделать ошибку, можем сделать, по крайней мере, два существенных вывода в экономической и политической областях неразрывно связанных в наши дни.

И в прессе, и в политике евреи обнаружили только одно искусство — направлять массы гоев для подчинения их маневрам крупных монополистов в Израиле, акул и удавов биржи… Отсюда понятно, что и сам песнопевец тайны Азии (Asian mistery) д'Израэли в конечном счёте, отдавал предпочтение такому государственному строю, где роль парламента, а стало быть и его власть, перешли бы к прессе, еврейской, само собой разумеется…

Б. Жид биржевой

Кто способен удвоить свой капитал в течение года, тот заслуживает быть повешенным двенадцатью месяцами раньше.

Итальянская пословица

1. Переходя от всего указанного к той разновидности Агасфера, которая ныне известна как еврей биржевой[93], мы должны без колебаний признать, что она представляет собой самое яркое выражение, так сказать, квинтэссенцию иудаизма. Очевидная сама по себе, мысль эта подтверждается такими авторитетами, как Лессинг и д'Израэли. Взяв чуть ли не всеведущего и безупречного человека, дав ему, однако, в руки лишь “главную книгу” (Grossbuch) и ключ от банкирской кассы, а затем украсив изрядным лапсердаком, оба помянутые автора говорят: “Вот истинный еврей!… — Натан Мудрый Лессинга и пресловутый хранитель Азиатской тайны” (Asian mistery), банкир Сидония, — герой романов Биконсфильда, изготовлены по указанному рецепту. А что взгляд этого рода совпадает с иудейским, тому доказательством служит как чистокровность еврейства в Вениамине д'Израэли, так равно, если не еврейское же происхождение, как утверждает Дюринг, то не малая задолженность Лессинга у детей Израиля…

Талмуд же, в свою очередь, повествует, каким образом, не занимаясь ни торговлей, ни комиссионерством, успел, однако, нажить крупное состояние величайший из пророков Израиля. Разрезывая бриллиантовые доски, на которых Иегова пальцем начертал десять заповедей, Моисей ловко прятал осколки, а затем выручил огромные деньги от их распродажи…

Не бесполезно сверх того напомнить, что для еврейства проценты являются лишь естественным благоуханием капитала.

Правда, уже Бисмарк полагал, что из невозможности для еврея стать чиновником ещё не следует, что он должен быть ростовщиком, но сыны Иуды столь же вправе думать, что, в обеспечении кагального господства ничто не мешает им требовать обоих этих званий совместно, когда это угодно старейшинам “многострадальной” синагоги.

С другой стороны, ещё в древности справедливо указывали на полное отсутствие у иудеев того, что составляло нравственное величие и неодолимую силу духа в Риме. Источником и основанием его владычества над миром представлялась verecundia созидателей римского государства. Под данным термином разумелось всё, что есть беззаветного, мужественного, самоотверженного в сердце человека. Но именно этих качеств и нет у сынов Иуды. Как нами было отмечено выше, рыцарское благородство и сердечная простота — такие понятия, которые для евреев непостижимы и не встречаются в их среде. Раса, кровь, текущая в их жилах противятся всему, что мы, арийцы, называем долгом чести и великодушия. Как насыщаемый морской солью береговой песок, с каждым приливом, поглощает всё новые и новые дозы соли, так и отравляемая талмудом еврейская душа с каждым поколением пересыщается идеями талмуда всё с большей силой. Столь сродный арийскому духу идеализм, безусловно, чужд еврею и он ненавидит его у других. Он насмехается над всяческими идеалами, или, по меньшей мере, норовит выставить их в шутовском виде. Цинизм издевательства над самой возвышенной деятельностью гоев — лучшее для него торжество. Вообще же говоря, “Quint-Essenz der Shelmerei” у евреев такова, что решительно не знаешь, каким её образцам следовало бы отдать предпочтение?…

Возьмём, тем не менее, к примеру, хотя бы кое-что из фактов, раскрываемых на наших глазах.

Приняв католицизм, прусский еврей и агент Бисмарка, Бауэр, успел не только стать духовником императрицы Евгении, но и главным священником французской армии; устроив игрой на самомнении Евгении такой дивертисмент, как франко-прусская война 1870—1871 гг., оказался в Брюсселе антрепренёром оперетки, и, наконец, женившись в Австрии на богатой еврейке, всенародно заявил через лейб-орган кагала “Neue Freie Presse”, что отрекается от христианства навсегда. Корреспондент “Times” Бловиц на вопрос королевы румынской о его национальности отвечал, что, “родившись в Богемии от израильских родителей, он пишет из Парижа на английском языке pour le roi de Prusse.” Мещанин из крещёных евреев Михаил Семёнов проник в С.-Петербургскую духовную академию и даже в сан архимандрита, затем, уже с этим званием, перешёл в коноводы иудейской революции. Будучи расстрижен, он обратился в старообрядчество, где с бесподобным пронырством стал епископом но, вместо Канады оказался в Саратове, а здесь, подписываясь титулом епископа, профанирует и этот новый сан как автор разухабистых статей в “освободительной прессе” местного еврейства. Об известном в Петербурге старообрядческом священнике Волощуке, вторично перешедшем из католичества в православие, а ныне выступающим снова от имени старообрядцев в Ватикане, в Москве рассказывают, по сведениям “Нового Времени”, следующие забавные подробности. По происхождению Волощук — еврей. Служа в полиции, он в Волынской губернии обратил на себя внимание архиепископа Антония, который посвятил его в диаконы. Не дождавшись места священника, он обратился в раскол и успел попасть на фабрику А. И. Морозова в Богородске Московской губернии, а там на средства Морозова же занялся изданием старообрядческих духовных учебников. Операция этого рода стоила, однако, Морозову слишком много денег и скоро вызвала к Волощуку такое недоверие, что ему пришлось удалиться. Тем не менее, он вслед за этим вынырнул в Громовской общине, где, т. е. уже в самом Петербурге, опять натворил немало дел. Тогда Волощук перебрался в католицизм и настолько подластился к епископу Цепляку, что получил он него антиминс и облачение. Затем, обманув, разумеется, и католиков, Волощук ещё раз вернулся в лоно православия и при торжественной обстановке даже произнёс покаянную речь. Не получив, к своему негодованию, вновь и диаконского сана, он решил бросить духовный мир и стал заниматься коммерцией, а когда и тут не повезло, паки объявился католиком. В заключение, он, на радость кагалу, рассудил соединить принадлежность к клиру и гешефтмахерство, а потому ещё раз перебежал к раскольникам… Казалось бы, Волощук побил все иудейские рекорды. Но “угнетённый” кагал смеётся над столь наивными предположениями.

Означенный выше и под именем Бернарда Мэмона столь прославившийся сын раввина из Месопотамии[94] Айзик Маймун занимался в Берлине порнографией и помаленьку приторговывал и революцией. Вместе с другим евреем, Срулем Герстманом, он издавал мемуары своих единоплеменников — “русских эмигрантов”, равно как печатал для сознательных пролетариев в России руководства по изготовлению бомб. Соблазнившись, видно, триумфом очаковского раввина, который при благословенном участии одного из парижских Ротшильдов сбыл Луврскому музею за 400.000 франков фальшивую тиару скифского царя Сайтеферна, Маймун для “чистоты отделки” подлогов также принялся за “археологические раскопки” в Малой Азии. Нажив этими, уже оптовыми плутнями, через “троянцев” деньги, Маймун избрал для разнообразия своим поприщем кражи секретных дипломатических документов и политическое шпионство de la haute volee. Напал же он на эту мысль, поставляя француженок Абдул-Гамиду, который хотя не любил евреев и от них же удостоился ссылки в Салоники, однако “живым” их товаром весьма не гнушался. Но вот “случился” пожар в Константинополе, да ещё, как на грех, в министерстве иностранных Дел. Пропали важные, незаменимые акты, и он оказался в Лондоне, у английского правительства, которому их, по случаю же, продал Маймун. Этот удачный гешефт внушил ему мысль “помогать своему счастью” и дальше. Не даром говорят, что аппетит приходит во время еды. Сообразно с этим, Айзик Маймун среди увеселительной поездки своей по чужим карманам превратился, что нам уже известно, в Бернарда Мэмона, но в апофеозе странствований из земли Халдейской к богатствам нового Ханаана, Франции, учинился виновным в “посрамлении Имени”, так как попреки трогательным симпатиям единоплеменников, был пойман на покупке чиновника министерства иностранных дел в Париже, где, очевидно, по заказу нового “Карфагена” избрал специальное оптовое, в свою очередь, расхищение важных государственных тайн, преимущественно касающихся постройки Багдадской железной дороги и Потсдамского свидания… Впрочем, и оказавшись в остроге, названный талмид-хахам никак не должен сокрушаться, если заслуги его перед Израилем достаточны. Ведь объявлен же невинным страдальцем Дрейфус, а изобличённый в мошенничестве почти на миллион франков другой Барцелонский мученик Ицка Ферреро не даёт покоя Испании и после своей казни. Напрасно отверг тамошний парламент домогательство шаббесгоев о пересмотре дела Феррера. Революционная агитация продолжается сугубо, по соседству, иудео-масоны уже открыто грабят Португалию. Да и в самой Франции разве палата депутатов не пыталась равным образом безуспешно затушить дрейфусаровский пожар прежде, чем он успел разгореться на весь мир?!… Значит, Берке Маймуну горевать нечего. Разве не соплеменник он великому революционеру Маймониду?… А между тем, “свет Запада” и “слава Востока”, “второй Моисей”, “Орёл” среди первоучителей еврейства знаменитый и недосягаемый авторитет священной синагоги, гаон и рабби Моше бен Маймонид сам в течении полутора лет, исповедывал магометанство, так как, будучи придворным врачом султана Саладина в Египте, не мог устраивать своих ганделей иначе… Да и не сказано ли в “святом” талмуде (трактат Бетца, 25 а): “три существа не знают стыда — Израиль среди народов, собака между четвероногими и петух в среде птиц”?…

Мы, со своей стороны, заметим, что сыны Иуды различают два рода обращения в христианство: “мумер легакхиз” именуются крестившиеся из злобы к еврейству и преследуются им с крайним ожесточением, без всякой пощады; напротив, “мумер летиэвун” называются те, которые приняли христианство по “увлечению”, т. е. из корыстных или иных личных видов либо даже в интересах и по приказу самого же кагала. Эти признаются излюбленными соглядатаями Израиля в лагере гоев, не переставая, конечно, быть доподлинными евреями.

Если хочешь иметь врага, заведи себе друга, он уже будет знать, когда и как тебя ударить… Крещёные иудеи — лучший образец подобной дружбы.

Оппонируя непочтительному к сынам Иуды Рихарду Вагнеру (см. его “Das Judenthum in der Musik”), один из них, некий Эттингер[95], покаялся: “пишущий эти строки обязан заявить, прежде всего, что, будучи иудеем от рождения, он сделался христианином-католиком только впоследствии и единственно для того, чтобы иметь право уже с безопасностью оставаться евреем”.

“Если бы законы дозволяли кражу серебренных ложек, уверяю тебя, я никогда бы не крестился”… Писал в свою очередь Гейне Фуне Мозеру.

“Le clericalisme, voila Gennetti”, — проповедовал “народный трибун”, еврей гамбетта, умалчивая, разумеется, о том, что у всего христианского клира, денег меньше, чем у одного Блейхредера либо Ротшильда… И сыны Иуды на обоих полушариях не замедлили подхватить этот кличь. С другой стороны, в эпоху смешно затеянного и Каноссою законченного Culturkamf, Бисмарк не придумал ничего умнее, как назначить министром народного просвещения еврея Фалька. Отчего же было кагалу не позабавиться и над “железным канцлером”, когда он сам пожелал стать шутом “избранного” народа?!… И вот Фальк принялся науськивать лютеран на католиков, по жидовски, конечно, т. е. издеваясь над обеими сторонами. Период Culturkamf в Германии, как и эпопея удаления христианских эмблем из народных училищ либо изгнания сестёр милосердия из больниц во Франции, доказали воочию, что если травля религии христиан — весёленькая забава для еврейской прессы, то осмеивание в картинках и эстампах, в скульптуре и комедии духовенства гоев — самый восхитительный для сынов Иуды гешефт.

“Да и самому папе римскому, — уверяет всемирный кагал, — приятнее доверяющие ему (т. е. открывающие кредит), чем в его святость верующие!…”

Дело дошло, наконец, до такой прелести, что еврейская “серьёзная” печать стала упрекать жидовские карикатурные листки “Ulk” в Вене и “Wespen” в Берлине уже за то, что они осмеивают не только священное, а и не священное. Лейб-орган кагала Berliner Tageblatt “в минуту раскаяния” решился даже приобрести редакционные чётки… Наряду с ним, имея от Бисмарка поручение терзать католиков, еврейство не замедлило истолковать задачу “распространительно”. Выходящая под редакцией еврея Ульштейна “Berliner Zeitung”, ради потехи над евангелическо-протестантским синодом требовала, чтобы “непременно дезинфицировали место его собраний от распространяемого попами запаха святости…”

Впрочем, для глумления над христианством, евреям не нужно и Culturkamf. Вся талмудическая литература тому порукой.

При удобном случае еврейское издевательство достигает “художества” во истину гомерического, как показывает, например, дело Ясногорского (Ченстоховского) монастыря, где Дамазий Мацох и К° расцвели столь пышно при талмудическом покровительстве приора из жидов Хацкеля Реймана…

В изложенном нет, однако, ничего удивительного. Не на счастье же иноплеменников выработали раввины своё исходное положение: “Гуфо муфар кол шехен мамома!” т. е. “жизнь (чужеродца) в твоих руках (о, иудей!), — колъми же паче его собственность?!…”[96]

“Мы — природные иудеи, natu, потому что мы рождены иудеями”, — поясняет такой “Правительственный Вестник” всемирного кагала, как “Archires Jsraelites”. “Дитя израильских родителей принадлежит Израилю, и уже самый факт рождения даёт ему права и возлагает на него все обязанности израильтян. Отнюдь не в силу обрезания становимся мы евреями, нет! Обрезание не имеет ничего общего с христианским крещением. Не потому мы дети Израиля, что обрезаны, а мы потому обрезаны, что — израильтяне. Приобретая достоинство Израиля путём рождения, мы никогда не можем утратить или устранить его. Даже израильтянин, отрекшийся от своей религии, даже тот, кто позволяет себя окрестить, не перестаёт быть сыном Израиля, и все его обязанности, как члена избранного народа, лежат на нём, — без всякой отмены”.

Вполне согласно с таким положением вопроса свидетельствует и Шопенгауэр:

“Отечество еврея — все остальные евреи. Отсюда явствует, до какой степени нелепо желание открывать им доступ к участию в правительстве или какой-либо государственной службе. Их религия, с места слившаяся воедино с их же государством, никак не является здесь главным делом. Она скорее представляет лишь связующий их узел, point de ralliement, и флаг, по которому они распознают друг друга. Это замечается и в том, что даже крестившийся еврей отнюдь не навлекает на себя, как все вероотступники, ненависти и гнушателъства прочих, а остаётся обыкновенно, за исключением разве изуверов, их другом и товарищем, не переставая смотреть на них, как на своих истинных земляков. Даже при совершении уставных торжественных молений, для чего требуется участие по крайней мере десяти евреев, заменить недостающего крещёный еврей может, а другие христиане, очевидно, нет. То же относится и к остальным религиозным действиям. И это ещё ярче выступило бы наружу, если бы, например, крестились, mirabile dictu, все евреи, или, наоборот, если бы христианство когда-нибудь совершенно пришло в упадок и прекратилось. Потому что и тогда евреи не переставали бы держаться отдельно и сами по себе.

Еврей, у которого заведомо есть свой, исключительно для него существующий Бог, мозолит нам в обыденной жизни глаза своей деланной, показной внешностью; но к какой бы из европейских национальностей ни принадлежали мы, эта внешность всегда заключает в себе нечто отвратительное и неизлечимо чуждое”…

В гармонии с отзывом Шопенгауэра, спрашивает и Гёте:

“Что я могу сказать о таком народе, который из всех других судеб усвоил лишь благодать вечного бродяжничания и который ставит себе задачей перехитрить тех, кто остаётся на месте, и покинуть всякого, кто рискнёт отправиться по одной с ним дороге? Вот почему мы не в силах терпеть евреев в нашей среде, ибо каким образом мы могли бы допустить их к участию в высшей культуре, когда они отрицают её источники и отвергают причины?!”

Параллельно со всем сказанным поучает, в свою очередь, и Рихард Вагнер:

“В споре из-за эмансипации евреев участвовало, строго говоря, много больше борцов за теоретический принцип свободы, чем за освобождение именно сынов Иуды. А так как весь вообще так называемый либерализм наш является не очень дальновидной и сознательной умственной игрой, то нам довелось поратовать, между прочим, и за свободы такого народца, о котором мы ясного понятия не имели… Отсюда, как это вполне очевидно, наше рвение на защиту еврейского равноправия обусловливалось несравненно более отвлечённой идеей, нежели действительной симпатией к жидам.

Увы, — к немалому удивлению своему, мы только теперь замечаем, что, пока мы строили воздушные замки и воевали с ветряными мельницами, благодатная почва реальной действительности оказалась в руках узурпатора. И если, говоря откровенно, наши воздушные полёты не могли не позабыть его, то ему всё-таки не следовало бы считать нас за таких олухов, которых можно удовлетворить кое-какими подачками из отнятой у нас же территории. Совсем незаметно “кредитор королей” превратился в “короля кредиторов”, и мы не можем, конечно, не признать чересчур наивной просьбу об эмансипации, предъявляемую этим “королём” именно в такой момент, когда мы видим самих себя в жгучей необходимости бороться уже за свою собственную эмансипацию из под еврейского гнёта.

И мы невольно стараемся не иметь с таким субъектом ничего общего.

— “Иудейская армия, — равным образом, повествует Эдуард Дрюмон см. 'La France juive', — распадается на три корпуса:

а) настоящие евреи, т. е. явные сыны Израиля, как их называют «Archives Israelites”; эти евреи открыто почитают Авраама, Исаака и Иакова идовольствуются возможностью устраивать своё благополучие, оставаясь верным своему Иегове;

б) евреи, перерядившиеся в свободных мыслителей (по типу Гамбетты Дрейфуса или Рейналя) — которые прячут своё жидовство в кармане, а затем преследуют христиан уже во имя пресловутых идей «терпимости» и священных прав свободы, и, наконец,

Иудейские биржевики и политики соединены между собой как бы телеграфными нитями, ибо во всякий данный момент у них на языке те одни и те же вопросы и одинаковые слова. Говорить и действовать заставляет всех их единообразное “внушение”, неведомое, но тождественное кагальное “потрясение”. Или, ещё ближе их можно сравнить со взаимнозависимыми нервными центрами, по которым впечатление пролетает, как рефлекс, мгновенно. Им не надо ни видеть друг друга ни совещаться, чтобы знать, как быть и куда лезть. Таинственный, мистический голос диктует им свои веления, а они повинуются с удивительной гармонией.

Затем, если в еврейском мире существует такая проблема, которая состовляет “идеальную” цель и над которой действительно ломают себе голову дети Израиля, то это, конечно, жажда быстрого обогащения, невероятного, огромного барыша и притом схваченного, так сказать одним махом! Но это, без сомнения, не исключает и такого жестокосердия когда, чтобы подстеречь и сожрать добычу, разумеющий своё достоинство талмид-хахам (вернее, талмид-хохим) выжидать готов целые годы.

Самый богатый и, повидимому, образованный еврей — всё тот же шинкарь Янкель, дрожащий над каждой копейкой. И чем более сведущ еврей, чем сильнее он в экономическом или политическом смысле, тем строже, обдуманнее и целесообразнее проводит он иудейские замыслы в жизни, тем ярче и пагубней для чужеродцев его расовые особенности, тем язвительней его приёмы, тем дерзновеннее, вероломней и опаснее он становится…

Приглядитесь внимательно, и вы должны будете признать, что наследственности не вытравишь у евреев ни акциями, ни чинами, ни дипломами. Этого мало. Иудей в лапсердаке много безвреднее иудея в мундире либо во фраке. Первый — ничтожное кремневое ружьё, второй — ружьё многозарядное и центрального боя…

Plus le singe monte en Tair, plus il montre son derriere!…

Что же касается тактики еврейства, то достаточно почитать анналы истории, чтобы убедится в неизлечимо-предательской его повадке нападать с тыла. Другой излюбленный кагалом приём — найти где-нибудь щель, либо отверстие в кирассе врага и всадить кинжал как раз в это место.

Располагая запасом энергии, накопившимся в течение долгих веков рабства, Израиль представляет собой армию, задуманную образцово и построенную в боевом порядке. У этой армии есть строжайшая дисциплина и своя непререкаемая иерархия — командиры, солдаты, музыканты и разведчики. Приказы в ней передаются с быстротой электричества, или, что ещё вернее, каждый по внутреннему наитию сам знает, что именно от него требуется.

Да и стоит потрудиться. В туманном ореоле будущего кагалу рисуется уже мировое владычество…

При таком созвучии авторитетов нет, пожалуй, надобности в дальнейших удостоверениях, хотя их не трудно, разумеется, привести в любом количестве. Укажем лишь, в дополнение к Шопенгауэру, что согласно с опытом Карла Великого и Фридриха Великого, равно как с убеждением многих других предшествовавших и последовавших государственных людей, Фридрих II Гогенштауфен, император германский, хотя и покровительствовал еврейским учёным, тем не менее, на государственную службу сынов Иуды ни одного не принимал. Действительно, пред всеми правителями должен непоколебимо стоять вывод, к которому пришёл император: “как только еврею дана власть, так он ею нагло злоупотребляет!”

2. “Мы обладаем, — говорят сами о себе евреи, — мудростью змия, хитростью лисицы, взглядом сокола, памятью собаки и общежителъством бобра”. Если не существо, то принцип исключительности еврейства, здесь отмеченный, является, без сомнения, знаменательным.

“Природа, — утверждает Аристотель, — не даёт ничего более совершенного, чем то, что ею создано для определённой цели”.

Еврей получил это высокое отличие. Сделав его законченным торгашом, природа наделила его проницательностью, чутьём, вероломством, пронырливостью, быстротой в захвате добычи и жестокостью, чтобы мучить, пожирая её, — вообще всеми теми свойствами, которые необходимы для жизни на счёт других. Как лаборатория лжи и обманов, голова еврея находится в непрерывном брожении; его вкрадчивый язык умеет говорить обаятельно и ябедническими мелодиями потрясать струны сердца, застигнутого врасплох; нежность и преданность так и текут, если надо, из его уст, и никогда античная Сирена с большей силой не увлекала своих жертв чарами восторга и упоением лести…

Во всякие гешефты, как и в любую из своих денежных спекуляций, еврей вносит искусство и чутьё виртуоза. Он найдёт место, где следует стать и время, когда надо действовать; своему “воздушному” банкирскому “заведению”, как и выставке своих товаров он сумеет придать и треск, и блеск; знает он язык, которым надо говорить, и тот гвалт, который выгодно затеять; понимает, как расставить сети доверчивым страстям и какую бросить приманку расточительным капризам; не ошибается в выборе посредников и не промахнётся, преследуя конкурентов то деланным небрежением, то клеветническим наушничеством. Потеряв доверие, он не теряет надежды вкрасться ещё раз и обманывать вновь. Не забывает вовлекать в свои затеи сильных мира сего, а преуспевая, становится заносчивым и бесцеремонным. Будучи же разоблачаем, никогда не прочь через интриги и подкуп достигнуть молчания и безопасности.

Тем не менее, прежде всего и больше всего изощряется в энергии его скользкая и эластичная воля. Не отступая ни перед каким риском и приноравливаясь ко всяким комбинациям, еврей одинаково способен довести до благополучного конца плутню, рассчитанную на десять лет, как сообразить и завершить обман с быстротой молнии.

Будучи результатом хода вещей и влияния тех публицистов-философов, которые с середины XVIII столетия пустили в ход все рычаги для ниспровержения религии и христианского общества, тирания золота превратила освобождение евреев, т. е. равенство их государственных и гражданских прав с христианами, в жизненный вопрос европейской политики.

И нельзя не сознаться, что именно еврей (Серфбээр, “Les Juifs”) был первым, кто уже в то время раскрывал народам глаза на деспотизм, способный поразить ужасом людей, как только взоры их обращаются к тому, что ещё предстоит впереди.

Изобретательные, хищные и пронырливые от рождения, одержимые инстинктом господства и ровно ничего не стесняющиеся, евреи заняли на наших глазах все дороги, ведущие к богатству, почестям и власти. Самый дух жидовства проник в современную цивилизацию. Они заправляют биржей, прессой, театром, литературой, администрацией, главными путями сообщения на суше и на море, а, вообще говоря, через власть денег и национальных дарований особого сорта, держат в руках всё нынешнее поколение. Путём наблюдения событий нельзя, кажется, устранить сомнения и в том, что, будь это возможно, евреи захватили бы самый воздух, которым мы дышим, и стали бы торговать им…

Но ничто не ново под луной. Если не в столь унизительной мере, как теперь, то срам подобного рода всё же не является чем-либо небывалым. Во времена Людовика Благочестивого, например, владычица его сердца, императрица из евреек — Юдифь так усердно “искала добра своему народу и говорила во благо своего племени”, что самим французам вовсе не стало житья, а придворные кавалеры и дамы вынуждены были испрашивать у сынов Иуды “благословения и молитв”. Нашёлся, однако, мужественный человек, епископ лионский Агобард, который возвысил голос на защиту коренных жителей страны и оставил нам рассуждение “De insolentia Judaeorum” (“О наглости жидов”). “Перевести его с латинского на французский, — говорил Дрюмон, — и вы не узнаете, когда оно написано, — до такой степени неизменен характер евреев!…”

Блистательным доказательством этому является в наше время хотя бы факт, что, завладев и такой газетой, как “Times”, расходящейся по обоим полушариям, еврейство не только не устыдилось своего второго панамского триумвирата, но самые повествования свои о “Панаме” вело, как уже замечено нами раньше, под рубрикой “Gesta Dei per Francos!” Чтобы оценить по достоинству всю ядовитость этого заглавия, необходимо принять во внимание следующее. Оно значит: “Деяния Господни через Франков”. Под таким заглавием в 1611 г. было издано в Париже собрание исследований нескольких историков об участии Франции в Крестовых походах. Невероятных жертв и многих потоков крови потребовало от крестоносцев, увлекаемых пламенной верой, завоевание Гроба Господня. Немало нажили денег от тех же крестоносцев евреи. И вот, наследники этих самых евреев издеваются над потомками собственных жертв…

Не очевидно ли, что уже дерзновение кагала в этом роде показывает, до какой степени разрослось в наши дни могущество иудеев, а неразумие их безнаказанности убеждает, что в своём порабощении арийцы, наконец, унизились до потери способности защищаться. Отсюда естественным представляется переход к такому стыду, когда вместо защиты мы начинаем стремиться к оправданию хода событий, устранение которого почитаем выше своих сил.

Действительно, в известные эпохи, чувствуя, что иудаизм становится ему поперёк горла, арийское общество начинает мечтать о примирении. Оно укоряет себя в несправедливости и варварстве по отношению к еврею, говорит, что истинный сын Израиля совсем не тот, которого оно преследовало, что злодеяния некоторых оно приняло за пороки всех, или же, что, унижая еврея, оно само сделало его преступным, и что, наконец, в обоюдных интересах следует положить предел ненависти и, вернувшись к юношеским понятиям, пригласить освобождённое еврейство на помощь его же собственному обновлению.

Тогда наступает, быть может, опаснейший из стадных психозов, результаты которого не медлят обыкновенно и самых наивных мечтателей привести в содрогание.

“Безумие, — говорит Тэн, — всегда сторожит нас на самой меже нормального состояния, ибо та комбинация элементов, которую мы называем здоровьем, ничто иное, как счастливая случайность, которая возникает и повторяется, только благодаря неустанной победе над противными силами. Тем не, менее, эти последние — всегда на стороже, и оплошность может дать в их сторону перевес, потому что лишь немногого не достаёт им до победы. Как в духовном, так и в физическом отношении, форма, которую мы называем нормальной, сколь бы она ни повторялась, на самом деле проявляется только среди бесконечной массы всевозможных искажений… Темную для нас работу природы, результатом которой бывает так называемое нормальное сознание, можно сравнить с шествием того раба, который после побоища в цирке проходил арену с яйцом в руке среди утомлённых львов и насыщенных кровью тигров. Если противоположного конца арены он достигал благополучно, его отпускали на волю. Подобным образом двигается вперёд и жизнь духа в суматохе уродливых стремлений и диких безумств…”

Мысль Тэна как нельзя больше иллюстрируется поклонением еврейству, с позволения сказать, интеллигенции. Особенно в России, да ещё после ужасов 1905 года…

В свою очередь, поучаемый историческим опытом, еврей издалека предчувствует веяния данного психоза и злорадно следит за его развитием. Он знает, что эти веяния будут обобщены и даже возведены в закон, что долгие цепи еврейства падут и что сынам Иуды будет дано разрешение хлынуть на сцену мира со всем избытком злобы, выработанной целыми веками гнёта, и под науськивание неутолимой жажды мщения. Сам, далее, заражаясь психическим недугом, который известен под именем “maladie de croissance” — “болезнью возрастания”, еврей предвидит, что ему станет, наконец, благоприятствовать все. Он был презираем, как пария и окажется существом высшего порядка; его обижали, будет оскорблять и он; его изнуряли, подавляли налогами, и вот целое человечество предаст он всепожирающей ка-гальной эксплуатации.

Великие и малые станут равно ничтожными перед ним. Он поселится в замках аристократии, а бриллианты самой могущественной из корон пойдут на украшение его жены или любовницы. Некогда на него смотрели, как на существо международное, а его собственный, чёрствый, ревнивый и упорный жидовский патриотизм исключал, повидимому, какой-либо иной; сейчас он признаётся патриотом в квадрате, и никто уже не думает спрашивать, где он родился? Галлюцинация достигает того, что чем больше еврей пребывает евреем, тем безумнее начинают любить его гои и тем раболепнее ему дивятся. Правительство, дипломатия, армия, администрация, суд, — всё кажется созданным для него одного, и наилучшие места повсюду принадлежат только ему.

В его же собственных видениях содрогаются владыки земные и горе тем трепещущим, кто не отправит своего посла на похороны “беднейшего” из сынов Израиля, либо на свадьбу “последней” из его дочерей!…

Впрочем, как это нахальство “игры в жмурки”, так и забавное бешенство перед разоблачениями достаточно показывают, насколько велик у сынов Иуды страх грядущего возмездия…

Между тем, у арийцев разочарование возникает лишь медленно. Требуется много условий, чтобы под гармонией лести и нежностью заигрываний арийское общество услышало скрежет ненависти, подметило свистопляску цинизма, стало анализировать жидовский смех и предательство.

Но, и независимо от нас, еврей хорошо понимает, что всё окружающее его великолепие не может остаться бесповоротным. Провидение указало ему предел и бодрствующий в своём покое, но страшный в долготерпении своём Промысел Божий остановить его в роковую минуту…

Надо ни разу не наблюдать еврея, чтобы не заметить в глубине его души суровых, мрачных предзнаменований. За наглыми проблесками болтливого высокомерия следуют почти без перехода молчание и унижение. Надменные, дикие порывы владычества внезапно сменяются странным беспокойством… Можно сказать, это средневековые заклинатели, в самый разгар наслаждений ночного шабаша с ужасом взирающие на приближение дня.

Вот эта, например, голова, заносящаяся превыше облака ходячего, не держит ли себя так, как будто она никогда не лобызала праха земного?!…

Но пока что, а настоящий период истории принадлежит еврею. Труба свободы и победы властно звучит в его ушах. Горькие предсказания, которые несколько позже приведут его в трепет, теперь ещё мало дают о себе знать. У него есть время поработить землю, а, поспешив, он, быть может, успел наложить заклятие и на самую участь свою…

И вот, мы видим с какой адской быстротой на бирже, в прессе и политике еврейство срывает, хватает, обездоливает, стремясь разлить свою тиранию, как можно шире, глубже и неодолимее. Но деспот сам испытывает тот страх, который внушает другим, и наоборот, ужас подстрекает тиранию. Попав в этот заколдованный круг, деспот увлекается неудержимо к собственной погибели.

“La peur fait la terreur!…” — верно заметил Мишелэ, и в этом источнике иудейского деспотизма. Безумие евреев готовит им катастрофу, как воздаяние за хищнические издевательства над самоотверженным психозом арийцев…

3. Заключая, так сказать, лишь увертюру к проблеме о еврее биржевом, всё изложенное для уразумения последующего и ради правильности в оценке требует, сколько бы это ни казалось странным, хотя бы немногих данных ещё из области музыки. В самом деле, коренное противоречие между равно приписываемыми еврейству биржевыми и музыкальными дарованиями оказывалось бы непостижимым, если и те и другие могли существовать совместно. Наоборот, являясь, безусловно, чуждыми друг другу, эти сферы исключаются взаимно. Значит, раньше, чем обратиться к талантам сынов Иуды на бирже, где они действительно должны быть признаны монополистами, так как одинаково наделены коварством, чтобы подстеречь жертву, и жестокосердием, чтобы растерзать её, мы попытаемся выяснить, о какой собственно иудейской музыке идёт в данном случае речь? Не смешивают ли поклонники евреев божественный язык души с политиканствующей и вымученной техникой комбинирования звуков?…

На этом пути нельзя уже в исходном моменте не заметить, что если ум необходим для всего, то и ни для чего не может быть почитаем достаточным. Будучи непререкаемым вообще, это положение бесспорно даже на бирже, очевидно на сцене истории и в политике, но блистательнее всего раскрывается в музыке.

Действительно, чего же ожидать здесь от “избранного народа”, когда и собственную религию он превратил в своекорыстный схоластицизм талмуда, а жизнь человечества и, что всего поразительнее, его будущее представлялось себе не иначе, как с материалистической точки зрения?!…

Отсылая любознательных читателей к вдохновенному рассуждению о данном глубоком вопросе великого маэстро Рихарда Вагнера, мы считаем нелишним привести некоторые мысли и на основании других источников.

Потаённые, эгоистические, вероломные побуждения масонства и еврейства не способны обеспечить за ними какую-либо власть потому, что противоречат требованиям общежития, которое не может существовать ненавистью и бомбами. Являясь причиной деморализации и озверения, материализм влечёт за собой анархию, разложение и смерть.

Среди злоупотреблений разного рода спорами и всяческих нелепостей мании быстроты (велосипеды, автомобили, аэропланы и т. п.), крайности материализма увлекают людей в неврозы и сумасшествие. Благоприятствуя алкоголизму и свободе заражения сифилисом, отсутствие духовных интересов влечёт за собой физическое и духовное вырождение. Пропаганда свирепых и кровавых инстинктов; разрушение семьи; духовное и телесное переутомление в добывании средств к жизни под гнётом алчной обстановки, которая, иудаизируясь с каждым днём, становится всё безжалостнее; возрастание числа самоубийств и молодых преступников, — всё это является смертельным приговором оскотинивающему учению социализма.

Если, безумствуя в поисках лучшего будущего, человечество разбивает свои вековые идеалы, то, без сомнения, не для того, чтобы создать себе кумир из варварского деспотизма “безработных”, подстрекаемых, вдобавок, талмид-хохимами для обоснования собственной, беспросветной, но, увы, и безнадёжной тирании…

Независимо от сего, как анархисты в философии, адепты материализма дают теорию, которая не только отнимает у людей страх пред сверхъестественной оценкой их действий, но и стремится к уничтожению веры в закон, карающий обиды и злодеяния. Приписывая человеческие действия влиянию обстоятельств, а не личной воле, так называемый “детерминизм” имеет своим естественным результатом безнаказанность преступлений. И, что всего ужаснее, эта теория в кругу наших еврействующих интеллигентов делает поразительные успехи.

Но всякий, кто способен рассуждать даже среди масонов, начинает беспокоиться пред крайне опасными симптомами текущих событий и пугаться той будущности, которую готовят нынешние “учёные” прожектёры счастья человеческого.

Между тем, яко бы разумное, т. е. реальное, материалистическое учение ниспровергается самой наукой.

Открытие Виллиамом Круксом четвёртого — лучистого состояния материи, явления икс-лучей и радиоактивности вещества убеждает в том, что предполагавшаяся доселе неразрушимой, материя, напротив, исчезает от наблюдения, хотя и медленно, но постоянно через рассеивание атомов, её составляющих. Продукты дематериализации атомов, образуют промежуточные по их свойствам субстанции, занимающие середину между весомыми телами и невесомым эфиром, стало быть, те промежутки двух миров, которые всегда считались непереходимо разъединёнными.

Признававшаяся до сих пор инертной, т. е. способной лишь восстанавливать ту энергию, какая была ей сообщена посторонней силой, материя оказывается, наоборот, колоссальным резервуаром собственной, междуатомной энергии, которую она и может расходовать, ничего не заимствуя извне. Именно из этой, проявляемой через рассеивание, междуатомной энергии проистекает большинство сил природы, например, электричество и солнечная теплота.

Вообще же говоря, новейшие открытия направляются, повидимому, к доказательству того, что нам суждено быть свидетелями вселенная образована исключительно из энергии, и что лишь её проявлений…

Но, что всего изумительнее, указанная теория относится к глубокой древности, а до нынешнего дня она только не могла быть удостоверена научными опытами.

Таким образом, чем дальше человек идёт вперёд и разрабатывает среду, где и сам совершенствуются, тем с большею силой он раскрывает вокруг себя Непостижимое, т. е. Божественное… Лишь через сознание бесконечного, укрепляемое и расширяемое с каждым днём, откровение Божие достигает нашего сердца.

Истинная наука — пионер религиозного чувства.

Никогда человек не мог обходиться в своём младенчестве без ласк матери, а впоследствии — без забот отечества и твёрдых нравственных правил, т. е. без религии. Лишь озаряемый её светом, он может направлять свой путь среди непроглядных туманностей жизни.

Прогрессируя в знаниях, народы не только продолжали верить, а укрепляли и уясняли веру в своей смятенной душе.

История показывает, что сильные народы были верующими.

“На рубеже точных знаний, — с чарующим полётом мысли, рассуждает Александр Гумбольд, — как с высоты гористого берега, наш взор любит обращаться к странам далёким и неведомым… Образы, воскресающие тогда перед ним, могут быть простыми видениями, но как и обманчивые картины, которые, повидимому, гораздо раньше Колумба являлись взорам жителей Канарских или Азорских островов, точно также и эти видения могут повлечь за собой открытие нового мира…”

“Душой чист и любит море!” — вдохновенно говорил Лазарев о Нахимове.

“Больше всего старайтесь развивать в детях, — советовал Белинский, — чувство бесконечного. Научите любить Бога, который является им и в ясной лазури, и в ослепительном блеске солнца, и в торжественном великолепии дня, и в грустном величии наступающей ночи, и в реве бури, и в раскате грома, и в цветах радуги, и в зелени цветов, во всём, что есть в природе живого, так безмолвно и столь красноречиво говорящего душе юной и свежей, и, наконец, во всяком движении их младенческого сердца”.

“Ты был один в минуту рождения, ты будешь один в минуту смерти… Ты один должен отвечать перед неумолимым Судьёй!” — учит мудрость наших праотцов-индусов.

Но всё это не имеет общего с талмудизмом, масонством и социал-демократией, построенными единственно на животной стороне человека. О сынах Иуды и говорить нечего. Являясь “сообществом взаимного продвижения” (societe d'avancement mutuel), масонство ради своего материального преуспевания предписывает, наравне, впрочем, с иудаизмом: “сокрушайте всякого, кого не успеете покорить!…” Совместно с евреями завладев социализмом, масоны пользуются этим страшным орудием, как средством невиданной деспотии именно к окостенению человечества, и, вероятно, к людоедству… Иудаизировав “свободных каменщиков”, еврейство привило им свою основную черту — отрицание бессмертия души. Таким образом, стал неизбежным тот страшный факт, что на Западе душа убывает…

— “On dit que les Juifs sont devenus Francais, et moi, je dis, que ce sont les Francais qui sont devenus Juifs”, — справедливо отметил арабский вождь Магомет эль Мохрани.

Можно ли при данных условиях удивляться тому, что Антон Рубинштейн не понимал русского гения Глинки?

А чему наставляет “социальных пролетариев” Мардохей (он же Карл) Маркс?… Чему, в частности, поучают наших революционеров разные иные евреи?…

Ведь сама по себе мягкая, чистая, славянская душа не способна проникнуться дьявольской злобой талмуда. В 1905 году вспоённые его отравой “иллюминаторы” принялись обучать нас, но ожидовить не могли. Никогда иудейская революция не имела корней в русском народе. Что бы ни рассказывал еврей, у русского своё на уме: “моя правда голубиная, а твоя змеиная!…”

С особой, чрезвычайной яркостью это разоблачается в музыке. Стремясь обездолить всё окружающее, иудейство подменяет реальные ценности фальшивыми. Таков общий и повсеместный факт. Но, дабы не оставалось сомнений, мы не можем игнорировать ещё одной стороны, предшествовавшим почти не затронутой, хотя и далеко не маловажной. В самом деле, наряду с биржевыми талантами, разве не приписываются евреям и музыкальные дарования высшего порядка? Правда, межу биржей и музыкой нет ничего общего, если не считать, разумеется, что и для верной игры на бирже необходим тонкий слух. Однако, по закону контрастов многие в наше время готовы за “избранным” народом признавать и в музыке такую же гегемонию, какая за ним установилась на бирже. Взгляд этого сорта даже столь распространён, что приходится, пожалуй, удивляться, как ещё до сих пор не возводят храмов для совместного поклонения Талмуду, Меркурию и Полигимнии…

Не разделяя восторгов означенной категории, мы в удостоверение противного и ради полноты картины раньше, чем перейти к ближайшему анализу биржевых гешефтов Израиля, полагаем уместным коснуться и жидовства в музыке.

Отметим прежде всего, что собственно иудейской музыки не существует, кроме той, которая сводится к особому роду кагальных произведений, исчерпываемых немецкой поговоркой: Wenn die Christen mi-teinander raufen, machen die Juden die Musik dazul…[97]

Никакой иной музыки у сынов Иуды нет и быть не может.

Помимо всего изложенного, это явствует из следующего.

Души людей подобны факелам и зажигаются одна о другую. Благороднейшие порывы идут из сердца, а не от ума. Высокое и прекрасное увлекает человеческий дух не на биржевые спекуляции, а к героическим подвигам и беспримерным деяниям. “Когда, среди грома оружия, искусства молчать наравне с законами, красноречие не умолкает никогда и в стране воинов именно внимается с наибольшей жадностью!”[98] — говорит Тацит, а приказы Суворова и Наполеона являются ближайшей порукой. Но с неменьшим обаянием расцветает на полях битв и ораторское торжество музыки…

С другой стороны, на позор тому ожидовелому рабству, которое, по указу Мардохея Маркса и К", должно составлять удел человечества, ещё недавно в Невштателе (Швейцария) появилось переводом с греческого знаменитое в древности рассуждение Лонгина “О высоком”, где ряд блестящих страниц посвящён обаянию музыкальных произведений. Вообще же говоря, чем ужаснее развивается пропаганда оскотинивания, тем неодолимее возрастает за свои права бессмертный дух человечества… Конец XVIII столетия был в Англии эпопеей величайших её ораторов: Борка, Фокса и Шеридана, золотым веком британского красноречия. Самый могучий из этих триумфатор, Эдмунд Борк, оставил нам священный трепет своего сердца в чудном рассуждении “О высоком и прекрасном”, где с удивительным мастерством начертал влияние музыки в истории. Изданное в XVIII, а затем трижды в XIX веках, произведение Борка переиздаётся снова и быстро расходится как раз в наши дни.

Таково могущество доблести и красоты.

Музыка не даёт новых фактов и познаний, быть может, не служит источником новых идей либо веяний, но из таинственных глубин нашего сердца она вызывает то бестелесное, идеальное, неземное, что залегло там неведомыми для нас путями, вероятно, через наследственность. Музыка и только музыка служить спутником и выразителем мечтаний, чаяний и молений исстрадавшегося сердца. Ей одной без слов и доказательств вверено красноречие утешения, ей свыше дана тайна духовного врачевания. Музыка — не сон, но, убаюкивающая слушателей, она зовёт их на путь великого и божественного, раскрывает чарующую область вне мира сего.

Вдохновение, истинная музыка — пение души, которые небесными звуками вливается в другие души, завоёвывает и просвещает их.

Музыка не заменима и потому, что власть её начинается, главным образом, там, где роль слова заканчивается. Требуя внешнего импульса для-своего проявления и ароматом музыки призываясь, непроизвольная, но и беззаветная, свободная, беспредельная жизнь духа воскресает из трогательных музыкальных впечатлений.

Облагораживающее, чудодейственное, хотя и непостижимое влияние музыки не подчиняется технике и формальным указаниям. Тайна обаяния над окружающими, дар чаровать сердца заключаются не в книгах или словах, а в мистицизме гармонии. Даже сама игра может быть мастерской, но бессильной, ибо не в этом суть, так как механическое пианино либо паровой оркестрион способны в техническом отношении превзойти любого Рубинштейна. Помимо виртуозности, душа должна слышать, как звуки не просто льются из под пальцев, а ими поёт человеческое сердце, которому доступны радость и отчаяние, скорбь и упование…

В области религии и нравственности ведёт всё, что возвышает наш дух, а этим откровением, прежде всего, обладает музыка.

Зайдите хотя бы на Рейне в древний готический собор с его чудесными сводами и уходящими в небеса мечтательными башнями — свидетелями минувших веков, благодатных радостей, умиротворяющей, кроткой, светоносной веры. Так как это — страна глубоко религиозная и люди бывают у церковных служб ежедневно, исполняя молитвы сообща, то в праздники под торжественные аккорды могучего органа стройность и сила гармонии, в которой сливаются тысячи голосов, невольно трогает сердце, создаёт трепет в душе, производит неотразимое просветление.

Чуждый этому миру, неведомо откуда явившийся иностранец ни слова не понимает в тексте хорала, даже не успел осмотреться, а идеальное, святое умиление уже повеяло на него, охватило чувства и помыслы и вызвало слезы счастья на глазах. В эти мгновения перед его духовными очами раскрывается, что Бог, объяснённый людьми, бесконечно непостижимее Бога, никем не объяснённого, что музыка — истинная молитва смятенной души, а религия — стремление нашего конечного духа к Духу Бесконечному…

Велением Божиим вменяется человеку в обязанность почитание отца и матери, следовательно, любовь к родине, т. е. и её защита не за страх, а за совесть.

Для всего живого родина священна, и сама французская революция олицетворилась в Марсельезе. Но если при звуках этого гимна мести и страдания сердце разгорается злобой, то гениальным произведениям Глинки или Шопена дарована неизмеримо большая власть -обаяние кроткости и милосердия. Возьмите всё, что хотите, но оставьте Глинку и Шопена, и никакие испытания судьбы не отнимут у русских и поляков любви к отечеству, потому что эта музыка — сокровищница их души…

Что же общего между всем, сейчас изложенным, и тем мертвенным космополитизмом, который представляет собой ключ к еврейской “музыке”? Что в божественный мир гармонии способна внести действующая по контракту со своим Иеговой “ame sordide de juif” — гнусная душа еврея, как аттестовал её Виктор Гюго?…

На эти вопросы даёт прежде всего ответ рассуждение гениального композитора и гордого своей родиной германца Рихарда Вагнера, “Жидовство в музыке” (Das Judenthum in der Musik). Пришлось бы выписывать целые страницы, чтобы в собственном виде передать идеи Вагнера о “жидовстве” этого рода. Посему читатель благоволит сам обратиться к подлиннику.

Мы укажем лишь, что, впрочем, и само собой подразумевается, на бесчестность иудаизма даже в музыке. И эту, столь, казалось бы, чуждую политическим страстях, область сыны Иуды пытаются эксплуатировать не только для собственного прославления, но и для посрамления гоев.

Не понапрасну в своём “Роберте Дьяволе” заставляет иудей Мейербер танцевать монахинь, а в “Гугенотах” натравливает католиков на протестантов. Под еврейскую музыку христиане здесь режут друг другу горло…

С ядовитым лукавством осмеивая в театральных процессиях и аксессуарах обряды католической религии, оперы Мейербера, а особенно “Гугеноты”, снова пробудили и значительно усилили среди полуобразованных масс презрение и ненависть к христианству на радость Израилю.

Ещё еврей Галеви своей “Жидовкой” преследовал ту же тенденцию — внушить Европе отвращение к христианству и любовь к евреям. Как омерзителен у него кардинал и как прелестна еврейка!… Другая опера Галеви, “Агасфер”, имеет ту же цель — представить христианина скверным, а еврея увлекательным.

И что всего хуже, эти замашки характеризовали сынов Иуды далеко не только в наши дни. Отнюдь не являясь отражением современного рационализма, так как нелепостям и бесстыдству талмуда евреи и сейчас поклоняются попрежнему, они проистекают из совершенно другого источника.

Мало того, что сыны Иуды отвергли христианство, они для искоренения его предпринимали всё, что могли. Действовали же они так именно потому, что не признавая человеческого достоинства ни в ком, кроме самого себя, и будучи решительно чуждым религии самопожертвования, возвещённой Иисусом Христом, “избранный” народ не видел в ней ничего, кроме отрицания присвоенной им себе монополии на эксплуатацию мира.

Талмуд преисполнен лютой ненависти к Божественному Основателю христианства. Дабы не сомневаться в этом, достаточно, помимо других источников, обратиться к труду столь авторитетного учреждения при берлинском университете, как Institutum Judaicum, — “Jesus Christus in Talmud”.

История страданий христиан на арене древних цирков, как и жестокие на них гонения при Нероне и Диоклетиане, происходили главным образом по подстрекательству евреев. С другой стороны, лишь иудейское зверство могло дойти до “светочей Нерона”, с которым у сынов Израиля была весьма подозрительная близость…

В Средние века талмудическая злоба отразилась снова в целом ряде отравленных неистовой скверной книг, каковы: “Ницзахон” (“Победа” — произведение трёх раввинов: Шмерки Маттатии, Липма-на из Мюльгаузена и Иосифа Кимхи); “Хизук Эмуна” (“Укрепление веры”) раввина Сруля-Исаака из Трок, в глухой Литве; “Маазе Фа-луи (“История повешенного”), равно как “Фоледоф Иешу” (“Происхождение Иисуса”) и т. п.

То же самое продолжается, хотя и в разных иных формах, по сей день. Не оскорбляя читателей воспоминаниями о злодеяниях еврейства на этом пути, укажем хотя бы на подвиг перед Израилем газеты “Речь”, высмеивающей православных епископов, и посоветуем твёрдо памятовать о бешенстве, с которым ожидовлённая пресса стремилась погубить многострадального Иллиодора, этого нового Петра Пустынника, внезапно явившегося бичевать позор нашего отчаянного времени.

Что же касается еврейской музыки в буквальном смысле слова, то Мейербер и Галеви продолжают служить посрамлению христианства, в свою очередь, невозбранно доныне.

А, между тем, пронизывая гнусными оскорблениями самых скромных и малых людей, сколько эта жидовская музыка принесла “славы” и денег целым шайкам опаснейших еврейских плутов — биржевых удавов и акул, с невероятной быстротой поставляемых сынами-Иуды всё вновь и вновь?!

Изложенного, казалось бы, достаточно хотя бы и для “музыки” кагала. Но еврейство отличается законченностью в универсализме. На смену энциклопедистам XVIII века пришли их наследники, евреи-энциклопедисты. Иудаизм же не покидает ни жертвы, ни темы, пока не выжмет всего, что они могут дать.

За пределами религии стоит “музыка” в политике, и художество исполнения было направлено “угнетённым” племенем сюда.

Вместе с Оффенбахом другой Галеви дал “Прекрасную Елену”, “Орфея в аду”, а затем и “Герцогиню Герольдштейнскую”. Политическая сатира достигла своей кульминации. Над богами и царями Эллады захохотали оба полушария. Отрава этого рода была много ядовитее “Капитала” и даже пресловутой “Интернационалки” Маркса. В сопровождении зазвонистой, эротической музыки политическая оперетка кагала задавалась целью в корне подорвать у арийцев религию и монархию, презрительно вышучивал их обеих. Воистину непостижима близорукость, с которой, измываясь над собственным достоинством и участью своих детей, сами же коронованные владетели отплясывали под эту сатанинскую музыку…

Среди подобной трагикомедии непорочным агнцем является Мейербер со своими “танцами монахинь” по сравнению с замыслами и результатами жидовских опереток Оффенбаха-Галеви.

И если для своего грозного аккомпанемента “Марсельеза” не требует ничего, кроме барабана, то кагальная потеха над Зевсом и Ме-нелаем не могла, без сомнения, повлечь к какому-либо иному аккомпанементу “освободительного” движения, чем профессорские “иллюминации” и браунинги, бундистские газеты и бомбы…

Мудрено ли, что в “триумфе социальной революции” эту именно музыку оркестровали сыны Иуды как новый гимн “свободе”, увы, наивными, чтобы не сказать более, арийцами вполне заслуженными?!

4. Установив, таким образом, в некоторых чертах издевательство евреев над иноплеменниками даже в сферах религии и музыки, мыслимо ли ожидать чего-либо иного там, где израильтяне рассматривают себя уже как непререкаемые хозяева, т. е. в области имущества гоев?

Ответ не может, конечно, представлять сомнений. В удостоверение этого надлежит обратиться хотя бы к самим евреям.

Вот что свидетельствует Мардохей Маркс:

“Напрасно старались бы мы отыскать ключ к лабиринту природы еврея в его религии. Следует, наоборот, искать решения загадок его религии в тайниках его природы. Что является первоосновой иудаизма? Практические вожделения, корыстолюбие. К чему сводится культ евреев? К барышничеству. Кто их действительный бог? Деньги”.

Другой, немало вопиявший против антисемитизма еврей Бернал Лазар; однако же, сам повествует:

“Когда жид является банкиром, он для всего злого располагает могущественной организацией и особого рода трущобными дарованиями. Он заносчив и жаден, нагл и фальшив. Свои плутни он развивает неизменно по одной и той же схеме — от ловкого, а подчас и банального мошенничества, до отчаянно-дерзкой, но “ненаказуемой” кражи. Вместе с этим, он неусыпно размышляет о тончайших махинациях и коварных манёврах. Вы его найдёте повсюду, так как отовсюду же. он черпает золото: вблизи правительств, совершающих займы; в “дружбе” с наивными изобретателями, которые только и умеют что творить; во главе бесчисленных, им же эксплуатируемых обществ, которые он учреждает либо “поддерживает” всем лукавством своей предательской болтовни. Но если бы случилось несчастье, он, разумеется, будет вне опасности. Да и к чему годилось бы богатство, если бы оно не могло предохранить даже от “неприятных случайностей”? А дабы официальная справедливость могла шествовать с полным торжеством, есть малые и слабые, те, кто питается крохами, кого до времени прикармливают, а затем кидают на произвол судьбы, и кто спасает своими боками”.

Таковы отзывы еврейские.

Недаром, стало быть, в самом талмуде значится: “для того и существуют большие воры, чтобы вешать маленьких!…”

Кто раскроет чудеса биржевых уток, фокусы игры на повышение и понижение, тайны операций выпуска “дивидендных” бумаг или же по захвату ценностей в одни руки?!… Лихорадочная подвижность, неожиданность выходок, ухищрения в сфере лжи и путём шатания из стороны в сторону, страсть к немедленным результатам, будто дело всей жизни сводится к тому, чтобы ограбить и сейчас же бежать[99], всё это так и сыплется из замыслов кагала, как из рога изобилия. Ненависть и корысть, маниакальное шарлатанство, необузданность самомнения, стремление провести и одурачить, — таковы инстинкты и “забавы”, которые наблюдаются здесь, на сцене и за кулисами, действуя с невероятным напряжением и с тем могуществом, которое накоплялось веками…

Какова внезапность в изобретении обманов? Как бесподобно лукавство в расстановке сетей? И каково умение притворяться, скрывая когти под чарующей мягкостью компромиссов и обольстительной нежностью дружбы?!…

Эволюция плутовства следует у евреев по определённым законам. Она слагается из тысячи стратегий, которые, будучи применяемы к обстоятельствам, сочетаются взаимно и в своём разнообразии координируются по началам биржевого генерала-баса. У эволюции этого рода есть собственные слова, специальные восклицания и нарочитые особенности, до такой степени неизменные, что, подметив их однажды, уже незачем останавливаться вновь.

Рядом с этим, надменно выставлять своё могущество на показ -основная повадка евреев во все времена. Обращаясь к этой стороне проблемы, необходимо прежде всего отвергнуть два весьма распространённых заблуждения. Говорят нередко, во-первых, что евреи приобретают шаббесгоев только за деньги либо за иные выгоды и, во-вторых, что на пути своих кочевьев “избранный народ” угнетает коренное население собственными капиталами.

И то и другое неверно по крайней мере, в значительной степени. Предписывая не одно лишь обездоление гоев, а и превращение их в шутов Израиля, цинизм талмуда, с другой стороны, требует, чтобы сынам Иуды это ничего не стоило, а вместе с тем указывает, что среди благоприятных условий способен действовать всякий. Выйти же победителем из обстоятельств враждебных, даже, повидимому, безысходных, может только еврей. Если, далее, по талмуду имущество гоя принадлежит первому еврею, который его захватит, и если, вообще говоря, мир есть собственность “избранного народа”, как, впрочем, и сама жизнь гоев, то было бы возмутительным противоречием и нелепым до крайности унижением для сынов Иуды, когда они вздумали бы подкупать гоев за свой, а не за их же счёт.

Отсюда следует, что уже ради величия своего имени евреи обязаны изыскивать другие приёмы. И мы видим, что если, например, уже осенью 1905 года в Москве убийство городового расценивалось кагалом не свыше трёх рублей, да и то лишь по невежеству “сознательных пролетариев”, которые оскорбляли дело свободы домогательством мзды, то истинные подвижники во славу Израиля растерзывали его супостатов бомбами “во имя идеи”, т. е. уже совсем безвозмездно. Правда, кагальная пресса трубила им хоралы, возводила на пьедестал героев, чуть не обожествляла их, но она имела, понятно, не это целью, а лишь во славу премудрого талмуда подготовляла таким путём новых и даровых шаббесгоев на ту же самую дорогу.

Стремясь к дальнейшему развитию, это явление само собой переходило в эпидемию стадного психоза. С точки же зрения большинства “русской интеллигенции”, сыны Иуды оказывались ещё страстотерпцами, равноправие которых представляется эмблемой великого будущего России, и сверх того — недосягаемыми талантами, которым довлеют всякие честь и поклонение. Искореняя всё противное кагалу, а в частности, уничтожая появление разумных книг и сколько-нибудь терпимой литературы, монополия кагальной прессы достигла, таким образом, апогея в издевательстве над русским народом среди роковых, даже беспримерных испытаний, ему ниспосланных на Дальнем Востоке…

Если конкуренция — война, то монополия — избиение пленных. А так как наряду с этим основной принцип евреев — “ни стыда, ни жалости!…”, то ход событий не замедлил превратиться в такую тиранию, одним из результатов которой должна была явиться популярность “избранного народа” и в рабочих массах. Популярность сия тем более очевидна, что непререкаема. Посягать на неё, значит обрекать себя же самого на погибель нравственную, экономическую, а если мало, то и физическую. Дерзновение этого рода бессмысленно уже в виду того, что нигде не найдёт убежища. Ему суждено даже оставаться неведомым и в отчаянии бессилия проклинать лишь собственное неразумие.

А еврейство среди подобных обстоятельств имеет право торжествовать уже потому, что столь блистательный гешефт ему ничего не стоит. Этого мало. Покрывая расходы, например, по изданию еврейских и жидовствующих газет, осмеиваемые и обездоливаемые ими же гои спешат паки обогатить кагал, равно как его ставленников, безграничными доходами с объявлений и необъятным расширением иудейских замыслов вообще, рассчитанных именно на ослепление и порабощение гоев через эту же кагальную либо шаббесгойскую прессу…

С другой стороны, мероприятия евреев сводят государственную и международную политику арийских народов, во-первых, к рублю, а во-вторых, к монопольному, за их же счёт, новому обогащению Израиля другими путями.

5. Не одна, конечно, пресса служит этому, а и капиталы, но опять таки нееврейские. Анонимные общества, а в особенности Банки, питаются деньгами и кредитом, равным образом самих же гоев…

Если, далее, торговые и промышленные стачки всякого рода параллельно с размежеванием их внутри кагала, представляют одну из главенствующих тем в талмуде, как синтез эксплуатации иноплеменников, то захват сынами Иуды кредита проистекает отсюда логически, как верховный синтез. “Художественность” исполнения состоит в том, что пресловутый “nervus rerum gerendarum” добывается еврейством через подчинение ему государственного кредита страны, т. е. ещё раз за её счёт с ничтожной либо даже нулевой затратой кагальных средств.

Потребление без производства, иначе говоря, проживание на чужой счёт, есть паразитизм. Будучи же возведённым в систему и осуществляясь путём присвоения кагалом самих знаков обмена гоями своих богатств, он обращается в иудаизм.

Между сложными причинами, которыми обусловливается переживаемый Европой кризис, есть одна главнейшая, новоизобретённая, явная. Она заключается в том, что течение капиталов, предназначенное для питания всего социального организма, отводится по грязным каналам талмуда в пользу немногих вампиров — израильтян. Живительный сок, необходимый для жизни ветвей, отпрысков и листьев, высасывается прямо из ствола дерева чужеядными паразитами. Несомненно, что положение этого рода в разных странах может представлять своеобразные ступени развития. Там твёрдое и прозорливое правительство, здесь энергичная аристократия, ещё дальше — строгая привычка к порядку и коммерческий дух народа встречают натиск еврейства спасительным сопротивлением, или, по крайней мере, ограничивают его сносными пределами. Наоборот, к сожалению, в других государствах недостатки национального характера и колебания в политике, смуты и революции, химерические предприятия и растление в идеях, непригодность общественных деятелей и безнравственность партий комбинируются разом, дабы ускорить и распространить иудейское нашествие.

Прав был Берне, когда сказал, что “всякая страна имеет таких жидов, каких заслуживает…”

Действительно, среди союзников еврейского господства, основанного на тайных обществах, типом которого является собственная организация кагала, как не назвать золота?… Не его ли упрекало язычество в одичании и разврате нравов, а христианство проклинало за расслабление духа и очерствление сердца? Не золото ли искуситель всякой совести. В самом же безмолвии своём не оно ли красноречивейший из ораторов? Не оно ли безграничный владыка человеческих стад?…

Простой, повидимому, металл, и, тем не менее, всё, что может быть куплено, продаётся либо отдаётся ему.

“Продажный город, как ещё не нашлось желающего купить тебя!…”, — с бешенством, воскликнул гордый Югурта, переступая заставу города Рима, — этой надменной республики, где, привыкнув к грабежу провинций, сенаторы и полководцы столь часто унижались перед золотом, которое протягивал им грозный враг Рима, тот же Югурта.

В наши дни покупатель есть на всё и притом повсюду. Верховный хозяин и повелитель золота, никогда не испытавший его тирании на себе самом, еврей, является обладателем и несокрушимой земной власти.

Золото — важнейший рычаг еврейского могущества.

Иудейские Банки возвышаются в этом мире, как гордыня цитадели, а сильные еврейские банкиры являются настоящими властелинами. И странное дело! Чем выше поднимаемся мы по социальной лестнице, тем это верховенство оказывается более могучим и тягостным. Человек простой, трудолюбивый рабочий видит проносящуюся мимо карету иудейского банкира, не ослепляясь: он даже отворачивается с невольным презрением. Наоборот, человек среднего сословия, разжившийся кулак, замотавшийся фабрикант или купец взирают на эту карету жадными глазами. Прогорающий аристократ ещё более откровенен и с изысканной любезностью кланяется своему кредитору, ставшему его “приятелем”. Наконец, какой-нибудь владелец собственности раскланивается с “великим” банкиром уже как равный с равным. Действительно, банкир поклонился ещё как раб, но это не помешало владетельной особе, обернувшись к своему адъютанту, с печальной иронией заметить: “Вот наши господа!…”

Могущество золота имеет сходство с владычеством ума в том отношении, что наравне с ним мечтает о всемирном господстве и парит выше отдельных национальностей. Всё должно быть подчинено ему, а оно ни от кого не должно зависеть. Все сферы жизни, а в особенности, её болезненные уклонения, равно как и всякий вообще беспорядок, подлежат его эксплуатации, должны быть данниками усовершенствованного им ростовщичества.

Вообще говоря, двигатель мира и войны, любой службы государственной или общественной, всякого предприятия либо замысла, всяческой власти либо наслаждения, — главная сила в мире, где религиозность угасает, а нравственность осмеивается, конечно, — золото. Ничто иное, увы, не заменяет его, и заменить не может. Золотом коварно заказывается и пускается в ход идея; золото же куёт и оплачивает железо, меч или механизм, предназначенные осуществить её. Царствуя, как повелитель и выражаясь, как тиран, золото повергает к ногам того, кем оно раздаётся, королей и знать, министров и поданных, философов и женщин, старцев и юношей, искусства и науки, законы и понятия, нравы и склонности…

Каждый истекший день придаёт сказанному всё более зловещий блеск, в конечном же выводе убеждает, что золото — это еврей.

Режим иудейских финансистов, если не уничтожает вполне возвышенных стремлений человечества, то сверху до низу потрясает их. На горизонте восходят новые светила, пред которыми бледнеют идеи нравственности. Иные становятся более или менее туманными, а некоторые и совсем невидимыми. Вместо них безумие подражания евреям овладевает умами и производит легко объяснимое понижение общественного уровня.

Раз деньги явились главным центром тяготения и обратились в верховную цель бытия, это роковым образом проникает до отдалённейших глубин социального организма. В такой среде наклонности и призвания размениваются на мелочь, государственный человек становится похожим на биржевого дельца, наука живёт рекламой, искусство впадает в продажность, либеральная профессии вырождаются в эксплуатацию сомнительной честности и с весёлым цинизмом отвергаются старые традиции, а люди, которых они поставляют на общественное поприще, ведут себя, как интриганы, стремящиеся только к наживе.

Если сыны Иуды были царями финансистов во все времена, то никогда в том же размере, как ныне финансы не являлись основанием войны и мира, душой политики и промышленности, равно как всех вообще человеческих отношений; счастьем и покровом семьи; обстановкой всякого положения, отличия или достоинства, всевозможных связей и почестей; увенчиванием любой славы и родовитости. Сверх того, отнюдь никогда раньше это владычество, домашним очагом и цитаделью которого служит железная касса еврея, не сосредотачивалось в кагале столь вероломно, как в наши дни.

По объёму настоящего исследования трудно, к сожалению, войти в подробности проблемы. Предстоит ограничиться тем, что неизбежно для раскрытия беспредельности и глубины деспотизма, которым еврей обязан своему металлу, равно как неподражаемому искусству вызывать его просачивание к себе и, наконец, природному инстинкту, таланту, если хотите, гению, с которым еврейство превозносит оказываемый им кредит над всяким иным величием и уравновешивает так, что поколебать либо низвергнуть этот кредит — значило бы перевернуть мир вверх дном.

Не упало ли современное общество до такого цинизма, что допустило биржу сделаться безапелляционным судьёй народных движений и правительственных мер?!…

Да, — золото владеет миром, а еврей — золотом!…

Если вообще согласен с истиной афоризм habes habeberis, то еврейство как хищническая и неумолимо организованная орда подтверждает его ежедневно. Вовне оно, как губка впитывает золото из сферы, где вращается; внутри себя оно становится всё крепче и внушительнее, потому что ничего почти не расходует за своими пределами.

Еврей больной идёт к врачу-еврею; участвуя в судебном процессе, еврей обращается к адвокату-еврею же; еврей-грамотей подписывается на еврейскую газету, подчас и на жаргоне; еврей-покупатель старается иметь дело с продавцом-евреем; еврей-директор консерватории наполняет её, а затем и оперную сцену евреями; еврей-врач окружает себя еврейскими же ассистентами; еврей-профессор подтасовывает шаббесгоев и заполняет университетские кафедры опять-таки евреями и т. д. А мы, христиане, не хотим ни понимать этого, ни оценивать по достоинству. Мы даже поклоняемся евреям и несём к ним сбережения, сделанные для наших детей. Но ведь у немцев существует даже поговорка: “wer sein Geld zumjuden tragt, sich mit eignen Fausten schlagt!…”[100]

Между тем, всякий, кто хочет видеть, может легко убедиться, с какой быстротой разрастаются иудейские капиталы, как нагло сосредоточиваются они в больших компаниях, неуклонно захватывающих все отрасли народного хозяйства, тираннизирующих и деморализующих всё вокруг. Сами же “акционеры” — евреи, “как врачи граяхутъ, трупии себе деляче”!…

Всемирный кагал уже достиг такого положения, что может командировать своих членов в состав того или иного правительства. Он это и делает.

Но, и независимо от сего, проникновение еврейских финансистов в правительство навострилось происходить более точным и ближайшим путём. Рядом с фабрикацией общественного мнения сыны Иуды подделывают как народных представителей порознь, так и целые партии “негодной свободы” либо “народной невзгоды”. Для таких манекенов кагала управлять через евреев и для евреев — основной пункт программы. По взятии же власти эти шаббесгои передают еврейству всё — от финансов до дипломатии страны…

Действительно, представим себе, что ad hoc сфабрикованные Haute Banqu лицо или партия вступили во власть. Поддерживавшие их деньгами банкиры, очевидно, не могут удовлетворяться воздействием на политику издали. В той либо другой форме, а потребуют они раздела власти и непосредственного участия в управлении страной. Тогда наступает захват высших должностей креатурами биржи, а затем и иудаизация министерских постов. Банкиры, в свою очередь, станут толкать их во всякие антрепризы, подмалёванные блистательными красками, но неизменно являющиеся ареной для спекуляций и всегда разорительные для государства. Чрезвычайное развитие государственных сооружений тому характерный пример. Ближайшим же и, кажется, не дурным образцом, в связи с нашим бланком на китайском векселе в 100 миллионов рублей для уплаты контрибуции, на которую Япония изготовила затем флот, устроивший нам же Цусиму, является занятие нами Порт-Артура, вызвавшее сооружение отнятой вскоре японцами маньчжурской железной дороги на сотни миллионов рублей, заимствованные Россией у Франции под учёт дружественного распевания нами Марсельезы… Новые и новые займы, необыкновенное размножение акционерных обществ, усердное возделывание взяточничества через изобильные выпуски “промессов” параллельно с целыми тучами экономической саранчи — акций и облигаций, невероятные субсидии и повсеместная кутерьма хищений, увы, чего только с еврейской ловкостью нельзя извлечь из строительного умопомрачения под иерихонские трубы либеральной прессы, овладев наивным или восторженным народом. А уж если кто способен содрать с одного вола две шкуры, то, без сомнения, дети “избранного” народа, банкиры же его — в особенности. Между тем, пока безрассудные, скажем, “маньчжурские” строительные мероприятия доведут государственные финансы до истощения, Израиль где-нибудь в другом месте успеет, конечно, своих тощих коров заменить тучными…

6. Нарисовать полную картину банкирских махинаций кагала мог бы разве энциклопедический ум. Как Афины и Рим, так и Иерусалим — город единственный во вселенной. Подобно тому, как афинские мудрецы положили основание философскому умозрению, а римские армии развернули все доблести и осуществили чудеса войны, так и завоеватель — Иерусалим воздвиг искусство обогащения на недосягаемую высоту. У него есть свои гениальные люди и смиренные рядовые, неудержимые храбрецы и благоразумные кунктаторы; он умеет вести одну и ту же линию на протяжении веков и в несколько месяцев совершить дело целого столетия. Как и Рим, он владеет собственными правилами тактики и руководящими началами стратегии, особой дисциплиной и нарочитым героизмом. В нём даже больше гордыни, чем в Риме, так что он и сам отнюдь не прочь бросить вызов. Лишь в тот роковой день, когда оскорблённый Рим наносит ему coup de grace и повергает ниц, Иерусалим познаёт, наконец, кто истинный владыка мира!…

На пути эволюции и завоеваний Израиля, его банкиры играют роль главнокомандующих армиям. Деятельность их мозга, знание территории, талант маневрирования, чутьё великих случайностей, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, всё в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

История европейских бирж распадается на два периода: первый, юношеский, открывший “забаву” игры ценами товаров на срок идёт с XVI до начала XIX века; второй, зрелый, изобретя новую игру бумагами, жонглирует, фикциями, торгует мнимыми ценностями, но прежде всего потешается устройством государственных займов и государственных же банкротств, о чём минувшие века и понятия не имели.

Как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное, мировое банкротство с достоверной, однако, надеждой, что им самим испытать его не придётся.

Здесь, впрочем, ещё раз замечается параллель между надменным Альбионом и Всемирным кагалом. Оба они — кредиторы вселенной, а уж никак не её должники. Тем не менее, если англичанин способен чему-нибудь удивляться, то в особенности тому, что шотландец ещё лукавее его самого! И мы знаем, что холодная Шотландия — родина пуритан, таинственная же и неразрывная связь между пуританством и капитализмом — явление бесспорное как в Великобритании, так и в Швейцарии (где им соответствуют последователи Кальвина — и Цвигли), так главным образом в Северной Америке. Отсюда естественно, что если на земном шаре существует страна, где “угнетённое племя” до жалости беспомощно, то ею должна быть, повидимому, признана именно Шотландия. “Jts hard for a Jew to take the breeks off a Highlander!”[101], — говорят сами англичане о её коренном населении, что вполне справедливо не только по свойству его костюма, а и по национальному характеру.

Иное, конечно, замечается в тех странах, где от их имени выдаются даже “гусарские” векселя…

Положение задолженного евреям государства очень просто, хотя и весьма унизительно. Имея внутри себя кагального повелителя, оно вынуждено остерегаться неугодить ему. Положим, биржевой владыка обыкновенно пользуется своей властью с предусмотрительностью и “действует” лишь, когда этого требуют “его выгоды”, но он всегда начеку и зорко следит за любыми совещаниями министров, точно он сам там присутствует либо соединён телефоном. Но что он знает особенно хорошо, так это то, что на таких совещаниях о нём говорят не иначе, как с почтительным страхом. Да и в самом деле, если ещё возможно гордиться званием всемирного кредитора, то нет уж ровно ничего завидного в звании всемирного должника.

С другой стороны, указанный повелитель отнюдь не желает замежевать себя в стенах биржи.

Забавная вещь! Вопреки узкоторгашеским своим инстинктам, еврей охотно допускает в себе необыкновенные таланты и для политической карьеры. Между тем дух толкучки кладёт неизгладимую печать на иудейскую политику. Не только на сцене, а и за самыми её кулисами гешефты всякого рода неизменно присутствуют и размножаются, или, лучше сказать, этот дух никогда не бывает более деятельным, чем в тот презренный момент, когда, расширяя поле своих операций, политика позволяет ему проникнуть в самое сердце государственной жизни. Тогда, будучи властителем правительственных тайн уже ни мало не опасаясь боязливой юстиции, еврейство может спекулировать с безграничной свободой.

Обетованная земля в его руках, остаётся лишь собирать жатву!

А чтобы не ходить далеко за примерами, заметим, что ещё несколько десятков лет назад, в одном из австрийских юмористических кагальных листков наряду с другими ядовитыми афоризмами был дан и такой: “если бы и существовали общества страхования государств, то и тогда, разумеется, ни одно из них не согласилось бы принять жизнь Австрии на страх”…

Вдумываясь же во всё изложенное мы не можем отрешиться и от следующих указаний.

Из зловещих талантов иудейского банкира нет ни одного, за которым государственные люди должны бы так смотреть в оба, как за искусством развращения. Там, где есть какой-нибудь его зародыш, как бы он ни был сокровенен, еврей сумеет откопать его и дать расцвесть. Повсюду, где растление нравов стало хроническим, там под усердным жидовским воздействием оно принимает чрезвычайные размеры. Брожение, которое при этом совершается в известных странах, нельзя ни с чем сравнить лучше, как с пышным развитием скромной былинки под влиянием жаркого и влажного климата.

А вдруг узнают?… Но и в этом направлении еврейский банкир располагает страшным оружием — молчанием. Непроницаемость тьмы, которой должно быть прикрыто дело подлога, “девичья” скромность, делающая его невидимым, художество сноровки для уничтожения малейших следов, — таков священный залог, предлагаемый евреем, и небезызвестно, что он останется верен своему обещанию. Да, это коварнейшее существо умеет не изменять другому, чтобы не выдавать и самого себя. Политический разврат, нужно сознаться, отличается высоким достоинство в том смысле, что умеет молчать. Как только преступление совершилось, он, как змея скрывается в глубокую нору, откуда его невозможно достать.

Сказанного мало. Дабы вернее застраховать от нападений и себя, и шаббесгоев, кагал переходит в атаку. Изощряясь в травле непокорных, он с невероятным бесстыдством навязывает им именно те гнусности, в которых сам же повинен. Шантажируя и глумясь, он в своей лжи бывает тем реальнее, чем с большей подлостью успел применить собственные таланты на практике.

Правда, шаббесгоям от этого не легче. Договор с еврейством напоминает сделку о продаже души дьяволу, его нельзя нарушить.

А если какой-нибудь еврейский “трибун” вдруг засверкает более или менее осязательной честностью, пусть этим никто не обманывается: его соплеменники тем блистательнее спекулируют вокруг него, а состояние мозговой зависимости от них вменяет ему в обязанность отдавать всё своё влияние на службу их интересам[102].

Кто, например, не знает, что сыны Иуды, даже не ведущие никакой торговли, приходят, однако, в “священное” негодование перед любыми таможенными пошлинами, как учреждением омерзительным для иудейского космополитизма и преследуемым со стороны кагала вечной ненавистью?!..

Что касается гражданской ответственности иудейских банкиров, то их иммунитет обеспечен здесь в той же мере, как и в области суда уголовного. Действительно, отдавать назад вещь отвратительная для еврея, и тот, кто его принуждает к этому, — последнее из чудовищ! Вот почему он грызётся с осатанелым упорством. Тогда разражаются целые потоки брани, ураганы оскорблений, язвы клеветы, идут открытые подстрекательства на самые крайние меры и на государственные злодеяния[103]. Подобно вулкану в период извержения еврейская пресса изрыгает огонь и серу, отплёвывает грязь, камни и пепел. Иной раз невольно вообразишь себя на шабаше ехидн, одержимых всеми ужасами демонического помешательства…

Где уж при таких условиях пострадавшим думать о вознаграждении за убытки! Им подстать разве скрыться, куда глаза глядят от диких проклятий, которыми “угнетённое” еврейство преследует своих жертв.

Закидывая “счастливую тоню”, еврейский банкир приспособляет и свои гешефтмахерские ресурсы, и биржевую оркестрировку. Весьма нередко задача сводится не к действительному осуществлению предприятия сплош и рядом заведомо дутого, а лишь к увлекательному замыслу, рассчитанному на осмеяние и ограбление гоев.

Каково изобилие стратегических ресурсов, да и само проворство в захвате обманом раньше, чем появиться свет? Каков гений орудования рекламой? Какова сноровка “раздвигать” само время скоропостижностью операций? Какова обдуманность подготовки набега через разврат и шпионство и каков навык разрушения? Как обильно текут серебро и золото в победоносные руки? Какие удивления, печаль и страх царят среди всего окружающего?!…

Увы, спуск вниз и “выпуск газа” из шара последуют ещё быстрее!…

7. Являясь строго организованными компаниями охотников за гоями, еврейские сообщества разработаны в талмуде принципиально и систематически. Коренным их началом служит правило, что еврей не смеет обманывать еврея, отвечая в противном случае перед иудейским судом, как государственный преступник, а это звание не обещает виновному ничего хорошего. Скрыться от евреев некуда. Они разыщут кого надо и на другом полушарии, а затем накажут его через силы и средства тамошней иудейской общины. Если же, с другой стороны, принять во внимание, что по отношению к гоям любому еврею дозволено всё, то нельзя не уразуметь, каковы бывают результаты охоты.

Общества, учреждаемые иудейскими банкирами напоминают знаменитый эпизод римской истории — битву при Тразименском озере (217 г. до Р.Х.). Консул Фламиний не понимал Ганнибала. Ему, как видно, и в голову не приходила характеристика этого образцового семита, данная впоследствии Титом Левием: “perfidia plusquam punica, nihil veri, nihil sancti!” Возможно ли удивляться, что римская армия, увлечённая Ганнибалом, попала в западню — ущелье, выходы из которого лукавый карфагенянин закрыл, а затем вырезал несчастных солдат республики поголовно…

Евреи — ближайшие родственники и преемники карфагенян, выходцев из Финикии, проделывают по сути то же самое, когда горемычных акционеров заманивают в ущелья биржи, сулят горы золота и чудеса в решете, не прочь даже уверить, что и уплаты денег не потребуется… Увы, “резня” не заставляет себя ожидать. И если не новый Ганнибал, то конкурсное управление либо “администрация” из адвокатов-шаббесгоев, а то в большинстве и из самих же евреев явится палачом!

Таким образом, идёт ли речь об армиях и военных предприятиях или об иудейских капиталах и спекуляциях, проделки семитизма всегда одни и те же. Над потоком столетий грандиозная эпопея второй пунической войны (“bellum maxime memorabile”, — называет её Тит Ливии) протягивает руку современным грабительствам.

“Министерство, где правит еврей, дом, в котором он держит ключи от денежного сундучка и хозяйства, администрация или интендантство, где какой-нибудь отдел вверен евреям, университет, где евреи терпимы, хотя бы как факторы или как заимодавцы денег студентам, являются, без всякого сомнения, столькими же Понтийскими болотами, которые необходимо осушить. Ибо по старинной пословице ястребы слетаются туда, где есть мертвечина, и лишь там, где происходит гниение, извиваются черви”.

(Herder. — Ideen zur Geschichte der Menschenheit).

Консорциумы, синдикаты, картели и тресты новы лишь по нынешним названиям. В действительности же они известны сынам Иуды давным-давно. С научной тщательностью разработаны в талмуде хазака или хазука и мааруфия. Первая — монополия имущественная, вторая, — так сказать, политическая. Мааруфия даже идёт дальше того, что заключают указанные современные термины. Это слово халдейское и выражает отношение кошки к мышке. Монополия заигрываний, мааруфия (наравне с хазукой), приобретается в кагале и даёт купившему её право плясать с данным представителем власти гривуазный кэк уокк[104] на славу и веселие Израилю.

“Я знаю страну, где еврейское население многочисленно, но, где, наряду с этим, крестьяне на собственной земле, ничего не называют своим. Начиная с постели и кончая ухватом, вся движимость принадлежит еврею. Скот в стойле принадлежит ему же, и крестьянин за каждую собственную вещь вносит наёмную плату тому же еврею. Крестьянский хлеб на поле и в овине — собственность опять токи еврея, который и продаёт мужику его же хлеб, семена и корм для скота осьминами…” (Бисмарк).

Такое положение вещей является прообразом для всякой страны, которая позволит еврейству захватить власть и укорениться. В том или ином виде мы уже и наблюдаем это по всюду.

Налагая руку на грозное могущество денег, евреи оставались доныне терпимыми хотя и крайне опасными гостями народов. Шаг за шагом они успели обездолить своих благодетелей, стать на их место, присвоить себе их вольности и обосноваться везде, где есть нажива или влияние. На развалинах древней аристократии, которая, по крайней мере, была национальной они создали бродячий феодализм железной кассы. Но аристократия этого последнего рода, не имея за собой, как прежняя, ни блеска и заслуг, ни пролитой за отечество крови, отметила себя лишь финансовым пиратством, “набегами конкурсов” и художественными плутнями биржи…

Видоизменения иудейских мероприятий по форме либо размеру не влияют на существо. Так или иначе применяется талмуд, для жертвы безразлично, потому что в итоге наступает рабство либо самая погибель гоев…

Теряет ли человек силы на жизненной борьбе, в это же мгновение близь него оказывается жид подобно тому, как в равнинах южной Америки невидимый дотоле кондор внезапно бросается на раненого коня прежде, чем он испустит последний вздох… Закутит ли маменькин сынок — еврейские ростовщики, сводники и бриллиантщики тотчас же сбегутся со всех концов, чтобы помочу ему разориться, как можно скорее. С каким соревнованием и с какой “любовью” к юноше поведут они свой предумышленный, кагальный гандель, делая вид, будто друг о друге понятия не имеют?!…

Надо ли устроить застрахование — “со своим поджогом” или потопить корабль в открытом море, дабы воспользоваться страховой премией за товары, которых на нём никогда не было, сыны Иуды оборудуют и эти гешефты. При “благоприятном” ветре через пропойцу-шаббесгоя, страховой же агент-еврей пустит красного петуха с соседней, нигде не застрахованной усадьбы… От таможенных чиновников в Бразилии либо в Мексике “талантливые” израильтяне добудут подложные грузовые документы, всё устроят так гладко, исчезновение корабля, пожалуй, со всем экипажем произойдёт столь естественно, что страховому обществу ничего не останется, как уплатить за все убытки, в том числе и за те слитки золота, которые остались… в волнах океана.

Ястребиным взором наметив “дельце”, которое можно пустить в ход, еврей быстро организует комбинацию и завершает выбор союзников. Из этих последних одни являются прямыми “доверенными”, другие же — только влиятельные люди, но для “операции” нужны их имя и поддержка. С первыми толковать нечего, известная часть добычи определяется в их “законную” пользу без дальних слов. Наоборот, по отношению ко вторым необходима сноровка и дипломатия. Как, например, заручиться герцогом X., генералом Y., либо крупным взяточником Z?… Но талмид-хохим знать не хочет препятствий. Справки из под руки уже доставили ему кое-какие сведения, так что в самом омуте житейских невзгод своего “простофили”, он твёрдо рассчитывает найти преданного соучастника. Однако, это только начало. Зайдёт ли вопрос о том, чтобы ослепить или усыпить, обольстить или совратить — извивы змеи ему одинаково присущи. Он сумеет и заманить и увлечь. Преодолевая опасения как самой жертвы, так и предостережения её близких, он способен достигать такого господства над человеком, когда обманываемый видит и слышит глазами и ушами только своего “псковича”. Да, иудейский банкир знает, как проделывать и это дельце. Поэтический жар речей, симуляция дружбы, энтузиазм высшего гешефтмахерства, воззвания глубокими переливами голоса к самым жгучим страстям, немедленные посулы денег, все эти средства вводит он с невероятным цинизмом и превосходством. На пути развития данного явления приходится наблюдать, что целый круг лиц испытывает потребность пасть ниц перед могущественным представителем “Haute Banque”. Встречая его, так сказать, в состоянии концентрации, когда он сверкает уверенностью и невиданным полётом замыслов, кидает своим поклонникам и врагам обиды с такой же ловкостью, как профессор фехтования наносит удары шпагой, обязательно импровизирует ложь, плутует и увлекает, издевается и мистифицирует, одним словом, воссоздаёт знаменитый тип халдея былых времён, общество, а то и целая страна принимает его за существо необыкновенное, чуть не за полубога.

Едва ли когда-нибудь удастся нарисовать эти сцены финансового гипнотизма во всём их драматическом колорите. Калиостро, тоже еврей, не мог лучше проделывать вызов чьей-либо прославленной тени, чем иудейский же “заклинатель” — банкир набрасывает “зайчиками” видения ослепительной роскоши. “Бессмертный” чародей должен трепетать от радости и, вне всяких сомнений, мог бы сказать себе, что его гений не умер вместе с ним…

Так или иначе, но кагальная mise en scene не идёт прахом. Околдованная жертва более не сопротивляется, стоит лишь покончить с ней. Приглашенная в кабинет, а затем, пожалуй, и в чудные гостиные банкира, эта щука, возмечтавшая стать котом, поражается неслыханным великолепием, сокровищами всемирной культуры, произведениями искусства всех времён. Сияние и блеск кружат ей голову, а опьянение золотом до такой степени овладевает ею, что она уже не принадлежит себе. Щука согласна на всё. Она будет “фарширована” на первых же строках объявления о задачах и средствах нового предприятия; в учредительных собраниях она явиться одним из корифеев, по крайней мере, немых и декоративных. Затем она не преминет, конечно, удостоить своим присутствием совет нового “благодеяния” отечественной промышленности, а в заключение незапятнанным ещё именем либо внушительным положением своим не замедлит прикрывать жидовские затеи. “Учредитель” же банкир, со своей стороны, не позабудет извлечь из этой щуки всё, на что она ещё пригодна, манипулируя ею perinde ас cadaver.

Как правильно заметил Эдгар Кинэ, папы успели поработить епископов, т. е. аристократию католической церкви, через монашеские ордена, т. е. демократию клира, а орден — путём учреждения и организации преторианской гвардии sui generis, каковой явилось “Общество Иисуса”. Увы, папы вели расчёт без всемирного кагала. Сынам же Иуды несколько более опытным удалось не только биржевыми спекуляциями запятнать и погубить самих иезуитов, как уже, впрочем, за несколько веков раньше было проделано с орденом тамплиеров, но своим талмудическим кредитом надеть мёртвую петлю и на “непогрешимое” папство.

На пути эволюции и завоеваний Израиля его видные банкиры играют роль главнокомандующих армиями. Деятельность их мозга, близкое знание территории, редкий талант маневрирования, чутьё великих случайностей, смелость решений, забота о мельчайших деталях, ясная, спокойная, господствующая над бурями воля и такая выдержка, которая привлекает победу, всё в них, вплоть до высокомерия победоносного генерала, оправдывает такое наименование.

И пусть это поймут хорошенько! Всякая борьба против еврейства, которая в свою первооснову не положит глубокого изучения его свойств, сил, специальных познаний и сноровки, будет на первых же своих шагах осуждена ни бессилие и послужить, разве, к тому, чтобы дать ему вид ещё большей непобедимости.

Иудейский банкир — прежде всего, испытанный чародей. Идёт ли вопрос о том, чтобы двинуть слабое правительство на заключение нового займа? Красноречиво и убедительно, с поражающей логистикой раскроет он государственные затруднения и ту лёгкость, с которой путём “необходимой” меры следует придти на помощь безотлагательно и упростить всё.

Как тонко поспешит он улыбнуться в ответ на колебание министра финансов и с импонирующей иронией устранить его возражения?! Как в особенности хитро вносит он в переговоры своё биржевое величие, как умеет кстати показать свою мощь, всемирные связи, целые синдикаты, уже готовые образоваться под его управлением, такой финансовый рынок, все нити которого находятся в его распоряжении! На этой откровенной выставке его власти царствуют, однако, условная и таинственная безопасность и лишь его же неограниченный авторитет.

Ничего нельзя сделать помимо него, и самое доверие к финансам государства в его руках; по своему произволу, ровняет он и поднимает ренту; всякая же попытка выпустить заём без его участия или посредничества и не на предложенных им условиях — сущая химера; “толстые карманы”, как и “шерстяные чулки”, давно разучились двигаться без его указки, а если и явятся в государственное казначейство, то не иначе, как под его руководством!…

Как всякий порок, так и ненужный заём имеет свои соблазны и мимолётные чары, свои софизмы и теории. Да и еврейский банкир видит, что через немного времени к нему же опять постучатся в дверь. Превращаясь в болезнь хроническую, т. е. неизлечимую, бесшабашность этого рода влечёт за собой нищету и позор. Грабительство и рабство следуют за ней безотступно, а цепи, наложенные банкиром, становятся всё более тяжкими, пока не настанет день, когда уже целый народ воскликнет: “Вот наш Владыка!”

К такому именно результату и стремится всемирный кагал. Могущество Израиля, равно как и сама еврейская нация, представителями которых являются банкиры, желают покорять и господствовать не иначе, как на правах признанных повелителей…

8. Располагая достаточными средствами для производства рекогносцировок, иудаизм с уверенностью “помогает своему счастью”. При учреждении плутовского акционерного предприятия, еврей явится если не инициатором, то, по крайней мере, организатором; он выработает задачи нового общества, проведёт устав, подтасует членов правления, погонит на бойню стадо акционеров, изобретёт и осуществит всё к лучшему в этом лучшем из миров; станет говорить и действовать больше, чем кто бы то ни было, и, тем не менее, сумеет перенести ответственность на других, оставив за собой лишь самые крупные барыши.

На собраниях акционеров и по языку и по авторитету он прямо не досягаем. У него даже есть нечто импонирующее, и какое-то веяние светоносного величия украшает его чело, а то выражение могущества, с которым он держит в руках устав или доклад, невольно заставляет мечтать о пророке, возвещающем новое откровение… Нет ни противоречий, ни рассуждений; резолюции вотируются единогласно. Жалкое и робкое возражение само же себя подняло бы на смех в таком собрании. Не удивляйтесь, однако, тому, что он мгновенно ускользнёт с проворством заправского фокусника. Дело идёт, например, о принятии решительного, но компрометирующего постановления. Он признаёт таковое необходимым и даже сам подсказывает. И вот “акционерное” собрание открыто… Но в известный момент, “будучи вызван по неотложному делу”, он вдруг исчезает. Что же делать? Пусть проведут операцию без него; нельзя терять ни минуты! И всё так хорошо настроенное скользит, как по маслу, а “заведённые” автоматы продолжают действовать неуклонно и в его отсутствии… Лишь когда пробьёт час суда, тогда только поймут, зачем он скрылся. Но он будет вправе сказать “меня там не было!…” По французской поговорке, это называется “tirer le diable par la queue”.

На болезненной почве предприятий недоношенных и худосочных либо самим же кагалом изувеченных, расцветает и еврейское “учредительство”, нередко рассчитанное уже на дела, явно обманные, а то и вовсе несуществующие, причём необходимым соучастником и важнейшим пособником, без сомнения, является “освободительная” пресса.

Во имя кагальной свободы еврейство в первую очередь и повсюду истребляет супостатов, да ещё так, чтобы они впредь показываться не осмеливались. Иудейские бюро объявлений — прямой к тому путь. И мы видим, что тогда как еврейские газеты богатеют и размножаются, независимые издания, лишаясь объявлений, гибнут одно за другим. Этого мало. Прославляя гешефты и таланты “избранного” народа и предавая ему всё материально ценное, жидовская печать забавляется над гоями в двух направлениях. С одной стороны, кагальные газетчики отравляют всякие идеалы, утешая читателей азартом, порнографией, сводничеством и панацеей “606”, а с другой, под флагом любви к народу и к величию демократии торгуют социальной революцией, как заведомо смертельным ядом для всех учреждений, ещё способных противостоять “угнетённому” племени.

Для самих же евреев есть книга “Сефер-Гаюшор”. Она претендует на очень древнее происхождение и на такую важность, что её чтением можно заменять обязательные и срочные занятия Торой (Пятикнижием) для торговцев и путешественников из евреев, не располагающих временем, чтобы изучать Тору. На странице 100-й этой книги (см. издание 1874 г, в Варшаве) в назидание правоверным израильтянам повествуется, что один из сыновей патриарха Иакова, Иосиф, проданный братьями в Египет, стал там первым при фараоне лицом и, воспользовавшись семилетним голодом, привёл коренное население “за его же счёт” в такое состояние, что не только оно лишилось всей своей движимости и недвижимости, но и самого же себя закабалило в рабство. Вместе с этим, отца его и братьев Иосиф поселил в самой лучшей части страны, а из отобранного у египтян золота и серебра семьдесят два кикара (кикар около 3.000 руб.), равно как множество драгоценных камней, разделил на четыре доли и припрятал на будущие времена, т. е. для грядущих поколений “избранного народа”, у Чёрного моря, на берегу Евфрата, в дальних пределах Индии и Персии. Всем остальным золотом Иосиф наделил своих братьев, невесток и их домочадцев, так что в сокровищницу фараона поступило всего двадцать кикаров. Таков государственный идеал сынов иуды, на утешение гоям…

Увы, мы никогда бы не кончили, если бы решились продолжать. Особым же “любителям” еврейства и его дарований мы рекомендуем недавно появившееся в Германии чрезвычайно вразумительное исследование профессора Зомбарта “Die Juden und das Wirtschaftsleben”. От этой мудрой книги трудно оторваться, но и нельзя не придти в ужас…

Тем не менее, растворив Францию в Иерусалим, кагал принялся и за другие страны!

9. Рассуждая на изучаемой почве далее, необходимо признать, что центром тяжести иудейского “творчества” является превращение действительных, реальных ценностей в сомнительные или мнимые и наоборот. Как в самом деле понимать иначе параллели биржевой игры закладными листами и облигациями земельных банков и городских кредитных обществ рядом с “оркестровкой” вспучивания курсов на бумаги трансатлантического треста и гондурасского займа либо на “промессы” Панамы?!..

Только приурочив публику к ценностям “воздушным”, эфемерным, акулы и удавы биржи, в огромном большинстве евреи, могут закидывать “счастливые” тони главным образом на “учредительстве” либо на расширении дутых, а то и прямо мошеннических операций через выпуск новых либо привилегированных акций, дополнительных облигаций и т. п. Между тем, именно эта область приносит Израилю такие “урожаи”, о которых не снилось и в земле Ханаанской.

Наряду с этим, повелитель биржи — тайный союз главенствующих банкиров распределяет между своими членами в исключительную для каждого эксплуатацию не только сферы, территории и категории кредита, торговли и промышленности, но и целые страны, хотя бы, скажем, по организации государственных займов и… банкротств.

Химера греческой мифологии была козой с хвостом дракона. Гешефты детей Израиля с их внутренними судорогами и прыжками, равно как с внешними опустошениями, не в этой ли химере должны найти свою эмблему?!..

Сталкиваясь с еврейством, арийское общество заражается и его недугами. Гои, в свою очередь, начинают, завидуя кагалу, мечтать о преумножении своего состояния счастливыми комбинациями. Горестная популярность счётов “on call” уже сама по себе служит тому порукой. Но, одно дело определить пороки чужой расы и совершенно другое -усвоить её способности. Пытаясь спекулировать, доверчивый и несведущий ариец является для биржевого охотника предпочтительной дичью. Здесь мы до некоторой степени наблюдаем повторение того факта из жизни хищников, что раз отведав человеческого мяса, они уже навсегда становятся людоедами. А еврею именно присуще то дьявольское проворство, которое необходимо для возбуждения алчности к наживе — лучшего средства снять с жертвы последнюю сорочку. Естественно, что, застряв на бирже, ариец становится лёгкой добычей иудейского ажиотажа. Этого мало. В самой заразительности своих дьявольских инстинктов еврей находит как неиссякаемый источник обогащения, так и необъятность другого сорта “побед”. Разврат в семье и школе, хищения и подлоги в должностных областях, шарлатанство в политике, сокрушающее иго государственного долга, нашествие иностранцев, скандалы всякого рода, отчаянные бедствия, все виды позора настигают и разъедают алчную страну. В истощении же её материального благосостояния и крушении идеалов обнаруживаются симптомы смерти.

Кагалу ничего большего не требуется. Он разрастается и живёт на останках своих жертв.

Самым же, быть может, плодовитым иудейским ганделем в политико-биржевой сфере является инструментовка Haute Banqu бурь испуга и смятения. Нет более совершенного средства реализировать на бирже “гениальные” барыши. Успех бывает тем поразительнее, чем еврейские финансисты шире двигают в дело свои международные ресурсы.

Симфонии бурь поручаются мудрейшим талмид-хохимам и разыгрываются с неподражаемым мастерством. Сперва состоящие на содержании у банкиров газеты распускают лишь тревожные слухи. Затем выступают на сцену уже вполне точные факты передвижения войск, дипломатические осложнения, угрожающие ноты… Иудейская пресса гремит воинственными предсказаниями, трубит в атаку.

Уже под влиянием этих комбинированных ловушек биржа начинает волноваться, курсы падают, публика теряет голову… Вдруг, страшная телеграмма, и всё погибло!… Грозное понижение ниспровергает все ценности… И какая превосходная жатва! Сама Земля Обетованная не давала ничего прекраснейшего!…

Правда, через несколько дней заговорят о гнусных проделках и о подложных депешах; осмелятся даже взывать к закону для пресечения подобных плутней. Закон?… Какая нелепость! Да разве возможно представить себе в парламентской стране такого наивного хранителя печати (министра юстиции), который решился бы начать уголовное преследование? Он был бы разбит, как осколок стекла и на собственных невзгодах выучился бы размышлять о хитросплетениях кагального паука и о биржевых гамадриадах.

10. Консерватизм и единообразие явлений в иудейской среде обусловливают тождество результатов. Так, по поводу надменности “главного редактора” еврейской газеты и подхалимства её ничтожного репортёра нами были сделаны замечания вполне уместные и относительно других разновидностей “вечного жида”. Различия, их отделяющие — ничто иное, как стороны одного и того же индивидуума, проявления единой природы. Между олимпийской гордыней первого и лакейскими улыбками второго идёт восходящая и нисходящая цепь. Удача, деньги и влияние быстро присвоят грошовому репортёру наглую повадку главного, и, наоборот, этот последний также скоропостижно вернётся к льстивым заискиваниям “лапсердачного” времени. Буквально такую же картину дают нам еврейские интонации на бирже и в политике. Нет различия по существу между зайцем и удавом биржи, разумеется, кроме самого масштаба операций, как его не усматривается между политическим сыщиком из евреев и лордом Биконсфильдом…

Наряду с изложенным, в иудейских операциях замечается и следующее. Нуждаясь чрез расширение горизонтов в безграничном увеличении средств, между прочим, на содержание всё возрастающего количества рабов, и согласно с этим координируя свои затеи рационально, еврейство логически вынуждается и к размножению своих соглядатаев. Контингентом рядовых иудейской армии в этом направлении являются странствующие приказчики, затем её офицерский корпус образует адвокатура, а к генеральному штабу относятся сильные мира сего, так либо иначе прирученные кагалом.

Разъезжая по стране, коммивояжёры выясняют, куда и сколько может прибыть для охоты за гоями новых транспортов израильтян, равно как намечают, кто из местных торговцев либо промышленников может быть искоренён немедленно через закрытие кредита и подтасовку конкуренции в лице шаббесгоев, а кого предстоит уничтожить измором, путём обратного метода, т. е. облегчением кредита и даже обещанием утроить через артистов, кагальных же адвокатов, “несчастное” банкротство. Впоследствии, где надо открывается комиссионерство или отделение еврейского банка и, наконец, воздвигается синагога как увенчание торжества Израиля.

Ожидовление адвокатского сословия — увертюра и суррогат иудаизации суда. Кагал стремится властвовать обманом и разграблением, но безнаказанно. Для этого надлежит нейтрализовать, а вслед затем и подчинить суд.

“Гениальным” этому иллюстрированием служит мало, к несчастью, понимаемый гоями доныне процесс Дрейфуса.

Еврей от природы — фактор. Отсюда вполне естественно, что он не забывает о факторстве и как адвокат. Комиссионная и “наблюдательная” деятельность иудейской адвокатуры не только общеизвестна, но и заразительна, а другие евреи тому же всемерно содействуют. В виду этого подобно зайцам на бирже, промышляющим наряду с маклерами, мы наблюдаем и вольнопрактикующих шаббесгоев-коммиссионеров на разных ступенях до области сильных мира сего включительно. Без таких соучастников кагал не мог бы, конечно, и мечтать о том, чего достиг в наши дни.

Тема, сюда относящаяся, расцветает главным образом в сфере концессий и на парламентской ниве, но, к сожалению, может быть здесь только намечена, хотя и достойна проницательного анализа, так как именно в ней лежит центр тяжести опаснейших замыслов еврейства.

Что же касается адвокатуры, то крайнее ожидовление её, например, в России открыло сынам Иуды возможность лишать защиты на суде даже обвиняемых в “погроме”, т. е. тех внезапно настигнутых кагалом русских людей, которые среди разгара еврейского бунта 1905 г. втайне, заранее, предательски подготовленного, снабжённого браунингами и бомбами и кинувшегося на растерзание нашей родины, восстали беспомощные и безоружные для её спасения. Евреи же не только принимали всяческие меры к преданию “погромщиков” уголовному суду без защиты, но и, объявляя себя пострадавшими, посылали обвинять их целые десятки ядовитейших представителей своей жидовской и шаббесгойской адвокатуры.

Прикрываясь сочувствием к “угнетённому” племени и отождествляя его победу с расцветом русской свободы, такие шаббесгои в действительности руководствовались другими, более звонкими мотивами. Торговля и промышленность, железные дороги и кредит, биржа и пресса, общественная и политическая деятельность завладевают Израилем неотвратимо и беспредельно. Свобода “без чеснока” становится немыслимой. Ясно, что преуспеть в карьере и даже существовать в адвокатуре нельзя иначе, как питая нежную склонность к жидам. И вот наблюдение ясно показывает, что русская адвокатура, как и сама национальная печать, приговаривается кагалом к смерти. Уже в настоящее время адвокатская практика повсюду сильно зависит от “избранного” народа. Некоторые же её категории, например, risum tene-atis, бракоразводные дела, а в особенности, конкурсы и администрация, почти всецело захвачены евреями. Представляя наилучшую, пожалуй, территорию для иерихонского соглядатайства, а затем и для радикального истребления русского купечества, равно как для пожирания русских фабрикантов, конкурсы и администрация распространяются эпидемически. Но тогда как, имея по иудейскому замыслу, задачей превращать подлинных кредиторов в подставных и наоборот, конкурс требует хотя бы грошового удовлетворения для своих клиентов. “Администрация” есть учреждение для той же цели, но высшего порядка. Еврейский идеал заключается в том, чтобы, формально действуя от имени подлинных кредиторов, на самом деле оставлять их через “администрацию” вовсе не при чём наравне, конечно, с самим хозяином предприятия, для восстановления операций которого администрация будто бы учреждается. Злоупотребляя именно этим и откладывая удовлетворение кредиторов в какой-либо доле на неопределённое время, “администрация” открывается подчас на основании фальшиво преувеличенного актива и преуменьшенного пассива баланса, а по открытии немедленно переставляет регистр, извращая актив и пассив в обратных отношениях. Сверх того, под видом пользы делу администраторы, скупая под рукой претензии и подтасовывая собрания кредиторов, так сказать, сами же себя нередко уполномочивают закладывать и продавать имущество администрации, равно как для неё и от её будто бы имени кредитоваться вновь, а затем сами же на фальшивых собраниях одобряют и утверждают вредные для кредиторов результаты. Опасаясь не получить в конце концов ничего, настоящие кредиторы оказываются в необходимости уступать свои претензии по чем бы то ни было или хозяину предприятия или в большинстве случаев администраторам, каковые сплошь и рядом бывают представителями “избранного” народа в оркестре с его же адвокатами. Не мешает заметить, что многие адвокаты евреи специализировались на администрациях ещё и в качестве юрисконсультов точно так же, как и при торговых фирмах вообще, которые, изумляясь перед иудейскими талантами, предпочитают евреев русским, сами же евреи-коммерсанты. русских адвокатов и подавно знать не хотят.

Такова одна сторона вопроса, другая, политическая, была, как известно, освещена в столь же печальных красках перед русскими законодательными учреждениями. Тем не менее, вопрос ещё далеко не исчерпан. Проникая во все слои населения и располагая, — как организованная умственная сила, большим влиянием, адвокатура не должна оставаться вне надзора власти, а потому иудаизация адвокатуры, как факт грозный, требует глубокого и всестороннего исследования. Если надо пресечь иудейскую деятельность в прессе и на кафедре, то едва ли менее настоятельно обуздание кагальной адвокатуры. Будучи сплочённой и распространяясь на любые классы общества, адвокатура эта деморализует всё вокруг, а потому должна быть поставлена в не менее суровые условия, чем иудейская пресса. Ещё римляне поняли, что право толковать законы мало уступает праву издавать их вновь. Памятуя же о талмудической подготовке евреев, равно как и о том, что извращение буквы и разума чужих законов с точки зрения кагала исполнению не подлежащих, оказывается излюбленной специальностью “угнетённого племени” и рассматривается им, как обязанность, подвиг и тождество. Нельзя не видеть, что запрещение иудеям доступа в адвокатуру — вопрос не только национального достоинства, а и безопасности России.

Мероприятия по этому предмету настоятельны, особенно, когда мы видим, что в Москве, пожалуй, более половины, а в Петербурге около трёх четвертей адвокатуры уже состоят из евреев либо шаббес-гоев, чего ни в какой стране более нет. Когда, сверх того, адвокаты-иудеи в большинстве стремятся не к одному только обездолению русских конкурентов, а и к злостным талмудическим стеснениям самого их рекрутирования. Таким образом, промедление угрожает явной опасностью захвата кагалом всей адвокатуры в своё исключительное владение. Но это равносильно монополии еврейства на отправление правосудия. А так как без справедливого суда никакое государство существовать не может, то и неизлечимое заражение судебного ведомства иудейской отравой было бы нравственной, а затем и политической гибелью нашего многострадального отечества.

Изложенное, уже само по себе, знаменательно и непререкаемо. Однако, тяжкие опасности, из сего проистекающие, при условии, что “правовой порядок” требует, как уверяют сыны Иуды, выделения не только в делах прессы, а и во всех явлениях социальной жизни, главенствующей роли суду, — достигают наивысшей грозности вследствие ещё одной, далеко немаловажной, особенности в лютом характере еврейства. Забава его “мероприятий” направляется прежде всего к тому, чтобы они были учиняемы “на точном основании существующих узаконений”. Здесь, соревнуясь друг с другом, члены “избранного” народа раскрывают подчас ни с чем не сравнимые дарования.

Талмудическое искусство извращать закон так, чтобы придавать ему обратный смысл и по содержанию его же текста доказывать запрещение дозволенного либо разрешение воспрещённого, достигает бесподобного расцвета, принося “премудрому” кагалу изысканнейшие плоды биржевых оранжерей…

Арийские же народы остаются беззащитными. Не только нет законов, карающих иудейское творчество, когда оно изощряется в обездолении многих людей и даже целых государств, но ни один парламент не дерзает хотя бы коснуться деяний этого рода.

Что же относится до самых методов гешефтмахерства и его безнаказанности, то кагальный разврат не ограничивается каким-либо обыденным, а нередко требует, в наши дна, уже махрового триумфа.

Давно замечено, что чем выше станете вы подниматься по социальной лестнице, тем всё чаще сыны Иуды будут перебегать дорогу. Здесь, между прочим, коренятся источники такой системы мероприятий финансового ведомства, когда под замысловатым предлогом “воспособления отечественной торговле и промышленности” коммерческие фирмы делятся в стране на овнов и козлищ. Забавные, даже невероятные легенды цитирует автор этюда “С. Ю. Витте и падение русского государственного кредита”. Но если гонимым акционерам остаются в этих случаях лишь глаза для слез, то не очень завидна и роль большинства акционеров покровительствуемых. Правда, излюбленные финансовым ведомством предприятия субсидируются казёнными заказами, а то и просто миллионами. Но и это не ведёт к добру. Разоряя конкурентов, благодетельствуемые фирмы деморализуются и расхищаются собственными заправилами. Желая спасти прежние субсидии, но будучи приводимо к необходимости продолжать их, министерство берёт такие фирмы под свою опеку, т. е. за свой счёт. Увы, командируемые в состав правления чиновники оказываются неспособными к ведению крупных, да ещё и запутавшихся предприятий. А если, сверх того, в деле участвуют (что почти неизбежно) сыны “угнетённого” племени, то ход событий превращается уже в оффенбаховскую трагикомедию.

Явившись только с правом veto, чиновник, подстрекаемый евреями, фактически становится директором-распорядителем. Заблуждаясь в способах достижения предуказанного результата, чиновник оказывается в невозможности раскрыть истину перед акционерами и, однако, гипнотизируемый еврейством, сам настаивает на дальнейших субсидиях. А когда станет уже немыслимым определить, что в данном положении было унаследовано от прежней дирекции и что проистекает из распоряжений казённого чиновника, тогда сыны Иуды успевают всю ответственность перенести на главнокомандующего, т. е. на министерство финансов, себя же превратив в его непорочные жертвы.

Среди таких условий отнюдь не гешефтмахеры — евреи, а само министерство становится, наконец, вынужденным подыскивать меры, чтобы, как говорят китайцы, “спасти лицо”. Отсюда в апофеозе -смешение иудейских деяний с мероприятиями финансового ведомства, бесплодные попытки выйти из беды через переименование старых учреждений в новые, якобы им чуждые, и кормление казной целых иудейских полчищ либо министерских агентов, а в заключение, ликвидация кагальной потехи с огромными убытками для страны, равно как с новым обогащением из её кассы членов “избранного” народа. Что и требовалось доказать!

11. Случается, впрочем, что эта кагальная симфония варьируется как бы для того, чтобы показать всю безграничность нашего… великодушия. Торгуя мнимыми, “воздушными”, дутыми ценностями, еврейство прежде всего забавляется устройством государственных займов и государственных банкротств, о чём минувшие века понятия не имели. С другой стороны, как раньше предсказывали страшный суд, так евреи пророчат теперь какой-нибудь великий крах, универсальное мировое банкротство с достоверной надеждой, что им самим испытать его не придётся. В новейшее время художественность кагальных мероприятий наряду с эксплуатацией государственного банка, кое-где и с его арендой (напр, во Франции, отчасти в Австрии и даже в Германии), равно как параллельно с монополизированием кредита страны через государственные займы, а также ипотечные банки достигла, наконец, и вновь изобретённого усовершенствования, именуемого репортом[105].

По талмуду первоисходный долг “избранного” народа — оперировать так, чтобы это ему ничего не стоило. Репорт блестящее воплащение данной идеи. Дело в том, что при ликвидации урожая, особенно в странах земледельческих, как Россия, частные банки нуждаются в капиталах, которыми не располагает и государственный банк без временного выпуска новых кредитных билетов, что, как известно, требует дополнительного обеспечения золотом. Отсюда — необходимость временных займов, хотя бы в замаскированной форме и лишь на бумаге. Среди таких условий за известный процент и “приличное” комиссионное вознаграждение, иностранные банкиры кредитуют государственный банк золотом на период означенной ликвидации. Банк же через специальные ad hoc выпуски кредитных билетов подкрепляет кассы частных кредитных учреждений путём переучёта векселей, ими для сего учтённых. Теоретически предполагается ликвидировать всё это по окончании хлебной компании. Но для России в особенности такая теория непригодна, ибо сроки, назначаемые иностранными банкирами, короче периодов “развязки” у нас с хлебами, да и государственному банку нельзя без потрясения рынка внезапно извлекать из народного обращения сотню-другую миллионов рублей. Посему требуются отсрочки, и за границей, очевидно, небезвозмездные. Всё это обходится государственному банку тем дороже, чем искуснее удавы и акулы биржи играют русским кредитом. Результатами же пользуются преимущественно евреи — содержатели частных коммерческих банков внутри страны. А если, бесстыдно “помогая своему счастью”, какой-нибудь из этих банков потеряет хотя бы и весь свой акционерный капитал через хищничество собственных заправил и противозаконность операций уже далеко не с одним хлебом, то и тогда ему не следует терять надежды. Казна опять придёт с “воспособлением”…

Всё сказанное раскрывает, впрочем, только одну сторону вопроса, а есть и другая. Не касаясь чуждых нашей задаче, многосложных проблем о бумажно-денежном обращении, равно как о моно— и биметаллизме, мы обязаны указать, однако, на логическую зависимость репорта от золотой валюты. Ею обусловливается как обеспечение дополнительных выпусков кредитных билетов, так и платежи золотом же по государственным займам. Между тем, при неискусном ведении финансового хозяйства и превосходной осведомлённости близких к финансовому ведомству иностранных банкиров их тирания истощает всякое терпение. В мире кредита нет большей ошибки, как сделать врагом того, кому сперва официально поручали представительство своих интересов. Подчиняясь естественным законам, народное хозяйство испытывает на себе последствия их нарушения. Важнейшим же из таковых является потрясение кредита страны, которая бывает вынуждена исполнять par raison de force то, о чём не позаботилась вовремя, per force de raison. Располагая колоссальными связями в мире финансов и в дипломатических сферах, владыки биржи создают для больного народного хозяйства la pluie et le beau temps и, незаметно даже для министра финансов, могут, когда захотят, привести его к конкуренции с самим же собою. Значит, нечего удивляться факту, что еврейскими банкирами специально для утешения нашего отечества придумана “репортная” операция sui generis. Благодаря ей иностранное золото передаётся частным банкам — заёмщикам не прямо, а через государственный банк. Но так как у него есть и особые счёты по государственным займам, хищные заграничные банкиры, не долго церемонясь с нами, оставляют “репортное” золото у себя для оплаты обязательств России по государственному кредиту. Таким образом, репорт совершается лишь на бумаге. Иными словами, являясь бланконадписателем за частные, в большинстве иудейские банки, на всём пространстве России, кредитуя их для эксплуатации её же целыми полчищами других сынов Иуды, неся значительные расходы по этой крупной операции и уплачивая иностранным банкирам, в свою очередь евреям, конечно, миллионы рублей за проценты и комиссию по репорту, русский государственный банк получает обыкновенно из-за границы вместо золота одни лишь талмуд-гусарские счета…

Этого мало. По логике вещей, тем крупнейшая часть нашего золота должна оставаться заграницей, чем большее развитие получает операция репорта. Такова “воздушная” система, единогласно отвергнутая в марте 1899 г. советом государственного банка, причём его постановление было утверждено С. Ю. Витте, как министром финансов, и, тем не менее, введённая не далее, как в 1900 году по личному усмотрению того же С. Ю. Витее без нового обсуждения советом.

Однако, и всем указанным значение репорта не исчерпывается. Усиливая кассы иудейских, по преимуществу коммерческих банков, т. е. облегчая кредит сынам Иуды, репорт, тем самым способствует быстрейшему захвату “избранным” народом и самой хлебной торговли. На этом факте мы наблюдаем, впрочем, лишь частный случай еврейской гегемонии в торговле и промышленности через монополию кредита вообще и притом не столько за счёт собственных средств кагала, сколько именно через переучёт его банками еврейских, главным образом, векселей в государственном банке страны. Параллельно с завладением верховенства над её коммерческим и фабрично-заводским рынками, равно как хлебной торговлей, кагальные банки стремятся забрать в свои руки непосредственно и все наиболее выгодные отрасли торгово-промышленных предприятий, где, располагая широким переучётом в государственном банке, уничтожают сперва конкуренцию, а затем предписывают порабощённым гоям уже свою волю без апелляции. Но если на долю коренных жителей остаются, значит, лишь кагальные отбросы, то, неуклонно проводя свой универсализм, сыны Иуды и этим не довольствуются.

Установив изложенное, мы поймём и всю тяжесть последствий завладения иудейскими банками операций не только по государственному, а и по частному кредиту. Особенно же вразумительны гешефты евреев по ипотечным ссудам, раздаваемым за счёт русского народа и под его гарантией, но уже, разумеется, не в его пользу из Земельных Банков, почти сплошь иудаизированных.

В этой области, торгуя на правах монополистов не своим, а исключительно государственным кредитом, сыны Иуды взимают, тем не менее, только для одних себя изобильную “провизию” со всей территории страны. Это гораздо выгоднее для кагала, чем скупка домов и земель. Не говоря о неизбежности в этом случае подъёма цен, одно управление приобретённым влекло бы за собой огромные убытки. Много, значит, умнее держать управляющих под видом собственников. Вынуждаемые тянуться из последнего, они приносят кагалу и доходы с заложенной вотчины, и своё жалованье, и женино приданое, и наследство своих детей… А когда всё это, наконец, иссекает, их нетрудно выгонять по кагальному произволу, заменяя новыми “мотыльками”, увы, неизменно готовыми лететь на ауто-да-фэ в новоявленных лампах “избранного” народа. Сверх того, ясно, какой источник влияния, связей и политического господства открывается здесь для детей Израиля. Печальная и глубокая тема! Ей следовало бы посвятить особое, крайнее, даже чрезвычайное внимание, потому что вопрос об экспроприации Земельных Банков в государственную собственность, особенно в такой, прежде всего, земледельческой стране, как наша родина, без сомнения, не может быть отсрочиваем во имя её внутренней и внешней безопасности.

Даже не сомневаясь в этом, отнюдь не мешало бы издать на память потомству хотя бы географическую карту нового “удельно-вечевого” периода.

Тогда россияне увидели бы следующее: а) губернии средней России с её первопрестольной столицей Москвой — территория Московского Земельного Банка, другими словами, Лазаря Полякова; б) северовосточная полоса, с выдачей ссуд и на Урале, а до японской войны и в Порт-Артуре — Ярославско-Костромской Земельный Банк, владение Розалии Поляковой; в) среднее течение Волги — Нижегородско-Самарский Земельный Банк, где, сколько известно, принимали благосклонное участие Гинцбург и тот же Лазарь Поляков; г) Ростовский на Дону Земельный Банк состоял в обладании Якова Полякова; д) Харьковский Земельный Банк командовался евреем Алчевским, который, не успев возвыситься до Поляковых, положил голову на рельсы; е) Полтавский Земельный Банк наравне с Харьковским в течение долгого времени состоял под эгидой своего главного комиссионера еврея Рубинштейна; ж) Киевский Земельный Банк имеет своим феодальным бароном Бродского; з) Виленский Земельный Банк многие годы был подчинён еврею Блиоху; и) Варшавское Общество Поземельного Кредита обитает под главенством еврея Кроненберга; к) Бессарабско-Таврический Земельный Банк — удел евреев Рафаловичей; л) бывший Золотой, а ныне Особый Отдел Дворянского Земельного Банка находится, если я не ошибаюсь, и теперь в договорных отношениях с домом Ротшильдов; и, наконец, м) Херсонский Земский Банк; являясь взаимным, он не мог установить официальной связи с кем-либо из князей Израиля, и вот, как бы в виде утешения на закладных листах этого Банка имеется надпись по-еврейски, своего рода: “мене, мене, текель, упарсин!” Sapienti sat!…

Что же касается кредита торгово-промышленного, то совершенно очевидны как его необходимость, так и господство тех, кем этот кредит оказывается. Посему уже само отсутствие кредита грозит тяжёлыми невзгодами народному хозяйству. Но они ничтожны в сравнении с теми, которые проистекают из экспроприации упомянутого кредита евреями. Впрочем, и это ещё полбеды перед рабством, постигающим страну с момента захвата иудеями капиталов её государственного банка через монопольную аренду оного, как во Франции (Banque de France) либо через учёт и переучёт кагальных векселей как отдельными евреями, так и целыми их сообществами под видом частных банков разных лживых наименований. Для полноты картины запомним, что нет еврею ничего отвратительнее, как отдавать назад, и что история едва ли в состоянии указать случай, когда бы кагал сполна возвратил награбленное. Завладев чем либо, еврей, умудрённый опытом, заботится прежде всего окружить себя соучастниками, действительными или мнимыми — безразлично. Основная задача в том, чтобы главным образом запятнать их. Il s'agit de prendre sans etre pris!…

Поэтому сыны Иуды оркестрируют свой лакействующий аккомпанемент так, чтобы при наступлении беды гои хлопотали уже не за страх, а за совесть, спасая даже неевреев, а самих себя. Действуя по этому рецепту, таланты “угнетённого племени” становятся не только безнаказанными, а и, почти всегда, неуязвимыми. Образцом такого иудейского иммунитета являются хотя бы интендантские процессы. Здесь, как известно, остались вне преследования не только подстрекатели-евреи, но и все вообще их сподвижники, кто расхищал многие миллионы, обогащаясь на счёт разутого и голодающего русского солдата, безропотно умиравшего на полях Маньчжурии, когда иудейство браунингами и бомбами обучало нас “освободительному” движению в самой России… Но примеры этого рода бывают не в одной интендантской, аив банковской среде, где кроме Струзберга известны другие имена оправданных князей в Израиле. Зато железнодорожные евреи, повидимому, как агнцы беспорочны. Идеалом же данного сочетания представляется “Панама”, где, не взирая на расхищение многих сотен миллионов франков и оптовый, так сказать, подкуп парламента, были оправданы уже все подсудимые евреи и неевреи, так как, quod erat probandum, ни у кого из них в бесподобную славу талмуда не оказалось “состава преступления”…

Руководствуясь изложенным, нельзя не заключить, что как ни опасна тирания кагала, оперирующего государственным кредитом и при содействии государственного банка, тем не менее, излечение этой болезни, да ещё при её современной, тяжкой и хронической форме, едва ли возможно, по крайней мере, на глазах нынешнего поколения…

12. Для полноты картины и в виде иллюстрации всего сказанного новейшими данными мы признаём неизлишним привести по сведениям “Московских Ведомостей”, “Русского Слова” и “Нового Времени” пять следующих очерков:

I. Из процесса “Волго-Бугульминская Панама” (январь 1912, СПБ.)

Сегодняшнее заседание палаты по Волго-Бугулъминскому делу оказалось банковским. Оно было целиком посвящено показаниям двух свидетелей: Лилиенштерна и Рубинштейна[106]. Первый из них — международный банковский делец. Второй, — повидимому, также обладает слухом для игры… на бирже.

В этих показаниях, с достаточной яркостью отразились и банковская техника по реализации железнодорожных займов и даже банковская этика. Характер признаний, сделанных Лилиенштерном в самом начале своего показания, чрезвычайно интересен. По смыслу его заявления выходит, что Россия, которую он давно знает, является по части взяточничества безобидным ягнёнком в сравнении с французскими хищниками.

Свидетель, бывший комиссионер Волго-Бугулъминского общества по реализации его капиталов, а теперь сам парижский банкир, Лилиенштерн, подробно рассказывает, на какие специальности делятся французские банки, но, по словам свидетеля, у них есть одно общее свойство: ни в одном нельзя сделать никакого дела без крупных взяток.

“Уверяю вас, гг. судьи, — настаивал Лилиенштерн, — что во Франции взяточничество развито гораздо сильнее и приняло там более страшные формы, чем в России. Я по опыту знаю, что там не может пройти ни один заём, если в осуществлении его материально не заинтересованы банковские директора и французская пресса. На подкуп уходят сотни тысяч, а иногда и миллионы франков”.

При посредстве Лилиенштерна же Дмитрием Нератовым был заключён в Париже договор о реализации 13-миллионного облигационного займа Волго-Бугулъминского общества. По этому делу свидетель был командирован в Париж, обусловив комиссионное вознаграждение в свою пользу — 3% с номинальной суммы займа, т. е. около 400.000 руб. и 1.000 руб. еженедельно на расходы. Лилиенштерн осуществил комбинацию по известному курсу через парижский банкирский дом Гиршлера[107]. Через несколько дней этот банкирский дом переуступил реализацию облигационного займа Лион-Марселъскому банку, но уже по курсу 78, а последний разместил облигации под 87%, т. е. с выгодой для себя на сумму около 1200.000 руб. Лилиенштерн в это время не знал, что русским министром финансов минимальный курс по реализации был категорически определён в 80%, а из вырученной по этому курсу суммы ни комиссионерам, ни другим посредникам нельзя было уделить никакого вознаграждения. В результате сделки, заключённой Нератовым в Париже по реализации облигационного займа, как исчисляет обвинение, бугульминское общество на 13.000.000 руб. номинальных потеряло по курсовой разнице и на вознаграждение комиссионеров и парижского банка свыше 4.000.000 рублей.

Любопытно, далее, признание свидетелей, что из своего 400-тысячного гонорара он добровольно сделал скидку — приблизительно в 270.000 руб., оставив в свою пользу из 3% лишь 1%.

“В чью пользу уступленные вами 2%” — интересуется прокурор.

“Конечно, в пользу правления!” — удивлённо отвечает свидетель.

Крупное вознаграждение получили различные директора парижских банков, участвовавших в синдикате, и не только директора, но и их друзья. Личные расчёты свидетеля на вознаграждение от этой операции оправдались не вполне: за устройство займа он получил всего 136 тыс. руб.

Другой свидетель, бывший член правления частного коммерческого банка, Рубинштейн развил вопрос о правильной акции Волго-Бугулъминской дороги, находя, что правление, главным образом в лице его директора-распорядителя Голубева, допустило только одну “небольшую оплошность” — оно не провело своих операций по книгам банка. Впрочем, свидетель весьма невысокого мнения о способностях т. е. Голубева, как финансиста, и Д. Нератова, как железнодорожного деятеля…

За своё посредничество в делах Волго-Бугулъминской дороги банк получил 60 тыс. руб.

Между прочим, свидетель разъясняет суду, почему банк вступил в переговоры с французским банком через посредника Лилиенштерна, а не непосредственно. Оказывается, что прямые переговоры отнюдь не позволяет вести банковская этика. Переговоры могли окончиться отказом, а это было бы неудобно, и потому специальным комиссионерам поручается предварительное зондирование почвы. За это зондирование комиссионеры, по словам свидетеля, получают вознаграждение большее, чем то, которое причитается на долю самих банкиров.

Когда возникает вопрос о действительной осведомлённости самого Рубинштейна, последний с пафосом восклицает:

“Я профессиональный банкир с детства!…”

В дальнейшем оказывается, что при реализации бугулъминских бумаг в Париже Рубинштейн, образовав компанию, подписался на 1 мили, рублей по курсу 78%. Когда же он потребовал от Демэ либо курсовую разницу на эту сумму, либо выдачи записанных бумаг, Демэ отказал, но вызванный Нератов согласился уплатить компаньонам Рубинштейна 20.000 рублей.

“А вы располагали миллионом для приобретения облигаций?” -спрашивает прокурор.

Оказывается, для этой операции было достаточно внести только 20.000 рублей (“Русское Слово”)

II. Банки и народные средства

Накопление средств населением в последние два года приняло у нас особенно значительные размеры.

Попутно с оживлением производительных сил, с развитием промышленности и торговли происходило и накопление денежных ресурсов.

Верным показателем этого может служить работа наших кредитных учреждений, стягивающих к себе свободные капиталы и распределяющие их в торгово-промышленный оборот. Начиная с 1895 года, когда вклады во все акционерные банки краткосрочного кредита достигли 308 милл. рублей, размеры сбережений постепенно увеличивались, составляя средний годовой прирост около 60 милл. руб. В 1909 году они уже достигли крупной цифры в 1.212 милл. руб., а в истекшем году, благодаря исключительным обстоятельствам, поднялись до 1.675 милл. рублей.

Казалось бы, этому росту должен был соответствовать и отлив средств на развитие производительных сил. Однако, это необходимое условие нормальной экономической жизни у нас не имело места.

Торгово-Промышленная Газета, откуда нами взяты некоторые цифровые данные, вполне правильно определяет указанный момент, говоря, что накопление банками энергии в виде золота не находится в должном соответствии с производительностью, которая должна бы была её использовать. И, действительно, если мы обратимся к двум показателям распределения денежных запасов — к учётным банковским операциям и к развитию промышленных предприятий, то не увидим необходимого соответствия.

Рост учёта у нас с 1895 года определился в 647,9 милл. руб., акционерные же капиталы с 2.068 милл. руб. в 1901 году поднялись до 2.594 милл. руб. (+526 милл. руб.) в 1907 году. Следовательно, их годовой прирост за этот период не превысил 75 милл. рублей.

1909 и 1910 годы весьма мало уклонились от этой нормы. Первый дал 82 новые компании, обратившие в свои основные капиталы 74.611 тыс. руб., а второй год -91 компанию с общим капиталом в 95.078 тыс. руб.

И это тогда, когда вклады в 33-х акционерных банках коммерческого кредита возросли за год на 412,8 милл. рублей, а учёт поднялся только на 246,5 милл. рублей. При этом не надо забывать ещё и значительного участия в организации акционерных предприятий иностранного капитала. Только за один прошлый год (по данным Торг.-Промыш. Газеты) иностранных компаний у нас открылось 9 (из 17-ти разрешённых) с капиталом в 24 милл. рублей.

Куда же девались остальные свободные средства, бывшие в распоряжении банков? Некоторый ответ на это даёт развитие нашими частными банками онкольных операций, сделавших за последние два года резкое движение вверх. С 1895 г. по 1909 г. ежегодный их прирост был в среднем равен 24 милл. рублей, а в одном 1909 году — уже 375,7 милл. рублей.

Можно вполне согласиться с Торгово-Промышленной Газетой, что онкольные операции, заняв первое место, заслонили остальные активные операции банков и опередили даже основную — учётную.

Об увлечении публики биржевой игрой и о всей несостоятельности этого увлечения говорилось немало, и повторять истину, что выигрывает единственно тот, кто не играет, не приходится. Да и суть дел не в этом, а в том, что пособничество банков приняло слишком широкие размеры, что излишки средств расходуются ими на поддержку биржевого ажиотажа, а не предприимчивости в области индустрии. Если эту ошибку в погоне за быстрой наживой делает публика, захваченная азартом биржевой игры, то это ещё понятно. Но если в биржевой вакханалии повинны банки, направляющие средства не на развитие производительных сил, а на спекуляцию игровыми бумагами, то это, без сомнения, убеждает лишь в необходимости для них известных сдерживающих начал.

Выше мы привели показателем нашего экономического роста число открывающихся акционерных предприятий. Однако, необходимо оговориться, что незначительность этих цифр становится ещё более красноречивой, если мы вспомним, что сюда входит и некоторое число старых, захудалых, ослабевших предприятий, теперь, в момент всеобщего подъёма, потребовавших средств и себе.

С каждым днём открываются у нас новые промышленные перспективы, жизнь ставит производительности новые и высокие требования. И в это время капитал, избалованный всевозможными гарантиями и обеспечениями, старается себе найти при благосклонном участии банковского синдиката выгодное помещение в биржевой спекуляции.

Но есть и ещё не менее вредное следствие такой политики частных банков. Это их фаворитизм излюбленным ценностям во вред интересу к государственным бумагам.

Как-то странно после этого слышать сетования на нашу финансовую политику, направляющую часть государственных средств на поддержку курса своих капитальных бумаг. Наоборот, нам кажется достойной упрёков указанная деятельность банков, направленная отнюдь не в сторону государственных интересов, вследствие чего регулятор для этой деятельности становится положительно необходимым. (“Моков-ские Ведомости”, статья В. Крупенина).

III. Английская дружба

На Мурмане, как, впрочем, и везде на окраинах, мы так “ретиво” оберегаем наши интересы, что хищнические успехи англичан принимают размеры совершенно невероятные. “Новое Время” приводит поучительную таблицу улова рыбы англичанами в наших полярных владениях:

В 1906 году — 141.027 пудов.

В 1907 году283.854 пуда.

В 1908 году — 440.960 пудов.

В 1909 году — 1.049.707 пудов.

В 1910 году — 1.574.560 пудов.

В 1911 году — 2.361.840 пудов.

Не правда ли, как выгодно “дружить” с Россией. Стоило только Англии втянуть нас в “соглашение”, и хищничество её сразу удесятерилось… А мы всё улыбаемся…

IV. Мировая торговля хлебом и евреи

“Относительно захвата некоторых отраслей промышленности (железоделательной, угольной, хлебной и пр.) мне уже приходилось писать. В связи с законопроектом М. Д. Челышева коснусь ещё раз основной народной промышленностихлебной. Она почти целиком в руках того пронырливого племени, которое не в шутку вытесняет у нас национальное правительство. У читателя, может быть, мелькнёт соображение: да что же тут такого худого, если настоящая сила вытесняет призрачную? Обрезанное правительство или необрезанное, в конце концов не всё ли равно! Что ни поп, то батька…

Нет, достолюбезный читатель, отвечу я, — не всё равно. Правительство (национальное) может иногда быть очень плохим, но всё же оно, за редкими исключениями, существо честное и сознательное, выжимать из населения весь пот и кровь не станет. Частные же биржевые синдикаты (хотя бы и христианские) делают это вполне сознательно, очень часто забывая, что курица, несущая золотые яйца, не бессмертна. Не только у нас, а даже в Америке практика хлебных промышленников, особенно еврейских, принимает преступный характер. Вот что пишет проф. Руланд в сочинении, обошедшем все европейские страны: “Участие спекулятивного капитала в образовании цен на хлеб превратилось в пагубное явление”. Благодаря сроковым биржам цены на хлеб колеблются так же сильно и неожиданно, как на спекулятивные бумаги. Есть в Америке частное бюро Брэдстрата, сообщающее статистику с 1.000 хлебных рынков. Североамериканский синдикат элеваторов, по словам проф. Руланда, пользуется этой статистикой “для фальсификации рыночных сведений в целях своих особых спекуляций”. Вот вам и хвалёная американская статистика! Прирождённые фальсификаторы, евреи, захватившие хлебную торговлю, дурачат весь мир вымышленными цифрами, заявляют об урожае в странах, где его нет или, наоборот, создают хлебную панику либо преувеличенные надежды и сообразно с этим играют на повышение цен или понижение их. В результате не только отдельные олухи из зерновладетелей, но и огромные страны со слабым правительством попадают в ужасный просак. Одурманенная заграничными хлебными бюллетенями, Россия вывезла в 1897—98 г. почти половину всей своей пшеницы (из 473 мил. пудов -214 мил. пудов), между тем как в следующем году при значительно лучшем урожае (673 мил. пуд.) вывезла только 17% (114 мил. пуд.). Тоже сделала и Индия, и обе великие кормилицы народов, не имеющие счастья обладать хорошим мозгом, были жестоко наказаны, пережив в этом же году сильный голод…, “так как, — прибавляет Руланд, — они вывезли слишком много хлеба — за короткий период времени”.

Знаете ли, во что обходятся мошенничества в хлебной торговле и биржевой хлебный ажиотаж? “Размеры денежных выдач по игре на разнице только на крупных хлебных сроковых биржах С. Америки достигают 700—900 мил. рублей”. Вот куда проваливаются трудовые копейки нашего землероба, не выработанные, а выстраданные за сохой! Чудовищный факт, не замечаемый, очевидно, правительством. “Мы, по словам г.Челышева, сбываем за границу почти за бесценок в урожайные и даже в голодные годы не избыток своего хлеба, а, хотя и существующий по нашей же вине, недостаток. Душевое потребление всех хлебов у нас в России дошло до 14 пудов, что составляет уже недоедание, тогда как на Западе размер душевого потребления не опускается ниже 22—25 пудов”.

Вот что составляет истинный ужас, который многие сановники наши упорно не желают заметить! О недоедании народом, я помню, мне приходилось много писать больше 20 лет назад, но и официально признанное явление это так и не дождалось правительственной борьбы с ним. Между тем, недоедающий народ есть народ гибнущий. Начните недокармливать самую лучшую породу скота. Поглядите, как быстро она станет мельчать и вырождаться, принимать карликовые формы. Буквально то же происходит и с великим русским племенем, опять только потому, что головной мозг страны, правящее сословие, не прогрессирует, не поспевает за её физическим развитием…” (“Новое Время”, статья М. О. Меньшикова).

V. Гинцбургиада на Лене

I. Изумительна, непостижима в наше время даже не система воздействия, доныне отсутствующая, а хотя бы оценка самых тяжких событий, происходящих при благосклонном участии еврейства. Так, например, убийство П. А. Столыпина отразилось не на судьбе злоупотребляющих русским гостеприимством сынов Иуды, а на усиленной охране их же в Киеве от погрома. Равно как, с другой стороны, нарочитое расследование условий злодеяния обратилось главным образом к выяснению виновности должностных лиц, а не степени соучастия кагала… Точно также, за редкими и поверхностными изъятиями, всё, совершившееся на далёких берегах Бодайбо за период Пасхи 1912 г., не обусловило и в периодической печати, и в государственной думе пока решительно ничего, что здраво соответствовало бы действительному содержанию явлений во имя государственных интересов, которыми англо-еврейская золотопромышленная компания причиняет нам столь важный ущерб.

Но если пресса, в большинстве иудаизированная, заслуживает здесь не упрёков, а иных мероприятий, то нельзя не заметить о государственной думе, что ни в одном из трёх её запросов не только ни слова нет об иудеях, столь прикосновенных к делу, а само имя директора-распорядителя Гинцбурга оказалось ни разу не упомянутым…

Между тем, если бы и возможно было закрывать глаза пред той кровью, которой, вследствие созданных компанией ужасов, забрызгано достоинство России, то и тогда во имя государственной прозорливости надлежало остановиться по пути вопроса, до каких пор английские и наши евреи со своими шаббесгоями будут издеваться над русским народом? Куда это ведёт нас? Чем грозит закончиться? Увы, на эту, единственно подобающую почву, никто в государственной думе не становился. Сама система защиты от врагов родины, коварно именующих себя её представителями, велась только в отрицательном направлении, а какого-либо, само собой напрашивавшегося требования отнюдь не заключала. Строго говоря, во всём составе этой нижней палаты “парламента”, как многие, особенно “либеральнейшие” из её мудрых членов, не прочь величать её, не обнаружилось и в проблеме столь поразительной важности ни одного воистину государственного ума. Обвинения против агентов правительства, да ещё в том содержании, как они были заявляемы, будучи, во всяком случае, лишь второстепенными, ни в какой степени даже не приближались к той сущности дела, о которой следовало внести запрос.

Если наступающая вновь избирательная борьба вызвала по трафарету “левых” необходимость атаки на представителей власти, то, без сомнения, она не могла казаться ни заманчивой в смысле популярности, ни целесообразной хотя бы в пределах дискредитирования режима, так как массы избирателей успели значительно развиться политически, а и наилучший режим сам по себе, т. е. без всенародной поддержки, не может рассчитывать на победу в бою с интернациональным, потаённым, жестоким и бесчестным заговором против любого правительства и всякого государственного устройства.

Наоборот, разоблачение его замыслов и указание приёмов не менее оригинальных, чем нов и во всём прошлом беспримерен сам факт такого заговора, являлось заслугой перед человечеством. Рассматриваемое на мировой сцене, оно мыслит не отвлечёнными идеями либо теоретическими выводами, а образами и картинами, убеждается не умозрительными методами, а тем более не туманными обещаниями или предсказаниями, а неоспоримыми данными, реальными событиями. Отсюда естественны жажда народных масс к разумным и беспристрастным указаниям на суть происшедшего и полное безучастие ко всякой мелодраме либо к трагическому, своекорыстному лицемерию.

Значит, и по отношению ко всему, что происходило во владениях ленского товарищества, жалкими и бесплодными останутся крокодиловы слезы над участью порабощенных им тружеников, столь вероломно проливавшиеся в государственной думе параллельно с возгласами из mou же среды “при чём здесь евреи?…” Нет, не этой дорогой придут к русскому сердцу его истинные друзья!…

II. Вникая в смысл явлений, трудно прежде всего не заметить беспросветных жестокостей на Лене рядом с уверенностью их авторов в безнаказанности. Помимо трусливых евреев, самим просвещённым мореплавателям, только что пережившим опаснейшую каменно-угольную забастовку и не дерзнувшим, однако, прибегнуть к военной силе, к своей власти, метод обращения с рабочими, применяемый ими в России должен был внушить сознание крайних опасностей, из него же логически проистекающих. Тем не менее, мы видим, что ни евреи, ни англичане об этом не задумывались. Спрашивается, — почему?…

Ответ может быть предложен в следующем. 1905 год слишком свеж на памяти. Нельзя, а в особенности так скоро, допустить возобновление того, что происходило тогда при участии рабочих. Нельзя, стало быть, терпеть никакого проявления их самодеятельности. Напротив, при малейшей отсюда искре необходимо гасить её всеми средствами. Заключение, этим определяемое, достигает неумолимости при совпадении вероятия внутренних беспорядков с дипломатическими осложнениями, а тем паче — с нарушением английских интересов, Великобританией не дозволяемым. Насколько абстрактные посылки означенной категории могли бы оправдаться в действительности, мы пророчествовать не берёмся. Достаточно признать, что они могли иметь место. Но если отрицать сие бесполезно, то неизбежный вывод является таким. Призвав себе на службу в 1905 году “сознательных пролетариев” и причинив нам столько горя, а затем не переставая играть призраками “свободы” поныне, всемирный кагал, между прочим, рассудил, что власти в России окажутся на его стороне при всяком движении 6.000 рабочих на ленских приисках и, следовательно, остановят таковое при любых обстоятельствах. Иными словами, подстрекнув своих “пролетариев” хотя бы на “иллюминации” и даже из одного этого приобретя многие миллионы, членам ли “избранного” народа подобало засим стесняться в добывании золота какими угодно путями?… Они и стали вести себя по этой программе. А когда довелось покрыть содеянное кровью нескольких сот рабочих, то же еврейство через своих же ставленников в государственной думе попыталось обратить всю ответственность на русские власти, устранившие насилие, себя же ещё раз выдвинуло, как палладина тружеников и мстителя за принесённые ими для кагала кровавые жертвы… Это, разумеется, не исключает и впредь нового превращения сынов Иуды в ревностнейших охранителей “порядка” на своих приисках через ту же власть, распинать которую они собираются среди оркестрируемых кагалом “народных” протестов даже в С.-Петербурге, равно как на пути избирательной в IV государственную думу трагикомедии вообще… Duobus litigantibus, tetrius gaudet!

Таково политическое “художество” евреев в данном случае.

Но мы уже. знаем, что иудейская политика неразрывно связана с таковыми же прессой и биржей. О кагалъной печати в “Гинцбургиаде” мы пока лишь упомянули, ниже постараемся добавить и ещё кое-что. С другой стороны, мы не оставим, конечно, без внимания и биржевых талантов “избранного” народа, насколько через эту “музыку” они заявили о себе в захвате под свою тираннию огромной площади русской земли с богатейшими россыпями золота…

Сейчас, начиная, так сказать, увертюрой, мы, по горьким сведениям “Нового Времени” (8 апреля 1912 года, №12956) сперва лишь в общих чертах коснёмся “освободительной” деятельности Гинцбурга и К", определяемой девизом “Зарвавшиеся монополисты”:

“На глазей: министерства торговли и промышленности за несколько последних лет в монопольное владение ленского товарищества попал обширный золотоносный Витимский район. Постепенно более мелкие предприниматели сдали свои позиции, и где работало до 20 фирм, там безраздельно воцарилось товарищество, оперирующее на английские капиталы и щедро кредитуемое из средств Государственного Банка[108].

Правительственные агенты всячески содействовали успехам названного товарищества в деле закабаления края. Только местный горный инженер Тулъчинский пытался ограничить произвол товарищества в отношении населения и рабочих. Но его заботы систематически тормозились как Иркутским горным управлением, так и горным департаментом. В результате неравной борьбы создалось решительное подчинение как рабочих масс, так и местного населения всесильному товариществу. Атмосфера беспросветного недовольства сгущалась до крайних пределов.

Товарищество прежде всего приняло все меры к тому, чтобы уменьшить количество подъёмного золота.

Пока существовала конкуренция среди предпринимателей, рабочие на приисках широко пользовались правом выбирать самородки из породы и сдавать их владельцу прииска по установленной цене.

Ленское товарищество, очутившись в положении монополиста, почти уничтожило возможность рабочим пользоваться подъёмным золотом. До чего выгодно выбирать самородки, можно судить хотя бы по тому факту, что за впуск ночью в шахты сторожа брали по пятисот рублей с человека. Теперь товарищество строго оградило свои права собственника. Однако, по заявлению главного управляющего прииска г. Белозерова, подъёмного золота поступает всего на 800 т. р., тогда как прежде одни рабочие на этом золоте зарабатывали около 2.000.000 р.

Отсюда понятно и требование рабочих о компенсации в виде увеличения заработной платы на 30%. Платят за такое золото по 3 руб. 60 коп. с золотника вместо 4 руб. 44 коп. Золото, поднятое в виде самородков, сдаётся в опечатанные кружки, и стоимость его уплачивается артели. Таким образом, у рабочих порознь отнята надежда на внезапное обогащение. Между тем, эта-то надежда и позволяла рабочим массам мириться с крайне тягостными условиями работы и самой жизни на приисках, заброшенных в глухую, холодную тайгу.

Наряду с этим, ревниво оберегая свои прерогативы, как собственника каждой крупицы золота, а в другом направлении пользуясь своим положением монополиста, ленское товарищество лишило рабочие массы фактической возможности защищать свои права, выработанные, однако, местными обычаями на протяжении почти целого столетия.

Труд, правда, оплачивается сравнительно высоко. Годовой заработок рабочего колеблется между 500 и 600 руб., но почти не стало слышно, как раньше, о рабочих, уносящих тысячи рублей и десятки тысяч. Главная приманка, своего рода лотерея, исчезла. Всё урегулировано, и масса уже этим самым фактом чувствует себя обиженной. Прежде “фарт” (выручка от самородков) делился между предпринимателем и рабочим. Теперь “фартовый” заработок всецело выпадает на долю счастливого владельца акций ленского товарищества. Рабочая масса видит, как непропорционально затрачиваемому капиталу обогащается владелец предприятия. Она слышит, что управляющий на сверхсметной добыче золота наживает сотни тысяч рублей. Но все эти блага идут мимо работающих. Создаётся опасное настроение против алчных монополистов, не желающих делится дарами природы с теми, кто их открыл и добыл.

На приисках к тому присоединяется тягостное чувство порабощения всех и каждого деспотическому товариществу. Почти все жители города Бодайбо находятся в подчинении “хозяину”, все являются лишь подрядчиками у него. В виду этого, раз администрация товарищества признаёт чьё-либо пребывание вредным, то опальный рабочий, не поладивший на приисках, не может выступить хотя бы в роли старателя, т. е. самостоятельного, мелкого предпринимателя-рабочего. Стоит администрации под рукой объявить кому-нибудь отлучение, и такой рабочий не получит нигде кредита. В буквальном смысле слова, он окажется лишённым крова и пищи. Вот почему общая зависимость от товарищества создаёт враждебную ему атмосферу.

Она сгущается и тем, что более мелкие служащие далеко не всегда остаются на высоте положения. Власть, сознание могучей силы хозяина опьяняет исполнителей среднего и мелкого калибра. Поэтому очень часты случаи нетактичного отношения мелкой администрации к отдельным рабочим. Обиженный встречает, конечно, огромное сочувствие в сотрудниках, понимающих, что каждый из них не застрахован от подобной участи. Фактическое бесправие массы вызывает ощущение неуверенности в завтрашнем дне. Между тем, эта неуверенность не имеет противовесом прежней надежды на возможность быстрого обеспечения. Сама высшая администрация прекрасно сознаёт необходимость выдержанного отношения к запросам и интересам массы. Тем не менее, на каждом шагу исполнители велений начальства выступают в роли насильников.

Создаётся такое положение, при котором фактически упраздняются все юридические и правовые нормы. Казалось бы, что право иска по нарушенному договору является неотъемлемым у каждого лица. Между тем, среди требований, выставленных рабочими, фигурирует именно признание за ними “права предъявлять иски товариществу о нарушении договора”. Несомненно, что никто юридически не в состоянии лишить рабочих права на иск. Но, в действительности, рабочему даже проживать негде после расчёта, чтобы вести процесс с товариществом по нарушению им контракта. Всякая же юридическая помощь на месте отсутствует. Тот факт, что рабочим по иску, ими предъявляемому, пришлось обратиться к иркутским адвокатам, красноречивее всяких слов свидетельствует о совершенной беззащитности рабочих в золотоносном районе. Крепостническая зависимость рабочих от администрации приисков вызывает то, что на деле не может быть осуществлено право каждого назначить плату за сверхурочные работы по соглашению. Засим, как видно из требований рабочих, они фактически лишены возможности привлекать лиц из приисковой администрации к ответственности за оскорбление, настаивать на регулярной уплате денег за дни, пропущенные по болезни и увечью, приключившемуся по вине товарищества и т. д. Не обеспечены правильность расчёта, выдача на руки расчетных книжек да и самая оплата труда деньгами, а не талонами.

Об обстановке, в которой живут рабочие ленских приисков и совместной жизни семейных с холостыми говорить не приходится… Ужасы казарменной жизни рабочих были описываемы на страницах “Нового Времени”. Очевидно, что создание полного и беспредельного порабощения товариществу толкнуло, наконец, рабочих, решительно не склонных поддаваться агитации, на мысль о необходимости объединённому образу действий товарищества противопоставить объединённое же выступление рабочих масс.

Не надо забывать, с другой стороны, что нравственную поддержку рабочие встречают во всех слоях местного населения. Против товарищества настроены мелкие золотопромышленники, выбитые из колеи непосильной конкуренцией, против него же и многочисленные поставщики, работающие на ленцев, но всегда сожалеющие, что те диктуют им цены, какие угодно.

Круговая кабала в районе объединяет всех на чувстве недовольства вообще, а в частности, и на глубине ненависти к отдельным лицам, из состава его администрации. Слишком очевидна для всех общая подчинённость, заставляющая 25-тысячное население покорно уступать львиную долю извлекаемых богатств в руки пришлых иностранцев и евреев. Неимение выхода, отсутствие других предприятий, куда могли бы передвигаться элементы, возмущённые действиями товарищества, всё делает обстановку подобной той, которая создалась бы в котле, лишённом предохранительных клапанов…

Заправилы ленского товарищества настолько привыкли к атмосфере беспрекословного подчинения всех и каждого, что уже сама попытка рабочих восстановить свои попранные права вывела “хозяев” из равновесия.

Ленцы неотступно требовали от представителей власти крутых мер. Непокорных протестантов предполагалось выселять зимой, т. е. обрекать на все невзгоды странствий в дикой тайге, по морозу и пешком. Между тем, один выход из тайги в заселённую местность обошёлся бы бедному рабочему при этих условиях в 80—100 руб.

Колебания местной администрации в деле немедленного выселения вызвали жалобы ленцев на агентов правительства. Не довольствуясь сказанным, товарищество первым делом потребовало отправки войска. Это обстоятельство ещё более возбудило рабочих, в начале даже склонных охранять шахты от затопления водой. Арест стачечного комитета без повода к тому с его стороны, а затем и коварное стремление ленской администрации придать стачке присущий ей политический характер, запутали все отношения.

Губернские власти, естественно, потеряли голову, и в результате -пролитая кровь!…

Как всегда, собственные важные недочёты пробуют теперь прикрыть вероломными криками о политическом выступлении. Свою бесцеремонность в обращении с правами населения и рабочих масс маскируют возгласами о подрыве основ!… Между тем, единственным коренным выходом из создавшегося положения является уничтожение монополий ленцев, закабаливших весь край, благодаря бездорожью и трудности проникновения в район, нередко и совсем отрезываемый от мира.

Приходится пожалеть, что, благодаря проискам города Иркутска, вопрос о соединении судоходной части р. Лены железной дорогой с Сибирской магистралью отложен до осени. Каждый год промедления отдаёт край в безраздельное господство монополистов, очевидно потерявших меру в своих притязаниях и не останавливающихся, для защиты своих привилегий перед пролитием крови рабочих, в жесточайшей, каторжной обстановке создающих им колоссальные богатства…”

III. Установив путём изложенного магистральные линии вопроса, нельзя не перейти к его анализу, разумеется, сжатому. Материалом служат данные, опубликованные в печати и прения в государственной думе.

На первом плане необходимо ознакомиться, по крайней мере, с главными из действующих лиц и прежде всего остановиться на фамилии Гинцбургов.

Основателем её, увы, зловещего для России благоденствия является Иевзель Гинцбург, занимавшийся винными откупами, равно как казёнными подрядками и поставками, особенно же снабжением войск по наставлениям талмуда в Крымскую войну. Но, сколь бы они ни были вразумительны, гешефты Иевзеля Гинцбурга в кровавую эпопею Севастополя, строго говоря, выходят за пределы нашей задачи. В виду этого, ограничиваясь ссылкой на данный факт и пологая, что он достаточно говорит сам за себя, мы отметим лишь, что плодам своих благодеяний, оказанных русской армии, Гинцбург не давал, конечно, оставаться втуне. Нет, он для них нашёл блистательное помещение как в денежном, так и в политическом смысле. Превратившись в барона и открыв банкирский дом в самом Петербурге, он не замедлил принять участие, без сомнения, иудейское, и в освобождении крестьян… Грандиозность финансовой операции правительства по выпуску 5% билетов Государственного Банка в уплату помещикам за наделяемые крестьянам земли, была немедленно учтена международным еврейством, представителем которого в С.-Петербурге оказался тот же Гинцбург. Сперва совместно с сыном, Гиршем, переименовавшим себя в Горация, а после своей смерти уже в лице его одного, основатель фирмы начал скупать 5% билеты у крупнейших рабовладельцев. В этом направлении были одновременно достигаемы две цели. Через еврейскую стачку цена 5% билетов была понижена в среднем процентов на 20 против номинала[109]. Когда же Гинцбург выезжал на гастроли в Ниццу, Ментону, Канн либо Монте-Карло для “воспособления” неунывающей российской аристократии, то эта цена низводилась им, по мере нужды “клиентов”, даже на 30, а временами и на 40 процентов. Ясно, какие отсюда проистекали барыши…

Но Гораций Гинцбург этим не довольствовался. “Помогая своему счастью”, он во славу Израиля умножал знакомства и завязывал связи сильных мира сего, пока не сделался в петербургских сферах persona gra-tissima, используя своё положение как посол всемирного кагала. Между прочим, ему удалось с чрезвычайным торжеством и в присутствии высших должностных лиц русской администрации открыть вновь сооружённую кагалом синагогу в Петербурге, причём иудеи встречали его, как нового Моисея, нисходящего с горы Синая, а издатель журнала для семейного чтения, еврей Маркс, на страницах своей “Нивы”, возвестил об этом событии, даже как о неизречённой благодати и о залоге новой эры в России… И стал Гораций Гинцбург, как некогда Мадрохей, “великим у сынов Иуды и любимым у множества братьев своих, ибо искал добра народу своему и говорил во благо племени своего”. Чрез него на горе нашему отечеству проводились всякого рода еврейские дела, под его покровительством быстро размножались и усиливались иудеи в Петербурге, при его же содействии проникали они в высшие правительственные учреждения и ему, наконец, мы больше всего обязаны кадетскими, а то и прямо еврейскими депутатами в государственной думе от первенствующей русской столицы… Гинцбург был действительным главнокомандующим русского еврейства и, концентрируя его силы против нас, являлся в течение долгих лет для собратий своих незаменимой опорой. А для того, чтобы составить себе решительное понятие о степени нашей близорукости, укажем, в заключение, на столь поразительный факт, как принадлежность того же еврея Горация Гинцбурга к “Священной Дружине”, организованной важнейшими русскими сановниками для охраны Государя Императора Александра III, после злодеяния 1 марта 1881 года[110].

Расширяя кагальное господство, Гораций Гинцбург направил свою деятельность в сторону драгоценнейших металлов — платины и золота. Месторождения платины на земном шаре редки. Посему Урал, как её важнейший источник, должен был оказаться в отношении платины монополией одного из сыновей Горация Гинцбурга — Александра. Из 450 пудов ежегодной добычи этого незаменимого в электротехнике металла больше половины захватывается именно на Урале анонимной компанией, во главе которой стоит барон Александр. Скупая, в частности, всю вообще платину у графов Шуваловых, князей Сан-Донато и других известных промышленников, еврей Александр Гинцбург держит в своих руках не только платиновое дело всей России, а и целого света. Разбогатев за счёт русского народа и у нас же безмерно обогащаясь вновь, барон Александр, тем не менее, как еврей и ставленник иностранных сынов Иуды, ведёт, конечно, на Урале непримиримую борьбу с русской частью предпринимателей, средних и мелких геройски отбивающихся от окончательного закабаления иностранцами и еврейством. Увы, они едва ли могут питать какую-либо надежду… После трёхлетних усилий, совету съезда представителей уральских золотопромышленников удалось, наконец, добиться внесения в государственную думу законопроекта об урегулировании платинового вопроса в Империи. И что же?… Александр Гинцбург выступил в совете съезда представителей промышленности и торговли с докладом о вреде этого законопроекта. С другой стороны, были найдены ходы в одну из комиссий государственной думы, и та согласилась с мнением барона…

Наряду со сказанным, не излишне, пожалуй, указать и на следующее. Русская золотопромышленность имеет в Петербурге свой орган, именуемый постоянной совещательной конторой. В его работах принимают участие и представители местных съездов. Однако, по странной иронии судьбы большинство членов конторы евреи. Председатель — Грауман, члены — Оссяндовский, Захер, Литауэр и т. п. Сверх того, эти евреи являются, повидимому, лишь ставленниками иудейской же затеи, “Лензото”, иначе говоря, “ленского золотопромышленного товарищества”.

“Оно родилось на свет 29 марта 1896 года, — говорит Марков 2-й в государственной думе, — ну, разумеется, преемником его был никто иной, как министр финансов Сергеи Юльевич Витте, а в столь полезной деятельности ему содействовал и тогдашний министр земледелия г. Ермолов. Громадные золотоносные владения отдавались новым учредителям, каковыми объявлялись барон Гораций Иевзелев Гинцбург и торговый дом “Мейер и К'”, т. е. махровый жид и коллективный жид. Далее, хотя в Сибири жиды не имеют права и проживать, особым законом того же 1896 года двум названным жидам, коллективному и единоличному, были отданы громадные сибирские земли с разными иными недвижимостями и, сверх того, предоставлено приобретать столько земель, сколько заблагорассудится. И они своим правом воспользовались… Теперь даже ораторы из кадетской партии, правда — сибиряки, на собственной шкуре испытывающие эту прелесть, заявляют, что чуть ли не вся Лена с Вилюем и Витимом принадлежат тем же жидам без остатка. В параллель со сказанным трудно не напомнить, что русское благородное дворянство и до сих пор не может настоять на исполнении священной воли Императора Александра III, повелевшего отводить в Сибири необходимые угодья дворянам, нуждающимся в земле…”

Надо ли прибавлять, что в защиту русских рабочих от еврейской эксплуатации, а также и вообще о рабочем законодательстве в горнозаводской промышленности С. Ю. Витте отнюдь не заботился, ни будучи всесильным министром финансов, ни в качестве премьера даже в 1905 году…

С этой точки зрения, следует привести жалобы в государственной думе сибирского депутата Чиликина.

“В прениях о ленских событиях осталась не освещённой одна сторона. Дело в том, что в самой основе событий лежит отсутствие рабочего законодательства по отношению к рабочим, занятым в горных промыслах. Такое отсутствие попечения государства о жизни, здоровье и положении рабочих, занятых золотопромышленностью, и явилось главным побудителем к тому, что ленские рабочие взялись за столь бедственное орудие в борьбе с предпринимателями, как стачка. Между тем, уже 7 лет назад правительство признало невозможным охранять существующий порядок во взаимных отношениях рабочих с золотопромышленниками, а в 1908 г. министерством торговли и промышленности был разработан целый ряд проектов о рабочих на горных промыслах. Но эти проекты так и остались не внесёнными в думу, не смотря на то, что съезд золотопромышленников проектировал даже создание особых промысловых судов из рабочих и предпринимателей, и примирительных камер. Когда же депутат Волков сам внёс предложение о распространении закона о страховании на Сибирь, государственная дума по настоянию Литвинова-Фалинского отклонила его предложение, хотя съезд золотопромышленников ещё в 1907 г. признал возможным распространить этот закон на Сибирь. Ныне от имени сибирских депутатов я предлагаю думе принять следующую формулу перехода: “Принимая запрос, государственная дума считает необходимым внесение правительством проекта, устанавливающего правила о найме рабочих на золотые и платиновые прииски, нормирующего рабочее время и жилищные условия на этих приисках, а также распространение на приисковые районы в Сибири законов о страховании от несчастных случаев, болезней, инвалидностей и т. д.”.

Директором-распорядителем в “Лензото” состоит, разумеется, другой сын Горация Гинцбурга — Альфред. Что он мало способен к делам вообще, а к этому в частности, и что он больше занимается прожиганием жизни, нежели чем-либо иным, это вовсе не мешает ему быть владыкой 6.000 рабочих, порабощённых ленским товариществом. Барону Альфреду достаточно носить фамилию Гинцбурга для того, чтобы повелевать неограниченно. Da schweigt alles!… Само собою разумеется, что как и барон Гораций, Альфред и Александр Гинцбурги являются, прежде всего великими во Израиле и в этом качестве состоят членами духовного правления Петербургской синагоги… Впрочем, черезполосность кагальной власти с правлением ленского товарищества, неизбежная, так сказать, теоретически, раскрывается и соучастием в обоих учреждениях кроме самих Гинцбургов ещё таких “золотоносных” иудеев, как Мейер, Мориц и другие. Столь же логическим результатом является как назначение высшим представителем товарищества на месте приисков иностранца Теппана, так и переход в товарищество со службы Правительству окружного инженера Амурэ. Не взирая на страшное впечатление кровавых событий 4 апреля по всей России, слуги Гинцбурга Амурэ и Теппан, стали вновь требовать у власти энергического воздействия на рабочих, а инженер Теппан даже заявил публично в присутствии окружного инженера Александрова, что нечего останавливаться на полумерах при защите интересов такого крупного, мирового дела как ленское предприятие… Возможно ли сомневаться, при этих условиях, что среди упомянутых вселенских забот чужеродцам аккомпанируют и доподлинные евреи? Действительно, подготовляя выступление на данную сцену англичан или, выражаясь проще, английских евреев, подкреплённых несколькими шаббесго-ями-лордами, занимался оборудованием драгоценнейшего Феодосиевского прииска еврей же, инженер Гассовер, а главным инженером товарищества и доныне оказывается Гирш Дувидов Гершберг, самое имя, отчество и фамилия которого лучше свидетельствуют, чем любое жизнеописание!…

Тем не менее, всё это — сравнительная мелочь. Главными поддужными Альфреда Гинцбурга являются два особых, русских шаббесгоя — Белозеров и Тимирязев.

Глубоко прозорливым являлся старый русский закон, которым бывшему крепостному, хотя бы и достигшему дворянства, запрещалось владеть своими бывшими односельцами, как и крепостными людьми.

Такой закон необходим и по отношению к бывшим рабочим, сколь бы они ни были воспеваемы биржей. “Трясётся земля и не может носить раба, когда он сделается царём!” (Притчи Сол., XXX, 21 и 22). Члену правления синагоги Альфреду Гинцбургу этот текст не может быть неизвестным. Ясно, что, назначая вершителем судеб приискового населения одного из бывших “старателей”, Белозерова, барон Альфред понимал, что делал. И мы видим, что непомерное возвышение размера “уроков”, наряду с принудительным понижением заработной платы и ухудшением всех условий жизни тружеников на приисках, отказы даже в медицинской помощи, удаление всякого из служащих, как только он дерзнёт выразить симпатию к рабочим, вообще крайняя жестокость их эксплуатации, выработанная его собственным опытом, как рабочего, проистекали от Белозерова. Увеличивая, стало быть, барыши товарищества, он не только приобретал репутацию “дельца” и непререкаемый авторитет на собраниях акционеров, но и, получая жалованья до 150.000 руб. в год, находил возможным переноситься с печальных, слезами и кровью залитых берегов Бодайбо, на Cote (L'Azur и целыми месяцами наслаждаться в Ницце, либо Монте-Карло. Англо-еврейская кампания, добывавшая груды золота из промёрзших ленских песков, ставила труд рабочих в крайне тяжёлые условия. На это указывали и правительственные обследования. Министерство торговли, к которому обращались руководители золотого дела во главе с Гинцбургом, советовало, к сожалению бесплодно, улучшить положение рабочих, пойти на встречу их материальной нужде…

Между тем, цены на ленские акции росли с головокружительной быстротой; на покупке и продаже этих бумаг наживались в короткое время миллионные состояния.

На бирже “Лена” оказалась сказочным талисманом, позволяющим извлекать золото шутя, играя в жмурки. Мри этих чудесных превращениях все, конечно, забывали о песках Бодайбо, мёрзлой пустыне, в которой создавались сказочные богатства. Тяжкий грех г. Гинцбурга и прочих заправил компании лежал в пренебрежении к тому фундаменту, на котором они возводили своё колоссальное золотое сооружение. Всё их внимание было обращено на лицевую сторону здания, а то, что совершалось в его отдалённых углах, они скрывали, пользуясь недоступностью края.

Для полноты же картины остаётся, разве, привести следующую выдержку из “Земщины”, обоснованную на сведениях “Нового Времени”.

“Непосредственное распоряжение всеми делами приисков возложено на некоего Белозерова, который является настоящим “царём тайги”. Хотя сам он вышел из простых рабочих, но их интересами не занимается, а хищнически эксплуатирует силы рабочих и всех причастных к делу.

Такие встречи и проводы, какие делаются Белозерову при его приездах и отъездах с приисков, устраиваются в России только членам Царской семьи. Флаги, триумфальные арки, венки, транспаранты, гирлянды зелени и сотни электрических ламп пестрят и сверкают на пути полновластного распорядителя судеб целых тысяч людей. Чиновники пред ним молчат, его служащие благоговеют. Умный, хитрый, прекрасно знающий местные условия, а главное характер местных людей, сибиряков, до мозга костей — в смысле эгоизма и настойчивости, он властной рукой ведёт ленское т-во, заставляя всех подчиняться своей воле.

Тройка из такого Колупаева, Гинцбурга и “просвещенного” Тимирязева дружно “работала”, но и не менее дружно вела рабочих к взрыву… Кулак, жид и ка-дэк — компания восхитительная!

Мудрено ли, что и деяния их кровавые…”

Но, поручив такое амплуа Белозерову, “директор-распорядитель”, равным образом, не мог не сознавать надобности и в “заслуженном” агентстве среди петербургских сфер. Стремясь по иудейскому обыкновению к тирании и безнаказанности, барон Альфред должен был охранять как надлежащие условия положения в ленской тайге, так и гарантии их незыблемости. А что там проделывалось, тому показателем служит хотя бы следующее:[111]

“Здесь, только что, один из сибирских депутатов читал выдержку из газет о том, каково положение товарищества, положение совершенно исключительное, облеченное всеми атрибутами власти, которые должны быть только у правительства. Моё внимание остановила и перепечатка из “Сибирской Жизни”, воспроизведённая “Речью” в №95, от 8 апреля. Да, действительно, там сказано всё то, что нам здесь читали:

Ленское товарищество доставляет средства на содержание мировых судебных установлений, горно-полицейской стражи, личного состава почтово -телеграфных учреждений, горных исправников и их канцелярий, квартирного довольствия чинов горного надзора; на оборудование Бодайбинской тюрьмы, на квартирное довольство чинов местного тюремного управления и надзора. Вся эта масса правительственных чиновников, за получением жалования, вынуждена обращаться в кассу ленского товарищества.

Возмутительное положение! Но ведь, господа, оно создалось не со вчерашнего дня. Ведь это — положение, установленное законом. Почему же до сих пор молчали гг. сибирские депутаты? Почему они ждали расстрела, чтобы заговорить об этих безобразиях”.

Наряду с такой картиной, знаменателен и дальнейший вызов “Земщины”.

Корреспондент “Нового Времени” также рисует порядки, воцарившиеся на ленских приисках. Указав на громадное государственное значение приисков, являющихся важнейшим колонизационным пунктом Сибири, он говорит, что вся власть над экономической жизнью его была сосредоточена в руках товарищества.

Правительственные учреждения города Бодайбо завалены исключительно делами, касающимися так или иначе ленского товарищества.

Все должностные лица, имеющие по закону право на получение определённых пособий от съездов золотопромышленников, получаю! таковые от товарищества, так как оно одно фактически представляет собой весь съезд. Даже местная, бодайбинская воинская команда, и та не избежала влияния всесильных ленцев. Часть этой команды отдельно проживает на Надеждинском прииске, при главной промысловой конторе, будучи занята охраной запасов ленского золота и сопровождением его, при перевозках с приисков в гор. Бодайбо, для сплава. Привлечение воинской команды к несению обязанностей охраны золота началось в период экспроприации, но продолжается и до нынешнего дня…[112]

Вполне очевидно, что столь безжалостная и, как об этом ныне кричат уже воробьи на крышах, опасная для спокойствия не только на приисках, а и по всей России, эксплуатация трудящегося населения иудейством обусловливала необходимость призвать на стражу его мероприятий в Петербурге, по крайней мере, бывшего министра. Честь этого рода выпала на долю В. И. Тимирязева, наперсника и креатуры Витте. Чтобы составить себе о нём понятие, необходимо прежде всего, остановиться на его письме в “Новое Время”, где министр ci-devant, между прочим, говорит:

“По поводу событий на ленских приисках были в печати и в государственной думе высказаны резкие суждения о моей будто бы причастности к этим горестным событиям. Моё место — место председателя лондонского правления английского о-ва “Lena-Goldfields”, которое было основано лет пять назад, когда финансовое положение ленского т-ва пришло в упадок, с единственной целью обеспечить русскому т-ву лёгкую и постоянную форму кредита для оборотного капитала и вообще для развития дела, равно как содействовать при помощи английских инженеров более успешному изучению золотоносных площадей и их разработке. К самому управлению промыслами лондонское правление никакого отношения не имело, никаких вопросов из этой области к рассмотрению не принимало и никаких указаний не давало. Английское о-во никогда не возбуждало ходатайства о допущении его в Россию, где оно являлось лишь простым акционером русского о-ва. Я отнюдь не удивляюсъ тому, что без доказательств моей причастности ко всему, что происходило на приисках, даже без расследования дела, надо мной совершают моральную казнь. Мы живём в такое печальное время классовой ненависти и жестокого сведения счетов, что нравственный расстрел человека незапятнанной репутации, ни в чём не уличённого, никого как будто не смущает!… Но содеянное со мною является в сущности повторением приёма о стрелочнике, на которого стараются поскорей, не разобравшись в деле, свалить чью-то вину. А это обстоятельство имеет уже более серьёзное значение, так как сенсационными, беспочвенными выпадами против меня только затемняется суть крайне серьёзною вопроса, и, быть может, внимание отклоняется в сторону от тот пути, на который его следовало поскорее направить для тщательного, беспристрастного и всестороннего выяснения обстоятельств глубоко прискорбного события”.

Таким образом, мы с утешением должны видеть, что г. Тимирязев — не более, как стрелочник в грандиозной ленской катастрофе. Но ведь и любой стрелочник способен причинить крушение неправильным переводом стрелки… С другой стороны, пословица “моя хата с краю, — я ничего не знаю”, не уместна, в данном случае, хотя бы потому, что сказки на эту банальную тему утратили даже свою новизну. Правда, наивная элементарность приёмов доброго старого времени отошла в вечность. Лихоимственность изворотов и ябедническое коварство стали в нынешние дни анахронизмами. Теперь в “священных”, глубоко таинственных областях Haute-Banque всё, как всякому известно, совершается “на точном основании существующих узаконений”, т. е. по внешности -неуязвимо. Чтобы не ходить далеко за примерами, укажем хотя бы на маскарад с переодеваниями анонимных электрических сообществ, оперирующих в самом Петербурге, или на бухгалтерские опыты высшей магии датско-шведско-русского телефонного предприятия в Москве, у которого, как сейчас только обнаруживается, есть богатейшие монопольные права, но нет никаких обязанностей, потому что никакого имущества не имеется, вся же многомиллионная видимость ему не принадлежит, так как формально является собственностью других, в свою очередь, безымянных же заведений, либо в Швеции, либо в Дании.

Умывая руки в гибели нескольких сот человек на приисках ленского товарищества, г. Тимирязев, несомненно, забывает, что 75%, т. е. три четверти акций, а значит, и барышей сего последнего, принадлежат той же самой компании “Лена-Гольдфильдс”, лондонское правление которого содержит, однако, его же, Тимирязева, своим председателем именно в Петербурге… Готовый, повидимому, расплакаться над залпами 4 апреля, Тимирязев повествует о ходе событий так, как будто он только что упал с Луны. Что же касается кредита, которым англичане по протекции бедного “стрелочника” благодетельствуют Россию, то и в этом направлении, поперёк дороги г. Тимирязева становится, как объяснено ниже, не одна операция с выпуском “малой Лены” — именно 14 апреля текущего же года, т. е. всего десяток дней после ужасов на р. Бодайбо, а и та же биржевая свистопляска, которой акции “большой Лены” были взмываемы раньше до десяти — и даже до одиннадцатикратной стоимости их номинала. С другой стороны, не совсем приличествует девичья скромность и самому председателю лондонского правления, когда, вопреки русскому закону, доставшиеся “англичанам” 75% акций “большой Лены” оказались, по крайней мере, на значительные суммы, для вовлечения в игру и мелкого люда в России, разбитыми на “шэры” — по одному фунту стерлингов, то есть, лишь по десяти рублей номинальных, причём их биржевая цена доходила до 50 руб., да и сейчас стоит не ниже 40 руб. за штуку. Игнорировать появление шэров г. Тимирязев не мог, а умалчивать о них теперь невправе, особенно в виду своих же ламентаций на тему, что “ни одно доброе дело безнаказанным не остаётся…”

По отношению к роли Государственного Банка, “воспособлявшего” ленскую игру, г. Тимирязев, равным образом, не может быть менее сведущ, чем М. О. Меньшиков из “Нового Времени”. А между тем, вот что повествует мужественный публицист:

“Опытные люди утверждают, что все явления нашей экономической жизни имеют паразитный в отношении государства характер. Биржевая спекуляция держится и теперь в значительной степени, как 30—40 лет назад, на участии Государственного Банка. Почему-то считается полезным для страны давать евреям (в частности — еврейским банкам) дешевый кредит, который они превращают в дорогой кредит для обыкновенной публики. На разнице этих кредитов наживаются колоссальные состояния, уже не нуждающиеся затем в казенной поддержке для дальнейших ростовщических операций. В общем выходит так, что, взимая с евреев небольшой процент, государство как бы отдает им страну на откуп. За часть добычи уступается посредникам остальная часть. Эта недостойная государства зависимость от нехристианского народца, внедрившегося всюду в качестве паразита, заставляет смотреть на его губительные операции с терпимостью, ничем не оправдываемой. Как было бы хорошо, если бы гекатомба русских рабочих, принесённая в жертву еврейскому золоту, заставила, наконец, обратить серьёзное внимание и вообще на биржевой ажиотаж, свирепствующий в последние годы”.

Но, и помимо всего уже изложенного, “лондонская” экстерриториальность новоявленного стрелочника мало гармонирует с его петербургским антуражем. Разве не председательствует тот же Тимирязев в Русском банке для внешней торговли, где директорами состоят два Рафаловича, Гаммель, Гротек, Поммер, Банг, Пинхус, Таубвурцель и Юргенсон? Разве не сидит ещё раз тот же Тимирязев председателем в “Саламандре”, где директорами Каплан, Мориц, Мейер из ленского товарищества, и Гротек из Русского банка для внешней торговли?…

Правда, ка-дэки Некрасов, Скороходов, Аджемов etc. преисполнены негодованием. Но разве вся прогрессивная компания, заседающая в ленском золотопромышленном деле, не связана прочно и крепко с целым рядом столь же “культурных” и “прогрессивных” предприятий? Разве капельмейстером не является бывший министр Тимирязев, о пламенно-освободительных взглядах которого знают и грудные младенцы? Разве, наконец, не в бытность его же, Тимирязева, русским министром торговли и промышленности проводился и преуспел новый устав ленского товарищества именно в виду его слияния, говоря просто, с “Леной-Гольдфильдс”?!…

Sapient sat!

Посему только ради апофеоза мы по одной из московских газет возобновляем следующий вопрос, разрешению которого до сих пор, очевидно, помешала лишь неизречённая скромность доблестного “стрелочника”.

“Позвольте напомнить обществу о следующем.

Не далее, как в октябре 1911 годя, В. И. Тимирязев, полемизируя с гр. С. Ю. Витте, печатно заявил, что оставил его кабинет “вследствие чрезмерного расширения военно-полевой юрисдикции”. В апреле 1912 года, на ленских промыслах, застрелено 150 человек. Это довольно чрезмерное расширение военно-полевой юрисдикции. Министром торговли В. И. Тимирязев получал 18.000 рублей в год. Тогда он ушел, не стерпел расстрелов. Сейчас в качестве заправилы ленского товарищества он получает 50.000 рублей в год.

Уйдёт ли он из ленского правления, не стерпев расстрелов, или “стерпит”?…

IV. Не напрасно акулы и удавы “Большой Лены” именуют своё дело мировым. Действительно, если бы с количеством добываемого здесь золота могли покушаться на сравнение прииски в Северной Америке либо в Трансваале, то не иначе, как отметив, что тамошние добычи требуют соучастия целых синдикатов, между тем как нет нигде компании, кроме ленской, которая самостоятельно промывала бы 1.000 пудов золота ежегодно. Её владения — крупное государство, а одно наименование её приисков вызывает напряжение памяти. Таковы: Андреевский, Утёсистый, Александровский, Прокофьевский, Васильевский, Личаевский, Покровский, Ильинский, Надеждинский, Феодосьевский… и т. д. Et ubi solitudinem fecerunt — pacem appelant. Внутри никто пикнуть не смеет, кругом безграничная, ледяная тайга. До ближайшего уездного городка Киренска 300 верст, до Иркутска — почти 2.000 верст, до Петербурга — 8.000 верст. Временами же, например, при разливе рек, это государство отрезается от всего мира. Владычество иезуитов некогда в Перу — ничто перед самовластием евреев на Лене. Единичных жалоб нет и быть не может под страхом изгнания на голодную смерть. Местные власти зависят от товарищества. Белозеров знает, кого и как среди рабочих согнуть в бараний рог. В Петербурге, бывший министр оплачивается товариществом же десятками тысяч рублей жалованья…

Помещения для рабочих грязны, недостаточны по объёму, сыры, даже неосвещенны. О соглашении между рабочими и хозяином говорить смешно. Потеря рабочего времени на переходах между приисками не считается вовсе. Задание “уроков” и самый заработок преданы на произвол администрации товарищества. Труд рабочих опасный, каторжный — либо в мёрзлой от века земле, либо в воде по колена. Медицинская помощь мнимая, ибо нельзя же считать двух врачей там, где и шестерым не управиться, ведь рабочих несколько тысяч человек. Болезнь, увечье, инвалидность рабочего влекут за собой изгнание. Пища неимоверно дорога, а подчас и отвратительна. Мука с отрубями, непросеянная. Мясо часто несвежее, а то и гнилое. Деньгами товарищество не платит, а выдаёт талоны[113] на свои же склады, помимо которых деваться некуда, если не считать винных лавок того же товарищества, где рабочим предоставляется пропивать остатки заработка, какие не были отняты раньше грабительскими ценами за провизию. Ростовщичество достигает пышного расцвета тем безжалостнее, чем дерзновеннее удерживаются товариществом их платы рабочим триста и даже четыреста тысяч в год. Чтобы выслать денег для уплаты податей на хлеб семье, рабочему надо продать талон, гиены же и шакалы во образе местных иудеев — “благодетелей” отнимают в свою пользу 50, а то и 75 процентов номинальной цены талона…

От всесильного же товарищества в этом царстве еврейского золота зависят чины всех ведомств, начиная с мировых судей или горного надзора и до почтальона либо урядника включительно. Разве это не государство в государстве? Разве мыслимо было мириться со столь безобразным положением вещей?…

Какова при обыденных условиях могла быть защита рабочих у приисковых властей, можно сообразить по тому, что учинялось ими, когда терпение униженных и оскобленных, наконец, истощилось и, когда осмотрительность повелевалась сугубо. Мировой судья Хитуп постановлял выселять рабочих в тайгу под предлогом нарушения договора даже вопреки иркутскому горнозаводскому управлению, которое, согласно с истиной, признавало, наоборот, что договор нарушен товариществом. Только благоразумием губернатора исполнение таких решений, а значит, и сопряженных с ним беспорядков было предотвращено. В пояснение же сего, правительственный инженер Тульчинский 17 апреля телеграфировал горному управлению, что расследованием установлены пока в общих чертах такие противозаконные действия ленской компании. Нарушение в договоре пункта одиннадцатого, расплатой вместо денег товарами из, магазина даже и не по таксе; пункта девятого — несоблюдением дней отдыхов; нарушение правил 8 декабря 1897 г. о продолжительности рабочего времени, равно как обязательных постановлений 12 июня 1908 г. и 18 марта 1910 г., а также выдачей талонов на магазин для получения товаров в счёт заработка наряду с отпуском плохого мяса и непросеянного хлеба.

С другой стороны, отсутствие политических тенденций в среде рабочих и вынужденность забастовки экономической тиранией ленских заправил наряду с мирным характером течения забастовки удостоверяются: а) фактом, что, имея возможность одним лишь пассивным бездействием затопить шахты, то есть нанести товариществу огромные убытки, рабочие до принятия крутых мер им во вред продолжали откачивать воду, б) отзывами иркутских губернатора Бантыша и генерал-губернатора Князева.

Тем не менее, вопреки государственной прозорливости, судебный следователь заключил под стражу до 70 выборных рабочего населения на приисках по обвинению в деянии, предусмотренном 125 ст. Угол. Улож., хотя закон этот едва ли относится к делу. Результаты же отсюда не трудно было предвидеть на всём пространстве России. Возможно, конечно, что сосланные по уголовным приговорам и оказавшиеся risum teneatis среди выборных евреи (участник латышской революции Думке и член “бунда” Индрик Розенберг) старались использовать замученную их же соплеменниками рабочую массу, однако, судебная власть повинна была не спешить, в особенности, когда на удовлетворение большинства заявленных рабочими требований товариществом было изъявлено согласие и дело стало налаживаться к миру. 1905 год должен был кое-чему научить. Нельзя было не предусматривать, особенно в настоящую — предвыборную эпоху, что в связи с ленскими, беспорядки возникнут и в других местах, как бывало раньше. Ведь уже Аристотель заметил, что человек есть животное стадное, а для кого же в настоящее время это ещё может быть тайной?!…

Действительность не замедлила сказаться вслед за событиями 4 апреля 1912 г. близь Феодосийского прииска.

Рутиной отличаются и стачки рабочих. Один за другим забастовывают в том же апреле сперва маленькие, а затем и более крупные заводы за несколько тысяч вёрст, в самом Петербурге. Общее же число бастующих поднимается до многих десятков тысяч. Забастовали заводы Розенкранца и Эриксона, Крейтона, Нобеля, Пинша, Круга, Шове, Чешера, Леснера, Коппеля, Кирхнера, Кана. По обилию таких, чисто-русских, фамилий приходишь к гипотезе, не лишенной вероятия: одни ли рабочие бастуют и нет ли в этом отношении “директив” со стороны инородческой администрации петербургских заводов? Полиция, как и Плеве, делает своё дело, т. е. опять арестовывает уличных агитаторов, производит обыски, отбирает “нелегальную литературу” и “шапирографы” (аппарат для прокламаций, изобретенный Срулем Шапирой)…

Рутинерам правится, что и нынешние беспорядки идут по установившемуся шаблону. Рутинеры из рабочих и учащейся молодёжи страшно гордятся своими репетициями буква в букву того самого, что проделывали “товарищи” эпохи Сипягина и Плеве… Они выкрикивают те же самые лозунги, поют те же давно составленные песни: “Мы жертвою пали…”, “Вставай, подымайся” и т. п.

Одним словом, как всегда, когда жизнь принимает толповой характер, исчезает творчество и устанавливается своего рода староверие…

Не мешало, далее, властям на Лене памятовать, что в своей дьявольской ма'аруфии[114] сыны Иуды постараются все ими же содеянное направлять во вред правительству, а себя стушевать. Так и случилось. Единомышленные с евреями революционные партии в гос. думе — и разумеется, кадеты обрушились как раз в эту сторону, а связанные с банками и биржей октябристы не осмелились даже назвать Гинцбурга. Этого мало. Как бы случайно, но именно в Киеве, оставшееся безнаказанным за смерть П. А. Столыпина, еврейство поспешило выдвинуть ряд кагальных агитаторов, а иудейская пресса не упустила момента на свой лад позабавиться над ним, как явствует хотя бы из следующей заметки в “Земщине”:

“Жидовские (а таких у нас, как известно, большинство) газеты старательно замалчивают о том, что может повредить иудейству во мнении читателей. Недавний пример. Телеграмма с.-петербургского агентства: Киев: Задержаны 17 агитаторов-евреев, подстрекателей к забастовкам. Большинство из них социал-революционеры. При обыске найдены прокламации Бунда”.

Издающийся же в Вильне иудеем Адамовичем “Северо-Западный Телеграф” передаёт эту телеграмму так: “Киев. Задержаны 17 агитаторов-подстрекателей к забастовкам. Большинство из них социал-революционеры. При обыске найдены прокламации”!

Со своей стороны, Альфред Гинцбург в беседе с корреспондентом “Нового Времени” не затруднился уверять, что характер забастовки политический, а руководит де ею член первой думы. В свою очередь Меньшиков раскрыл еврейские карты, правда в форме вопроса, но достаточно вразумительно: “Из публики мне пишут, что забастовка на Ленских приисках подготовлялась ещё в прошлом году, и вот почему. В панический на бирже день 19 сентября, г-да Гинцбург и К" распродали свои акции по высокой цене, нажив до 9 февраля сего года более 10.000.000 рублей. Начиная же с 9 февраля, пошли дурные слухи, что на приисках готовится что-то неладное. С 29 февраля, появились первые известия о рабочей забастовке. Не вызвана ли эта забастовка искусственно, через евреев же провокаторов? У еврейской и еврействующей компании уже не было акций и было важно уронить их, чтобы начать новую биржевую потеху. На этой неделе готовится последний понижательный натиск на “ленские”. Публика в панической растерянности отдаст их по дешевой цене, и тогда, помимо прибыльного возврата прежних, счастливая компания приобретёт ещё новые акции, подписка на которые лишь до 14 апреля. После этого акции снова будут раздуты, а игра в общем даст “золотопромышленникам” прибыли не менее 50.000.000 рублей…”

Неужели это похоже на правду?

Впрочем, пока что, а трусливый еврейский барон столь растерялся, что начал городить несомненный и уже совсем наглый вздор.

Этим, вероятно, обусловливается и заметка в “Биржевых Ведомостях” на тему “своя своих не познаша”.

“Как известно, директор-распорядитель ленского товарищества барон Гинцбург заявил, между прочим: “Рабочие требовали повышения платы на 30%. Это явилось бы увеличением расхода на 1.300 тысяч рублей, что значило бы “закрыть прииск”. На самом же деле, увеличение расходов хотя бы на 1.300 тысяч вполне явно и совершенно исключает необходимость закрыть предприятие, ибо одной казне товарищество платит большие налоги на доход. Но, и независимо от этого, при исчислении прибыли товариществу следует помнить, что биржевая ценность акции 450 рублей повышалась до 6.000 рублей и почти постоянно держится на уровне около 4.000 рублей, т. е. в 9 раз выше номинальной стоимости. Чистая прибыль в последний операционный год, не смотря на увеличение капитала с 6 до 11 миллионов, определилась в 55% на капитал, т. е. в 5.650 тысяч рублей. Если из этих 5.650 тысяч отнять 1.300 тысяч рублей на удовлетворение требований рабочих, то на долю акционеров осталось бы 4.350 тысяч, что на капитал в 11 миллионов составит без малого 40%. Это, без сомнения, понизит расценку акций, но всё же они будут примерно раз в шесть дороже номинальной цены. Однако, именно страх перед понижением биржевой расценки акций сыграл решающую роль в упорстве центральной администрации, которая и не осмелилась пойти на уступки требованиям рабочих”.

V. Выстрелы, раздавшиеся 4 апреля на берегах Бодайбо, являлись неизбежными, если бы даже, надвигаясь на военный отряд только в НО штыков, толпа рабочих в несколько тысяч человек не имела в руках, как говорит Тульчинский, ни камней, ни поленьев. Вез стрельбы, требуемой в данном случае законом (ст. 30 прилож. к ст. 316 Общ. Учр. Губ.) незначительный военный отряд был бы смят толпой, а она, обезумев, натворила бы таких бед, пожалуй, и себе же самой, что и количество жертв превысило бы нынешнее. По сему вопрос заключается не в действии охранявшей порядок военной силы, а имеет совершенно иной центр тяжести. Посему, далее, не взирая на ярые припадки политической ненависти, разыгравшейся в гос. думе, равно как па содержание её запросов, личный её состав обязан понимать, что в этом деле он действует не в защиту русского народа, а на тяжкий ему вред, играя на руку предательскому кагалу и создавая для нашей родины новые опасности.

Между тем, у думы была другая, несравненно благороднейшая задача. Как это ни странно, а именно кадету Маклакову пришла в голову верная мысль. Он напомнил, что расследование по убиению царевича Дмитрия надлежало производить не в Угличе… Точно также, не приведет к цели и следствие на месте событий 4 апреля, ибо не там их источники. Доказательством служит местное производство по убийству П. Л. Столыпина. Серьёзность факта и те результаты, которые из него добыты еврейством, достаточно показывают, что изыскания не должны были ограничиваться действиями чинов охраны. Всемирный кагал заслуживает большей проницательности следователей и высшего государственного кругозора. Сообразно с этим, вопрос о мероприятиях ленского товарищества необходимо рассмотреть во всей его глубине. Ключ же событий, как правильно и заявил лорд Гарри-сон, находится даже не в Лондоне, а в Петербурге. Необходимо, во всяком случае, отметить, что здесь ещё в начале 1911 года было известно о трёх требованиях рабочих, причём два из них были правительством признаны справедливыми, и по настоянию ленским товариществом удовлетворены. Тогда и надлежало произвести расследование на месте. Если этого не сделали вовремя, то уже никак нельзя было медлить в конце февраля, а особенно в начале марта текущего года, когда из самого содержания телеграммы рабочих явствовало, что дело принимает суровый оборот.

Примеры Франции и Англии убеждают, что без участия правительства и даже без личной энергии премьер-министра подготовляемые и обострившиеся отношения между хозяевами и рабочими не могут быть ликвидированы благополучно. Заразительность социальных движений категорически требует нейтрализовать их как можно ближе к началу. Эти общие указания современной истории подтверждались в данную минуту тем, что опьяненно безнаказанностью своей тирании, ленское товарищество не шло ни на какие улучшения быта рабочих, а домогалось лишь строгих распоряжений властей и прежде всего — отправки на свои прииски военной силы. Рота пехоты и была прислана из Киренска, но не следовало этим ограничиваться. Беспомощность приисковых рабочих в случае изгнания являлась незаменимым вспомогательным фактором, особенно при наличности войска. Возник, значит, момент, когда доброжелательное посредничество органов государственного управления должно было повести к успокоению. Нельзя поэтому не пожалеть, что на это не было обращено внимания и что, наоборот, центральная администрация товарищества продолжала пользоваться доверием. А между тем, она не сумела этого оцепить. Страсти же разгорались. Кризис наступал и не мог не разразиться печально…

Две следующие телеграммы “Нового Времени” рисуют происшедшее с достаточной полнотой. Обосновываясь на фактах, они раскрывают твёрдую почву для суждений. Всё дальнейшее лишь иллюстрирует и разъясняет, ничего, в сущности, не добавляя.

Таким образом и во избежание бесцельных подробностей, мы этими телеграммами свой материал исчерпываем.

“Иркутск. В настоящее время, здесь имеются следующие официальные сведения о событиях в Бодайбо.

В виду затяжного характера стачки, был из Петербурга в конце марта командирован в Иркутск представитель ленского товарищества Солодилов для выработки условий, на которых рабочие могли бы возобновить работу. После ряда совещаний у местного губернатора, Солодиловым от имени товарищества были сделаны следующие уступки рабочим: 1) заработная плата в поисковых партиях, при разведках, а также в зимние праздники — полуторная; 2) бесплатный проезд до Устькута с содержанием рабочих, прослужившим не менее трёх лет; 3) выдача платы ежемесячно при условии заключения контракта на один месяц; 4) бесплатное освещение казарм общего пользования; 5) сменная работа в шахтах; 6) сверхурочные работы по добровольному соглашению; 7) отмена талонов; 8) оплата времени хода на отдельные прииски, как за саму работу; 9) размещение семейных отдельно от холостых; 10) непринуждение к работе женщин; 11) назначение работ по специальностям; 12) выдача квитанций в выработке и 13) присутствие депутата при выдаче припасов.

Отвергнуты были требования: об общем увеличение платы, о 8 часовом рабочем дне, об уплате за забастовку, об увольнении рабочих только летом и с ведома комиссии, о плате больным, кроме увечных, и об увольнении служащих по требованию рабочих.

Эти условия были сообщены Солодиловым по телеграфу управляющему приисками Теппану с приказанием прекратить выдачу припасов продолжающим бастовать и принять меры к выселению их из занимаемых квартир.

Всё было объявлено рабочим утром 4 апреля. Между тем, взволнованные произведённым предыдущей ночью арестом лиц, стоявших во главе забастовки, рабочие не пожелали спокойно обсуждать предложенные условия. С другой стороны, категорическое требование товарищества очистить квартиры и прекращение выдачи продуктов внесли ещё большее волнение.

Толпа в три тысячи человек с Нижних приисков направилась к народному дому, где предполагала соединиться с толпой в две тысячи человек с Одосеевского прииска. В народном доме находились лица администрации приисков, окружной инженер Тульчинский, прибывшие из Иркутска товарищ прокурора Преображенский и жандармский ротмистр Трещенко, а также воинская команда в 110 нижних чинов с двумя офицерами. Последняя при приближении толпы была выведена из народного дома и выстроена наперерез следованию рабочих.

Ротмистр Трещенко, предвидя неизбежность кровопролития, послал стражника Китова объявить толпе, что если она не остановится или не свернёт, то будет открыт огонь. Предвидя, что едва ли рабочие послушаются стражника, окружной инженер Тулъчинский сам бросился на встречу толпе, умаляя её свернуть с дороги. В этот момент она находилась на расстоянии 160 шагов от воинской команды.

Первые ряды готовы были повиноваться Тульчинскому, но задние надавили, и расстояние от команды быстро сократилось до 106 шагов, что вынудило открыть огонь. Тотчас же вся толпа прилегла к земле, а с нею и инженер Тулъчинский, который по прекращению огня оказался среди убитых и раненых рабочих”.

“Иркутск. Окончательная проверка факта катастрофы в Бодайбо из достоверного источника выясняет, что 4 апреля в 8 час. утра возле конторы прииска Феодосеевского собралась толпа в 2.000 человек, требуя освобождения арестованных, расчёта и выдачи продуктов жёнам и детям. Тотчас же, была вызвана команда войск и рабочих предупредили, что если они не разойдутся, то будут рассеяны воинской силой. В ответ рабочие вытребовали горного инженера Тулъчинского, который, без замедления прибыл. По его просьбе войско было уведено. H этот день собрания рабочих происходили на всех приисках. В три часа дня соединённые прииски образовали толпу в 4.000 человек и в четыре часа двинулись на соединение с рабочими прииска Феодосеевского. Начальник полиции ротмистр Трещенко вследствие отказа разойтись вызвал воинскую силу. В этот же именно момент Тулъчинский вошёл в толпу и просил послушаться. Толпа находилась в расстоянии 160 шагов от военного отряда. После некоторого перерыва Трещенко передал власть начальнику команды, который после трёх сигналов на трубе дал в толпу залп из боевых патронов. Толпа тотчас легла на землю, и огонь был прекращён. Придя в себя, рабочие поднялись и с криком 4ура” пытались броситься на войска, которые вновь дали три залпа. Всё время, до конца смятения, Тульчинский был в толпе. В результате: убитых 107, умерших от ран 74, тяжело раненых 209, между которыми амбулаторных 81; всего жертв 390 человек. Раздражение рабочих было вызвано арестом стачечного комитета тем более несвоевременным, что за последние три дня переговоры возобновились.

Обычного залпа холостыми патронами не было”.

Ubi facta loduuntur, non opus est verbis!…

Вглядываясь в события с точки зрения государственной, мы на их пути старались лишь разъяснить внутренний смысл явлений. И ныне, завершая повествование, мы не хотим сгущать красок. Согласно с сим не входит в нашу задачу ни описание потрясающих картин скорби при погребении жертв катастрофы, ни тех страшных условий, какими окружены рабочие теперь. Не станем мы задаваться и предсказаниями о результатах народного волнения пред итогом мероприятий ленского товарищества. С надеждой на будущее мы ожидаем выводов расследования. Но мы невправе умолчать о биржевой стороне проблемы.

VI. При учреждении ленского предприятия его акции были выпущены по 450 руб. за штуку номинальных. Затем последовал второй выпуск, но уже только по 300 рублей, а всего оба выпуска на 6.000.000 рублей.

Средняя добыча золота не превышала двух или трёх золотников на сто пудов породы. Местами же, особенно в направлении к Гачинскому ручью, впадающему в Бодайбо, возрастала, а ближе к устью ручья, там, где теперь разрабатывается прииск Феодосеевский, стала обещать и нечто изумительное. С открытием этого последнего прииска оказалось, что из ста пудов породы промывается до двух фунтов золота. Общая же добыча товарищества, как уже сказано, переходит за тысячу пудов в год.

Ясно, как развивалась при этих условиях биржевая игра, особенно под дирижёрством такого виртуоза, как Захарий Жданов, должно быть, из бывших евреев. Взмыливая цену акций временами до 6.000 руб., Жданов заблагорассудил на всякий случай сбыть их в среднем около 5.400 руб. за штуку синдикату из еврейских банков при благосклонном участии нескольких лордов и английских же евреев, которым досталась львиная доля в три четверти акций. Наряду с этим усердие, достойное лучшей участи, проявил здесь, как мы уже знаем, и министр Тимирязев. Тем не менее, акции упали рублей, примерно, на 500 в штуке. Тогда решено было выпустить “малую Лену”, т. е. новые акции — лишь по 75 руб. Мотивами указывались: желательность расширения добычи приисков и приобщения таким образом большего числа русских людей к пользованию дарами природы, а с другой стороны, несоизмеримость двух прежних выпусков, акции которых ценой в 450 и в 300 рублей, не имеют кратного соотношения. Новый выпуск был разрешён, однако, в размере 150 руб. номинальных за акцию. Самая же операция выпуска была предназначена заправилами на 14 апреля.

Если среди таких обстоятельств допустить, что, как разъяснено выше, Гинцбурги, распродав свои акции по высоким ценам, нажили к началу февраля 1912 года до 10.000.000 рублей, то дальнейшая программа действий определялась для них логически из необходимости вернуть возможно большее количество акций и притом как можно дешевле, дабы, во-первых, удержать за собой верховенство в деле, приносящем более 50% ежегодного барыша, а во-вторых, установить для себя же право на захват хорошей порции новых акций, распределяемых между владельцами старых.

Но если программа данного рода представлялась естественной, то ничто не мешало членам “избранного народа” помогать своему счастью. И мы действительно видим, что уже к концу февраля “топор рабочих батальонов” с берегов Бодайбо стал доноситься в Петербурге. Не начинался ли иудейский концерт, и в биржевом рояле не происходило ли нажатия педалей?… Об этом мы узнаем из расследования. Тем не менее, и теперь ясно, что, будучи само кругом виноватым, ленское товарищество действовало наперекор всему, что требовалось человеколюбием и, без сомнения, благоразумием. Отвергая справедливейшие пожелания рабочих, товарищество цинично взывало к отказу им в самом праве жаловаться на свою горькую судьбу. Стихийный процесс забастовки отягчался, акции же товарищества всё падали и падали. Еврейство не думало, конечно, поднимать их, хотя и подхватывало на лету. Наконец, 4 апреля разразилась стрельба пачками, акции же вновь полетели вниз, да ещё на 600 рублей сразу!…

Предоставляя пожару разгораться, иудейская пресса сперва делала вид, что не придаёт ему особого значения, а затем, вдруг, переставила регистр и, наоборот, впала в “мрачную меланхолию”, а засим даже во всекагальную печаль о “варварстве репрессий”, не видя уже какой-либо надежды на успокоение. Ожидовленные телеграммы в свою очередь стали напевать похоронный марш известиями о студенческих и рабочих массовках, промышленных и фабричных стачках и забастовках… Шторм испуга и смятения проносился по биржевым бюллетеням неудержимо, пока не наступило 14 апреля, день вожделенного выпуска “малой Лены”. Тогда внезапно буря стихла, и банкирское солнце взошло в ослепительной красоте беспримерных барышей. Невиданным ореолом были окружены во Израиле гениальные концертмейстеры, равно как, без сомнения, и сами авторы этой hors de concours талмудической симфонии.

Увы, наш голос слишком слаб. Призываем на помощь ту из московских газет, которая, страха ради иудейска, хотя и не обмолвилась о евреях ни одним словом, однако написала финал к событиям на берегах Бодайбо, кажется, довольно удачно…

“Вчера “финансистами” ленского товарищества, во главе которых, как известно, стоит г. Тимирязев, произведена “операция”. Тоже с кровопусканием. На этот раз у публики. Вчера между “ленцами” были расписаны по 281 рублю за штуку новые акции, которые вчера же котировались на бирже от 759 до 785 рублей. Новые акции, выпущенные для вовлечения в игру состоятельных клиентов, представляют собой каждая одну треть “большой Лены”, бумаги слишком дорогой для карманов доверчивой публики. Рекомендуем внимательно прочитать нижеследующие цифры для того, дабы убедиться воочию, сколь колоссальна проделанная афера…

Выпуск состоялся на 5.520.000 рублей нарицательных, по нарицательной же цене 150 рублей за акцию. Всего выпущено 36.800 акций. Из них семьдесят пять процентов, 27.600 штук, достались ленцам-англичанам. На долю русских ленцев осталось 9.200 акций. Новые акции ленцам, как мы уже сказали, пришлись по 281 рублю. На бирже они вчера же котировались от 759 до 785 рублей за штуку. Да и не могли котироваться ниже, ведь новая акция представляет, как сказано, целую треть “большой Лены”.

Возьмём наименьшую вчерашнюю цену — 759 рублей.

759 руб. — 281 руб. = 478 рублям. Итого ленцы вчера же “выиграли” на только что выпущенные акции по 478 рублей на штуку. По 478 рублей на 281 рубль. Нажили почти 200 процентов!

Английские же ленцы с таким выпуском акций вчера же выиграли:

По 478 рублей на 27.600 акций — 13.192.800 рублей. Российские ленцы на доставшиеся им 9.200 акций “выиграли” 4.397.600 рублей. Деньги эти заплатит публика. Такова восхитительная и грандиозная афера. Являющаяся апофеозом “ленской истории”.

Какую роль в этой афере играла стрельба?…

Мы пока никаких обвинений не формулируем.

Но трудно не вспомнить правила:

“Fecit, сиг prodest…” “Сделал тот, кому выгодно”.

А ленская трагедия была выгодна аферистам.

Даже необходима.

Надо было перед выпуском новых акций выбить “большую Лену” из рук публики. И взять её, конечно, по дешёвой цене. Ведь каждые две “большие Лены” давали право на три новых акции. И вот тут “ленский залп” перед подпиской на новые акции сыграл свою роль. От этого залпа “большая Лена” повалилась. Ленские аферисты в понедельник купили у публики “большую Лену” по 3.100 рублей. И вчера же нажили на каждую купленную за дёшево у публики “большую Лену” на разницу в цене 145 рублей, да сверх того 717 рублей с полуторы приходящихся на каждую “большую Лену” новых акций. Итого на каждую акцию — 862 рубля! Финансовая операция блестящая. Если только это “финансовая” операция. В Брянских лесах это иначе называется”.

Картина говорит многое. Но она была бы не полна без резюмирующего её факта, засвидетельствованного “Новым Временем”.

Кому, в самом деле, неизвестно, что такое счёт “on call”, либо, как взыскиваются убытки с клиентов банкирами? Стало быть, необходимы исключительные обстоятельства, чтобы стремительное падение курса игровой бумаги не повлекло за собой “экзекуции”. Мало уверенности, что она поднимается, так как, применив “экзекуцию”, банкиры и сами сумели положить завидную разницу в карман. Кроме уверенности необходимо sui generis биржевое творчество и во всяком случае единство командования, т. е. обдуманность, а стало быть и предумышление. Но, спрашивается, во имя чего? Ответ прост: ради безопасности биржевых удавов и акул, иначе говоря, дабы расширить им свободу наверняка.

И вот мы видим, что, не взирая ни на что, “большая Лена” никакой “экзекуции” не подвергалась!…

Где же искать лучших доказательств иудейского деспотизма на международной сцене? Что может поделать с такими замыслами государственная власть в любой стране? Какой ещё нужен цинизм, когда по этому же делу именно в русской государственной думе раздавались возгласы — “при чём тут евреи?!…”

Итак, вот что удостоверяет “Новое Время”:

“Трагедия на р. Бодайбо страшно уронила ленские акции. Почти на 30 проц. Кто знает биржевые операции и условия счёта on call, тому очевидно, что эторазорение для всех “держателей” акции. Онкольный счёт редко обеспечен 30 проц., часто 10 либо 15 и, если бумага падает на 30 проц., нужно неминуемо вносить дополнительные деньги (их нет), пополнить счёт, иначе бумаги принудительно продаются, а вас “экзекутируют”, как говорят на бирже. “Экзекутирование” — самое страшное биржевое слово.

Но экзекутируют только за бумаги “португальские” (и русские), а ленские акции и “шэры” — бумага английская. Этих не трогают. Русские банки и банкирские дома, точно по рыбьему слову, решили ничьих ленских акций не продавать, хотя бы падение курса далеко превысило обеспечение, и “экзекуций” не производится. Насколько бы “Лена” ни упала, никого не “экзекутируют”. Так говорят на бирже.

Ещё бы экзекутировать, когда большинство акций у англичан да у баронов Гинцбургов…

Странно не то, что банки и банкирские дома сейчас не разоряют своих клиентов, это даже очень хорошо, но странно то, что, будь здесь какая-либо иная, просто русская бумага, давно бы потребовали доплатить или “экзекутировали” бы…

Если печать “седьмая великая держава”, то биржа, несомненно, — “восьмая”, и у той державы законы свои… Основной из них “право сильнейшего”.

“Honny soit qui mal y pense!…”

Но здесь законы свои далеко не только для “экзекуции”. Соображая всё, приведённое выше о “Гинзбургиаде на Лене”, дозволительно было бы, по меньшей мере, ожидать, что еврейство попытается на время стушеваться или хотя бы не станет спешить в дальнейшем над нами издевательстве. Увы, дело обстоит как раз наоборот!…

Ссылаясь на ближайшие к 4 апреля номера “Вечернего Времени” и “Земщины”, мы в завершение глубоко поучительной “ленской” эпопеи признаём долгом указать на следующее:

“Давно известно, что жиды терпеть не могут смертной казни, как возмездия за тяжкие преступления. И сами они и их шаббесгои усердно ратуют за абсолютную отмену казни за какие бы то ни было зверства. Один вид виселицы приводит сынов Израиля в ужас и даже в обморочное состояние. Но это, впрочем, лишь тогда, когда речь идёт о виселице, приготовляемой, как орудие возмездия Фемиды, вообще же “угнетённое племя” ничуть не против виселицы, если, понятно, дело идёт не об “освободительных” бомбистах либо социал-разбойниках.

Жестокая натура сынов Иуды, отравленная безнаказанностью до полного изуверства, отнюдь не прочь и поразвлечься видом виселицы, сделать из смертной казни даже театральное зрелище.

Доказательством может служить спектакль в жидовском театре в Гомеле. Причём афиша этого спектакля (как сообщает в “Вечернем Времени” бен-Акиба, представивший её в театральный музей г. Бахрушина) гласит буквально следующее:

“Труппой русских (читай: жидовских) артистов будет представлена историческая драма, сюжет которой взят из древнееврейской истории эпохи завоевания Иерусалима мидийским царём Агасфером, “Гаманом”, с полной обстановкой и костюмами для всех артистов и для всех участвующих в количестве 75 человек и 25 мальчиков. В пятом действии на сцене устроена виселица, на которой будет на глазах публики выведен и повешен Гаман”.

Это значит, каждому своё или кому что нравиться, соответственно его вкусам и наклонностям натуры. Для иной публики “артисты” устраивают головоломные трюки, палят из пушек, звонят в колокола либо изобретают сентиментальные, “сердцещипательные” мелодрамы. Ну а жидов мелодрамой не проймёшь, не нужно им ни пушек ни колоколов. Им виселицу подай, да ещё и повесь на ней иноплеменника к услаждению веселящегося жидовства…

Это не мешает иметь ввиду, как полезный комментарий к ламентациям гг. Короленок и Милюковых et tutti quanti.

Вот как превозносимая ими “культурная” нация “содрогается при одной мысли о виселице!…” Нот как “избранный народ” сострадает русской скорби пред жертвами пятидесятипроцентных барышей англоеврейского товарищества на русской земле!… Нот каков смысл подстрекательства сынов Иуды среди наших юношей и рабочих в памяти о той русской же крови, которая пролита ради кагального золота!…

Ограничивая изложенным наше повествование о жиде биржевом, мы должны припомнить в заключение, что сам талмуд советует евреям оказывать иногда милосердие гоям, дабы те говорили: “а евреи, всё-таки, порядочные люди!”

Руководствуясь такой консультацией, “избранный народ” не отказывает себе ни в удовольствии разыграть оперетку на тему “Сентиментальная акула или крокодил-филантроп”, ни в прекрасном случае позабавиться над “идолопоклонниками”, что, в свою очередь, рекомендуется тем же талмудом.

Без такой забавы еврею никакая месть не сладка… Зная это, мы поймём смысл иудейской, разумеется, через гоев же выдвинутой, но скандально провалившейся затеи кагала поставить в Париже монумент Альфонсу Ротшильду как “отцу бедных”.

Вдохновенными строками запятнав эту бесчестную попытку, Кловис Гюг (Clovis Hugues) завершил свою поэму такими негодующими аккордами:

Bonte du vieux bandit restituant la bagueApres que le doigt a saute!…Ah! ceber un epi quand on mange une plane, -Misere!… Qu'importe au troupeauQu'il lui rende en passant un flocon de sa laineS'il l'a tondu jusqu'a la peau!…Que t'importerait тете, o foule infortunee,Qu'il donna, par exces de l'amour,Deux ou trois millions dans une seule annee,Puisqu'il nous les vole en un jour!…[115]

В. Жид политический

Люди сами хотят, чтобы их обманывали, — так пусть же обманываются…

Павел IV, папа римский.

I. Относительно политической истории еврейства не худо, кажется, послушать прежде всего такого знатока, как Вениамин д'Израэли. Ещё в 1844 году на страницах романа “Coningsby”, его герой, банкир Сидония, говорил так:

“В настоящий момент, не взирая на вековые, тысячелетние унижения и преследования, иудейский дух пользуется огромным влиянием на дела Европы. Я говорю не о законах евреев, которым вы повинуетесь ещё сегодня, равно как и не о их великой литературе, которой насквозь проникнуто всё ваше миросозерцание, а о животворности еврейской интеллигенции. И вы увидите, что не было ни одного великого духовного движения в Европе, в котором евреи не принимали бы выдающегося участия.

Первые иезуиты были евреи.

Преисполненная тайн, лукавая дипломатия Востока неизменно держащая весь запад Европы начеку, организована и направляется евреями. Могущественная революция, которая в данную минуту подготовляется в Германии и задача которой не что иное, как вторая и ещё более возвышенная Реформация, о чём в Англии не имеют, повидимому, никакого представления, всецело развивается под аудиенциями всё тех же евреев, совершенно монополизировавших профессорские кафедры в Германии.

“Основатель “пектораль-теологии” профессор и ректор университета в Берлине Неандер — еврей. Другой, не менее знаменитый профессор того же университета, Бенари — еврей. Вейлъ — профессор арабского языка в Гейдельберге, также еврей. Да и, вообще говоря, профессоров иудейской расы в Германии легион; в одном Берлине, думается мне, их не меньше десяти.

Несколько лет тому назад Россия обращалась за деньгами к нам. Но между С.-Петербургом и моей семьёй никогда не замечалось дружбы. У русских существовали смешения с Голландией, которая и удовлетворяла их нужды, так что наши мероприятия с целью улучшить положение евреев в Польше (самой многочисленной, но и самой нищенской и наиболее упавшей отрасли нашего корня) отнюдь не могли доставлять удовольствия. Тем не менее, обстоятельства вызвали сближение, и вот я решил отправиться в Петербург. Прибыв сюда, я имел беседу с министром финансов графом Канкриным, и я увидел в нём сына литовского еврея. Заём оказался в связи с испанскими делами, и я двинулся в Испанию. Приехав сюда безостановочно, я вслед же за своим прибытием испросил себе аудиенцию у тамошнего министра сеньора Мендицабеля, и я снова очутился лицом к лицу с одним из наших, сыном “nuevo christiano”[116] еврея из Аррагонии. Засим, в виду сведений, блеснувших в Мадриде, я непосредственно уехал в Париж посоветоваться с председателем совета французских министров. В нём я ещё раз нашел еврея с юга Франции, героя, маршала империи, и это вполне справедливо, потому что кому же и быть героями, как не тем, кто поклоняется Господу броней?!

Да разве Сулът еврей?

Без сомнения, и притом совершенно такой же, как и другие маршалы Франции, да ещё и не из наименее знаменитых. Возьмём хотя бы Массену. Ведь его настоящее имя Манассия… Однако, возвратимся к дальнейшему повествованию. В результате наших совещаний оказалось необходимым обратиться к дружескому посредничеству одной ихсеверных держав. Выбор пал на Пруссию. Президент совета обратился к прусскому посланнику, и этот через несколько дней принял участие и нашей конференции. Но едва граф Арним вошел в зал, как я узнал в нём прусского еврея.

Итак, вы видите, мой милый Конингсби, что мир управляется несколько иными людьми, чем предполагают те, кто не бывает за кулисами”.

Дерзкий цинизм гордыни и ничем не маскируемое презрение к иноплеменникам наряду с бесцеремонностью обобщения нескольких данных в расчёте подтасовать из них мировой закон, истощают терпение читателя при самовосхвалениях д'Израэли. Но путём романа, т. е. через наиболее доступную невежественным массам литературную форму, он провозглашал лишь то, что для всякого еврея служит непреложной истиной и о чём любой из сынов Иуды готов кричать до потери сознания…

Мы, разумеется, не станем входить с ним в полемику на этой почве, тем более, что и сами не отрицаем многого весьма зловещего, но мы признаём уместным обратить здесь внимание главным образом на отзыв д'Израэли, как на яркий образчик той ненависти, какую иудаизм питает к России, а также в удостоверение нашего основного тезиса, что еврей никогда не перестаёт быть евреем и только евреем.

II. По отношению же к бесподобности кагального величия не следует забывать, что премьерство д'Израэли в Британии, как и диктатура Гамбетты во Франции, обусловливались не столько исключительностью их дарований, сколько организацией и вероломством потаённой силы, которая будто бы во имя благоденствия той или иной страны пытается теперь захватить власть над миром. Для разоблачения сего надлежит во всяком случае рассматривать их биографии не порознь, а совместно. Специальное исследование Дрюмона “Gambetta et sa cour” не скажет того, что разъяснит простое сопоставление отказа Франции по настоянию Лейбы Гамбетты присоединиться к английской экспидиции в Египте яко бы для усмирения бунта Араби-паши с одновременностью захвата Англией через Ротшильдов у разорившегося вице-короля акций того именно Суэцкого канала, против сооружения которого, как угрозы её владычеству в Индии, Великобритания поднимала всю преисподнюю. Утратив, таким образом, только что приобретённое гением Лессеспа свое обаяние в Египте, французский народ совершил по наущению евреев если не самоубийство, то опасное самоизувечение, так как беда не приходит одна, а с детками… Владея обширнейшими территориями в Африке, Франция была, однако, вынуждена отступить вслед затем в Фашоде, отказаться от плодоносной Уганды и молча взирать на завоевание “просвещёнными мореплавателями” Трансваля. Без её протеста и перед изумлёнными взорами обоих полушарий Англия не замедлила обосновать новую Трансафриканскую империю, а Франции, уже как своему вассалу, “подарила”, вдобавок значительно позже, чужое Марокко, которое пришлось вдобавок, да ещё ценой почти всего Конго, выкупать у Германии для того, чтобы на первых же шагах своего протектората приниматься за усмирение в том же Марокко еврейского погрома…

Арабы поняли, кто их истинные “друзья”!…

Что ничтожные причины порождают иногда важные последствия, тому примером служит запрет Карлом I всякой эмиграции из Англии. И что же? Сюда, наоборот, иммигрировали и здесь основали масонство евреи после того, как в XIII столетии они же были частью истреблены, частью изгнаны совершенно.

“Уповайте на Бога и держите ваш порох сухим!” — отдавал приказ по войскам Кромвелль, когда шёл сокрушать монархию. А когда после казни короля Долгий парламент стал осыпать лорда-протектора “английской республики” королевскими же почестями, хотя протектор не стеснялся говорить, что “парламент у него в кармане” и не раз его разгонял, народ, как всегда обманываемый видениями свободы, встречал своего “благодетеля” с энтузиазмом, надменный Оливер Кромвель, будучи на вершине могущества и славы, не затруднился бросить “республиканцам” в глаза такую аттестацию: “этой челяди собралось бы ещё гораздо больше, если бы меня стали тащить на виселицу…”

Скептик подобного рода не мог, стало быть, не сознавать, что делать, когда для сокрушения монархических устоев и ликвидации католицизма призвал на помощь сынов Иуды. Конечные же результаты этого сказываются лишь теперь в сокрушении авторитета палаты лордов и в торжестве демагоги, вызывая жизнеопасные для страны раздоров, равно как железнодорожные либо угольные забастовки.

Потоки золота, через открытие Америки хлынувшие в Европу, эпоха Возрождения и Реформации и, наконец, упадок Нидерландов перед колониальными успехами Великобритании через её военный флот, созданный, увы, португальцем Себастианом Каботом, — таковы были данные, окрылившие еврейство и подготовившие его тайный союз с “просвещёнными мореплавателями” в интересах “избранного народа”, разумеется…

Едва только во время Кромвеля Бэкон Веруламский успел написать “Новую Атлантиду” при благосклонном участии еврея Элиаса Ашмолля, как уже в 1717 году масонство получило в Англии полную кагальную организацию, распространённую затем на обе Америки и на английские колонии вообще, а также через англичан и евреев по всей Европе. Глубокого внимания достойна история подвигов масонства ради мировой политики британцев. Не имея возможности останавливаться на этом вновь, хотя здесь лежит центр тяжести и современных явлений, равно как не задаваясь ни толками и ритуалами, ни генезисом и замыслами масонства, ни фабрикацией им революции, ни даже суммарными данными о положении его в России, ибо это увлекло бы нас слишком далеко, мы вынуждены ограничиться некоторыми резолютивными сведениями для выяснения политической роли евреев ныне.

III. Как безжалостная мачеха, французская революция ниспровергла все христианские корпорации и бросила их на произвол самого страшного из тайных сообществ — кагала, о котором, вдобавок, понятия не имела. Обреченные на жертву судьбе, рабочие предались своему опаснейшему врагу — той противохристианской шайке, которая соорудила для них, или, лучше сказать, для себя через них, ассоциацию “Интернационала”. В настоящее время, фанатизированные подпольными силами, которые питаются их же горькой долей, рабочие идут на приступ социального строя. Они проливают свою кровь ради целей иудео-масонской клики, самого существования которой, однако, не подозревают в свою очередь, с достаточной определенностью.

Впрочем, эта организация даже не таится, как в простоте говорят иные, потому что ей де скрывать нечего. Такое мнение пригодно разве для наблюдателей крайне поверхностных. Наивно, в самом деле, предполагать, что может быть жизнеспособным политический заговор, который стало бы отрицать собственное бытие. Малейшая случайность, и он был бы открыт, а разоблачение явилось бы уже доказательством злонамеренности самой тайны. Тем паче не годился бы план этого сорта для масонства, как учреждения, задающегося неизмеримыми операциями среди обширного круга лиц и на международной сцене. Гораздо рациональней такая система, когда, существуя явно, сокровенное в действительности общество маскировало бы только свою цель. Посему этим принципом и вдохновляются подлинные заговорщики, проникновенные организаторы, если хотят создать нечто воистину тайное. Они руководствуются соображением, что вести своих адептов следует дорогами извилистыми и чреватыми случайностей, подобно тому, как и путешественнику при подъёме на гору случается обращаться спиной к вершине, которой, тем не менее, ему предстоит достигнуть. Опыт и размышление равно показывают, что лишь этим способом можно обезопасить себя от невзгод болтливости. Отказывая своим сторонникам в знании цели, куда общество действительно стремится, главари исключают таким путём возможность обнаруживать её. А если, сверх того, будет умело подсказана другая цель и сами адепты поверят, что всё направлено к её реализации, то заговор станет ещё безопаснее, так как чем больше “посвящённые” захотят говорить, тем успешнее станет расти заблуждение и тем недоступнее окажется сокрытое.

Построенный по данной схеме заговор становится ограждённым как против легкомыслия и нескромности, так и от самой неловкости своих приверженцев. Параллельно с этим, тайна будет застрахована и от умысла повредить ей со стороны таких членов сообщества, которые задумали бы его покинуть. Наконец, заговорщики могут быть спокойны и за проникновение шпионов, которых полиция той либо иной страны могла бы провести в их среду с намерением поразведать, что у них собственно делается.

Превосходство указанной организации явствует само по себе. Отсюда нетрудно понять, что обществами действительно потаёнными, иначе говоря, единственными, у которых ещё может быть надежда скрыть свои замыслы, а следовательно и наиболее опасными, являются только те, которые устроены по начертаннному сейчас образцу.

Сообразно с изложенным необходимо и в массонстве различать двойственность или, так сказать, два наслоения: одно — маска для толпы, а другое — подлинное существо ордена. Открыто и всенародно, масонство является учреждением просветительным и благодеятельным. Втайне и сокровенно оно представляет коварную и деспотическую ассоциацию для сокрушения тронов и алтарей с целью замены их собственной тиранией.

В первом направлении ещё раз усматриваются, если можно так выразится, два этажа. Нижний — это пушечное мясо ордена, воспитываемое на мистических аллегориях и волшебстве ритуала, запечатленных иудейством только извне. Верхний этаж — начальство и аристократия сообщества, никакой власти, впрочем, не имеющая, но увлекаемая блеском церемониала и напыщенностью титулов, равно как хранением пустопорожних тайн и бутафорской иллюзией величия.

Здесь видимое возносится над невидимым.

Во втором направлении, как бы эфемерном и легендарном, а потому недосягаемом и неведомом, но совершенно реальном и главенствующем лежит центр тяжести масонства. Отбросив буффонаду и мишуру, действительные и безграничные его повелители диктуют свою волю народам и правительствам. Организация и личный состав этого святилища ордена хранятся, в глубочайшей тайне настолько, что и самое его существование отвергается в большинстве случаев даже искренно самими масонами.

По обычаю сокровенных корпораций, расчитанных на ореол и безнаказанность, а потому анонимных, никто из людей, стоящих на виду, будь то шведский или английский король, как гроссмейстер ордена, либо как Натан, имеющий это звание в “Великом Востоке”, ныне же состоящий и городским головой в Риме для потехи над папой, не может быть почитаем членом верховного совета масонов. Надлежит твёрдо памятовать, что не только принцесса Ламбаль, но сама Мария-Антуанетта и даже Филипп Орлеанский хотя и занимали по внешности высокие ранги в масонтве, но это не помешало им подвергнуться смертной казни по его же приговору.

Посему на указанных путях заслуживает внимания и наставление, данное неким масонским коноводом, евреем Тигренком (Piccolo Tigr), в его письме 18 января 1822 года членам одной из первоклассных масонских групп, так называемой “Высокой Просеки” (Haute Vente). “Тигренок” говорит в нем:

“Высокая Просека” желает, чтобы под тем или иным предлогом в масонские ложи проводилось как можно больше титулованных и богатых людей. Не имея законной надежды стать королями “милостью Божией”, принцы владетельных домов обыкновенно не прочь достигнуть престола милостью революции. Среди них в Италии и за её пределами немало таких, которые мечтают хотя бы о столь скромных отличиях, как наши символические передник и лопатка. Другие лишены права наследования либо изгнаны. Обольщайте же их триумфом популярности, завладевайте ими для франкмасонства. “Высокая Просека” затем увидит, как лучше использовать их на дело прогресса. Принц, которому нечего ждать престола — изрядный выигрыш для нас. А их не мало в таком положении. Делайте же из них масонов! Ложи приведут их в карбонаризм, а засим настанет день, когда, быть может, “Высокая Просека” снизойдёт и до их усыновления. Покамест они послужат клеем для глупых мотыльков, приманкой для интриганов, мещанства и бедноты. Эти дрессированные принцы будут работать на нас в уверенности, что стараются для самих себя. Сказанное кажется небесполезно, так как всегда найдутся олухи, готовые компрометировать себя на службе тайному обществу, опорой которого является принц…”

IV. Руководствуясь изложенным, мы поймём и неизбежность соучастия евреев с масонами. Владея испытанной международной, глубоко скрытой организацией, еврейство представляет для масонского ордена драгоценное приобретение, но и само немало выигрывает, заключив союз с тайным сообществом, никем не подозреваемые члены которого могут проникать и туда, где прямой доступ кагалу закрыт. С другой стороны, иудаизм через масонство вступил в секретную конвенцию с Великобританией, согласно которой действует, приурочивая её интересы к своим, хотя и сам обязывался служить ей на мировой сцене, но под условием гарантии собственных замыслов всем гнётом британкого могущества.

Результаты известны.

Владычество Британии на морях исключает существование конкурирующих морских сил. Отсюда — истребление через революцию XVII века флота в Голландии, а в конце XVIII столетия и особенно под Трафальгаром, — флота Франции, равно как потопление русских эскадр в Севастополе, Порт-Артуре и, наконец, под Цусимой, представлялись неизбежными математически.

“L'histoire des anglais est celle des requins, — toujours a l'affut des naufrages, et qui ne sont jamais mieux pourvus qu'apres les tempetes”, справедливо заметил один из наполеоновских генералов — Ламберт.

С другой стороны, казнь Людовика XVI и неоднократные разгромы австрийской империи Наполеоном, начиная с битвы под Риволи, где план, выработанный австрийским генеральным штабом стал через масонов известен Бонапарту ещё накануне сражения, должны были равным образом совершиться с неотвратимостью велений судьбы.

“Кошка, хлебнувшая уксусу”, как называл его Вольтер, невзрачный и ничтожный адвокат из Арраса, Робеспьер был жалкой пешкой, проведённой масонами в короли революции, и если погиб на гильотине, то не за свои злодеяния, а потому, что дерзнул зазнаться перед собственными повелителями. То же самое произошло впоследствии и с Гамбеттой, который был смертельно ранен в мочевой пузырь собственной любовницей, оказавшейся “рыцарем-кадошем”, т. е. масонским шпионом и палачём одновременно. Остров же Св. Елены научил Наполеона, что верховная власть в этом мире принадлежит Великобритании либо Всемирному Кагалу.

Наполеон погиб, а его масонский соглядатай Талейран остался. Причём многократно изменническая карьера этого последнего представлялась бы немыслемой, если бы он не был ставленником всесильных “детей Вдовы”.

Не располагая достаточными сухопутными силами, Англия издавна и с дьявольской прозорливостью готовила противовес России в Германии. Повидимому, роль Пруссии сперва готовилась Брауншвейгу, великий герцог которого и был возведён в гроссмейстеры немецких масонов. Но он оказался малоспособным, и звание гроссмейстера перешло к прусскому королю, за которым оно оставалось преемственно до современного нам Вильгельма II, рискнувшего (пока ещё благополучно, хотя и не совсем, как показали некоторые факты) свергнуть масонское иго.

Линкольн и Карно были убиты, когда стали поперёк дороги Великобритании. Первый не допустил распадения С.А.С. Штатов на два, заранее осуждённых враждовать между собой, государства, чего так жаждала Англия. Второй хотел завладеть Фалиодой, т. е. разрезать надвое созданную вскоре англичанами трансафриканскую империю — от Каира до Капштадта. В апофеозе, как известно, был иудеомасонам принесён в жертву и Феликс Фор, когда задумал обратиться к французскому народу с посланием против второго пересмотра дела Дрейфуса.

Итальянский король Гумберт являлся для масонства необходимым лишь как отрицание светской власти папы, но, подобно герцогу Беррийскому, в свою очередь оказался убитым, когда стал слишком популярен, возвышая, стало быть, монархический принцип, чего масоны не терпят.

Таким образом, масонство следует рассматривать, как талмудизм, приспособленный для гоев. Сравнительно с кровным иудейством, оно, конечно, играет второстепенную роль. Но не так легко определять взаимоотношение Великобритании и всемирного кагала. Кто здесь кого эксплуатирует и кто кого в итоге обманет, покажет будущее. Можно думать, однако, что представляясь лишь одной из картин калейдоскопа, которые проходят перед глазами Израиля на протяжении тысячелетий, и сам надменный Альбион окажется жертвой кагала. Тогда, наконец, муза Клио продемонстрирует новое издание гибели Карфагена воочию… Ведь поднялась же из векового сна Япония…

А пока работа идёт совместно. Не возвращаясь к эпохе 1789 г. либо к генезису династии Ротшильдов, заметим, что в гармонии с этими данными, Прудон после революции 1848 г. был вправе воскликнуть: “мы только жидов переменили!..” В страшную же годину 1870—1871 гг., когда Франция истекала не кровью, а сукровицей, мы во главе её правительства видим триумвират из сынов Иуды: Адольфа Кремьё, он же гроссмейстер “Великого Востока” (Grand Orient) и основатель “Всемирного Еврейского Союза”, Жюля Фавра и Леона Гамбетты. Именно сей последний заложил фундамент официальному господству своих единоплеменников во Франции. Засим, в то время, как его ближайшим наперсником и преемником его “диктатуры” явился Иосиф Рейнак, злобный запевала Дрейфусиады, родной дядя этого бесподобного еврея, Иаков Рейнак, входил в состав второго, панамского, триумвирата с доктором панамских же наук Корнелием Герцем и чемпионом резвости в бегах Артоном.

Соображая всё это, нельзя не признать, что рядом с диктатором Франции из виртембергских евреев Гамбеттой, может стоять разве такой же, как и он, выходец чрез своих предков из Испании Веньямин д'Израэли, неизменный враг Гладстона и ядовитый порицатель его реформ. ОЖоннель справедливо заклеймил д'Израэли званием “прямого наследника того злодея, который и на кресте не захотел принести покаяния”. Происходя, как сказано, от сефардимов, т. е. потаённых евреев, крестившихся в Испании после изгнания Фердинандом и Изабеллой всех остальных членов “избранного народа”, д'Израэли вновь крестился лично, в Англии. Тем не менее, он провёл некрещённого соплеменника Лионеля Ротшильда, а за ним и других, в английский парламент, как говорил “во имя христианского милосердия”, и, в заключение, уже будучи лордом Биконсфильдом, возвратился перед смертью в иудейство. Память его была почтена особо торжественными молениями в синагогах обоих полушарий. Припоминая же роль д'Израэли на Берлинском конгрессе, мы уразумеем и ту степень ненависти, какую питают жиды к России. Она способна идти в уровень только с неистовыми проклятиями сынов Иуды по адресу “царства Эдемского”, как в талмуде именуется древний Рим. Такова, впрочем, неизменная повадка евреев приходить в бешенство от обаяния силы, перед которой они рабски трепещут…

Нет надобности осложнять наш текст кагальной номенклатурой далее. Но по поводу Израиля нельзя не упомянуть хотя бы о блистательности выбора в “русские законодатели” обеими нашими столицами столь возлюбивших Россию евреев, как Герценштейн и Винавер. Затем трудно позабыть и о таких иудейских же потомках и в свою очередь наших “друзьях”, как германский канцлер Бетман Гольверг либо как австрийский премьер Эренталь. Для дивертисмента назовём в качестве членов новоявленного кагального триумвиата, Ферреро Натана и первого министра Италии Луццати и отметим, что ещё недавно по инициативе последнего итальянский парламент обменялся масонским приветом с палатой общин той самой Великобритании, о которой даже еврей Гейне не мог не сказать, что “океан давно проглотил бы этот отвратительный остров, если бы не боялся, что его стошнит!…”

Посему настольной книгой государственного человека должна быть “История третьей республики” Марсера, министра внутренних дел при Мак-Магоне. Оставаясь в живых доныне, Марсер даёт здесь в результате 30-летних наблюдений панораму как провозвестников и путевых соратников, так и нынешних рабов кагального режима во Франции. Редкое сочетание условий открыло этому доблестному патриоту возможность видеть, шаг за шагом, гибель родины и разоблачить весь цикл её ожидовления. Но что всего знаменательнее, Марсер, наблюдая за Гамбеттой, провидел в его лице нынешние результаты замыслов кагала поработить Францию и доказывает это.

Холодна в синем море волнаИ глубоки пучины морские, -Но ещё холодней глубина,Где таятся страданья людские!…

V. Таковы логические выводы истории в награду французскому народу за дарование евреям равноправия. А между тем, уже знаменитый юрист и главный автор Наполеонова кодекса Порталис рассуждал по еврейскому вопросу так:

“Учредительное Собрание полагало, что для обращения евреев в добрых граждан достаточно открыть им безразлично и безусловно доступ к правам, которыми пользуются французы. К несчастью, опыт доказал, что если тогда не было недостатка в философии, то не хватало прозорливости, и что в известных пределам, нельзя с пользой издавать новые законы раньше, чем озаботиться подготовкой новых людей. Ошибка проистекает из того, что в разрешении проблемы о гражданском состоянии евреев не хотели видеть ничего, кроме вопроса о веротерпимости. Но сыны Иуды представляют не просто секту, а народ, у которого некогда были свои территории и правительство. Он был рассеян, но не мог быть растворён. Блуждай по лицу земного шара, он ищет убежища, а отнюдь не отечества. Он проживает среди других народов, не смешиваясь с ними, и повсюду считает себя иноземцем. Такой порядок вещей обуславливается природой и характером еврейских учреждений. В настоящее время, евреи приблизительно то же самое, чем они являлись всегда. Наши законы признаются ими, лишь поскольку не противоречат их собственны”. Они не французы, не поляки, не немцы и не англичане, — они только евреи. Из факта, что сыны Иуды — меньше секта, чем народ, явствует, до какой же степени было неразумным провозглашать их гражданами Франции без исследования хотя бы того, могут ли и действительно ли желают они сделаться таковыми?”

Рената никто, конечно, не заподозрит в юдофобстве. Между тем, вот как поучает он в своей книге “Антихрист”.

“До наших дней, еврей неизменно вкрадывается повсюду, как бы домогаясь равноправия. В действительности, отнюдь не равноправия ищет он, ибо сохраняет везде свои особые уставы. Он требует тех же гарантий, которыми пользуются все и сверх того законов исключительно для себя. Он хочет пользоваться преимуществами нации, не будучи таковой и не принимая участия в исполнении национального долга. Однако, на это ни в коем случае и никогда не может пойти никакой народ. Нации суть военные учреждения, мечом основанные и мечом живущие. Они представляют собой крестьян и солдат. Евреи нигде и ничем не содействовали их установлению. Здесь именно и кроется крупное недоразумение, лежащее в основе всех иудейских притязаний. Иностранец, которого терпят, может быть полезен стране, но при условии, чтобы он не завладевал ей, как делают евреи. Несправедливо требовать себе одинаковых прав с членами семьи, дом которой не вами выстроен, подобно птицам, устраивающимся в чужом гнезде, подобно тем улиткам, которые забираются в раковину другой породы”.

Артур Шопенгауер в своём исследовании “О праве и политике” думает так:

“Скитающийся по белому свету еврей — не что иное, как олицетворение всего иудейского племени. Учинив смертный грех против Мессии, Спасителя мира, он не только не будет облегчён от бремени своего злодеяния, но останется вечным бродягой без отечества среди чуждых ему народов. Таково преступление, такова участь этого маленького народца который, изумительное дело, будучи прогнан из своей родины более двух тысяч лет тому назад, всё-таки продолжает влачить своё бытие и скитаться, между тем как столько других великих и знаменитых народов, наряду с которыми столь ничтожное племя даже не заслуживает быть упомянутым — ассириане, мидяне, персы, парфяне, отошли в вечный покой, исчезли без возврата. Так, ещё и сегодня встречаем мы этого Ивана Безземельного среди всех народов мира. Причём он нигде не у себя дома, но нигде не иностранец, отстаивающий свою национальность, с беспримерным упорством, и всё пытающийся укорениться где-нибудь, чтобы наконец подделать себе отечество, без которого любой народ всё равно, что аэростат в воздухе. Увы, по сие время живёт Израиль паразитом на счёт других народов и не на своей, а на их земле. Но это не мешает ему вдохновляться самым искренним патриотизмом во имя своей собственной национальности, как это ясно показывает строжайшая гармония, с которой все они держатся за одного и один за всех. Поэтому нет белее искусственной и деланной, нет боле лживой идеи, чем представление о евреях просто, как о религиозной секте. Когда с целью поддержать это заблуждение, заимствуют у церковного языка термин “религиозное исповедание”, тогда, очевидно, прибегают лишь к рассчитанной стратегами не с целью спутать истинные понятия о вещах. Так что, полагаю, само употребление подобного выражения не должно быть терпимо, ибо надо говорить о еврейской нации, а не о чём нибудь другом.

А когда дело идёт о пороках, присущих национальному характеру евреев, когда возникает речь о поразительном отсутствии у них того, что мы называем verecundia[117] и что позорит их несравненно больше, нежели всё прочее, но что служит им в этом мире на пользу лучше, чем самая высокая добродетель, то означенные еврейские пороки можно приписывать угнетению и рабству, но этим их отнюдь нельзя устранить”.

Дополняя Шопенгауэра, известный философ и юрист Клюбер[118] излагает следующее:

“Евреи представляют особую политико-религиозную ассоциацию, сурово подчинённую деспотизму раввинов. Жизнью своих общин, системой действий каждого из них, своим национальным, совершенно исключительным строем, обострённым сознанием кровного родства между всеми ними, mo-есть таким чувством, которое в сущности является духом касты, они образуют от отца к сыну сообщество наследственных заговорщиков. Дух еврейства познаётся, вообще говоря, из их религиозной гордыни. Они воображают себя народом, который, будучи избран Богом, стоит выше всех неевреев и отличается от них как физически, так и нравственно, а затем полагают, что все прочие народы должны быть стёрты с лица земного. Но разум доказывает, а опыт подтверждает, что кастовый дух, в особенности же дух религиозно-политической касты, несовместим с благом государства и общества. Кроме того, вплоть до настоящей минуты иудаизм представляет с политической, религиозной и физической точки зрения такую кастовую закваску, которой нет другого примера во всей христианской Европе. Положение этого рода создаёт непрерывный антагонизм между израильтянами и всякой страной, где они поселяются.

Дать еврейству, каким оно является перед нашими взорами, права вполне тождественные с теми гражданами, которые не состоят, подобно ему, в оппозиции и борьбе с государством, значило бы превратить в источник неизлечимый заразы этот бич, этот исконный антагонизм, который мучает и ослабляет государство, если не приводить его к совершенной погибели. По указанным основаниям, мы проповедуем свободное, искреннее и бесповоротное порицание, устранение и отвержение талмудизма!”

“Не смотря на своё рассеяние, евреи тесно связаны между собой. Неизвестными владыками они последовательно направляются к свои.” общим целям. Отвергнув все попытки ассимилировать их, евреи доныне и повсюду составляют государство в государстве, а в Польше сделались глубокой, до сих пор не заживающей язвой этой прекрасной страны” (Мольтке).

Основываясь на историческом опыте, С. М. Соловьёв в своих лекциях, читанных в Московском университете (семидесятые годы минувшего столетия), говорит:

“Еврейский элемент самый опасный, самый зловредный для жизни и благоустройства любой страны, ибо, как древоточивый червь, элемент этот подтачивает основы государства, образуя в нём status in statu. Принимая в свой состав иудейское племя с надеждой ассимилировать его, государство жестоко ошибается, так как берёт на себя непосильный, сизифов труд и, подобно человеку, проглотившего камень, обольщается заблуждением, будто его организм в состоянии переварить этот камень.

Евреи достались нам от загубленной ими Польши. Немало предстоит России труда, усилии и неприятностей в борьбе с еврейством, действующим тлетворно и пагубно на всякий народ”.

В Японии совсем нет евреев. А почему их нет и как к ним относятся, видно из следующих пояснений одного из членов “генро” (верховного совета при микадо), графа Окумы:

“Это племя не имеет отечества и повсюду, куда ни приходит, старается разрушить чувства патриотизма, растлевая человеческие умы. Евреи стремятся создать всемирную республику. Тогда они сами будут властелинами мира. Мы более всего на свете боимся евреев и не пускаем их к себе. Мы видим, как они завладели Америкой и Европой. Можно сказать, что в их руках скопились богатства вселенной. Война в значительной степени зависит от евреев, благодаря скоплению капиталов в их руках. Они играют мировыми рынками, как мячиками. Мы это увидели во время войны.

Россия была сильна и крепка духом, пока её не расшатали евреи. Евреи разрушают Россию. Именно они растлили устои её патриотизма. Они же разрушили Францию и другие европейские государства!…”

Не евреи-ли, добавим мы, повинны и в разжигании той ненависти, которая учитывается заранее, как новый источник колосальных гешефтов, если между Германией и Англией вспыхнет ими же подстроенная война?!… И не то ли же еврейство напрягает далее все усилия, чтобы одновременно поставить на другом полушарии ещё невиданную, быть может, трагедию кровопролития, когда столкнутся Япония и Америка, а всемирному кагалу удастся совершенно по-жидовски отблагодарить таким образом С.А.С. Штаты за всё зло, по иудейскому же подстрекательству учинённое ими России?…

Обращаясь к нашему многострадальному отечеству, мы исповедуем, что священная кровь, пролитая на него русской армией, и жгучие слезы его народа над тяжким, едва переносимым, увы, пока безнадёжным горем, освобождают нас от напоминания о том, что в эпоху войны на Дальнем Востоке и на пути осатаневшей в измене, кагальной революции, проделывали у нас евреи.

Австрия — гнездо еврейства, глубоко поработившего христианскую страну. Это едва ли не единственное государство, в котором евреи пользуются равноправием не de jure только, но и de facto. Но и там воочию развивается грозное движение против еврейского равноправия. Два года тому назад в 1908 году уже обсуждался в австрийском парламенте законопроект об ограничении приёма евреев в средние и высшие учебные заведения четырёх-процентной нормой, соответственно процентному отношению иудейского населения в стране.

Картина, нарисованная и объёмистой записке к законопроекту, прямо ужасна.

Евреев в Австрии всего 1.300.000, но в их руках уже сосредоточена половина австрийского капитала. Им принадлежат оба австрийских Земельных Банка — “Lander — Bank” и “Bodenkredit — Anstalt”, в которых заложены три четверти частновладельческих земель Австрии. Почти все австрийские синдикаты и частные железные дороги принадлежат еврейским компаниям с венским ротшильдом во главе. Есть области (как Галиция), в которых уже две трети земельной площади принадлежат евреям на правах собственности. Наконец, еврейская интеллигенция буквально заполнила все сферы приложения интеллектуального труда. На 100 врачей в Австрии приходится: евреев 54 и христиан 46; на 100 адвокатов: евреев 63 и христиан 38. В Буковине, на 100 адвокатов приходится — евреев 78, а в Черновицком университете евреи составляют 50% числа студентов, хотя в составе населения этого края евреев только 21/4 процента.

В виду этого, естественен и знаменателен ответ, данный крупным венгерским учёным Бэла Викором финляндцам, обратившимся за советом, пускать ли евреев в Финляндию?

“Хотя мы, венгерцы, требуем для своей страны и народа все больших прав, фактически мы совершенно побеждённый народ, у которого нет ничего, что он мог бы назвать своим. Евреи завладели Венгрией и являются её полными хозяевами как в государственном, так и экономическом отношениях. Торговля и промышленность находится в руках евреев, равно как и вся печать. То же надо сказать и о банках. Половина докторов и адвокатовевреи и т. д. Совершенно немыслимо препятствовать их деятельности, а лицо, которое отважилось бы на это, безусловно, стало бы человеком погибшим. Но, что опаснее всего, у венгерского народа уже нет прежней любви к родине и он говорит: что нам до блага родины, когда она вся уже в руках евреев!… Венгерское социал-демократическое движение равным образом является гнусной иудейской аферой, во главе которой стоят одни евреи. Я не знаю характера финского народа, но думаю, что против еврейских мошенничеств он, в свою очередь, стал бы бороться честными, законными средствами, и погиб бы. Вас ожидает участь, которая постигла нас, а если вы уже непременно хотите открыть свою страну для какого-нибудь чуждого, то вам гораздо выгоднее пригласить наших разбойников с большой дороги, цыган, например, чем евреев. От их нападений можно найти защиту у закона, тогда как против еврейского засилья её не существует. Евреи совершают свои гешефты именно под защитой закона, последствия же бывают несравненно тягостнее и оскорбительнее, чем нападения простых разбойников”.

Гармонируя со всем предыдущим, известный берлинский проф. Теодор Шиман в своей книге “Deutschland und die grosse Politik”, где целый отдел отведён нашим событиям последних лет, удостоверяет, что “русскую революцию можно с одинаковым правом назвать и еврейской”.

Развивая эту мысль, профессор говорит:

“Современное революционное движение в России оказалось бы совершенно необъяснимым и невразумительным, если не принимать во внимание дерзкую роль, сыгранную в нём русским еврейством. В кружках русской радикальной и революционной интеллигенции еврейские деятели давно заручились весом. Среди двух-трёх тысяч интеллигентов, предававшихся в Швейцарии (в предреволюционную эпоху) революционно-социалистическим проискам, большинство было еврейского происхождения, и они же заведывали руководящим влиянием в революционных партиях. Еврейские интеллигенты и полуинтеллигенты выступают деятельнейшими соучастниками почти во всех террористических покушениях. Они же сумели провести во все русские программы преобразования и во всякие резолюции бесчисленных митингов полное уравнение евреев в правах с коренным населением. Равным образом, неоспорим факт, что русское студенчество находилось и находится под еврейским влиянием, как несомненно и то, что в русской смуте огромную роль сыграл еврейский “Бунд”, состоящий преимущественно из еврейской интеллигенции и полуинтеллигентной иудейской же молодёжи…”

Согласно с этим, евреи не только не возражали против прилагания к революции 1905 г. термина “еврейская”, но как бы даже, особенно в первое время, кичились этим, а то и сами кричали во всеуслышание, что эта революция — “произведение великого духа еврейской нации”, что “мы вам дали Бога, — дадим и царя!…”

Подтверждая изложенное в свою очередь депутат от г. Екатеринослава Способный докладывал в государственной думе:

“Вслед за манифестом 17 октября, евреи ходили по улицам города и в картузы собирали деньги “на гроб Николаю II”, прибавляя: “жертвуйте и копейки, на гвозди пойдут!”

Евреи говорили также: “прежде мы вам Бога дали, а теперь дадим конституцию”. В результате народного негодования произошёл погром, сопровождавшийся гласами: “Это вам за гроб нашему Государю!…”

Таковы позорные деяния “избранного народа” только в одном 1905 г.

VI. Если теперь, достигнув неимоверных результатов “освободительной” деятельности через свое распространение по всему лицу нашей земли и беспримерный захват её богатств, равно как через воистину страшное обездоление и порабощение новых масс её коренного населения, сыны Иуды не прибегают к браунингам, маузерам и бомбам, по крайней мере столь же “свободно”, как раньше, то это вовсе не значит, что они изменились. Ближайшим тому доказательством служит отношение иудейской прессы к П. А. Столыпину по поводу сохранения им поста во главе правительства после кризиса в марте 1911 года. Мало знает история государственных людей, которым выпали бы на долю задачи столь же опасные, как П. А. Столыпину. Ещё меньше сохраняют летописи имена, достойные идти в уровень с тем, кто, пережив все ужасы предумышленного к его личной погибели злодеяния на аптекарском острове, остался на страже успокоения России и внушил страх её врагам в самую, быть может, тяжёлую для неё годину. Но вот наступил кризис, и предатели нашей родины, евреи, возвеселились “в надежде на перемену курса”. Оказалось, вопреки их расчёту, что катальным мечтам пока не суждено сбыться. Чем же ответили сыны Иуды?

Для полноты впечатления мы приведём сперва отзыв серьёзной, хотя отнюдь не русофильской газеты “Temps”, а затем и новый образец еврейской предерзости.

“Temps” посвящает передовую статью оценке русского премьер-министра в связи с известием о возможности его отставки. По мнению парижской газеты, “П. А. Столыпин, очевидно, считая своим долгом укрепление представительного строя в России, прочное обеспечение существования и деятельности государственной думы. Он знал, что в самой её среде есть враги, знал, что влиятельные в России крайне правые партии не проч воспользоваться каждым подходящим случаем, чтобы свалить министерство и разрушить новый строй. Поэтому он хотел заинтересовать в думской работе и те реакционные круги, которые относились недоброжелательно к самой идее народного представительства. “Можно ли требовать роспуска думы, принявшей закон о Финляндии?”эта фраза, по мнению “Temps”, ярко характеризует многие тактические приёмы премьера. Надо было прежде всего укрепить бесповоротное сознание необходимости думы как учреждения, зорко стоящего на страже русских интересов. Прав ли был П. А. Столыпин во всех проявлениях своей политики, это решать рано, но во всяком случае справедливость требует отметить, что благодаря ему третья дума работала беспрепятственно, содействуя своим существованием общему успокоению.

История увековечивает заслуги П. А. Столыпина и отнесёт период его деятельности к выдающимся министерствам XX века”…

А вот и “братская” характеристика по рецепту талмуда.

Если весть об отставке П. А. Столыпина была встречена известной еврейской экспансивностью, то в кагальных же органах, не скрывающихся под псевдонимом, звучала и безграничная наглость.

В “Еврейском Мире” писали, например, так:

“Правление Столыпина богато чуть ли не всеми преступлениями, когда-либо обременявшими совесть правителей, и нет у него ни одного из тех успехов, которые часто выпадали на долю последних. Имя Плеве было проклято миром после кишинёвского погрома, в пассиве Столыпина числятся Белосток и Седлец. Среди беззаконий, совершаемых деспотами во все времена и во всех странах, государственный переворот всегда почитался самым тяжким. Столыпин имеет 3 июня. Военно-полевые и военные суды Столыпина задушили в четыре года больше, вероятно, людей, чем казнено было в России за целое предшествующее столетие. И этим достиг Столыпин только одного: утолена была жажда мщения кругов, пославших его…”

Уж не почуяли ли гг. евреи возвращение 1905 года? Не думалось ли им, что близка возможность отпраздновать вновь революционный шабаш?!…

Тогда бесполезно было бы загадывать вперёд. “И погромче нас были витии, да не сделали пользы пером!…” А тем временем Митя Богров “ради блага своего народа” убил П. А. Столыпина…

VII. Для совершенного же вразумления по вопросу, что такое “жид политический” в России и каковы замыслы сынов Иуды против нас, без сомнения, в связи с общими планами еврейства, равно как для разоблачения тех ужасов, которыми грозит нам “избранный народ”, переполняя чашу русского терпения своими беспримерными даже у евреев злодеяниями, надлежит обратиться к речи, произнесённой Н. Е. Марковым 1 марта 1911 года в государственной думе.

Эта достопамятная речь — заслуженный иудеями приговор, роковые же последствия его неотвратимы.

А если еврейство по общему для деспотов правилу само испытывает страх, который старается внушать другим, то этим доказывается лишь, что есть справедливость и в сей юдоли палача. Речь Н. Е. Маркова такова:

“Господа! Я опасаюсь, что выслушав сегодня, в день 1 марта, мои слова, вы не будете так весело смеяться, как вы это проделывали до сих пор, тем не менее, я всё тот произнесу свои слова.

Депутат Родичев позволил себе сопоставить или “взять в одни скобки” достойного судебного деятеля, сенатора Варварина, с лицом самого Родичева. Я не стану, однако, останавливаться на подобном выпаде, а перейду к существу данного вопроса.

Депутаты Гегечкори и Родичев здесь очень долго упрекали Министерство Юстиции в том, что оно сотрудничает с Азефом.

Господа, мне странно слышать это от революционеров и пристанодержателей революции упреки в том, что Правительство, а в частности, Министерство Юстиции, сотрудничает с лицом, по их убеждению, недобросовестным и преступным, т. е. с Азефом. Кто такой Азеф, вам, господа левые, конечно, ближе известно. Я о нём знаю только то, что слышу с этой кафедры, короче говоря, знаю очень мало. Как бы то ни было, я ныне считаю необходимым обратить ваше внимание, внимание пристанодержателей революции и прямых революционеров, что этот самый Азеф, которого вы проклинаете здесь чуть не ежедневно, был сотрудником не только департамента полиции, но являлся также сотрудником и ваших революционных сообществ, о чём вам надлежит твёрдо памятовать. Азеф был признанным вашим главой, он был вашим учителем. Десятки лет Азеф руководил вами и исполнял свою миссию в вашей среде, с вами вместе, под вашим флагом (Крупенский с места: и в Париже рядом с Милюковым сидел!) Если вы сейчас говорите, что Азеф величайший негодяй, то с этим я совершенно согласен, ибо он работал всё время с вами (рукоплескания справа).

Каким образом человек, вышедший из их революционной среды, человек, которого революционеры десятки лет посылали, по их же авторитетному свидетельству, на грабежи и убийства, на убийства лучших людей в России, на убийства даже людей Царской крови, каким образом теперь за сотрудничество с этим их приятелем смеют они же обвинять кого бы то ни было? Имеют ли они, эти революционеры, нравственное право упрекать за сотрудничество с их руководителем, сих приятелем Азефом Министерство Юстиции? Вы, лживые, должны бы молчать, вы должны бы робко опустить глаза и смотреть вниз, вам должно бы быть стыдно даже слушать, когда произносится имя Азефа, ибо Азеф — это вы сами… (шум и рукоплескание справа).

Депутат Гегечкори, а также и депутат Родичев упрекали Министерство Юстиции в том, что до сих пор не открыли убийцы некоего Караваева… (голоса слева: вот вот!)…, что до сих пор не наказаны убийцы Герценштейна и Иоллоса.

Об этом мы слышим уже в течение нескольких лет, уже несколько лет произносят эти три фамилии, из коих две еврейские. Это три жертвы яко бы правых неистовств. И вот, за убийство этих трёх лиц яко бы правыми людьми, что впрочем совершенно не доказано, нас заставляют выслушивать массу речей с нападками на Правительство, на Думу.

Конечно, убийство не то что трёх, а даже одного и не только человека, но хотя бы и одного иудея, есть преступление. Но, господа, надо соблюдать меру. До сих пор с разными натяжками вы могли приписать правым монархистам три убийства за несколько лет, приписать совершенно несправедливо, без всяких доказательств, ибо суд ваших обвинений не подтвердил. Трёх убитых яко бы нами вы начисляете в своём лагере, и это прошу вас запомнить.

Но почему же вы не говорите, господа, о том, кого убили 30 лет тому назад в ужасный день 1 марта?

Почему об этом убийстве вы не вспомните?

Вы всё твердите о каких-то Караваевых, Иоллосах, Герценштейнах, а об убийстве в Бозе почивающего Императора, Самодержца Всероссийского, Александра II забыли?… Вот о ком надлежало бы вам припомнить в этот день 1 марта, а уж никак не о Караваеве. И я вам напомню!… Вы рассказывали побасенки, а я (голос справа: расскажу сказку)… сообщу историю этого дня: кто убил Алесандра II.

Моё право, моё нравственное право ответить на