sci_history Александр Бушков Иван Грозный: Кровавый поэт ru tatuk Fiction Book Designer 30.07.2008 FBD-IJFD2FXS-I72O-3AKO-2318-BLU15SBQTPWM 1.0

Александр Бушков

Иван Грозный: Кровавый поэт

Введение

«ОБРАЗЕЦ ТИРАНСТВА»

В начале сентября 1862 г. в Новгороде с превеликим размахом праздновали тысячелетие России (дата достаточно условная, но нашего повествования эта сторона дела не касается).

В город прибыл Александр II с государыней и всеми членами царственной семьи. Губернский предводитель дворянства князь Мышецкий произнес патетическую речь, величая Новгород «колыбелью царства русского» (в чем, очень возможно, не ошибался, так как имеется достаточно данных в пользу того, что Русская земля пошла не от Киева, а именно от Новгорода). После обедни из Софийского собора крестный ход двинулся на площадь, где под покрывалом возвышался памятник «Тысячелетие России», воздвигнутый по чертежам и рисункам художника Микешина, здесь же, разумеется, присутствовавшего. Все собравшиеся, включая и государя, опустились на колени, митрополит Исидор совершил благодарственное моление, прочитал «умилительную», как ее именовали современники, молитву о счастии и благоденствии России (специально для торжественного дня написанную главой Московской патриархии Филаретом).

Под звон колоколов и пушечную пальбу покрывало соскользнуло, открыв высокий, величественный монумент, украшенный превеликим множеством фигур и барельефов, представлявших многих государственных деятелей, немало потрудившихся во славу России: князья, цари, императоры, другие исторические личности…

Митрополит окропил памятник святой водой. Потом начался парад войск, где ротами и эскадронами были представлены все гвардейские полки, а командовал парадом командир гвардейского корпуса великий князь Николай Николаевич. После парада на площади выставили 360 столов, за которыми угостили обедом всех до единого гвардейцев, участвовавших в параде. Государь с августейшей супругой обошел все столы, ни одного не пропустив, пил за здоровье орлов-гвардейцев (разумеется, не за каждым столом, поскольку такой подвиг был бы не в человеческих силах). Александр простер свое благоволение к художнику Микешину до того, что соизволил пожать ему руку, а также наградил орденом св. Владимира 4-й степени и пожизненной пенсией - 1200 рублей в год.

Речей, как легко догадаться, говорено было много. Князь Мышецкий рубил правду-матку:

– Новгородское дворянство осмеливается выразить своему монарху те неизменные чувства горячей любви и преданности, которыми оно всегда гордилось…

Александр отвечал соответственно:

– На вас, господа дворяне, я привык смотреть как на главную опору престола, защитников целостности государства, сподвижников его славы…

Практически то же самое он повторил несколькими днями позже в Москве перед депутациями дворян Московской губернии и смежных с ней:

– Я привык верить чувствам преданности нашего дворянства, преданности неразрывно престолу и отечеству, которую оно столь часто на деле доказывало, в особенности в годины тяжких испытаний нашего отечества, как то было еще в недавнее время. Я уверен, господа, что дворянство наше будет и впредь лучшею опорою престола, как оно всегда было и должно быть…

Торжества по случаю тысячелетия России затянулись до 20-го декабря: встречи царственной четы с городскими головами, волостными старшинами и сельскими старостами, балы в Кремлевском дворце, большая охота на медведей и лосей, снова балы, балы… Лишь перед самым Новым годом императорская чета со свитой возвратились в Петербург.

Поскольку в подобные торжественные минуты во все времена и у всех народов принято упоминать только о хорошем, светлом, благородном и чистом, никто, разумеется, и словечком не заикнулся, что дворянство далеко не «всегда» было «лучшею опорою престола» - в прошлом сплошь и рядом дело обстояло как раз наоборот. И никто, конечно, в «колыбели царства русского» не сказал во всеуслышание, что еще каких-нибудь лет триста назад новгородское дворянство не питало к царю всея Руси ни малейшей любви и не выказывало ни капли преданности, наоборот - новгородское дворянство большей частью как раз и руководило яростным сопротивлением Москве, защищая свою «суверенность».

Но это, в конце концов, въедливый пустячок на фоне гораздо более поразительного события.

На памятнике тысячелетию России не было изображения Иоанна Васильевича Грозного!

Не было изображения первого официально провозглашенного русского царя. Человека, расширившего пределы России. Человека, как раз и заложившего основы государственного устройства, создавшего настоящее государство из рыхлой массы полунезависимых феодальных уделов. Человека, проведшего в жизнь серьезнейшие реформы во многих областях жизни - реформы, которые, опять-таки без преувеличения, как раз и превратили старую, отжившую Русь в настоящее государство. Микешин поместил на свое творение немало людей, чьи деяния не стоили и сотой доли того, что совершил Грозный. А вот Грозного лишил такой чести - что все остальные, включая императора, приняли как само собой разумеющееся…

Причины и мотивы такого отношения к первому русскому царю не требуют каких-то долгих и старательных расшифровок. Они уже тогда лежали на поверхности и были прекрасно всем известны (хорошо еще, что не все думающие люди с ними соглашались). К тому времени Иван Грозный, по сути, был официально утвержден «общественным мнением» на роль величайшего тирана, сатрапа, злодея и преступника в русской истории. Большей частью изображался в роли омерзительного палача, цедившего кровушку направо и налево - просто так, забавы и потехи ради, по природному своему садизму, из любви к казням и пыткам. Ни малейшей логики и целесообразности в его действиях усматривать не полагалось. «Образованная публика» с восторгом внимала «ученым трудам» и исторической беллетристике, где Грозный изображался кровавым чудовищем, выражаясь словами Стругацких, пусть и относящимися к другому персонажу, - убивавшим направо и налево ради власти и царствовавшим, чтобы убивать…

Началось это еще во времена «плешивого щеголя» Александра I, когда ученый муж Карамзин впервые пригвоздил к позорному столбу царя-палача. Карамзин, правда, не был профессиональным историком (их тогда вообще насчитывалось крайне мало), зато, что очень важно для понимания ситуации, стал основателем целого направления в изящной словесности, именуемого «сентиментализмом».

В чем этот сентиментализм заключался, если вкратце? Получивший европейское образование барин наподобие Карамзина, проведя приятную ночь со своей крепостной девкой, как следует завтракал, попутно приказав высечь крепостного повара за подгоревшую индюшку. Потом отправлялся в благородное собрание перекинуться в картишки, где запросто проигрывал целые деревни, ему принадлежавшие, - естественно, вместе с тамошним крепостным населением. Ну, а вечером, после трудов праведных, брался за гусиное перо и до рассвета сочинял трактаты либо романы - о тяжкой участи крепостных рабов, о вреде разврата и картежной игры…

Самое печальное и страшное, что я, право же, не преувеличиваю и не рисую никаких карикатур. Именно так вели себя эти благородные, ученые господа - железной рукой правили своим крепостным хозяйством, а для души сочиняли труды о высоком, заливая их сентиментальными слезами…

Интересно, что Петр I в глазах означенных господ вовсе не выглядел ни кровожадным зверем, ни тираном. Хотя крови он пролил столько, сколько Грозному и не снилось. Самые завзятые недоброжелатели Грозного, сохранившие все же научную совесть, считают число его жертв в пятнадцать тысяч человек (если по максимуму, что вовсе не обязательно соответствует истине). При том, что население Московского царства при Грозном составляло восемь миллионов человек (по другим данным - девять). При Петре многомиллионное население России сократилось на четверть - включая умерших и сбежавших за пределы Российской империи. Тем не менее к Петру те, кто с пеной у рта обличал Грозного, были невероятно предупредительны и ласковы. Главным образом оттого, что Петр, изволите ли видеть, внедрял «прогресс» и «цивилизацию», - а Грозный олицетворял собою всю «исконно русскую» отсталость (последний тезис особенно полюбился недоброжелателям России за ее рубежами, взахлеб перепевавшим страшные сказки и неведомо кем пущенные сплетни о «русском варваре»). Вот и выходило, что тысяча жизней, погубленная во имя пресловутых «прогресса и цивилизации», негожа упоминания рядом со зверством Грозного, отрубившего одну-единственную голову (причем обладатель этой головушки заведомо считался невинной жертвой). Царствовала самая что ни на есть шизофреническая логика: раз Грозный кого-то казнил, значит, казненный был чист, как ангел, и ровно ни в чем не виноват. Грозный ведь - сумасшедший тиран… (Через много лет этот же, с позволения сказать, творческий метод будет на всю катушку применен в «разоблачении Сталина»…)

Правда, Карамзин был к Грозному чуточку снисходителен - он благородно подчеркивал, что Грозный «не всегда» был зверем, что лишь с тридцати пяти лет, после смерти первой жены, приличный, в общем, человек «по какому-то дьявольскому вдохновению, возлюбив кровь, лил оную без вины и сек головы людей, славнейших добродетелями». Родился первый миф: что Грозный якобы до определенного возраста был «нормальным» человеком, а потом озверел и осатанел…

Развивая со всем пылом мнение «классика», историк Костомаров пошел дальше: по Костомарову, Грозный с самого начала был личностью совершенно жалкой и ничтожной, абсолютно лишенной каких бы то ни было качеств государственного деятеля. Сначала, первые 13 лет царствования, у Грозного якобы были умные советники (так называемая Избранная рада), которые-де и провели все многочисленные реформы. Ну а потом глупый и жестокий властелин означенных советников разогнал по скудоумному зверству своему и, оставшись без присмотра, развернулся по полной, садистски цедя кровушку…

Это был миф номер два. Остальные мы будем не перечислять (их множество), а по ходу повествования называть и старательно препарировать.

Чуть ли не все ведущие историки дореволюционной России писали свои труды в полном соответствии с вышеназванными мифами и кучей других. Вершиной этого плохо замаскированного поношения, имеющего мало общего с серьезным историческим анализом, стали слова С. М. Соловьева, на мой взгляд, выражающие несказанную тупость русской интеллигенции: «Нравы народа были суровы, привыкли к мерам жестким и кровавым, надобно было отучать от этого, но что сделал Иоанн? Человек плоти и крови, он не сознал нравственных, духовных средств для установления правды и наряда (порядка. - А. Б.), или, что еще хуже, сознавши, забыл о них; вместо целения он усилил болезнь, приучил еще более к пыткам, кострам и плахам; он сеял страшными семенами и страшна была жатва: собственноручное убиение старшего сына, убиение младшего в Угличе, самозванство, ужасы Смутного времени!»

В том и беда того горластого, невежественного и тупого племени, именуемого российской интеллигенцией, что подобные благоглупости при первом же сопряжении их с реальностью показывают свою полнейшую несостоятельность…

Возьмем не абстрактный, а более чем реальный пример из времен Грозного. Высокопоставленный военачальник русской армии устанавливает связь с поляками, за деньги скачивает им секретнейшую военно-стратегическую информацию, а вскоре, не выдержав нервного напряжения и боясь, что все откроется, бежит в Польшу. Там он закладывает всех известных ему московских разведчиков при польском дворе, много лет, как знаток России, консультирует своих новых хозяев, как им сподручнее с Московией воевать (причем рвется самолично, с сабелькой в руке, возглавить польскую рать…).

Возникают два вопроса, на которые Соловьев, будь он жив, уж наверняка не смог бы ответить толком.

Первый. Какие такие «нравственные и духовные» средства могут быть применены в отношении подобного субъекта? Средства в данном случае уместны простые и негуманные: добротно намыленная веревка или хорошо наточенный топор.

Второй. Сможет ли кто-то назвать страну и время, когда с подобными субъектами поступали «нравственно и духовно»?

Если какая-нибудь интеллигентская мелкая сволочь (вроде тех, что время от времени шлет мне по Интернету корявые побрехушки, простодушно почитая их «оскорблениями») обидится за покойного интеллигента Соловьева и возьмется на эти вопросы ответить по-соловьевски, милости прошу, любопытно будет послушать…

В общем, трудно представить, до каких высот взмыло и сколь пышным цветом расцвело поношение Грозного - тупого тирана, садиста, зверя…

Да, кстати. Еще о Соловьеве, чтобы, как говорится, два раза не ездить. Список тех «грехов», в которых он обвиняет Грозного, опять-таки прекрасно показывает те весьма специфические процессы, что когда-то бурлили в соловьевской голове. «Собственноручное убийство старшего сына», как мы увидим позже, вовсе не является доказанным фактом. К угличской трагедии Грозный не имеет ни малейшего отношения, поскольку уже не числился среди живых - да и смерть малолетнего царевича Дмитрия, вероятнее всего, была несчастным случаем, а не убийством. «Самозванец», то бишь Лжедмитрий, взял власть исключительно потому, что большая часть населения Московии увидела в нем настоящего сына Грозного. А «ужасы Смутного времени» проистекали в первую очередь оттого, что недорезанное Грозным благородное боярство, наплевав на государственные интересы, поддерживало всех и всяческих самозванцев, интриговало, рвалось к престолу - но вовсе не оттого, что Грозный их, ангелочков, испортил, а в силу многовековой привычки именно так и поступать…

Так вот, поношение Грозного… Оно достигло фантастических высот. Поскольку, кроме сухих ученых трудов, подкреплялось и художественными произведениями - что печально, весьма даже талантливыми. Аккурат через несколько месяцев после торжественного открытия памятника в Новгороде А. К. Толстой выпустил свой роман «Князь Серебряный», почитаемый ныне русской классикой. Сиятельный беллетрист в жизни не слыхивал о соцреализме, но грустный юмор в том, что его роман, полное впечатление, написан с тех же позиций соцреализма, что «Чапаев» Фурманова: беляки - исключительно трусы, сволочи и садисты, красные - олицетворение добродетели и героизма. Те же принципы подхода к былой реальности мы встретим и у Толстого. Иван Грозный - параноик, садист и недоумок, на всем протяжении романа не сказавший ни одного умного слова и не совершивший ни одного толкового поступка. Опричники царя - скопище монстров, заставившее бы Голливуд позеленеть от зависти. Казненные Грозным родовитые бояре - честнейшие, благороднейшие, ангелоподобные личности, расставшиеся с головой исключительно по людоедской прихоти царственного безумца… И так далее. Самое забавное - в подборе положительных героев. Как в советской литературе «классово близкими» большевикам «борцами против царизма» сплошь и рядом выступали уголовные элементы, так и у Толстого значительную часть положительных героев, олицетворяющих возмущенный Грозным простой народ, составляют самые натуральные воры-разбойнички с большой дороги…

Пожалуй, из крупных фигур отечественной истории того периода настоящим ученым можно считать лишь академика С. Ф. Платонова, рассматривавшего деятельность Грозного объективно и не пересказывавшего интеллигентские страшилки. Именно он справедливо отметил, что «материалы для истории Грозного далеко не полны, а люди, не имевшие с ними прямого дела, могут удивиться, если узнают, что в биографии Грозного есть годы, даже целые ряды лет без малейших сведений о его личной жизни и делах». Отсюда вытекало, что историк обязан проявлять предельную осторожность - однако большинство коллег Платонова предпочитало заполнять пустоты пересказом страшных сказок или переписыванием крайне сомнительных источников…

Резким диссонансом в свое время прозвучали слова критика В. Г. Белинского, которые заслуживают того, чтобы привести их целиком.

«Это была сильная натура, которая требовала себе великого развития для великого подвига; но как условия тогдашнего полуазиатского быта и внешние обстоятельства отказали ей даже в каком-нибудь развитии, оставив ее при естественной силе и грубой мощи, и лишили ее всякой возможности пересоздать действительность - то эта сильная натура, этот великий дух поневоле исказились и нашли свой выход, свою отраду только в безумном мщении этой ненавистной и враждебной им действительности… Тирания Иоанна Грозного имеет глубокое значение, и потому она возбуждает к нему скорее сожаление, как к падшему духу неба, чем ненависть и отвращение, как к мучителю… Может быть, это был своего рода великий человек, но только не вовремя, слишком рано явившийся России - пришедший в мир с призванием на великое дело и увидевший, что ему нет дел в мире; может быть, в нем бессознательно кипели все силы для изменения ужасной действительности, среди которой он так безвременно явился, которая не победила, но разбила его и которой он так страшно мстил всю жизнь свою, разрушая и ее, и себя самого в болезненной и бессознательной ярости… Вот почему из всех жертв его свирепства он сам наиболее заслуживает соболезнования; вот почему его колоссальная фигура, с бледным лицом и впалыми сверкающими очами, с головы до ног облита таким страшным величием, нестерпимым блеском такой ужасающей поэзии…»

Здесь, конечно, тоже имеются устоявшиеся штампы, но их крайне мало. А главное, недвусмысленно выражена толковейшая мысль: фигура Грозного чересчур величественна и сложна, чтобы подходить к ней с примитивными суждениями и абстрактным, слюнявым интеллигентским гуманизмом, еще ни разу в нашей истории не доводившим до добра…

К стыду для национальной гордости великороссов, главным разрушителем мифа о «русском варваре» выступил как раз поляк К. Валишевский, более ста лет назад написавший крайне объективную биографию Грозного. Он воспользовался нехитрым, но весьма действенным приемом: чуть ли не каждую главу своей книги завершал словами: «Но если мы посмотрим, что происходило в те же годы в Европе…»

И скрупулезно рисовал картины лютых зверств, творившихся в «просвещенной, цивилизованной Европе», - на фоне иных Иван Грозный выглядит прямо-таки белоснежным плюшевым медведиком, лежащим рядом с клеткой, где гуляют вполне реальные тигры-людоеды…

Одна беда: и Белинский, и Валишевский не могли считаться «профессиональными историками». А потому ученое сообщество продолжало переписывать друг у друга страшные сказки, а образованная публика предпочитала роман Толстого - талантливый, увлекательный, яркий… и почти ничего общего не имевший с реальным прошлым.

Но если вернуться к дошедшим до нас источникам, там обнаружатся прелюбопытнейшие вещи, категорически не сочетающиеся с мифом о «безумном тиране»…

Самое интересное - народ (который у нас отчего-то принято уничижительно именовать «простым») в массе своей… к Ивану Грозному, сатрапу, тирану и зверю, относился не то что доброжелательно, а с неприкрытой любовью! За редчайшими исключениями Грозный в народных песнях, сказках и преданиях постоянно предстает как добрый и справедливый царь, пекущийся о народном благе!

И если бы все ограничивалось фольклором… Вот что в свое время с неприкрытым удивлением писал польский шляхтич Рейнгольд Гейденштейн, участник войны с Россией 1578-1582 гг.: «Тем, кто занимается историей его царствования (речь, понятно идет о Грозном. - А. Б.), тем более должно казаться удивительным что при такой жестокости могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая прочими государями только посредством снисходительности и ласки, и как могла сохраниться необычная верность его к своим государям. Причем должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже выказывал во время войны невероятную твердость при защите и охране крепостей, а перебежчиков вообще было очень мало. Много, напротив, нашлось и во время этой самой войны таких, которые предпочли верность князю даже с опасностью для себя величайшим наградам».

Игра приобретает интерес… В самом деле, в царствование Грозного м а с с ы практически не использовали двух своих из вечных способов к сопротивлению: мятежей и побега за границу. Можно, конечно, и это объяснить «патологическим страхом» перед тираном - но следует учитывать, что полностью закрытой границы тогда не существовало, «пограничники» стояли лишь на главных дорогах - так что индивидуум, решивший сбежать в ту же соседнюю Польшу, без особого труда мог туда пробраться чащобами. Но - не бежали. И мятежей не поднимали. И вовсе уж нелепым будет привлекать «страх» в качестве объяснения стойкости защитников крепостей.

Относись они к Грозному отрицательно, кто им мешал сдаться и жить потом припеваючи в той же Польше? Католицизм тут никак не мог выступать в качестве пугала: Польша тех времен (точнее, Жечь Посполитая, объединенное польско-литовское государство) была страной довольно-таки веротерпимой. Массированные гонения на православие начнутся лишь сотню лет спустя - а во времена Грозного чуть ли не половину населения Польши составляли православные (от крестьян до крупнейших магнатов) так что русский человек никакого дискомфорта там не чувствовал бы…

Но - не сдавались, несмотря на заманчивые обещания противника. Страх ни при чем. Следует искать другое объяснение.

Есть отдельные придурки, которые его «находят», рассуждая о якобы «рабской психологии» тогдашних русских людей. Мол, такими уж холопами они были не только по названию, но и в душе своей, что испытывали нечто вроде мазохистского экстаза, когда Грозный их мучил и тиранил - и, сладострастно закатывая глаза, просили:

– Огоньку б пожарче, милостивец… И к пяткам бы… Ох, хорошо! А теперь бы батогами по спине, да с оттягом… И щепки под ногти не забудь, милостивец, сатрап наш обожаемый!

Чушь собачья, господа мои! Прежде всего оттого, что русские тех времен, даже крестьяне, вовсе не были рабами. Крестьянин всего-навсего был привязан к земле системой наподобие пресловутой советской прописки, а это, простите, никак не рабство. Настоящее р а б с т в о ввел только Петр I своим гнусной памяти указом от 1714 г.

В том, что покорность Грозному и откровенная к нему народная любовь была основана не на страхе, окончательно убеждают железные исторические факты: п о з ж е, во времена Романовых, народ как раз полной мерой, можно сказать, на всю катушку именно что использовал те самые два способа: мятеж и бегство. Все царствование Петра прошло под знаком непрестанных бунтов, мятежей, заварушек и восстаний, от мелких, быстро подавлявшихся драгунским эскадроном, до стрелецких бунтов и восстания Булавина, когда посылались регулярные армейские полки. Чуть раньше, во времена Раскола, русские люди многими тысячами бежали в ту же Польшу. И даже более того: при Николае I солдаты Кавказского корпуса за неимением поблизости христианских сопредельных держав бежали в «басурманскую» Персию, причем не жалкими кучками, а в таком количестве, что шах персидский набрал из них целые воинские подразделения (добровольные сугубо!), которые на стороне персов воевали с царскими войсками (о чем сохранилось немало отчетов русских военачальников).

Вся трехсотлетняя история дома Романовых - это, по сути, история мятежей и побегов. При том, что и то, и другое было практически неизвестно во времена Грозного. Так что сказочки про «парализующий страх» или «рабскую психологию» сказочками и останутся. К Петру, кстати, подданные не испытывали ни малейшей любви, и число именовавших его» антихристом» было неимоверно велико.

Вывод простой: «тиранство» Грозного носило некий и з б и р а т е л ь н ы й характер. И совершавшиеся в его времена казни оттого и принимались народом с одобрением, что народ прекрасно понимал их причины. И не сводил таковые к «паранойе» и «жажде крови». Все, следовательно, было сложнее. Гораздо сложнее. Очень похоже, что враги Грозного одновременно были и врагами народной массы…

В жизни крупных русских городов того времени большую роль играл так называемый «посад», или «посадские люди». Это - не знатные горожане, то есть купцы (не из крупных), всевозможные ремесленники. Те, кто в Польше именовался «мещане», в Германии - «бюргеры», а во Франции «третье сословие». Так вот, русский посад был вовсе не скопищем «холопов», даже с чисто юридической точки зрения. Посадский народ всегда живо интересовался делами города, следил за действиями властей и по мере своих скромных сил пытался влиять на ситуацию.

Так вот, сохранилась масса свидетельств, что посад вполне осмысленно и постоянно поддерживал Грозного в его деятельности…

А деятельность Грозного, помимо прочего, состояла еще и в неустанной борьбе с высшей аристократией, магнатами, тогдашними олигархами - русским боярством.

Вот это и есть ключевая точка. В русском народе прекрасно осознавали, против к о г о в первую очередь направлен якобы «бессмысленный» террор. И одобряли это самым недвусмысленным образом, осознавая, что эксцессы (пусть такого слова тогда и не знали) - эксцессы и есть…

А потому дореволюционный историк русского крестьянства Беляев писал открыто: «Грозные государи московские Иоанн III и Иоанн IV были самыми усердными насадителями исконных крестьянских прав. В особенности, царь Иван Васильевич постоянно стремился к тому, чтобы крестьяне в общественных отношениях были независимы и имели одинаковые права с прочими классами русского общества».

Каков пассаж!? Одним махом «безумный тиран» превращается в защитника «трудового крестьянства»! Но в том-то и соль, что Беляев писал совершеннейшую правду. Иван Грозный не просто защищал крестьянские интересы - он еще и вводил на Руси самую натуральную д е м о к р а т и ю, какой в «передовых европейских странах» в то время и не пахло. Чуть позже я это буду доказывать, как говорится, с документами в руках.

Но не будем забегать вперед…

Все факты, дискредитирующие примитивную сказку о «кровавом безумце», были прекрасно известны и во времена Костомарова с Соловьевым, не говоря уж о Карамзине. Но историческая наука (к которой я отношусь с величайшим решпектом, как ясно уже читавшим мои прежние скромные труды) обладает стервозной особенностью отбирать и использовать только те факты, что укладываются в «общепринятую теорию». С фактами противоречащими поступают незатейливо: их попросту не замечают. Благо в стране под названием «Российская империя» существует уже и «образованное общество», и «передовая интеллигенция», одинаково жаждущие откровенного примитива в красивых обертках…

А потому до революции сторонники черной легенды о «безумном тиране» составляли то подавляющее большинство, которое как раз и владеет умами. После революции, как легко догадаться, положение ничуть не улучшилось: кто бы стал заниматься вдумчивым и объективным изучением личности и поступков Грозного, если все без исключения самодержцы были объявлены «сатрапами» и «тиранами»? И все написанное о «сумасшедшем тиране Грозном» как нельзя лучше иллюстрировало большевистские тезисы о «порочности царизма».

И появлялись стихотворные строки вроде написанных Владимиром Лутовским:

…От белых поповен в поповском саду, от смертного духа морозного, от синих чертей, шевелящих в аду царя Иоанна Грозного…

С одной стороны, вновь присутствует некая шизофреническая раздвоенность мысли: если ад и рай являются не более чем «поповскими выдумками», то как может советский поэт рассуждать, куда именно после смерти попал Грозный? С другой же - ничего нового, все в русле концепций еще времен Карамзина…

И только после окончания Великой Отечественной о Грозном начинают писать о б ъ е к т и в н о. Потому что таково указание Сталина. А Сталин п о н и м а л Грозного, как мало кто другой - ему самому пришлось вести ту же самую борьбу со с в о и м и зажравшимися и обнаглевшими боярами, разве что назывались сталинские бояре иначе, но суть была та же…

Вот только после смерти Сталина и «разоблачения культа» многое вернулось на круги своя. Наряду с объективными исследованиями появляются и опусы, проникнутые прямо-таки патологической, нерассуждающей злобой к Грозному, уже не имеющие ничего общего с научными трудами…

Как говаривал один из персонажей Стругацких, уж на что я привычный человек, ребята, но и меня замутило…

Лично меня прямо-таки замутило, когда в одной из книг крайне мною уважаемого автора я вдруг прочитал, что, оказывается, «впервые регулярную армию в России создал Петр I». Автор этот, с его знанием истории, уж никак не мог запамятовать, что в п е р в ы е регулярную армию в России создал как раз Иван Грозный. Но к Грозному он отчего-то относится со столь патологической ненавистью, что пошел на явный подлог, о чем сам конечно же, прекрасно знает… Такие вот печальные последствия «карамзинщины» порой встречаются…

Но предисловие, сдается мне, несколько затянулось. А потому пора перейти к главному, то есть беспристрастному по возможности рассказу об Иоанне Васильевиче Грозном, могучем, страшном и несчастном человеке. Частенько после той или иной книги «черной серии» в мой адрес слышится уже прискучившее нытье, смысл коего сводится к одному: автор снова пытается злонамеренно кого-то «реабилитировать».

Во-первых: а чем, собственно, так уж скверно намерение кого-то реабилитировать? В том случае, конечно, если на человека возвели заведомо несправедливые обвинения?

Во-вторых, я никогда особенно не стремился играть роль «реабилитатора». Я просто-напросто пытался по мере возможностей, насколько удавалось, представить объективную картину прошлого. Если мне попадался миф и удавалось доказать, что это именно миф, выдумка, сплетня, я так и поступал. Если удавалось довести до читателя некие «реабилитирующие моменты», то кто ж виноват, если именно они обнаруживаются при глубоком изучении с е р ь е з н ы х источников? Ну, а если кому-то всего-то навсего не хочется расставаться с привычным мифом, то это его личные медицинские проблемы, которые я решать не обязан…

А посему в качестве Музы я всегда выбирал не порхающую барышню с арфой, а покойного английского историка Р. Коллингвуда (что, согласитесь, гомосексуальных мотивов под собой не имеет). Вот и на сей раз своему обыкновению изменять не намерен.

Итак, Коллингвуд. «Какие вещи ищет история? Я отвечаю: red gestae [1] - действия людей, совершенные в прошлом. Хотя этот ответ поднимает множество дополнительных вопросов, многие из которых вызывают острые дискуссии, все же на них можно дать ответы, и эти ответы не опровергают нашего основного положения, согласно которому история - это наука о red gestae, пытка ответить на вопрос о человеческих действиях, совершенных в прошлом».

Лично я в невежестве своем именно такой подход и считаю подлинно научным - а не попытки объяснить действия какого-то исторического деятеля, исходя либо из собственных либеральны воззрений (нелепо все же судить и приговаривать человека шестнадцатого века по меркам и моральным критериям века, скажем, девятнадцатого) либо из откровенной дури. Вот, скажем, еще в 1893 г. психиатр П. И. Ковалевский от большого ума сочинил целую книгу, где бестрепетной рукой вывел Ивану Грозному диагноз: «параноик с манией преследования». Разумеется, сей господин был либералом, интеллигентом и прогрессистом. Нисколько не задумывался над тем, насколько сие согласуется с профессиональной этикой: ставить диагноз пациенту, умершему за триста с лишним лет до того. Да и опирался наш эскулап не столько на сохранившиеся документы, сколько на вышепоминавшиеся книги историков-«обличителей» да то самое «общее настроение умов» тогдашней просвещенной публики, рассуждавшей примитивно и вульгарно: головы рубил? Значит, преступник! Заговоры искал? Параноик! Нет бы ему применять к предателям, изменникам и заговорщикам те самые «нравственно-духовные» методы: продался полякам или шведам? Получи поместье в награду. Заговор составил против царя? Золотую цепь на грудь…

Лично мне гораздо ближе методы Коллингвуда, а потому вновь приведу обширную цитату.

«Когда человек мыслит исторически, то перед ним лежат определенные документы, или реликты прошлого. Его задача - раскрыть, чем было это прошлое, оставившее после себя эти реликты… Предположим, например, что он читает Кодекс Феодосия и перед ним - эдикт императора. Простое чтение слов и возможность их перевести еще не равносильны пониманию их исторического значения. Чтобы оценить его, историк должен представить себе ситуацию, которую пытался разрешить император, и представить, какой она казалась императору. Затем он обязан поставить себя на место императора и решить, как следовало себя вести в подобных обстоятельствах. Он должен установить возможные альтернативные способы разрешения данной ситуации и причины выбора одного из них. Таким образом, историку нужно в самом себе воспроизвести весь процесс принятия решения по этому вопросу. Таким путем он воспроизводит в своем сознании опыт императора…»

Золотые слова. Именно ими я и руководствуюсь вот уже одиннадцать лет, приступая к историческим расследованиям. Так достаточно изучить жизнь и деятельность Ивана Грозного «по Коллингвуду», как ситуация меняется самым решительным образом. Не было никакого параноика, терзаемого манией преследования. И садиста не было. Был умный, толковый и, что уж там, жестокий правитель, все действия которого были подчинены одной цели: укрепить единое государство и навести в нем порядок - в первую очередь посредством создания законов. Практически любое европейское государство проходило в своем развитии именно эту стадию. Другое дело, что иные западные страны лет этак на сотенку о т с т а в а л и от России - например, Франция, где повторить опыт Грозного смог лишь кардинал Ришелье (действовавший совершенно теми же методами, но так никогда и не объявленный садистом либо параноиком - европейцы в некоторых делах, увы, умнее нас, да и интеллигенция у них водится в столь ничтожном количестве, что, слава богу, не имеет влияния на серьезные исторические процессы).

Все вышесказанное, конечно же, не означает, что в действиях Грозного не было «перегибов», серьезных промахов и напрасных казней, когда под раздачу попадали невиновные. Но, во-первых, в те времена повсеместно нормой была как раз крайняя жестокость (сплошь и рядом, повторяю, превосходившая русскую) а во-вторых, в той сложнейшей обстановке, в которой пришлось всю сознательную жизнь действовать Грозному, просто не обойтись без «перегибов»…

Ну, думаю, достаточно. Начинаем рассказ о непростых временах Ивана Грозного. Поскольку придется затрагивать массу серьезнейших тем, не стоит начинать ни с былинного «Жил да был», ни даже с «Однажды родился…» Личность грозного царя и та эпоха, когда ему пришлось жить, прямо-таки требует начать издалека. Весьма даже издалека. Отступить на сотни лет в прошлое - причем не только России, но и многих других европейских государств. Потому что эпоха Грозного - лишь завершение сложных многовековых процессов, происходивших от Атлантического океана до Уральских гор.

И прежде всего мы рассмотрим один из распространенных, увы, до сих пор мифов: будто деятельность Грозного была лишь выражением «исконно русского варварства», в то время как просвещенная цивилизованная Европа жила в тиши и благодати, строго соблюдая писаные законы и пользуясь всеми демократическими свободами вроде парламентов и прав человека…

Ну что же. Коли уж вы хотите познакомиться с «демократической Европой» шестнадцатого столетия, рекомендую особо впечатлительным натурам заранее запастись валерьянкой…

Глава первая

ЖИЗНЬ И РАЗВЛЕЧЕНИЯ СТАРУШКИ ЕВРОПЫ

Начать придется с доброй старой Англии, цитадели демократии и парламентаризма. Особенно подробно излагать историю первых пятисот лет британской монархии я не намерен - поскольку собрался написать отдельную книгу по этой теме, которую думаю озаглавить лирически: «Англия: остров кошмаров». Надеюсь, после знакомства с нею найдутся читатели, которые согласятся, что название вовсе не клеветническое…

А пока - краткий курс английской истории вплоть до времен Ивана Грозного.

Как более-менее известно, история Соединенного Королевства началась с того, что в 1066 г., когда умер саксонский король Эдуард Исповедник, на острове браво высадилась компания нормандских воинов под командованием своего герцога Вильгельма. Вильгельм объяснял всем и каждому, что Эдуард, понимаете ли, именно ему завещал королевство, - правда, со свидетелями и письменными подтверждениями дело обстояло как-то туманно… Не вступая в долгие прочувствованные дискуссии, Вильгельм разбил претендовавшего на трон саксонца Гарольда и захватил страну, довольно логично объясняя, что она же теперь бесхозная, нужен присмотр и хозяйский глаз…

Несогласные, видя нешуточную угрозу для жизни, попрятались по лесам (именно они впоследствии и дали толчок легендам о благородном разбойнике Робин Гуде). Вильгельм, уже именовавшийся Завоеватель, принялся хозяйствовать: переписал все английские земли, составив точный кадастр (который коренные жители с горьким юмором обозвали «Книгой страшного суда»), после чего «раскулачил» всех старых землевладельцев-саксов, а их угодья раздал своим сподвижникам, объясняя, что так оно будет гораздо справедливее. Сподвижники хором поддакивали. После этого торжества справедливости в Англии кое-как наладилась нормальная, с точки зрения пришельцев, жизнь - с грабежами, вымогательствами, сносом целых селений и городов, не понимавших новой экономической политики, и прочими прелестями цивилизованного бытия.

В том, что Вильгельм Завоеватель был все же выдающимся государственным деятелем, убеждают обстоятельства его кончины - он ухитрился умереть естественной смертью, чем не всякий английский король мог похвастаться. Устроив во Франции очередную войнушку, наш герой упал с коня и через несколько дней скончался без всякой посторонней помощи. Дворцовые лакеи тут же принялись грабить оставшееся без присмотра имущество и так увлеклись, что ненароком сбросили покойника с кровати на пол, где он и пролежал чуть ли не сутки…

В Англии стал править сын Вильгельма, известный в истории как Вильгельм II Рыжий. Именно ему принадлежит сомнительная честь быть первым английским монархом, погибшим насильственной смертью (нет сомнений, что сам Вильгельм, предложи ему этакую честь заранее, отказался бы самым решительны образом).

Оленинки захотелось его величеству… Вот и отправился на охоту в сопровождении одного-единственного спутника, некоего сэра Вальтера Тирелла.

Больше его живым не видели. Вечером какой-то скромный угольщик заметил под деревом бездыханного короля со стрелой в груди - что, согласитесь, на самоубийство списать как-то трудновато. Сэр Вальтер, ударившийся в бега, вскоре обнаружился аж во Франции. Там он под присягой заявил: ехали они с королем, ехали, вдруг из кустов ка-ак порхнёт злодейская стрела - и прямехонько королю в сердце. Ну а он, сэр Вальтер, испугался, что отдельные испорченные личности заподозрят именно его, и срочно эмигрировал…

Как там обстояло дело, останется неизвестным. Вообще-то Рыжий заимел в Англии столько врагов, что вполне могло случиться и описанное Тиреллом. Кто-то в те времена распускал и еще более неправдоподобную сплетню: якобы Тирелл и в самом деле стрелял, но - по оленю, вот только стрела, «срикошетив» от дерева, угодила в короля. Похоже, что эти слухи исходили из окружения брата Рыжего, Генриха Грамотея (его так прозвали за то, что он умел читать и писать, что для тогдашних королей было большой редкостью), ставшего властителем Англии после смерти Вильгельма II. Правда, нашлись циники, которые про самого Грамотея в связи с убийством распускали всевозможные нехорошие слухи…

После недолгого периода относительно мирной жизни в Англии началась гражданская война - собственно, большая семейная разборка. За королевский трон насмерть принялись драться двоюродные брат с сестричкой, Стефан и Матильда. Стефан был сыном дочери Завоевателя Аделы и графа Блуа, а Матильда - дочерью Грамотея. Каждый из них считал, что у него больше прав на престол, а вот другой (другая) - натуральный узурпатор и выскочка.

Два войска весело гонялись друг за другом по доброй старой Англии, попутно выжигая все, что горит, и грабя все, до чего могли дотянуться. Продолжалось это веселье годами. В конце концов победил Стефан, а Матильда бежала на континент.

Интересно, что сам Стефан в английской истории считается, по выражению одного из британских авторов, «гуманным и умеренным человеком, со множеством замечательных достоинств». Беда только, что развратившиеся за долгие годы смуты вельможи, засевшие в своих замках, гуманизмом как раз не отличались. О том, что тогда творилось в Англии, лучше всего поведает тогдашний летописец: «В замках обитали не люди, а дьяволы. Селян и селянок они ни за что ни про что гноили в подземельях, жгли огнем и удушали дымом, подвешивали за пальцы рук или за пятки, привязав к голове тяжелый камень, терзали зазубренным железом, морили голодом, давили в тесных ящиках, утыканных изнутри острыми камнями, умерщвляли всевозможными зверскими способами. В Англии не было ни зерна, ни мяса, ни сыра, ни масла, ни вспаханных полей, ни урожаев. Пепел сожженных городов и безотрадные пустыри - вот все, что мог за долгий день увидеть путешественник».

Одни духовные лица и сами прежестоко страдали из-за грабежей, но другие, имевшие собственные замки, вели себя в точности так, как господа бароны, в кольчугах и в шлемах возглавляя собственные дружины, отправлявшиеся, как сказали бы на Руси, «за зипунами». Насмотревшись на это безобразие, папа римский наложил на Англию интердикт - то есть запрещение совершать любые церковные обряды: службы, венчания, отпевания.

Следующий король, снова Генрих, баронов-разбойников чуточку приструнил, разрушив более тысячи замков. После чего насмерть сцепился с собственным архиепископом Томасом Бекетом.

В этой драке не было ни правого, ни виноватого. Попросту Бекет (как впоследствии патриарх Никон на Руси) возмечтал поставить духовную власть выше светской, то есть устроить все так, чтобы первую скрипку играть ему самому, а короля держать «на подхвате». Естественно, король с такими новшествами не согласился, как любой бы на его месте. Кончилось все тем, что четверо королевских рыцарей поскакали к архиепископу - и, как они потом объясняли, Бекет был настолько неосторожен, что по случайности споткнулся, да так неудачно, что угодил прямо на их обнаженные мечи. Раз восемнадцать подряд. Что характерно, король этим рыцарям ничего не сделал, и они, как пишет английский историк, «бежали в Йоркшир, где влачили жалкое существование изгоев, потому что папа предал их анафеме». Без комментариев.

Дальнейшая история королевства была, можно сказать, скучной и традиционной. На протяжении довольно долгого времени добрые британцы больше не убивали ни королей, ни архиепископов. Они всего-навсего вторглись в Ирландию и вскоре ее захватили, во время одной из битв отрубив у побежденных триста голов и сложив их к ногам своего предводителя Макмурроха. Макмуррох принялся эти трофеи перебирать и, найдя голову какого-то субъекта, которого особенно ненавидел, прилюдно откусил у нее нос и уши. Вспоминая эту историю, англичане любят подчеркивать, что Макмуррох, боже упаси, не коренной британец, а ирландский лорд на британской службе. Ну, возможно, это и оправдание, кому как…

Потом устроили несколько еврейских погромов под идеологически выдержанным лозунгом: «Бей жидов, спасай Британию!». Потом четверо сыновей короля Генриха Второго (того самого, что бодался с Бекетом) собрали войска и всерьез принялись свергать папеньку с престола - засиделся, старый черт, дети тоже люди, им тоже хочется… Началась очередная многолетняя заварушка, в ходе которой почтительные детки вышибли-таки папашу из Британии, и он умер во Франции, напоследок, по свидетельству хронистов, прокляв и свою горькую судьбину, и сыновей. По старой доброй традиции свита не только растащила все его добро, но и поснимала все драгоценности с покойника, после чего разбежалась. Совершенно посторонние французы, видя такое дело, собрали немножко денег и скромно похоронили короля в аббатстве Фонтевро…

Самое интересное, что королевское проклятье в адрес бунтовщиков-сыновей, очень похоже, подействовало… Двое из четырех скончались еще до смерти папаши: один упал с коня, другой чем-то занемог и умер. В истории они, в общем, никакого следа не оставили. А вот двое живых, подвергшихся отцовскому проклятию, как раз очень хорошо знакомы и знатокам истории, и читателям Вальтера Скотта: звали их Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный…

Так вот, несмотря на громкие имена, счастья этим двум субъектам в жизни не было. До конца жизни оба враждовали уже меж собой. Ричард всю сознательную жизнь пребывал за пределами Англии - воевал в Палестине, сидел в плену у какого-то австрийского графа, который его сцапал в надежде на выкуп. И в конце концов был убит стрелой со стены какой-то крепостишки, которую непонятно зачем осаждал.

Братец Иоанн оказался совершенно бездарным и неудачливым правителем, печально прославившимся еще и тем, что ухитрился однажды потерять всю государственную казну: обоз с нею (и всеми без исключения сопровождающими) потонул где-то в зыбучих песках на побережье, и сокровища не отысканы до сих пор.

Собственно говоря, в истории его имя осталось главным образом потому, что при нем была принята так называемая Великая хартия вольностей, которую иные романтики как раз и считают манифестом английской демократии (ну вот мы и добрались до истоков демократии, продравшись сквозь кровь и пожарища…).

Именно с этим, как выражался Лесков, тугаментом отдельные романтически-либерально настроенные интеллигенты и связывают якобы воцарившиеся после того в Британии законность и порядок. Мол, после обнародования этого эпохального манифеста ни единого англичанина не могли более заключить в тюрьму по произволу - а исключительно по решению суда… И тому подобные благоглупости.

На самом деле, господа мои, все обстояло несколько иначе…

К лету 1214 г. король Иоанн оказался в положении загнанной в эмалированное ведро крысы. За все его художества папа римский отлучил его от церкви. Потом, правда, простил, но тут уже взбунтовались английские бароны, собрали нехилое войско, заняли Лондон и стали произносить патетические речи о восстановлении справедливости, законности и гражданских свобод (что простой народ принимал с бурными, переходящими в овацию аплодисментами).

Король, отсиживавшийся в каком-то домишке на окраине Лондона с войском аж из семи рыцарей, сопротивляться этой «оранжевой революции» не мог даже теоретически. А потому, стеная в душе, послушно подмахнул (это не мое выражение, а Чарльза Диккенса) документик, подсунутый ему баронами…

Первым пунктом там значился следующий: «Церковь Англии будет свободна, и ее права и свобода неприкосновенны». Если мы уточним, что тогдашняя английская церковь (как, впрочем, и любая другая, в том числе и русская) сама была крупнейшим феодалом, владельцем угодий, поместий и прочего добра, то, возможно, кое-кто и согласится, что с «правами простого человека» это имеет мало общего…

Второй пункт гласил, что город Лондон сохраняет все свои прежние вольности, особенно право на свободную торговлю. Тоже, учено выражаясь, узкоспециализированный параграф…

Далее (ликуй, интеллигенция!) наконец-то появился пункт о всех и всяческих вольностях… вот только касался он исключительно высшей знати, то бишь баронов, ставших настолько независимыми от королевской власти, насколько это вообще возможно. Имелся пунктик, согласно коему за строжайшим соблюдением именно этого условия будет бдительно и постоянно наблюдать совет из двадцати пяти человек… вы уже догадались, из кого состоящий? Ага, вот именно…

Были еще разные параграфы, касавшиеся прав вдов с сиротами, а также гласившие, что отныне представитель власти не имеет права отбирать для своих нужд у жителей страны ни лошадей, ни повозок.

И только в самом конце скромненько помещался пунктик, гласивший, что «всякий свободный человек» имеет право на справедливый суд и не может отныне быть заключен под стражу беззаконно, по произволу должностного лица.

Вот только ликовать-то погодите…

Хитрость тут в том, что понятие «свободный человек» относилось тогда к ничтожнейшему проценту населения Англии, куда входили лишь дворяне (да и то не все), высшее духовенство, купцы (богатейшие) да верхушка ремесленников, как-то: руководство цехов и самые богатые мастера… Все остальное население королевства (процентов этак девяносто девять) под юридическое определение «свободного человека» уже не подпадало. Господа магнаты, светские и духовные, этот документик пробили исключительно под себя…

И ничего удивительного в том, что писатель и историк Айзек Азимов меланхолично отмечает: «Разумеется, английские короли не всегда следовали ее (Хартии. - А. Б.) установлениям, и было много периодов в английской истории, когда ее вовсе не принимали в расчет».

Еще более меланхоличен Уинстон Черчилль, в своем груде «Рождение Британии» писавший о Хартии: «В последующие сто лет ее переиздавали 38 раз, поначалу с несколькими значительными изменениями, но с сохранением важнейших положений. Затем до XVII в. о Хартии мало кто слышал. Через двести с лишним лет парламентская оппозиция, пытавшаяся противостоять поползновениям Стюартов на свободу подданных, отыскала (! - А. Б.) ее и сделала своим лозунгом, объединившим страну в борьбе против угнетения. Так была создана славная легенда о «Хартии свобод англичанина».

Таким образом, только к середине семнадцатого столетия, после принятия закона «Хабеас корпус», основная масса англичан получила кое-какую правовую защиту от произвола властей. А до того в стране резвилась знать, полагавшая, что все права человека и все законы висят в ножнах у нее на поясе - и поступавшая соответственно.

В четырнадцатом столетии господа бароны, объединившись, свергли и убили короля Эдуарда И - впоследствии к тому же оклеветанного и оболганного (но о его трагической судьбе я подробно расскажу в «Острове кошмаров»).

В пятнадцатом веке цареубийств, можно сказать, почти что и не было - по английским меркам, понятно. Всего-то навсего случались бунты знати, парочку королей свергли, а потом они совершенно самостоятельно скончались в заточении, что, согласитесь, цареубийством считать нельзя (с точки зрения англичан, я имею в виду).

В этом же столетии благородные лорды и бароны решили, что бунтовать и мятежничать поодиночке как-то неинтересно, и над зелеными просторами доброй старой Англии раздался бодрый вопль: «Танцуют все!» Высокородная знать, разделившись на два лагеря - Алой и Белой розы, - закатила годочков на полсотни самую ожесточенную гражданскую войну: снова кровь, снова пожарища, измены, интриги, горят деревни и города, лихая конница несется по колосящимся полям…

В конце концов эту войну с превеликим трудом прекратил герцог Глостерский, ставший королем Ричардом III. Однако в Англии высадился очередной претендент на престол (которые, по замечанию Марка Твена, размножались тогда, как кролики). Ричард погиб в бою и был новым королем оклеветан так качественно, что иные обвинения дожили до сегодняшнего дня.

Следует обязательно упомянуть, что на всем протяжении этого периода то и дело вспыхивали восстания - тех, кто в категорию «свободных людей» не попадал, но тоже набирался наглости требовать, чтобы в нем признали человека. Все без исключения короли выбивали из подданных этакую дурь самыми крутыми мерами. А после крупнейшего крестьянского восстания Уота Тайлера (когда тысячи голов слетали даже без пародии на суд и следствие) юный король Ричард II на случай, если кто не понял, писал своим подданным крестьянского сословия без дипломатических экивоков: «Рабами вы были, рабами и останетесь».

Ну, и частенько объявлялись в немалом количестве не то чтобы самозванцы, а претенденты на престол. Очень уж много развелось субъектов с толикой королевской крови в жилах - из-за того, что королевский дом оказался из-за многочисленных браков с английскими баронами, шотландскими королями и французскими магнатами очень уж многочисленным. Периодически очередной претендент собирал ватагу и шел захватывать престол. Справедливости ради следует уточнить, что порой очередной соискатель престола, несмотря на пустые карманы и кольчугу третьего срока носки, имел гораздо больше прав на престол, чем восседавший на нем монарх, - но, как легко догадаться, последний вовсе не горел желанием освобождать насиженное местечко. К слову сказать, последнего претендента, имевшего кое-какие права на английский трон, разгромили уже не в Средневековье, а только в 1745 г.

А ведь были еще и откровенные самозванцы - тоже устраивавшие порой нехилые заварушки, после которых повсюду дымились головешки, а уцелевшее народонаселение на всякий случай долго еще обитало по чащобам…

В общем и целом тогдашнюю обстановку в Англии можно охарактеризовать кратко: полнейшее всевластие знати, магнатов, тогдашних олигархов, которые гнули через колено всех остальных и в качестве «белой кости» пользовались всеми правами, - а когда не хватало старых, изобретали для себя новые. То, что эта ситуация была свойственна всем без исключения европейским государствам (и Руси в том числе), никого не оправдывает.

К моменту рождения Ивана Васильевича (еще, понятно, не Грозного) английская вольность дворянская нашла крайнее выражение в так называемом Северном Пограничье - обширных районах на севере Англии, примыкающих к шотландской границе.

Даже на фоне тогдашнего английского дворянского разгула Пограничье представало адом кромешным. Поскольку законов и порядка там не было вообще. Жили не по законам, а по «понятиям». Вообще-то тамошние лорды слышали краем уха, что где-то к югу от них существует королевская власть, парламент, законы и суды, но в своей повседневной жизни об этих мелочах как-то не вспоминали.

Правили там не королевские чиновники и судьи, а сильные баронские роды, среди которых самыми крупными были Перси и Невилли, графы Нортумберлендские и Уэстморлендские. Королевские наместники, судьи и шерифы, не говоря уж о чиновниках помельче, в эти края не совались, прекрасно понимая, что в случае чего никто их косточек не найдет - да и искать не будет.

Помянутые роды (и многие другие) в традициях прямо-таки первобытного общества творили что хотели - то воевали друг с другом, то устраивали свои собственные, частные войны с сопредельной Шотландией (впрочем, шотландцы отнюдь не были мирными овечками и частенько сами с большим удовольствием вторгались в Пограничье, чтобы как следует пограбить). Ну а грабеж в тех скудных местах сводился главным образом к угону скота. Англичане - у шотландцев, шотландцы - у англичан, те и другие - друг у друга…

Так ведь мало того! В Пограничье существовали еще и свои собственные беспредельщики! Среди болот и холмов области Чевиот располагались две «разбойничьи долины», где обитали вовсе уж законченные отморозки, не признававшие не только королевской власти, но и «понятий», введенных Перси, Невиллами и прочими кланами. Кланы у них были свои собственные, ничему и никому не подчинявшиеся. Речь идет не о каких-то мелких шайках: в диких местах, среди болот, были устроены крепости, где обитало примерно полторы тысячи вооруженных до зубов решительных личностей - а также их жены, малые детушки, бабушки и деды.

Вот эти плевали и на закон, и на «понятия», не признавая ничего, кроме верности своей шайке, то бишь клану. Промышляли они не только угоном скота, но и классическим рэкетом, а также похищениями людей с целью выкупа. При малейшей опасности они быстренько находили приют по ту сторону шотландской границы, где обитали такие же отморозки, разве что щеголявшие не в штанах, а в клетчатых юбках.

Эту вольницу - и кланы Перси-Невиллов, и обитателей «разбойничьих долин» - удалось скрутить в бараний рог лишь королеве Елизавете году к 1570-му. Женщина была решительная и с феодальной вольницей боролась почище Грозного. Но только в начале семнадцатого столетия дворяне в тех местах стали строить «нормальные» господские дома, без высоких стен и крепостных башен…

Но мы, пожалуй, снова забегаем вперед. В 1509 г. на английский престол вступил король Генрих VIII - и началось такое…

Впрочем, чтобы в полной мере объяснить царствование Генриха, нам обязательно следует отвлечься на время от доброй старой Англии, Острова кошмаров, и перенестись в Германию…

Тогдашняя Германия пышно именовалась Священной Римской империей германской нации, как водится, имелся даже император - вот только власти у него было примерно столько же, сколько у ночного сторожа (магнаты бдительно следили за тем, чтобы такое положение сохранялось неизменным). А на деле «империя» состояла из примерно трехсот больших и маленьких, практически независимых государств, а также примерно тысячи тоже независимых рыцарских владений.

Именно из Германии и поползла очередная зараза, на доброе столетие погрузившая практически всю Европу в огонь и кровь…

Звалась эта зараза - Реформацией. И заварил кашу монах по имени Мартин Лютер. Сам он, насколько можно судить, руководствовался побуждениями достаточно благородными. Он хотел как лучше - а получилось как всегда. С романтическими (и не особенно) реформаторами такое случается сплошь и рядом, поскольку с определенного момента процесс выскальзывает из рук творца и живет по своим собственным законам…

Поначалу Лютер стремился, повторяю, к цели достаточно благородной: реформировать католическую церковь, чересчур увлекшуюся мирскими делами в ущерб высокой духовности (интересно, что во времена Лютера в русской православной церкви наблюдались схожие процессы, о чем подробнее - позже…).

Безгрешен, как известно, лишь Господь Бог, а земной церковью руководят люди. Люди есть люди… В церковных иерархах было слишком много мирского, суетного: они превратились в форменных феодалов с пышными выездами, соколиными охотами, живейшим участием в политических интригах и прочими грехами. Многих ревнителей духовности, не одного Лютера, возмущало появление индульгенций - продававшихся за деньги грамоток с полным отпущением грехов (кстати, в шестнадцатом веке на Руси отмечена продажа за деньги неких «богоспаситель-ных грамот», которые весьма напоминают индульгенции…).

Разумеется, нарбоннский епископ Беранжер, который не только продавал за деньги церковные должности, но и содержал на жалованье шайку разбойников, исправно таскавшую ему с больших дорог всякое добро, был крайностью. Но и без этой крайности в церкви накопилось немало грешного. Людей, искренне верующих и думавших в первую очередь о духовности, это всерьез возмущало.

Вот Лютер и провозгласил свои знаменитые «девяносто пять тезисов» об исправлении церкви - которую вовсе не собирался покидать. Но прекрасно известно, куда ведет дорога, вымощенная благими намерениями…

В числе прочего Лютер достаточно внятно провозгласил идею о том, что церковь ради приближения к высокой духовности должна отказаться от обладания многочисленными земными благами. Это был не самый важный для него самого тезис, но именно он сыграл роль выпущенного из бутылки джинна - не относительно мирного Хоттабыча, а того персонажа Стругацких, что плевался огненными языками и рушил им же созданные замки…

Масса народу (и не только феодалы, но и городские бюргеры с крестьянами) мгновенно сделали из этого тезиса свои, весьма практические выводы. Ежели почтенный господин проповедник вещает, что подлинной церкви мирские блага ни к чему, то отсюда следует…

Гр-рабь награбленное, робяты!!!

Все остальные тезисы Лютера никого уже не интересовали. Часть баронов, простых рыцарей (а также примкнувшее к ним бюргерство и крестьянство) кинулись отнимать церковные земельные владения, грабить и разорять монастыри. Легко представить картину вроде следующей: возмущенно вопящего священника ласково выпроваживают подзатыльниками, приговаривая:

– Ну кто грабит, кто грабит, что ты разорался? Не грабим, а за духовность боремся, вот за твою персонально, темный ты человек! Лютера читать надо…

А в общем, никакие это не шутки. Грабеж начался превеликий - и не имевший ничего общего с той самой борьбой за духовность, потому что земли и движимое имущество присваивали не для того, чтобы, скажем, употребить на облегчение участи бедных, сирых и нищих, а вульгарно получать с них выгоду исключительно для себя. С высокой духовностью это, согласитесь, совершенно не сочетается…

Другая часть дворянства и бюргерства, встретившая этот грабеж неодобрительно, взялась за оружие - и началось… Сторонники Реформации укрепились в Северной Германии, католики - в Южной. Маркграфство Баден распалось на две части: протестантский Баден-Дурлах и католический Баден-Баден. Понемногу разворачивалась полномасштабная гражданская война, которая спустя много лет найдет завершение в Тридцатилетней войне, когда от всего населения Германии останется треть (а по более пессимистическим данным, вообще четверть) - и на рынках будут торговать человечиной, а церковь официально разрешит многоженство, чтобы нация вовсе не вымерла…

Как всегда случается в подобные исторические периоды, новое учение привело к тому, что началась война всех против всех. В превеликом множестве появились секты и шайки, которым не подберешь лучшего названия, нежели «махновцы», неведомо из каких закоулков полезли вовсе уж жуткие персонажи вроде Иоанна Лейденского…

Сия персона заслуживает, пожалуй, рассмотрения ввиду ее несомненной экзотичности. Означенный Иоанн по профессии был портным, но занимался еще поэзией и драматическим искусством - разносторонние в Германии XVI в. были портные… Примкнув к очередной секте, анабаптистов, он настолько задурил мозги жителям города Мюнстера, что те вручили ему верховную власть (о судьбе прежней администрации у меня сведений нет). Иоанн первым делом присвоил себе странноватый титул «король Сиона», вторым указом разрешил многоженство и принялся строить в отдельно взятом городе царство Божье на земле. Строительство шло туговато: поскольку Иоанн взял себе семнадцать жен, у него, надо полагать, не хватало сил на построение светлого будущего, как и у его министров, во всем подражавших «королю». Продолжался этот бардак около года - а потом местный епископ собрал отряд, взял Мюнстер штурмом и живописно развесил «короля» с «министрами» на воротах…

Но процесс, как говорится, пошел. Страна сорвалась в такую кровавую кашу, что Лютер в печали бил себя ушами по щекам и причитал: мол, лично он ничего такого не хотел… Но его уже мало кто слушал.

Реформаторский зуд меж тем, распространяясь, как сифилис, переполз через границу в соседнюю Францию…

Там тоже испокон веков увлеченно буянила аристократия, именовавшаяся, правда, не баронами, а герцогами и графами - но сути дела это не меняло. Столетиями шел тот же процесс: как только на троне оказывался слабенький король, знать принималась его активнейшим образом прессовать, выбивая для себя все новые права и привилегии; как только на престоле усаживалась сильная личность… ну, понятно, я думаю.

И все же в этом матче безусловно вели аристократы. У меня давно уже чешутся руки написать отдельную книгу по истории Франции, поэтому я не стану здесь уделять слишком много внимания борьбе меж королями и магнатами. Скажу одно: отличие от Англии исключительно в том, что французская знать, насколько я помню историю, своих королей все же не убивала. И претендентов на престол вкупе с самозванцами там было поменьше - ну а в остальном отличий мало…

Вот вам один-единственный характерный пример. Благородный господин Жак де Брезе, чьи предки занимали далеко не последние должности в королевстве, женился на незаконнорожденной сводной сестре тогдашнего французского короля Людовика XI Шарлотте. Однако едва ли не открыто содержал кучу любовниц и наплодил массу незаконных детей. Супруге это показалось обидным, и она решила отплатить ему той же монетой - завела амуры с собственным ловчим. Какая-то добрая душа настучала мессиру Жаку. Тот выбрал момент, неожиданно нагрянул в замок, прихватил парочку в постели и обоих тут же прикончил.

Хотя в то время во Франции уже существовали тщательно проработанные законы, король поступил, по меркам того времени, гуманнейше: он всего-навсего четыре года до суда продержал мессира Жака под замком - правда, сидел тот не в сырой подземной камере, а под домашним арестом в довольно комфортабельных по тому времени замках. Лишь через четыре года король все же решился начать судебный процесс. Однако сам перевел дело из чисто уголовного, каким оно и было, в разряд «гражданских», а потом суд приговорил де Брезе к штрафу - правда, в сто тысяч экю золотом. Таких денег у него не было, и у мессира Жака отобрали поместья (которые король не себе забрал, а передал пятерым детям Жака и покойной Шарлотты).

На этом и кончилось. Хотя речь шла об умышленном убийстве, хотя жертвой стала королевская сестра (пусть и сводная, пусть незаконная - а впрочем, в те времена «незаконный ребенок короля» было практически официальным и высоким титулом), но господин де Брезе как-никак принадлежал к высшей знати, был слишком влиятелен и имел слишком много родственников среди французских магнатов, чтобы поступать с ним, как с рядовым подданным короны…

А самое интересное, что эта история имела продолжение. Жак де Брезе смирнехонько жил три года, перебиваясь с хлеба на квас доходами с пары-тройки жалких баронств. Но потом Людовик умер, и де Брезе кинулся к новому королю Карлу, вопя во всю глотку, что он стал жертвой судебного произвола, а потому требует пересмотра дела. Особенно он упирал на то, что является отцом пятерых королевских племянников-сиротинушек, которых вынужден воспитывать один, без матери, которую бог прибрал… Редкостная сука, должно быть, был этот мессир Жак…

Но каким бы он ни был, а после двухлетнего рассмотрения дела новый король вернул де Брезе все конфискованное - знать, повторяю, числилась на особом положении…

Что еще можно рассказать о тогдашней «цивилизованной и культурной» Франции, чтобы показать, насколько ее жизнь отличалась от «варварской» России?

Ага! Была у французов милая привычка: в день Иоанна Крестителя жечь и вешать кошек. Чем уж они так насолили французам, остается загадкой. Отличия регионов исключительно в специфике процесса: в Париже кошек набивали в мешок, подвешивали его повыше, а потом поджигали. В Сен-Шамоне кошек обливали смолой, поджигали, а потом гоняли по улицам. В Бургундии и Лотарингии, прежде чем поджечь «майский шест», к нему непременно привязывали кошку. Этот обычай был законодательным образом отменен только в… 1765 г. Нам, русским варварам, конечно, его европейский шарм не постичь…

С кошками, кстати, во Франции связан еще один, гораздо менее кровожадный эпизод, скорее уж комический. Когда во времена Столетней войны граф Эно ломал голову, как бы ему половчее взять хорошо укрепленный город Турне, к нему явился некий «осадных дел мастер», чье имя история не сохранила, и предложил замечательный план: собрать в округе всех кошек, обмотать их пропитанной серой паклей, а потом зашвырнуть в город с помощью камнементных машин. Кошки разбегутся, и уж полыхнет…

Граф отнесся к этой идее всерьез и велел своим воякам собрать всех кошек, каких удастся найти в окрестностях, а мастеру выдал по его просьбе на серу и паклю сотню золотых. Выйдя за дверь с полными карманами золота, мастер, не будь дурак, скрылся в неизвестном направлении. По приказу разъяренного графа его искали со всем усердием, но так и не нашли. Кошек пришлось вернуть владельцам…

Ну, а если вернуться к более серьезным вещам, то бишь прекрасной Франции… Разгул криминала, к слову, там был такой, что и не снился «варварской России». Дошло до того, что в 1518 г. в самом центре Парижа банда каких-то отморозков спалила виселицу, а заодно убила палача. В 1534 г. другая банда забралась в Лувр (королевский дворец, если кто запамятовал) и утащила оттуда… помост, на который в торжественные дни ставили королевский трон.

Зачем он им понадобился, лично я догадаться не в состоянии - удаль молодецкую показывали, что ли?

И в те же годы до Франции, как уже говорилось, доползла Реформация, которая добавила неразберихи и крови во времена, когда того и другого и так хватало. Как и в Германии, чисто религиозные вопросы быстренько отодвинулись на задний план, замененные чисто практическими. Политическими. В ряды французских протестантов-гугенотов хлынуло немалое число знати - усмотрев в этом великолепный повод устроить очередную смуту и под шумок выбить для себя побольше привилегий и вольностей. А вот «третье сословие», купцы, горожане, ремесленники, наоборот, массами двинули в католическое ополчение - чтобы посчитаться с обнаглевшими магнатами. Так что «религиозные войны» во Франции, унесшие многие тысячи жизней и обезлюдившие иные местности, были, собственно говоря, вовсе не религиозными войнами, а борьбой за укрепление центральной власти, которой, как много раз до того, противостояла дворянская вольница…

В этой связи просто необходимо мимоходом, но решительно разделаться еще с одним устоявшимся мифом: якобы во время Варфоломеевской ночи в Париже погибло аж тридцать тысяч «несчастных гугенотов».

Во-первых, Варфоломеевская ночь была вовсе не избиением беззащитных жертв, а импровизированной - и успешной - попыткой сорвать задуманный этими «беззащитными» на следующее утро государственный переворот с захватом столицы и короля. Но я об этом уже достаточно много писал и повторяться не буду.

Во-вторых, цифра в тридцать тысяч жертв взята с потолка. К слову, она еще не самая фантастическая. В восемнадцатом столетии некий определенно не друживший с головой аббат называл и цифру в сто тысяч…

Короче говоря, как неопровержимо доказано современными западными историками (и французскими в том числе), максимум жертв Варфоломеевской ночи - три тысячи, а не тридцать. Ровно в десять раз меньше. Так-то.

Что немаловажно, какую-то часть из них составляют вовсе не гугеноты, а самые что ни на есть ревностные католики. Дело в том, что во времена подобных заварушек (как это было во все века и во всех странах) коротким периодом анархии успевают вдоволь попользоваться и уголовные элементы. Пока в Париже шел ночной бой меж католическими и гугенотскими отрядами, в отдалении под шумок парижские маргиналы грабили и богатые католические дома, убивая направо и налево при малейшем сопротивлении - а заодно, как это блестяще описал Дюма в «Королеве Марго», иные сводили личные счеты, справедливо, увы, рассчитав, что «война все спишет».

Отличный пример можно найти в записках австрийского студента Гайцкофлера, учившегося в Париже и ставшего очевидцем Варфоломеевской ночи. Во время заварушки какие-то мерзавцы вытащили из дома гугенотку с двумя малолетними детьми и бросили всех троих в Сену. Рядом случился некий парижанин, стопроцентный католик, но человек не в пример более гуманный. Он взял лодку и поплыл спасть тонущих. Мать он вытаскивать не стал, уж настолько его гуманизм не простирался - но обоих детишек спас, объяснив погромщикам, что воевать с малолетними все же явный перебор.

Тут объявился его родственник и в два счета разжег собравшихся было уходить погромщиков, вопя что-то вроде:

– Католики добрые! Что ж вы смотрите на это безобразие? Да он же сам скрытый гугенот, точно вам говорю! Бей его, ребята!

Гуманиста тут же прикончили. Один многозначительный нюанс: ревнитель веры был единственным наследником весьма зажиточного «спасателя». И тут же вступил во владение всем его немаленьким имуществом… Так что дело вовсе не в религии…

А вот теперь самое время вернуться в Англию, куда уже докатились известия о Реформации.

Король Генрих VIII как раз собирался разводиться с женой - разонравилась, присмотрел другую… Папа Римский согласия на развод не давал. Тогда Генрих, недолго думая, объявил себя борцом с прогнившей поповщиной и реформатором номер один всея Британии. Конфисковал все имущество церкви на Британских островах, поделил его меж собой и приближенными, а главой новой, реформированной церкви объявил самого себя. После чего глава церкви, как легко догадаться, мигом разрешил королю развод с опостылевшей супружницей…

Двух других своих жен король отправил на плаху (всего их у него было шесть, в седьмой раз он заново жениться не успел, потому что помер).

И очень быстро Англия покрылась плахами и виселицами. Согласно подсчетам историков, за все время царствования Генриха VIII было казнено семьдесят тысяч «простонародья» - иначе говоря, два с половиной процента тогдашнего населения Англии. И вдобавок несколько сотен людей обоего пола, принадлежавших уже к знати, вплоть до самой высшей.

Что характерно, ни один английский (да и иностранный) историк не припечатывает Генриха клеймом «безумного тирана» или «охваченного манией преследования параноика».

Говорю вам, на Западе нет интеллигенции - а потому и шизофренических писаний меньше, и к оценке своих монархов подходят более взвешенно.

Как ни цинично это звучит, но Генрих и в самом деле не был ни садистом, ни безумцем. Не был, хоть ты тресни. Палач, конечно. Тиран, чего уж там. Но не безумец и не тупой садист. Прощать его никто не собирается - но за всеми этими смертями стояла не изуверская прихоть, а прагматичная, циничная, четко разработанная программа…

Повторяю по буквам: программа.

Англия всерьез намеревалась стать центром производства сукна для всей Европы - прибыли ожидались неслыханные. Сукно - это шерсть. Шерсть - это овцы. Овцы - это пастбища… а огромные земельные площади все еще находятся в руках крестьянских общин, которые вовсе не горят желанием их отдавать под овечьи пастбища, справедливо не усматривая для себя лично никакой выгоды, кроме убытков…

И начался процесс, известный в истории как «огораживание», - всеми неправдами землю у общин все же отнимали, а крестьян заставляли уходить на все четыре стороны. Ну а на больших дорогах их уже поджидали королевские судьи, которые хватали безземельных и вешали «за бродяжничество». У этой кампании, как и следовало ожидать, был не садистский, а опять-таки прагматический смысл: шерсть в сукно перерабатывали на фабриках-мануфактурах, которые нуждались во множестве рабочих рук, - причем желательно было платить «пролетариям» как можно поменьше. Свободный человек, имеющий возможность выбирать, не пойдет горбатиться за гроши. Ну а тот, у которого есть выбор лишь между придорожной виселицей и тесным вонючим домиком мануфактуры? То-то…

Все и получилось, как было задумано: сломленная жесточайшим террором бесприютная крестьянская масса толпами двинула на мануфактуры - жить-то хотелось, да и семью надо было как-то прокормить. Англия и в самом деле неимоверно поднялась на торговле шерстью - ну, а о том, какими методами это было достигнуто, британцы предпочитают не вспоминать. И, как уже говорилось, не склонны именовать Генриха «параноиком». Впечатлительный писатель Диккенс, как творческому человеку и полагается, в своей «Истории Англии для юных» выражений не выбирал, называл короля и «чудовищем», и «извергом рода человеческого», и «кровопийцей» - но ни о каком «безумии» и он не заикался. Ну а что до профессионалов, то настоятельно рекомендую тем, кто интересуется вопросом, капитальный труд одного из крупнейших историков Британии XX столетия Дж. М. Тревельяна. Прелюбопытнейшее чтение, прелюбопытнейший пример чопорного английского подхода к делу. Казни при Генрихе? Ну да, что-то такое было… Огораживание общинных земель? Ну так оно никакого ущерба не нанесло, поскольку огораживания, да будет вам известно, «повышали благосостояние», и только «некоторые из них», как изящно пишет Тревельян, «способствовали убыли населения». Обтекаемо, изящно, академично - и не поймешь реального масштаба бедствий. К тому же Тревельян убеждает читателя, что крестьяне, изволите ли видеть, сами, добровольно и с песнями, помогали огораживать свои бывшие поля, - ну, это нам знакомо, у нас в свое время в колхозы тоже вступали добровольно, поголовно и, что характерно, с песнями…

И наконец, конфискация церковных земель, по Тревельяну, была чуть ли не благом, поскольку эти перемены для «огромной массы монахов» создали «более свободную личную жизнь и более благоприятные возможности жизни в миру». Ведь монастырская благотворительность лишь «умножала количество нищих»…

И совершенно непонятно, отчего же в результате всех благодетельных для темного, не осознающего своей выгоды народа реформ полыхнуло восстание Роберта Кета, о котором Тревельян скрепя сердце все же вынужден упомянуть - это когда мятежники в одном только округе вырезали двадцать тысяч овец, которых на их бывшие земли загнали местные лорды…

Положа руку на сердце, меня как-то не тянет поносить господ вроде Тревельяна последними словами. В глубине души, несмотря на все отрицательное отношение, я к ним чувствую что-то вроде восхищения - с каким, чего уж там, относятся к особо талантливым аферистам. Английские историки, подобные Тревельяну, достигли столь изящного цинизма в затушевывании собственного кровавейшего прошлого, что это уже настоящее искусство. Даже и не знаю, что хуже - английское изящество в превращении своей истории из многотомного уголовного дела в благостную пастораль или российская привычка бездумно все оплевывать без малейшего желания вникнуть в суть событий и действия людей… Честно - не знаю.

Итак, беглое знакомство с историей Англии и Франции нас убеждает: и речи быть не может о какой-то «цивилизации», «культуре» и «строгой законности», якобы позволяющей означенным странам взирать свысока на «варварскую Россию». Германии это тоже касается: как гласит фраза из пошлого анекдота, «И эти люди запрещают мне ковырять в носу!?»

Быть может, в других европейских державах дела обстояли более благолепно?

Увы, увы… Все то же самое - законы существуют главным образом на бумаге, и повсюду, куда ни глянь, самым беззастенчивым образом правит бал высшая аристократия, как ее ни именуй: лорды, герцоги, маркграфы… Для них ни один закон не писан. А тамошние короли зверствуют почище Грозного: в одной Швеции за считанные дни снесли головы чуть ли не сотне епископов и знатных дворян.

А вот вам Дания, 1564 г. Правящие в южной части страны шлезвиг-голыитейнские герцоги на протяжении более чем тридцати лет приращивают свои владения за счет… королевских. Протащили какие-то хитрые юридические крючкотворства, которые им это позволяют, и регулярно делят меж собой королевские имения. А заодно три герцога объединенными усилиями захватили небольшую крестьянскую республику Дитмаршен (помнит кто-нибудь такую?) и поделили ее меж собой…

Италия? Она состоит из пятнадцати относительно крупных феодальных владений и превеликого множества мелких, вроде городов-республик. Но жизнь подчинена тем же принципам: крупные феодалы творят, что хотят, только щепки летят. Даже суды в Италии раздельные: для благородных дворян одни, для прочих сословий - другие.

Кое-где такая система сохранится до девятнадцатого столетия…

Польша, быть может? Не смешите меня, я вас душевно умоляю! Нашли оазис свободы…

Свободы там и в самом деле хватает - но исключительно для узкой кучки панов магнатов. Вот уж эти действительно могут все, что хотят. С вольностями дворянскими здесь обстоит даже покруче, чем во всей остальной Европе: по крайней мере нигде больше дворянство не имеет законного, в бумагах написанного и печатью удостоверенного права на мятеж против короля - а вот польское шляхетство такое право имеет. И всецело им пользуется при необходимости, а то и просто так, когда подурить захотелось. Короли еще пока что не выбираются, но они поставлены в такое положение, что им и в голову не придет хоть на миллиметр ущемить обширнейшие шляхетские привилегии (и что меня больше всего удивляет, так это то, что на протяжении всей своей буйной истории польские дворяне ни одного короля не убили - учитывая, сколько своих монархов прикончили британцы…).

Вот для примера несколько характерных высказываний. Лев Сапега, один из богатейших магнатов: «Я не считал бы себя настоящим Сапегой, если бы не чувствовал охоты к борьбе с королем».

Когда чуточку позже, уже во времена выборных королей, превратившихся в сущих марионеток, здравомыслящие люди подняли в сейме вопрос, а не вернуться ли к наследственной королевской власти, посыпались столь же примечательные изречения. Некий шляхтич Сухоржевский (даже не из магнатов!): «Не убоюсь признаться вам: не хочу существования Польши, не хочу имени поляка, если мне быть невольником короля». Епископ Коссаковский: «Врагом отчизны следует считать того, кто дерзнет предлагать наследственность престола».

Между прочим, именно эта дурь и привела в конце концов к тому, что Польша исчезла с географической карты, как пятно от варенья с клеенки, - но это уже другая история…

В общем, повсюду, по всей Европе буйная магнатская вольница, именовавшаяся по-разному, но являвшая собою однотипное национальное бедствие, стремилась к максимальной независимости и максимальным привилегиям. А поскольку сильное, централизованное, строго управлявшееся государство автоматически привело бы к потере этой публикой значительной части привилегий, магнаты против него боролись яростно и ожесточенно, при любом удобном случае. Разумеется, не стоит представлять дело так, будто они четко формулировали идею: «Братва, мы должны бороться с сильным централизованным государством!» Тогда и слов-то таких не знали… Однако чутьем, инстинктом, утробой господа магнаты ощущали, что должны бороться против всего того, что ведет к установлению твердой власти. А поскольку олицетворением такой власти был в первую очередь король, то, естественно, в первую очередь выступали против короля, особенно если он был решителен и умен и всерьез собирался приструнить знать - или, по крайней мере, достаточно умен, чтобы не мешать министрам, стремившимся к тому самому. Как, например, Людовик XIII, который, хотя и не знал нынешних политологических терминов, тем же нутром чуял, насколько полезен для державы кардинал Ришелье, - и не давал ему отставки, как ни нажимала магнатская клика…

Ну а теперь следует перейти к нашему многострадальному Отечеству, которое к моменту рождения Ивана Васильевича еще не звалось Московским царством, именуясь Великим княжеством Московским - но уже представляло собой единое государство, где не осталось былых удельных, полностью независимых княжеств. Да и Новгород с Псковом (сепаратистские гнезда, чего уж там) уже были присоединены прочно…

Глава вторая

НЕ ПОСПЕШАТЬ!

Итак, мы с вами, любезный читатель, в начале XVI столетия - аккурат в то время, когда по Москве поползли слухи, что государь всея Руси, великий князь Василий Иоаннович занедужил…

Поскольку одна из главных тем нашего повествования - магнаты, то их мы в первую очередь и поищем.

Русские магнаты именуются на данном историческом отрезке бояре. Выше них только небо, честное слово. Не вдаваясь в очень уж академические тонкости и чуточку упрощая (ровно столько, чтобы все соответствовало исторической правде), докладываю: боярское сословие разделялось на две категории.

В первую входили знатнейшие роды Московского княжества - самые богатые, самые влиятельные.

Во вторую - потомки бывших удельных, независимых князей. И те, и другие звались Рюриковичами и Гедиминовичами, поскольку были потомками «звезд первой величины», князей Рюрика и Гедимина. Впрочем, была еще третья категория, менее многочисленная: вполне обрусевшие люди, имеющие в своей родословной происхождение от кого-то из Чингизидов. Что, между прочим, считалось еще более почетным и престижным, нежели числиться Рюриковичем или Ге-диминовичем - поскольку согласно политическим реалиям того времени Великое княжество было всего-навсего одним из бывших улусов не так давно распавшейся Золотой Орды, и Чингизиды пользовались большим почтением.

Бояре владели огромными областями, так называемыми вотчинами, то есть наследственными землями, доставшимися от отцов и дедов. «Поместье» было земельным пожалованием, которое давалось лишь на тот период, пока дворянин находится на службе. Иной поместный дворянин мог быть побогаче иного вотчинника - но только до тех пор, пока нес службу и мог пользоваться доходами с «казенного»…

Главным занятием бояр было заседать в Боярской думе - органе, не имевшем ничего общего с парламентом и скорее уж напоминавшем английскую Палату лордов, куда включаются не в результате избрания, а исключительно по древности рода. Ни один великий князь (что бы ни творилось у него в душе) не мог вести более-менее важных дел без вдумчивого обсуждения таковых с боярами (за чем они строго следили). Обычная формулировка того времени: «Великий князь решил, и бояре приговорили». Любому из них по отдельности государь мог снести буйну голову - и, случалось, сносил. Но вот на всю касту покушаться нельзя было никоим образом.

Так повелось еще со времен Дмитрия Донского, который на смертном одре говорил своим детям: «Бояр же своих любите и без их воли ничего не творите» (правда, нельзя исключать, что эти слова, как и вложенные в уста Дмитрия его биографом несказанные похвалы боярскому сословию, были, как бы поделикатнее выразиться, следствием политического заказа определенной группы лиц. Летописец, знаете ли, тоже хочет жить спокойно и не бедно…).

Что ни говори, а русский боярин являл собою зрелище величественное и примечательное. Худеньких среди них было мало - считалось, что кому-кому, а уж боярину «для чести» необходимы длинная борода и солидный живот.

Боярин одевается… Шаровары из дорогой иноземной ткани, сорочка из лучшего тончайшего полотна, подпоясанная дорогим кушаком. Поверх нее длинный кафтан, чаще всего из золотистой парчи и с пристежным воротником-«козырем», обильно расшитым жемчугом и драгоценными камнями. Поверх кафтана - неважно, зимой дело происходит или летом - дорогущая шуба до пят, подбитая и отороченная лучшими мехами, с широченным воротником пониже лопаток. Воротник этот частенько застегивался массивной золотой застежкой с самоцветами. На голову надевается сначала расшитая золотом шапочка-мурмолка наподобие еврейской ермолки (названия к тому же подозрительно схожи), а уж на нее - высокая меховая шапка, именовавшаяся «горлатной», высотой чуть ли не в метр. Сапоги из мягкого сафьяна, расшитые жемчугом. Драгоценный, из золота с самоцветами пояс, перстни, нагрудные цепи, а то и браслеты - «запястья». Сабли, как правило, нет, она надевается только в военных походах - зато уж за голенищем сапога непременно «засапожный» нож, штука серьезная.

Во всем этом великолепии особенно не разбежишься - но боярин как раз и обязан выступать медленно, плавно, с достоинством (бегают холопы, посланные с поручением). К тому же ради пущей чести нашего героя ведут под руки прислужники.

Выходит он на улицу, с помощью дюжины рук влезает на лошадь - ей опять-таки полагается быть дородной. Седло - из заграничного сафьяна или бархата, в любом случае расшито золотом сверх меры. Лоб коня украшен золотой или, по бедности, серебряной бляхой с эмалью и самоцветами - но серебра избегают, чтоб достоинства своего не ронять…

На шее коня науз - здоровенная кисть из золотых, серебряных и жемчужных нитей. Сбруя увешана бубенцами (желательно опять-таки из благородных металлов), а также волчьими, лисьими и куньими хвос-тами…

Тронулись! На коне полагается ехать ша-а-гом, с величайшей степенностью, быстро скачут только люди подневольные, вынужденные торопиться по чужому повелению, а нам приказать редко кто может, даже государь просит…

Длиннющая борода расчесана, заплетена в косички, украшена лентами и всевозможными драгоценными подвесками. А едет наш герой, боже упаси, не в одиночестве, а в сопровождении немалой свиты, число которой может переваливать за сотню. Если дело происходит зимой - вереница саней или возков, если летом - множество верховых. И при любой погоде впереди знатного боярина плетьми расчищают дорогу особые холопы, вокруг кортеж из вооруженных дворян, а позади, для почету - толпа дворовых, частенько босоногих, но в пышных ливреях. Чем больше народу, чем сильнее они поднимают гвалт, тем богаче боярин, тем ему больше уважения от окружающих.

Вот так они выглядели, вот так они в Кремль и езживали - впечатляющее, должно быть, зрелище… Не способное сравниться, по-моему, ни с одним современным кортежем утыканных мигалкам тачек…

Но сила боярства была, разумеется, не в пригоршне самоцветных камней на сапогах и даже не в высоком происхождении.

Сила в том, что именно они управляли, а точнее, правили на местах. Система эта с бесхитростной простотой именовалась «кормлением» - в те времена еще не было шустрых спичрайтеров, журналистов и политологов, натасканных выдумывать обтекаемые термины и уклончивые формулировки…

Государь всея Руси вообще-то правил всей Русью - но, если можно так выразиться, теоретически. Потому что на местах, повторяю, правили бояре. Боярин, получивший «в кормление» ту или иную область, становился там полновластным хозяином всего, что движется. Именно он собирал налоги (сколько из собранного отправлялось в «федеральный центр», а сколько оставалось в кармане, пусть каждый судит в меру своей испорченности), именно он осуществлял, выражаясь современным языком, всю исполнительную и судебную власть. Всю. При этом, особо подчеркиваю, на Руси тех времен попросту не имелось того, что мы сегодня именуем «вертикалью власти». Не было центральных государственных учреждений, осуществлявших бы контроль, надзор и минимальный присмотр за властями на местах. Не было. Никаких. Как не было и законов, регламентирующих деятельность севших на «кормление». Все делалось при надобности посредством особых великокняжеских указов. Назначается боярин руководить - следует указ. Решил царь его проверить (а то больно уж нехорошие слухи ползут) - отправляется другой боярин с соответствующим указом.

Вдумайтесь еще раз: не было никаких постоянных государственных учреждений, осуществлявших «сверху» общее руководство, контроль, надзор, пригляд… И законов касаемо управления государством не имелось никаких. При любой ситуации, требовавшей высокого вмешательства, государь кликал писца и диктовал указ - ради конкретного случая и конкретного человека.

Вот в этой-то системе и заключалась сила русского боярства: никто со стороны не мог ими не то что руководить, но хотя бы координировать их деятельность. Были некие неписаные общепринятые правила, и не более того.

В то же самое время в государстве давным-давно существовали детальнейше разработанные своды законов, которые мы бы сегодня назвали Уголовным, Административным, Гражданским кодексами. Быт русского человека как раз и управлялся писаными законами - налоги, ремесла, торговая деятельность, общественный порядок.

Многое, повторяю, было прописано детальнейше - и безусловно, облегчало жизнь, а также в какой-то мере гарантировало защиту от провокаций и ловушек. К примеру, вора, застигнутого в доме, хозяин имел право невозбранно убить - но исключительно в доме, а не на улице. Поскольку уже тогда ясно было, что иной коварный элемент может пристукнуть на улице, скажем, любовника жены или просто врага, а потом с честными глазами заявить, будто преследовал вора. Так же обстояло дело и с находкой в доме улик, чего-то краденого, «поличного». Уже пятьсот лет назад наши предки прекрасно понимали, что проводящие следствие лица не вполне безгрешны и могут что-нибудь сами подкинуть. А потому настоящей уликой признавалось только то «поличное», что лежало в сундуке, ключ от которого был только у хозяина. Вещь, лежавшая в доме свободно, уликой не считалась, поскольку вполне справедливо полагалось, что ее могли и подбросить.

(Ну а поскольку люди не только не безгрешны, но еще и изобретательны, то вполне могло когда-нибудь случиться и наоборот: вор или скупщик краденого свою добычу не в сундук прятал, а клал куда-нибудь в угол, чтобы потом орать: «Подбросили, волки позорные»!)

Однако, повторяю, вертикаль власти как раз и отсутствовала.

В Судебнике деда Ивана Грозного, Ивана III, имеются кое-какие начатки законов, позволявших держать под контролем бояр-кормленцев, но именно что начатки… Согласно тому же Судебнику, жители подвластных боярину территорий могли при нужде искать правду в судах, но это их право, сдается мне, оставалось чисто теоретическим. Поскольку существовавшая судебная система торжеству правды как-то не способствовала.

Судите сами. Низший суд на местах, в уездах и волостях, разделенных на судебные округа-«губы», проводился судьями-тиунами под непременным председательством того самого боярина-кормленца. Инстанция рангом повыше, суд по особым делам - опять-таки под председательством боярина. Еще выше - боярский суд (он так и назывался официально), который докладывал дела великому князю. И высшая инстанция - суд под предводительством главы Боярской думы. Ну а теперь сами прикиньте, сколько шансов при такой системе у правдолюбца «с места» найти управу на боярина. Докладывать великому князю, знаете ли, можно по-разному - тут важно не кто докладывает, а как доложить…

Более того: даже эта крайне несовершенная система охватывала далеко не всю территорию страны. Значительная ее часть - те самые боярские вотчины - находилась вне всякой юрисдикции. В жалованных грамотах великих князей так и писалось: мы, великий князь, не вправе судить тех, кто в твоей вотчине проживает… Исключение составляли разве что случаи смертоубийства - и все. В своих землях, таким образом, боярин был еще и за прокурора, и за судью, и за следователя - а заодно уж и за адвока-тa, взбреди ему в голову такая блажь, что весьма сомни-тельно.

Кстати, точно такой же «экстерриториальностью» пользовались и принадлежащие церкви земельные владения (а они были весьма обширными). Сохранилась масса грамот с теми же текстами, что касались бояр: великий князь освобождает население церковных владений от всех налогов и повинностей в пользу государства, да вдобавок не имеет права их судить - за исключением опять-таки случаев смертоубийства.

Как видим, весьма даже значительная часть государства находилась на особом положении: и налогов тамошние жители не платили, и судить их не мог никто, кроме тамошнего боярина либо церковного иерарха…

К этому необходимо еще добавить, что церковники не только были феодалами, они еще и вели себя, как заправские феодалы, вместо пастырского служения бросаясь во все политические интриги своего времени, - и даже принимали самое активное участие в междоусобных войнах. Классический пример (один из многих) - судьба московского великого князя Василия, когда он воевал за престол со своими близкими родственниками. В 1446 г., спасаясь от заговорщиков, Василий попытался укрыться в Троице-Сергиевом монастыре, но монахи выдали его сопернику, Дмитрию Шемяке (по его распоряжению Василия ослепили, и он до конца жизни носил прозвище Темный) - да вдобавок позже и в ссылку Василия конвоировали не Шемякины воины, а монахи того же монастыря. Противникам Василия активно помогал и рязанский епископ Иона, за что Шемяка, ненадолго взяв власть, сделал его митрополитом Московским. Позже, когда Василий, несмотря на слепоту, собрал войско и вышиб Шемяку из Москвы, Иона и при нем ухитрился удержаться в прежней должности - должно быть, изрядным оказался дипломатом…

Дело доходило и до чистой уголовщины: в конце XV в. был бит кнутом архимандрит Чудова монастыря - за то, что подделал завещание умершего вологодского князя Андрея, по которому тот якобы передавал монастырю часть своих владений. Таких случаев было много - просто одним везло, а другие, вроде чудовского архимандрита, попадались.

В собственности у церкви были и целые города - например, Гороховец и Алексин-на-Оке. Церковь не платила ни налогов, ни таможенных податей - а потому успешно торговала хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, держала соляные и рыбные промыслы, да вдобавок ссужала деньги под проценты, что вообще-то христианство (как и ислам) решительно осуждает.

Ну а жилось монастырским крестьянам ничуть не легче, чем тем, кто оказывался на землях феодалов светских. Уставная грамота митрополита Киприана Константино-Еленинскому монастырю (1391 г.) обязывает монастырских крестьян строить церкви, монастырские здания и укрепления, пахать, сеять и жать на монастырской пашне, косить сено, ловить рыбу, охотиться на бобров, молоть рожь, печь хлебы, молоть солод, варить пиво, прясть лен, делать сети, а также на Пасху отдавать игумену по телушке со двора (не по полушке, а именно по телушке!) и делать другие подношения. Прохлаждаться, одним словом, некогда…

Категорически не рекомендую видеть во всем этом нечто специфически русское, «варварское». Практически все то же самое существовало и в Западной Европе, тексты иных законов и грамот о привилегиях порой едва ли не дословно совпадают с западноевропейскими аналогами. Да и католические прелаты вели себя точно так же: с азартом участвовали в большой политике, с соколами охотились, денежки под процент ссужали, а со своими крестьянами вели себя не гуманнее.

И все же… «Варварства» тут не было никакого, а вот отсталость российская, безусловно, присутствовала, нравится нам это или нет.

Дело в том, что сходство русских и западноевропейских феодальных порядков существовало лишь до определенного момента. Потом Европа вырвалась вперед, а мы остались позади…

Как бы я в предыдущей главе ни иронизировал над западноевропейцами, как бы ни припоминал им зверства и прегрешения (невымышленные!), вынужден с глубоким прискорбием доложить читателю: эта долбаная Европа при всем своем зверстве все же к моменту рождения Ивана Грозного обогнала нас и по части ограничения произвола магнатов, и по части гражданских свобод…

Хиленькие свободы, дохленькие, как недоношенный котенок, - но из этих ростков понемногу, очень медленно, все же прорастало то, что обгоняло наше многострадальное отечество. С некоего момента заграничные свободы медленно, но верно укреплялись, а Русь оставалась на месте…

Англия, парламент. Первоначально (и на протяжении нескольких сотен лет) это вовсе не был выборный орган (даже в конце XIX в., когда в парламент уже давненько выбирали, право голоса, кстати, имело всего-то процентов пятнадцать тогдашнего населения королевства, да и то исключительно мужчины). Парламент очень долго был собранием людей всех сословий (за исключением крестьянства), которых король созывал в случае какого-нибудь серьезного государственного дела: введения нового налога, войны и т. д. Вот классический образец подобного приглашения, относящегося к 1295 г.: «Король возлюбленному родственнику и верному своему Эдмунду графу Корнуолла, привет. Так как необходимо позаботиться о мерах против опасностей, которые в эти дни угрожают всему королевству нашему (война с Францией. - А. Б.), и мы желаем иметь с вами и прочими королевства нашего магнатами совещание и рассуждение, то мы повелеваем вам именем верности и любви, которые вы имеете к нам… чтобы в воскресенье, ближайшее после праздника святого Мартина зимнего, вы лично присутствовали в Уэстминстере для того, чтобы обсудить, постановить и исполнить вместе с нами, и с прелатами, и прочими магнатами, и другими жителями королевства нашего то, с помощью чего следует устранить эти опасности…»

Да, часть членов созываемого парламента, естественно, принадлежала как раз к магнатам. Но только часть. Точно такие же приглашения получало духовенство. И не одно оно. Отрывок из королевского приглашения, относящегося к тому же году, к той же предстоящей парламентской сессии: «Мы предписываем тебе… чтобы ты распорядился без замедления избрать и к нам в указанный выше день и место направить от названного выше графства двух рыцарей и от каждого города графства двух граждан и от каждого бурга двух горожан из более выдающихся и более способных к труду…»

Как видим, в отличие от Руси, в парламенте заседали представители не одной только знати - и на протяжении последующих столетий это правило уже не менялось. И уже в XIV столетии парламент из простого «совещания» при короле приобрел три важнейших права:

1. Право участвовать совместно с королем в разработке законов и самому предлагать законы.

2. Право решать вопросы о налогах с населения.

3. Право осуществлять контроль над высшими должностными лицами и в некоторых случаях выступать в виде особого судебного органа.

Из этих трех пунктов и родились знаменитые британские свободы, пусть даже формировавшиеся на протяжении долгих столетий…

И еще один, крайне существенный момент. Примерно в те же годы в Англии стала формироваться королевская (то есть государственная) администрация, существовавшая параллельно с той самой системой «боярского кормления», что в Англии звалась «ленным правом». Проще говоря, образовалась сила, с которой региональные магнаты, даже самые дерзкие, не могли ничего поделать - разве что поубивать, но это уже расценивалось бы как государственная измена…

В каждом графстве имелся королевский шериф, чиновник с крайне широкими полномочиями, который начальствовал над королевскими бейлифами. Кроме них, представителями королевской администрации на местах были избиравшиеся собраниями жителей коронеры и констебли. Коронер вел расследования по фактам насильственной смерти (или при подозрении на таковую), а констебли выполняли полицейские функции. В конце XIII в. в каждом графстве появились по восемь мировых судей, которые четыре раза в год разбирали уголовные дела, контролировали цены на продукты, следили за соблюдением мер и весов, устанавливали размеры заработной платы, надзирали за выполнением рабочего законодательства. Для назначения мировым судьей вовсе не обязательно было принадлежать к «благородному» сословию: достаточно иметь определенный годовой доход (немаленький, правда).

Все эти чиновники, повторяю, были зависимой только от короля «вертикалью власти». Более того, была специально разработана система, по которой шерифы могли принимать жесткие меры против местных лордов, то есть «бояр», когда те захватывали крестьянский скот, пытались «по старинке» разрешать споры и тяжбы местных жителей, не выполняли королевские приказы, оказывали давление на «свободных людей».

Это был противовес магнатам-феодалам. Любого из чиновников, как легко догадаться, можно было попытаться подкупить или запугать - но не каждого купишь, да и запугаешь не всякого… Ну а вдобавок в Англии с XIII в. существовали суды присяжных - составная часть общей судебной системы, опять-таки не подчинявшаяся местным феодалам.

А потому история английского правосудия пестрит примерами вроде случая с Роджером Мортимером, графом Марчем, имевшего место в 1324 г. Означенный граф вырыл канаву на земле, которая, согласно закону, была общинным пастбищем. Крестьяне канаву моментально засыпали. Граф, вместо того чтобы налететь с оравой подручных и отходить плетьми правого и виноватого (как поступил бы и русский боярин и английский лорд более ранних времен), подал на крестьян в суд - такие уж времена стояли на дворе. В суде низшей инстанции он протащил решение, по которому крестьяне должны были уплатить ему приличную сумму за «ущерб». Крестьяне подали апелляцию, дело пошло выше и выше по всем ступенькам тогдашней английской судебной системы, дошло до короля и его Суда королевской скамьи. Несправедливое решение было аннулировано, а графу указано, чтобы впредь рыл канавы только там, где имеет на это право по закону, а не по прихоти.

Ну разумеется, эта система была далека от совершенства. Нет сомнений, что там открывался широкий простор для взяток, подкупа, тех или иных форм давления на суд, что человеку бедному и невлиятельному частенько невероятно трудно было тягаться с богатым и знатным. Не в том дело. Главное, такая система в Англии была - а на Руси не имелось ничего отдаленно похожего на «противовес» боярскому правлению…

Во Франции задолго до рождения Ивана Грозного наблюдались те же процессы, что и в Англии. Французский парламент, правда, не имел ничего общего с английским. То, что в Англии называлось «парламент», во Франции именовалось «Генеральные штаты», созывавшиеся, в отличие от английского парламента, крайне редко и нерегулярно. Более важно другое: французский парламент был высшим судебным учреждением. Вообще, вся судебная система очень рано оказалась в руках короля - как и администрация. Во-первых, имелось отдельное сословие юристов-законоведов, сплошь и рядом служившее инструментом против высшего дворянства, во-вторых, «вертикаль власти» опять-таки была совершенно не подконтрольна магнатам на местах. И вдобавок в 1445 г. французский король создал регулярную армию, которую разместил гарнизонами по стране в первую очередь для того, чтобы не допускать феодальных смут.

После этого и в Англии, и во Франции, конечно же, не воцарились мир и благодать. Знать периодически бунтовала, развязывала настоящие гражданские войны, так или сяк оказывала противодействие королевским чиновникам - но в том-то и суть, что всякий раз замешанные в этих делах благородные господа оказывались автоматически нарушителями законов. И над ними с первого же момента повисали вполне конкретные обвинения, грозившие вполне конкретными карами. Кому-то удавалось от обвинений отвертеться и кары избежать, а кому-то и нет. Главное, были законы, была администрация, были суды, присяжные и королевские прокуроры. А на Руси ничего этого не имелось. Конечно, теоретически, согласно тогдашним Судебникам великих князей, и на Руси простые граждане имели право участвовать в тяжбах в качестве наблюдателей, а также право искать правду по инстанциям - но вот не имелось механизма на манер английского или французского, который теоретические права обеспечивал бы практической поддержкой…

И еще. В Западной Европе существовали в качестве самостоятельного юридического лица города, уже века с тринадцатого практически выломившиеся из феодального права. Здесь сравнивать решительно не с чем, поскольку в Московской Руси ничего подобного не было никогда. Так уж исторически сложилось, что города Московии самостоятельной силой и независимым субъектом права не стали. Обсуждение причин этого явления в мои задачи не входит, поэтому перейдем к бытию западноевропейских городов.

Таковые пользовались немалыми вольностями и привилегиями - разумеется, в рамках законов. В любом случае местное самоуправление всецело оставалось в руках городских органов, и никакой магнат, будь он хоть прямой потомок Адама, не имел права на это посягать. Классический пример - в романе замечательного венгерского писателя Кальмана Миксата «Черный город». Начало восемнадцатого столетия. Местный граф, магнат, олигарх, гордец и сатрап, умышленно застрелил на охоте бургомистра соседнего «вольного города». После чего очень долго носу не казал в этот город, справедливо предполагая самое худшее. Однако приехать все-таки пришлось, поскольку означенный граф был еще и вице-губернатором в тех местах, а именно в городе должно было состояться важное заседание, на котором вице-губернатору непременно полагалось присутствовать. Ну, что делать? Махнул рукой: «Не посмеют, лапотники!» - и поехал.

Посмели. Едва благородный граф въехал в ворота, его схватили, отвели в ратушу и в два счета приговорили к смертной казни, каковую тут же и привели в исполнение. Окрестные дворяне долго сотрясали воздух проклятьями и угрозами в адрес «быдла», но каких-либо действий предпринимать не посмели - прекрасно понимали, что развязывать настоящую войну очень уж чревато… Роман, между прочим, основан на совершенно реальных событиях.

А описанный в нем город управлялся на основе так называемого Магдебургского права. Родившись в Германии, оно понемногу распространилось в Австрии, Венгрии, Польше, а после объединения Польши с Великим княжеством Литовским - и на тамошние русские города.

Именно они нас и должны интересовать в первую очередь: поскольку наверняка любопытно, как же жили «под польской короной» во времена Ивана Грозного Киев, Чернигов, Переяславль и многие другие исконно русские города…

Особыми королевскими грамотами подчеркивалось: отменяются «польские, литовские, русские и все иные обычаи, которые были бы не согласны с правом немецким магдебургским». Город освобождался «от судов и власти воевод, панов, старост, судей и подсудков, наместников и других урядников»; горожане не обязаны были отвечать перед вышеперечисленными чиновниками, кто бы на них ни жаловался и в чем бы ни обвинял.

Город управлялся выборной администрацией под председательством бургомистра, которая в тех местах, где обитали люди разных вероисповеданий, должна была состоять наполовину из католиков, наполовину из православных. Суд тоже было свой собственный и имевший право разбирать дела не только горожан, но и всех приезжих, вступивших в какие-либо столкновения с местными обывателями.

Конечно, не стоит думать, будто «вольные города» были раем земным. Поскольку человеческая природа несовершенна, в городах рано или поздно начинались процессы, если можно так выразиться, «олигархизации»: мало-помалу отказались от свободных выборов бургомистра, которого теперь назначали из членов «городского совета», или рады, - а там «отцы города» постарались, чтобы и их самих отныне не выбирали, а назначали из тех кандидатов, которых они сами предложат. И так далее, и тому подобное. Ведь и сказка о Новгороде, где якобы всем управляло «всенародное вече», - тоже не более чем сказка. В Новгороде испокон веков заправляли тогдашние олигархи, а «электорат» влиять на серьезные решения был не в состоянии…

Однако дело не в том, что и в «вольных городах» рано или поздно реальная власть непременно сосредоточивалась в руках кучки богатеев, разве что не обладавших дворянскими титулами. Дело в том, что «вольные города» практически всегда в столкновениях короля с буйной знатью держали сторону короля - им это было выгодно. Да и королю тоже. А следовательно, повсюду в Западной Европе стремившиеся к созданию централизованного государства монархи, кроме своей администрации и судов, имели еще один противовес чересчур уж заносчивым феодалам - городские общины. Даже в Польше с ее вовсе уж шизофреническим разгулом дворянских вольностей шляхта вынуждена была обходить «вольные города» стороной, а заехав туда, старалась особо не увлекаться: могли неправильно понять и свести к палачу. За королем Польши не стояло никакой реальной силы, а вот за городами, жившими по Магдебургскому праву, - наоборот…

К этому можно еще добавить, что английский парламент обладал правом крайне расплывчато толковать понятие «измена» - то есть самостоятельно объявлять те или иные поступки «изменой». А направлено это было в первую очередь опять-таки против убийц вышестоящих лиц и бунтовщиков.

Интересно, что в Англии довольно долго многим удавалось увиливать от наказаний с помощью не знатного происхождения, а так называемых привилегий духовных лиц, спасавших от кары за многие, даже крайне серьезные правонарушения. Черный юмор в том, что очень долго это касалось не только посвященных в духовный сан, но и тех, кто имел право быть посвященным (то есть, согласно тогдашним английским реалиям, всех мужчин, умевших читать и писать). Однако в 1487 г. с этой вольницей власти решили покончить, и парламент издал особый указ, гласивший, что всякий мирянин может, если захочет, уйти от наказания ссылкой на «духовную привилегию», проделать это один-единственный раз. И в случае использования привилегии хитрецу ставили особое клеймо на палец. Ну а потом эту юридическую лазейку окончательно отменили…

Но вернемся к нашим баранам, то бишь магнатам. Весьма неплохих результатов в борьбе с непокорной знатью допились испанские короли после окончательного объединения страны в конце XV столетия. Молодая королева Изабелла I, вступившая на престол, использовала против анархии не только королевскую администрацию, суды и народские общины, но и специфически испанское изобретение: Санта Эрмандад, или Святое братство. Учреждение это, не имевшее аналогов за пределами Испании, было крайне самобытным и серьезным.

В каждом населенном пункте, где жило более 30 человек, имелись «низшие суды» Санта Эрмандад, состоявшие из двух чиновников-алькальдов, наделенных немалыми полномочиями, примерно равнявшимися полномочиям военно-полевых судов. Всякое уголовное, а уж тем более политическое преступление они судили крайне быстро, а приговоры выносили весьма жестокие, в основном упирая на смертную казнь… Сами по себе алькальды большей частью были люди невооруженные, не особенно и грозные на вид - но за ними стояли вооруженные формирования Санта Эрмандад, так называемые кадриллерос: отряды профессиональных вояк, которые охраняли порядок, преследовали преступников и приводили в исполнение приговоры. Вот с этими уже были шутки плохи… В бессмертном романе Сервантеса «Дон Кихот» подробно описан тот страх, что воцарялся среди знавшего за собой грешки элемента при появлении всего-то-навсего одного-единственного чиновника Санта Эрмандад, вооруженного даже не мечом, а жезлом, - страшен был не он сам, а та сила, что за ним стояла…

В общем, за самое короткое время королева Изабелла, опираясь на отряды кадриллерос и Святое братство, разделалась не только с криминалом, но и с чрезмерными амбициями дворян. Спесивые испанские идальго, конечно, сохранили все свои права и привилегии, поднимавшие их недосягаемо высоко над простыми смертными, - но вот поднимать хвост на государство они уже откровенно опасались, прекрасно понимая, что его в два счета укоротят по самые уши… В отличие от многих других европейских стран, Испания впоследствии серьезных дворянских мятежей и бунтов более не знала…

К слову, в Испании точно так же, как во Франции, к тому времени имелся и высший судебный орган - «королевская аудиенция», во многом напоминавший французский парламент.

Короче говоря, по всей Европе сохранялась закономерность: своеволие магнатов-феодалов очень быстро сходило на нет как раз там, где существовали сильная королевская администрация и развитая судебная система. Другими словами, были налицо все три ветви власти: законодательная, исполнительная и судебная. Все они так или иначе были замкнуты на монарха, но в том-то и состояла специфика эпохи, что именно монарх был, как ни крути, гарантом прав своих подданных перед лицом феодального произвола. Выбор был небогат: либо разгул магнатов, либо суровая королевская власть. Остальное было делом далекого будущего…

Таким образом, повторяю, отставание Руси к моменту рождения Ивана Грозного заключалось не в каком-то мифическом «русском варварстве», а во вполне конкретных недостатках: слабом развитии (точнее, почти полном отсутствии) центральной администрации и судебной системы. Да вдобавок было совершенно не проработано законодательство, касавшееся управления страной. Страна жила главным образом «по понятиям» - по боярским понятиям… И отсюда проистекает вывод, который многим может показаться удивительным или парадоксальным: Иван Грозный, действуя кнутом и топором, не «варварство» насаждал, а как раз подтягивал отставшую от остальной Европы страну до европейского уровня. Этот тезис, ничуть не притянутый за уши, я и буду доказывать.

Как страна Великое княжество Московское было еще очень и очень молодо. Страна была неоформившаяся, как девочка-подросток. Еще три-четыре поколения назад Русь представляла собой скопище независимых удельных княжеств - а сейчас, к рождению Ивана Васильевича, насчи-тывалось примерно двести знатнейших боярских родов, Рюриковичей и Гедиминовичей, которые прекрасно помнили два обстоятельства: во-первых, их предки не так уж и давно были независимыми властителями, во-вторых, они, бояре, были, пожалуй что, познатнее родом, чем сидящий сейчас на московском престоле Василий Иоаннович…

И, между прочим, они нисколечко не преувеличивали. Говоря по совести, согласно с исторической правдой, именно так и обстояло - что не прибавляло великому князю душевного спокойствия, а боярам - кротости.

В следующей главе мы волей-неволей снова отступим в прошлое - на сей раз исключительно в русское прошлое. Начинать рассказ с появления на свет младенца Ивана было бы не самым правильным.

Нам придется познакомиться с жизнью его отца и деда - потому что без этого читатель рискует многое не понять в жизни и деятельности Ивана Грозного…

Глава третья

ГОСУДАРИ ВСЕЯ РУСИ

Проследить, откуда на Руси появился титул «царь», - легче легкого. Происходит он от слова «цезарь», которое, думаю, растолковывать нет необходимости. Первоначально «царем» русские именовали хана Золотой Орды - в знак большого уважения. Но потом Орда стала слабеть, раскололась на несколько улусов помельче, и Московский улус, подобно прочим, пустился в самостоятельное плаванье. Его владетелям именоваться просто «князьями» уже было как-то невместно: Москва потихонечку-помаленечку стала выдвигаться на положение «старшего брата» среди прочих княжеств. Главным образом оттого, что именно московские князья чаще всего становились смотрящими от Орды за Россией, и это вошло в постоянную практику. Старательно собирали дань, отвозили ее «старшим пацанам» в Орду - а сколько при этом прилипало к княжеским белым рученькам, покрыто мраком неизвестности. Надо полагать, немало.

История «собирания» земель Москвой, в общем, достаточно известна, и нет нужды подробно пересказывать это многотомное уголовное дело. А вот о заварухе, вспыхнувшей на Руси в первой половине XV в., как раз имеет смысл рассказать подробнее - потому что это была последняя крупная феодальная смута, возвращавшая страну во времена феодальной раздробленности. Если бы увенчалась успехом, конечно. Но, следует сказать заранее, не увенчалась…

На Москве тогда правил великий князь Василий II - еще без всякого прозвища. Зато прозвища имелись у двух его двоюродных братьев: Василия Косого и Дмитрия Шемяки. Так мы их и будем называть, поскольку фамилий у князей не имелось, по номерам их тогда не именовали, а в бесконечных Иванах и Василиях можно с непривычки запутаться…

Популярно объясняя, Косой с Шемякой давно уже задумывались: а они-то чем не великие князья? И осанкой, и родословной оба ничем не хуже Васьки… Обычное дело для тех времен, для всей Европы: какую страну ни возьми, сыщется масса народу, который может претендовать на

престол…

Случай помог сдвинуть дело с мертвой точки. История эта могла бы показаться принадлежащей перу Дюма, но в том-то и смак, что она произошла на самом деле…

Василий как раз женился - и на свадебный пир, естественно, позвали всех родичей, в том числе Косого с Шемякой, ради такого случая разрядившихся в пух и прах. Уставились все на Косого - и ахнули…

Лет шестьдесят назад у Дмитрия Донского прямо на свадьбе самым вульгарным образом увели золотой пояс - большой ценности вещичку, из тяжелых золотых цепей, усыпанный драгоценными камнями и самоцветами. Вроде бы и вор был прекрасно известен - не плутоватый лакей, а важная персона, некий тысяцкий (чин немалый) Василий - но почему-то никто тогда не потребовал краденое назад, и он осел у князя Дмитрия Суздальского. И вот теперь этот самый пояс увидели на Василии Косом…

Мать Василия II Софья, не склонная разводить дипломатию, тут же подбежала к Косому и сорвала пояс с криком:

– Отдавай, ворюга! Знаем мы всю вашу уголовную семейку…

Позор, конечно, был невероятный - тем более что лично Косой был ни в чем не виноват, когда пояс крали, его еще и на свете не было, и эта драгоценная вещичка ему досталась в наследство от отца. Косой с Шемякой незамедлительно покинули празднество, бормоча что-то вроде: у самих револьверы найдутся…

Тут же собрали войско и браво выступили в поход на молодожена (инцидент с поясом, понятно, оказался всего лишь удобным предлогом). Войско возглавил отец Косого и Шемяки, князь Юрий Дмитриевич. Началась гражданская война, ненароком затянувшаяся на двадцать лет…

Интрига была в том, что Юрий Дмитриевич и отец Василия II, Василий Дмитриевич, были братьями и по древним русским обычаям после смерти старшего брата престол должен был занять Юрий. Но Василий желал распоряжаться уже по-новому - своей волей. Вот и назначил наследником престола как раз младшенького. Что было ближе не к патриархальной старине, а к европейской практике: кому король пожелает оставить трон, тому и оставит…

Юрий подступил к Москве, жители которой без всякого сопротивления открыли ему ворота (потом «старая партия» еще дважды будет вышибать Василия из Белокаменной). Василий бежал в Нижний Новгород и от безысходности решил было удалиться на постоянное жительство к татарам, справедливо полагая, что достать его там будет трудновато: татары, как всякие дикари и варвары, о чести имеют самое высокое представление и доверившихся им беглецов не выдают…

Но тут Юрий умер. Как ни удивительно, своей смертью. А воспрянувший Василий собрал рать и пустился восстанавливать справедливость. Взял Василий Косого в плен и, недолго думая, приказал выколоть ему глаза.

В нашей популярной исторической литературе есть, я бы так назвал, «благостное» направление - его сторонники о самых подлых и кровавых делах повествуют с удивительной мягкостью. Один такой гуманист историю с ослеплением излагает так: «Василий II, человек незлобивый, однажды не сдержался и повелел ослепить Василия Юрьевича, попавшего в плен».

Очаровательно. Добрейшей души был человек, кошек любил и нищим подавал щедро - но вот не удержался, бывает. Как в анекдоте про забитого мужа, однажды огревшего жену сковородкой. Очень уж обстановка сложилась располагающая: жена стояла спиной, входная дверь распахнута настежь, сковородка под рукой - ну как тут удержаться?

Ослепший Василий Юрьевич от участия в политическом процессе отказался навсегда - но зрячий Шемяка продолжал войну. Его войска взяли Москву (опять-таки при крайне вялом сопротивлении жителей). Попавшему в плен Василию Васильевичу три дня перечисляли его грехи, а потом заставили целовать крест в том, что он навсегда отрекается от великого княжения (торжественней, чем целование креста, клятвы тогда не имелось). Для надежности и ему выкололи глаза, как он давеча Косому, - и сослали в монастырь. Тогда-то Василий и получил прозвище Темный.

Правда, в отличие от Косого, Темный и ослепши продолжал мечтать о реванше. Благо монастырский игумен Трифон, человек в юридическом крючкотворстве изощренный, просветил слепца: не имеет, мол, никакой юридической силы клятва, вырванная силою… Обрадованный Василий возопил:

– А действительно, чего это я?! Силком заставили, ироды!

Тут подоспела группа бояр, которые решили ставить именно на Василия, пусть и слепого. Главным у них был человек с примечательным прозвищем Стрига. «Стрига» в древнеславянской мифологии - это кровососущий упырь. Что должен был наворотить в жизни человек, чтобы заслужить такое прозвище, остается только догадываться…

Теперь уже Шемяку вышибли из Москвы. Он поцеловал крест на то, что драться за престол более не будет.

А отъехав подальше, в духе того времени спохватился: чего это я!? Силком заставили, ироды! И принялся собирать войско…

Тут уж команда Василия решила, что с этим затянувшимся делом пора кончать решительными методами. В Нижний Новгород, где обосновался Шемяка, отправился московский дьяк Степан Бородатый. Он склонил на свою сторону шемякинского боярина Ивана Котова - вероятнее всего, с помощью тех аргументов, что чеканятся из золота и при встряхивании в ладони издают приятный звон. Котов, наверняка с помощью тех же аргументов, убедил повара, оставшегося для Большой Истории безымянным. Повар красиво зажарил курицу, напихал туда яду и подал Шемяке. Шемяка курицу съел - и до десерта уже не дожил. Интересно, что весть об этом событии привез Василию Темному подьячий Василий с символической фамилией Беда (судя по дождем пролившимся на него милостям, он был не просто почтальоном, а активным участником операции).

Повар настолько терзался угрызениями совести, что впоследствии ушел в монастырь замаливать грехи, - один-единственный из всех замешанных. Остальные без особого раскаяния продолжали рулить государством. Оставшись без серьезных конкурентов, Василий Темный принялся методично изничтожать сохранившихся удельных князей и их отпрысков. В общем, он не был ни чудовищем, ни ангелом - как ни жутко это кому-то покажется, шел в чем-то нормальный процесс, научно именуемый «преодолением феодальной раздробленности». Как ни ужасайся, а через этот процесс, поигрывая палаческим топором и втихомолку балуясь ядами, прошли абсолютно все европейские (и не только) властители. Историческая неизбежность, знаете ли. Шемяка, кстати, из всех участников двадцатилетней заварушки был человеком, пожалуй, самым приличным - на нем меньше всего подлостей, а в характере поболее благородства, чем у прочих участников игры. Но если рассуждать объективно, именно он защищал бесповоротно отжившие обычаи, отчего стране как таковой был один вред.

Сейчас они, все трое, покоятся в Архангельском соборе - Василий Темный, Василий Косой и Дмитрий Шемяка…

Сын Темного Иван III, занявший московский престол опять-таки по новому обычаю, как назначенный отцом наследник, окончательно разделался с независимыми княжествами, а заодно и с независимым городом Новгородом, боярской «республикой». Именно при нем, в 1487 г., произошло первое взятие Казани - правда, к Московскому государству ее не присоединили, а попросту назначили новым ханом некоего Мехмет-Аминя, человека надежного. Именно Иван III придумал номенклатуру - особый список служилых людей, откуда только и черпались кадры для государственной службы (и исключались из списка за серьезные прегрешения, что влекло нехорошие последствия для всего рода).

О такой интереснейшей и сложной личности, какой был Иван III Васильевич (кстати, тоже носивший прозвище Грозный), можно написать отдельную книгу, но эта фигура для нашего повествования носит характер второстепенный, поэтому надолго на нем задерживаться мы не будем. Упомяну лишь, что женился Иван на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора. Той самой, что якобы привезла на Русь уникальную библиотеку (об этой загадке - последняя глава). Кажется, именно с тех пор гербом Руси стал византийский двуглавый орел. А может быть, Византия тут и ни при чем: поскольку тот же самый двуглавый орел имеется и на печати хана Джанибека, и других ордынских властителей…

При Иване III на Руси впервые появились «иностранные специалисты», в том числе и знаменитый архитектор Аристотель Фиораванти, построивший Успенский собор - точнее, восстановивший, потому что у русских строителей уже построенный было собор взял да и обрушился. Отношениями с Италией (в том числе и устройством брака Ивана) ведал человек, как говорится, интересный: итальянец же Иван Фрязин, покинувший родину, как злословили, из-за каких-то недоразумений по месту основной работы (он был монетных дел мастером, что наталкивает на интересные подозрения).

Так вот, о главном. Именно Иван стал пользоваться в переписке с иностранными монархами титулом «царь» - пока еще неофициально: ну, как если бы английский король в послании к французскому именовал себя «повелителем Британии». Формально так оно и было, но юридически такого титула не существовало. Как бы там ни было, титул был озвучен…

В своем завещании Иван III указал немало принципиально новых положений, которых прежде не знали и которые все до одного были направлены на укрепление единого государства. Прежде все сыновья великого князя «совместно» владели Москвой - теперь Иван возложил это на одного наследника, того, кому предстояло стать великим князем. Прежде свою монету чеканили все удельные князья - теперь это право было оставлено только за великим князем московским. Прежде удельные князья могли распоряжаться своими вотчинами по собственной воле и завещать их кому угодно - теперь, если они умирали бездетными, земли переходили великому князю. Теперь один только великий князь мог вступать в дипломатические отношения с иностранными государствами..

Так что наследник, великий князь Василий, в полном смысле слова стал государем всея Руси, так и звался…

Умирая, он не успел выполнить разве что одного - женить сына на какой-нибудь иностранной принцессе. Став государем, двадцатишестилетний Василий этот отцовский завет преспокойно нарушил и обвенчался с дочерью московского боярина Соломонией Сабуровой - должно быть, красива была…

Пышная свадьба оказалась омрачена плохими новостями из Казани - тамошний хан, вассал великого князя, узнав о смерти грозного сюзерена, решил, что с его наследником можно и не считаться. Перерезал почти всех русских в Казани (оставшихся в живых продал в рабство ногайцам) и пошел войной на Нижний Новгород.

Тамошний воевода князь Хабар-Симский отбился исключительно благодаря тому, что, наверное, впервые в русской истории пустил в ход самые натуральные штрафные батальоны. В тюрьмах у него сидели триста человек пленников, солдат из Великого княжества Литовского, взятых незадолго до того в плен во время очередной войны славян между собою (сначала было пятьсот, но двести к тому времени померли). Князь явился в тюрьму, собрал зэков и торжественно объявил: если они расколошматят татар, он их всех отпустит домой и еще денег даст на дорогу. Натуральный штрафной батальон, если подумать. Тюремные сидельцы, все до одного, эти условия приняли, татар отколотили чувствительно и заставили снять осаду - после чего Хабар-Симский их честно отпустил по домам.

И умер Иван… И на престол взошел Василий, опять-таки именовавший себя в переписке с иностранными государями титулом «царь».

Началась война с Польшей (еще не Речью Посполитой, а просто Польским королевством). К этому времени у молодого русского государя появился крайне интересный сотрудник, которому суждено было сыграть не самую незаметную роль в тогдашней русской истории еще и потому, что впоследствии он стал двоюродным дедом Ивана Грозного…

Итак, перед нами - князь Михаил Глинский. Человек это был крупный, интереснейший, незаурядный, захватывающей - и весьма путаной - судьбы.

Предки его происходили из татар - якобы (но только якобы!) потомки хана Мамая. Правда, Мамай Чингизидом не был, а потому генеалогия эта не столь уж и впечатляющая, даже если все правда. Происхождение фамилии опять-таки окутано романтическими легендами. Вроде бы великий князь Литовский Витовт, потерпев поражение от татар, блуждал по лесным чащобам, а в качестве проводника при нем оказался предок Глинских. Несколько дней этот «Сусанин» не мог отыскать дороги, а потом Витовта осенило, и он сказал единственному спутнику:

– Если выведешь из леса побыстрее, получишь княжеский титул и урочище Глины…

После этого обещания, пользуясь словами Тургенева, «Гавриле в тот же миг понятственно стало, как ему из лесу-то выйти». Насколько достоверна эта история, сегодня уже установить невозможно. Как бы там ни было, князья Глинские в Литве были в большом авторитете. Литва и Польша в то время еще не объединились юридически в одно государство, но польский и литовский престолы уже пребывали в одних руках. Так вот, Михаил Львович Глинский долго был фаворитом Великого князя Литовского и короля Польского Александра. Но потом Александр умер, а у нового короля (и великого князя Литовского) Сигиз-мунда уже имелись свои фавориты. Глинского живенько отодвинули на второй план - да вдобавок некий магнат пан Забжзинский стал во всеуслышание говорить в сейме, что Глинский глядит на сторону - тайно переписывается с великим князем московским и собирается к нему уйти на службу.

Глинский в суд за клевету подавать не стал - в те времена благородные дворяне, особенно в Польше, такие дела решали иначе. Михаил Львович собрал отряд сабель в семьсот (главным образом польско-литовских татар, у которых из-за своего происхождения он был в большом уважении), темной ночью налетел на имение Забжзинского и подверг всех присутствующих дружеской критике, в результате которой многие лишились голов, и в первую очередь хозяин. После этого Глинскому в Польше стало как-то неуютно, и он вскоре объявился в Москве, у Василия Иоанновича. Приняли его там охотно: князь был опытным военачальником, служил в нескольких странах Европы, был лично знаком с многими тамошними королями, а особенно его любил и жаловал император Священной Римской империи Максимилиан. Именно Глинский и подвигнул Василия к войне с польско-литовским государством, заверяя, что ляхи сейчас в большой слабости и расстройстве, а потому накостылять им будет нетрудно…

Русские войска потянулись на запад и осадили Смоленск. Однако исконно православный, исконно русский город Смоленск, вроде бы стенавший под католическим игом, стал ожесточеннейшим образом сопротивляться русскому православному воинству…

Как ни печально, но именно так все и обстояло. Смоленск в те времена давненько уже жил по «магдебургскому праву» и не хотел менять привычные вольности на нечто неизвестное, непредсказуемое. Вот и пришлось великому князю трижды его осаждать на протяжении двух лет, наняв иностранных пушкарей. Третья осада закончилась взятием города.

Самое интересное, что после сдачи города никаких репрессий против его защитников не последовало. Главной причиной тому стали уговоры Глинского, советовавшего великому князю быть гуманнее. Но Глинский старался не человеколюбия ради, а исключительно ради собственной выгоды: вскоре же он начал упрашивать Василия отдать Смоленск ему во владение.

Василий, человек умный, рассудил, что негоже отдавать «в частные руки» стратегически расположенный пограничный город - тем более даже не своему, исконному москвичу, а «политэмигранту», не особенно и надежному, по слухам. И отказал самым решительным образом: на всех, мол, городов не напасешься, самому мало…

Разобиженный Глинский потихонечку сочинил слезное письмо польскому королю Сигизмунду, где каялся, что поступил неразумно, связавшись с московскими варварами, и просился обратно, обещая служить верой и правдой. Кто-то из приближенных Глинского в это письмецо заглянул краем глаза - и, проявив здоровую бдительность, кинулся сигнализировать в компетентные органы (которые тогда, как и многое другое, олицетворял своей персоною великий князь Василий).

Князь, как любой на его месте, осерчал не на шутку: мы его, шантрапу приблудную, приютили, как человека, а он…

Глинский ударился в бега. Его поймали и определили на нары. Собирались отрубить голову, но тут Михайла Львович выкинул оригинальный номер: обратился с покаянным письмом к митрополиту всея Руси, в коем слезно и прочувствованно излагал, что все его выходки - результат злонамеренного влияния католичества. Он, мол, хотя и называл себя много лет православным, на самом деле еще во времена студенческой юности, в Италии, спьяну перешел в католичество. Так что сам он ни при чем, это его «латинская вера» так испортила - а теперь он раскаялся и просит торжественно перекрестить его обратно в православие…

Я же говорю, светлая была головушка! Европейски образованная… Митрополит если и не умилился, то, во всяком случае, живо этим делом заинтересовался, завязалась обширная переписка с великим князем, и в результате всей этой сумятицы казнить Глинского как-то забыли, и он в тюрьме прижился. Понятно, тюремная жизнь - не сахар, но оказаться без головы было бы еще хуже. В общем, Русь воевала то с Польшей, то с татарами, все были заняты до предела, и полузабытый Глинский задержался на зоне на двенадцать лет…

А потом в его жизни, способной послужить сюжетом для дюжины авантюрных романов, снова произошел резкий поворот…

В жизни государя Василия присутствовала, говорю без всякой насмешки, великая кручина. С супругой Соломонией он прожил чуть ли не четверть века, а детей все не было. Это и для обычного человека нешуточная трагедия, а уж для государя, оставшегося без наследника… Кому оставить все? Некому… Целая орава Рюриковичей и Гедиминовичей, видя такое дело, начинает в открытую поглядывать на престол с нехорошим хозяйским прищуром, а наследника нет, нет, нет!

Что творилось на душе у Василия, остается только догадываться. Ничего приятного, конечно…

Кончилось все тем, что царицу Соломонию постригли в монахини, - другой формы развода тогдашняя юридическая практика (не только русская, но и общеевропейская) как-то даже и не предусматривала. Если один из супругов уходил в монахи, отрешаясь таким образом от всего мирского, другой (другая) имел полное право вступить в новый брак.

Сохранились сведения, что Соломония постригаться категорически не хотела, не чувствовала ни малейшей тяги к монашескому «подвигу». Доверенный боярин Иван Шигона, видя такое дело, от всей души приложил строптивую царицу нагаечкой и, как деликатно пишут летописи, «увещевал словесно». Характер «увещеваний» представить нетрудно. Соломония сдалась и пострижение приняла. Государь Василий, таким образом, в одночасье стал холостяком - и честно вам скажу, лично я ему не судья…

Невеста появилась очень скоро - православная, знатного рода, юная княжна Елена Глинская, родная племянница все еще прозябавшего в тюрьме Михаила. О побудительных мотивах Василия не стоит долго ломать голову: портрет Елены давным-давно реконстурирован по черепу в строгом соответствии с методом профессора Герасимова. Штучная была красавица… Свадьбу играли торжественно, со всем размахом. Пожилой государь, без сомнения, к юной жене воспылал не на шутку, поскольку (за отсутствием в те времена пластических хирургов), дабы выглядеть моложе, совершил беспрецедентный по тем временам поступок: сбрил бороду.

Дело даже не в том, что это противоречило исконным русским обычаям. Исторической точности ради разрешите доложить: в те времена со «скоблеными рылами» щеголяли исключительно гомосексуалисты - да простят меня ревнители тезиса о Святой Руси, но этой публики и тогда имелось изрядное количество (нет, понятно, конечно, что эту заразу к нам занесли с богопротивного Запада, кто бы сомневался!).

Михайлу Глинского держать в тюрьме и далее было теперь как-то неудобно - царский родственник как-никак. Его выпустили, пожаловали кое-какое движимое и недвижимое имущество, душевно попросили более не изменять и даже пригласили ко двору. Неизвестно, что там думал Глинский, но более он и в самом деле не изменял - видимо, на старости лет решил остепениться. Двенадцатилетний срок на нарах - это, знаете ли, способствует устранению излишней шустрости в таких делах.

А наследника все не было - хотя Василий наверняка прилагал к этому все усилия. Год, два три… Наследник не рождается. Венценосная супружеская пара принялась ездить по монастырям, усердно молиться о даровании дитяти…

Тем временем по Руси поползли слухи, что Соломония, попав под монашеский плат уже беременной, в монастыре родила-таки ребенка мужского пола - и отдала его кому-то верному на воспитание. Легенда эта окажется удивительно долгой и живучей. Уже в двадцатом веке ее вновь пустят в широкий оборот - когда, вскрыв предполагаемую могилу ребеночка, найдут там богато одетую деревянную куклу. Возникнет даже красивая легенда о том, что ребенок не умер во младенчестве, а вырос, возмужал - и будто бы все зверства, все репрессии Ивана Грозного исключительно на том и основаны, что он много лет охотился за опаснейшим для себя конкурентом…

Увы, версия эта аргументирована весьма слабо, поэтому всерьез и подробно я ее рассматривать не буду при всей ее романтической красивости. Лично мне представляется крайне маловероятным, что более двадцати лет царица не беременела, а потом вдруг - нате вам… Или «виновником торжества» был вовсе не законный муж Василий Иоаннович? Тоже плохо верится, чтобы пожилая уже женщина, угодив в монастырь, практически тут же стала крутить романы… Гораздо более вероятно другое объяснение: видя бездетность государя, кто-то из хитроумных бояр готовил «чудесным образом родившегося» наследника, распускал слухи о его рождении, быть может, и приготовил какого-то левого младенчика, чтобы потом объявить его законным, а себя - борцом за права «государева сына». Не столь уж необычный поворот сюжета, сдается мне… Но истину уже не установить.

Итак, молодая царица никак не могла забеременеть: богомолья, щедрые пожертвования монастырям… Государю Василию Иоанновичу остается только посочувствовать: нелегко ему было…

И вот 25 августа 1530 г. - радость превеликая на Руси! Сын у государя родился!!!

По всей земле - колокола, колокола, колокола - Царица сына родила! Царица сына родила - какое счастье! Царица сына родила - и в одночасье Царь людям выкатил вино и выдал платья, И всем бросали серебро царевы братья…

Я не помню автора этих строк, но они, наверное, удивительно точно передают воцарившуюся тогда радость. Наверняка именно так и было: и колокола всех церквей остервенело молотили, и палили пушки, и в толпу летело серебро…

Младенца окрестили, не особенно и мудрствуя - Иваном.

Рождение будущего тирана и кровопивца было отмечено всевозможными жуткими предзнаменованиями. В ночь с 24 на 25 августа, когда молодая царица корчилась в родовых схватках, небо над Москвой заволокли черные тучи.

Молнии небывалой яркости засверкали над столицей, гром небывалой силы катился по небу, там и сям вспыхнули пожары, в Спасском соборе сами собой набатным гулом гремели колокола - а колокол одной из московских церквей сорвался с колокольни, тяжко грянувшись оземь. Ветер ломал деревья и сносил хлипкие крыши, все до единого москвичи до утра тряслись от ужаса, и только сидевшие по закоулкам умные люди понимали, что к чему: кровопивец величайший рождается на свет!

Успокойтесь. На самом деле все это чушь. Все эти страшные сказочки о жутких знамениях появились гораздо позже - спустя даже не годы, а долгие десятилетия. Именно так в девяноста девяти случаях из ста со всевозможными пророчествами (как «черными», так и вполне благостными) дело и обстоит - когда начинаешь искать концы, выясняется, что эти якобы безошибочные, поразительные предсказания появились на свет черт-те сколько лет спустя после событий, которые якобы предвещали. Можно привести массу примеров, да что там, толстенную книгу написать в доказательство - но мне сейчас не до того…

Когда Ивану было три года, государь Василий отправился как-то на охоту, но вскоре пришлось вернуться - на бедре у него вскочила болячка, невеликая, с булавочную головку, но она росла, пухла, болела. Кто-то - вроде бы Михаил Глинский с двумя приглашенными им заграничными врачами - посоветовал лечить чирей вернейшим средством: прикладывать пшеничную муку с печеным луком и медом. Стали прикладывать. Нарыв еще более увеличился, потом прорвался, гной вытекал тазами. Когда царя повезли обратно в Москву, стоять он уже не мог. Дело обстояло настолько плохо, что Василий принялся писать завещание и готовиться к пострижению в монахи.

Постричься он успел. И успел составить завещание, по которому до совершеннолетия малолетнего Ивана «правительницей», лишенной, однако, всех и всяческих полномочий, должна была стать царица Елена - а вот реальная власть переходила к «опекунскому совету», в который вошли трое: тот самый боярин Шигона, что «увещевал» Соломонию, Михаила Глинский и некий Михаил Юрьев (человек, несомненно, родовитый, которому умирающий вполне доверял).

Царь умер… собственно говоря, уже не царь Василий Иоаннович, а смиренный инок Варлаам.

Очень быстро молодая вдова, царица Елена, завещание супруга, в той его части, что касалась опекунского совета, решительно похерила…

Глава четвертая

ЕЛЕНА ПРЕКРАСНАЯ

Как бы ни упрекали меня в излишне эмоциональном подходе к описываемым историческим событиям, в неуместных симпатиях и антипатиях, я, как тот оловянный солдатик, продолжаю стоять на своем. Во-первых, я, слава богу, не профессиональный историк. Мне можно. Во-вторых, только дебил не имеет симпатий и антипатий…

Так вот, Елена Глинская мне лично глубоко симпатична. И потому, что она была красавица. И потому, что она, как показывают последующие события, была не просто красивой куклой, а женщиной умной, энергичной и деятельной, отчего ее недолгое правление смело можно считать если не самым лучшим периодом в истории России, то уж и никак не самым худшим. И, наконец, еще и потому, что ее жизнь после смерти царя - готовый сюжет для увлекательного и грустного приключенческого романа, ни в чем не уступающего классическим образцам…

Так вот, у молодой (едва сравнялось двадцать пять годочков) овдовевшей красавицы очень быстро появился друг. Сердечный друг, я имею в виду. Это был князь Иван Овчина-Телепень-Оболенский, человек, во-первых, еще не старый, а во-вторых, ничуть не похожий на иных ничтожных фаворитов, известных только тем, что делили ложе с царственной дамой. Иван Оболенский к тому времени стал воеводой, отлично себя зарекомендовавшим в многочисленных военных кампаниях. Одним словом, не смазливый придворный хлыщ и не дворцовый интриган. Мужик крутой, сильный, уверенный в себе, с репутацией, выражаясь современным языком, боевого генерала - и, судя по последующим событиям, большим авторитетом в войсках.

Да, я и запамятовал… Елена была дочерью литовского магната Василия Львовича Глинского и Анны Якшич - дочери знатного сербского воеводы Стефана Якшича, а потому приходилась родственницей многим балканским знатным родам. Поскольку владетельные династии и знатные роды всегда находятся друг с другом в отдаленнейшем, но все же родстве, нельзя исключать, что по матери Ивам Грозный был дальним родственником знаменитого Влада Цепеша, послужившего прототипом графа Дракулы, вампира. Разумеется, даже если так и есть, не нужно искать в этом обстоятельстве истоки «кровожадности» Грозного. Еще и оттого, что правитель Валахии Влад Дракула - такая же жертва «черной легенды», как Иван Грозный и полдюжины европейских королей вроде Ричарда III и Эдуарда II. По всей пресловутой «кровожадности» он значительно уступает «коллегам» по тому же трону. Двое валашских правителей, безусловно перещеголявшие Дракулу в зверствах, тем не менее именовались один Святым, другой Добрым. Поскольку лютовали, оставаясь православными, а Влад Дракула имел неосторожность как-то перейти в католичество. Вот тут-то заинтересованные лица взвились на дыбы и быстренько состряпали страшную сказку о кровопийце Владе, который самого сатану перещеголял… Но это так, к слову.

Еще одна многозначительная и крайне интересная под робность. Женитьбе православного великого князя московского Василия и православной княжны Елены пыталась воспрепятствовать, как могла… Константинопольская православная патриархия. Она категорически отказалась благословить брак, когда он все же состоялся.

Причины лежали на поверхности и были самыми шкурными. После взятия в 1453 г. турками-османами Константинополя Россия считалась преемницей Византии - особенно после брака Ивана III с Софьей Палеолог. Русская церковь, несмотря на провозглашенную независимость, признавала почетное «старшинство» Константинопольской патриархии - и не просто признавала, а регулярно подпитывала таковую внушительными суммами.

Греческие иерархи обожали ездить в Москву за деньгами, при дворе великого князя постоянно околачивалось немалое число константинопольских церковных деятелей, беззастенчиво клянчивших монету (при том, что многие из этих деятелей преспокойно служили у турецкого султана дипломатами и «чиновниками для особых поручений»).

Ну, а теперь вся эта привыкшая к легким деньгам братия опасалась, что после того как русской царицей станет княжна, имеющая широкие родственные связи с сербскими и вообще балканскими знатными родами, финансовые потоки пойдут мимо Константинополя в Сербию, что заставит «царьградских греков» отказаться от привычных деликатесов и тонких вин. Дошло даже до того, что знаменитый греческий ученый монах Максим Грек (замешанный во множестве грязных интриг на территории Руси) накатал послание турецкому султану, склоняя его к войне с Московией. Султан оказался человеком умным и ради благосостояния Константинопольской патриархии войну затевать не стал…

Но вернемся к Елене и ее сердечному другу Ивану. В том, какие отношения их связывали, никто из окружающих и не сомневался - это было известно чуть ли не всем и каждому. Более того: злые языки уже тогда принялись с оглядкой твердить, что малолетний Иван, а то и его болезненный брат Юрий - дети вовсе не Василия, а как раз Оболенского. Оболенский еще до смерти великого князя был приближенным Василия - отец князя занимал при великокняжеском дворе немалые посты, а сам Иван во время свадьбы Василия и Елены исполнял одну из самых важных и почетных ролей в тогдашнем обряде. Так что для Елены князь Иван был старым знакомцем, а не вынырнувшим неизвестно откуда искателем Удачи…

Насколько эти предположения справедливы, судить с уверенностью трудно. Самый сильный аргумент в пользу отцовства Оболенского - это обстоятельства семейной жизни великого князя. С первой женой он прожил двадцать лет, но детей не имел. Вторая забеременела только через три с лишним года после замужества. Так что подозрения есть, и сильные…

Вообще-то мне попадалось упоминание, будто «скрупулезные научные исследования останков» показали, что Василий был все же родным отцом Ивана, но это именно что упоминание, где не приведено никаких подробностей: ни названия научного учреждения, где якобы проводили исследования, ни города, где оно расположено (да и ни единой фамилии не названо).

Одним словом, история загадочная. К тому же надо учитывать, что на протяжении всего царствования династии Романовых ее замалчивали самым старательным образом. Опять-таки по вполне понятным мотивам. Единственное обоснование романовских прав на русский трон заключалось только в том, что их родственница когда-то была женой Ивана Грозного. Согласитесь, негусто. При том, что Романовых, как ни напрягай фантазию, нельзя отнести ни к Рюриковичам, ни к Гедиминовичам, ни к Чингизидам - худородны-с… Тут уж я ничего не в силах поделать с классической литвинской шляхетской спесью: в середине XV в., когда тот благородный рыцарь, дальними родственниками которого были мои предки, уже значился в серьезных документах Польского королевства, эти самые Романовы неизвестно где гусей пасли…

Короче говоря, все права Романовых на русский трон сводятся исключительно к тому, что Анастасия Романовна Захарьина-Кошкина была женой Грозного. Еще не Романова, обратите внимание! Романовы только от ее отца Романа и пошли, а до того такой фамилии не имелось…

Так что Романовым первым была крайне не выгодна правда о происхождении Грозного: ведь если он и в самом деле сын Оболенского, то и Романовы, получается… как бы не вполне кошерные самодержцы…

После рождения царевича Ивана Василий пожаловал Ивану Оболенскому весьма почетный придворный чин конюшего. К заведованию царскими конюшнями конюший уже не имел отношения - это был именно высокий придворный чин (точно так же граф Рошфор, конюший кардинала Ришелье, отнюдь не конюшнями ведал). В Московии того времени конюший обычно как раз и возглавлял боярскую думу.

Так что Елене не нужно было Ивана искать - он с самого начала был при дворе. Неизвестно, что там было до смерти Василия, но после таковой ни одна живая душа уже не сомневалась в том, какие отношения связывают красавицу-вдову и лихого воеводу.

Опекунский совет, назначенный Василием, как-то незаметно не то чтобы самоликвидировался - просто-напросто правительница вела себя так, словно о его существовании и не слыхивала. А рядом был князь Оболенский, ничуть не похожий на интеллигента-неврастеника…

Вот только не следует думать, будто он своей венценосной подругой вертел, как хотел. Все, что нам известно о том времени, позволяет судить, что главную роль играла как раз Елена - как впоследствии Екатерина II в отношениях с Потемкиным.

Опекунский совет еще и оттого оказался неспособен бороться за свои права, что он и боярской думе пришелся не по нраву: мол, почто такая честь только троим, а не всему боярскому сословию? Да и кто они такие? Один Шигона еще более-менее солидный человек, настоящий боярин. Глинский - фигура мутная, «инородец», а Михаил Юрьев-Захарьин - худороден…

Одним словом, пока судили-рядили, Елена быстренько взяла реальные рычаги управления в свои руки. Но тут, после многих десятилетий спокойной жизни, вновь замаячило мурло прежних, стародавних княжеских усобиц…

Оба родных брата покойного Василия, младшенькие - князь Юрий Дмитровский и князь Андрей Старицкий - были уже немолоды, но и не старые развалины. И оба прекрасно помнили о старых традициях, когда князю наследовал никакой не сын, а именно что брат. Тем более что Ивану Васильевичу было всего-то три годочка, а маменька у него опять-таки не русская боярыня, а инородка…

В воздухе явственно запахло кровью. Юрий еще совсем недавно, когда был жив Василий, откровенно бунтовал, с помощью татар захватив Рязань и еще несколько городов, - так что дело пришлось улаживать долго, крестом и пестом. Василий предусмотрительно запрещал ему жениться, чтобы не появились на свет новые претенденты - но сейчас, по мнению Юрия, настало время все переиграть…

Есть сведения, что он втихомолку вступил в сговор с боярским родом Шуйских (без которых на Руси не обходилась ни одна смута ни тогда, ни потом), однако Елена отреагировала моментально. Не прошло и недели после смерти Василия, как Юрия приземлили в тюрьме, где он по какому-то совпадению очень быстро и помер. Согласно одним источникам, ему как-то забыли приносить еду и питье, по другим - надели вдобавок «шляпу железну». Судя по некоторым данным, это был не русский аналог «железной маски», а этакий колпак весом в двадцать-тридцать килограммов, весьма неблаготворно действовавший на организм…

Очень быстро настала очередь и Андрея Старинкою. Некий И. Мусский сочинил книгу «Сто великих диктаторов», где в разделе, отведенном Ивану Грозному, старательно собрал все дурацкие побасенки. О Старицком же написал со слезой: «Вскоре будет схвачен и замучен младший брат покойного Василия Андрей, смирный и робкий удельный князь». Вот так вот жил себе робкий тихоня, почитывал божественные книги и никого не обижал, а змея Ленка с хахалем Ванькой сцапали безвинного и замучили до смерти…

Ну что ж, посмотрим, как оно обстояло на самом деле, что успел наворотить этот кроткий ангел…

Ангелочек сей еще при жизни Василия увлеченно бунтовал на пару с братишкой Юрием. Именно Андрей со своей дружиной так увлекся, что ненароком захватил город Белоозеро - в котором, между прочим, хранилась великокняжеская казна. Изловив мятежного братца, Василий всерьез собирался его казнить - и отговорила его от этого только боярская дума при активном участии митрополита…

Ну, а теперь «ангелочек», когда Елена Глинская отказалась удовлетворить его просьбу об увеличении удельного княжества, демонстративно «затворился» в своих владениях и, что характерно, отказывался давать свои дружины на войну с Польшей. Напоминаю, регулярной армии тогда не было, и войско состояло исключительно из боярских дружин.

То ли его в самом деле собирались арестовать, то ли нервы не выдержали… Очень скоро князь Андрей, прихватив семью и казну, повел свою дружину в сторону Новгорода. Он вовсе не собирался искать где-то безопасного убежища- наоборот, планы были самые наполеоновские…

Интрига в том, что Елена предложила Андрею подписать своеобразное обязательство (оно сохранилось в архивах) - он ручается честным словом и крестным целованием, что никогда больше не будет рваться к власти, а его за это никто и никогда больше не тронет. Вот как раз такие обязательства наш тихий ангел и не собирался давать.

Обосновавшись неподалеку от Новгорода, он преспокойным образом попытался развязать гражданскую войну - стал рассылать боярам письма, прося к нему присоединиться. Мол, малолетний царь, сосунок этакий, никакой пользы боярскому сословию принести не может, зато он, Андрей, взявши власть, всех, кто ему помогал, щедро пожалует…

Не зря Карл Маркс писал, что история если и повторяется, то исключительно в виде фарса. Из задуманного Андреем Старицким предприятия получился один пшик. К нему примкнула лишь крохотная кучка авантюристов- причем среди них не было ни одного по-настоящему богатого и влиятельного человека. Мало того, его собственные люди стали потихоньку разбегаться, а среди оставшихся возник какой-то заговор. Его взялись расследовать, но очень скоро бросили - потому что в нем, оказалось, княжеские люди замешаны чуть ли не поголовно.

Андрей стал посылать гонцов в близлежащий Новгород, требуя выступить на его стороне - а он, мол, вернет все старые новгородские вольности. Новгородцы эти грамотки проигнорировали, да вдобавок по настоянию архиепископа Макария (будущего московского митрополита и активного сподвижника Ивана Грозного) начали укреплять городские стены на случай, если мятежный князь вздумает город штурмовать.

Одним словом, получалась не смута, а сущая комедия… Тут как раз показалась конница под командованием Ива на Оболенского, связываться с которым из-за его всем известной репутации толкового вояки мало кто рискнул бы. Андрей и не рискнул. Он поспешил сдаться, тем более что Оболенский от имени правительницы дал клятву, что ничего плохого беглецу не сделают.

В Москве, однако, все обернулось иначе. Елена принародно устроила фавориту разнос за то, что он необдуманно давал клятвы, на которые по своему положению не имел никакого права. («Я не имею права подписывать подобные исторические документы», - кричал в аналогичном случае управдом Бунша). Очень может быть, что это ока-залось лишь грамотно разыгранным спектаклем. Как бы там ни было, тридцать сторонников князя Андрея по заговору живописно развесили вдоль дороги на Новгород, его бояр бросили в темницу и его самого тоже. В темнице он через полгода и помер. Претендентов на трон вроде бы не осталось - во всяком случае явных.

А тут под раздачу угодил и князь Михайла Глинский. Старому авантюристу и интригану, полное впечатление, отказало чутье. Он явился к племяннице и на правах ближайшего родственника закатил вдохновенную речь касаемо ее морального облика: дескать, Еленушка, нельзя же так откровенно крутить амуры черт-те с кем на глазах у возмущенной общественности! Да и с боярами следует обращаться деликатнее, не стоит их лишать свободы, словно каких-то простолюдинов… В общем, проявил себя нешуточным борцом за гуманизм и женское целомудрие.

Уж собственную-то племянницу, в которой кипела та же буйная татарская кровушка Глинских, следовало бы знать… Елена, не дослушав высокоморальных речей, крикнула стражу - и дядя Миша оказался за решеткой так быстро, что удивиться не успел. Чтобы ему не тяжело было привыкать к новым местам, его определили в ту же камеру, где он тянул прежний срок. Живым он оттуда уже не вышел - через месяц отдал богу душу. Злословили потом, что его ослепили и запытали насмерть по приказу Оболенского, но данные эти сомнительные. Достоверно известно лишь, что бывшего искателя приключений сначала похоронили у захолустной церквушки за Неглинной, но потом все же перевезли гроб в Троицкий монастырь - как-никак государев двоюродный дед, лежать должен в престижном месте…

Пятилетнее правление Елены Глинской, право же, не самый худший период в истории России. Начнем с того, что ей удалось обеспечить государству прочный мир на все это время. Когда на Русь вторглось литовское войско, русские отряды под командованием Ивана Оболенского остановили неприятеля и перешли в контратаку, вторглись в Литву и в сжатые сроки вышли к ее столице Вильно. Переполох был такой, что Литва моментально согласилась на переговоры и заключила мир. Точно так же, сочетанием военных к дипломатических методов, Елена сумела утихомирить казанских и крымских татар.

После этого она развернула обширную программу строительства - причем не за счет казны, а, как говорится, с привлечением средств населения, и не простонародья - правительница одной ей известными средствами убедила и боярство, и высшее духовенство растрясти свои немаленькие кубышки и выделить деньги на государственное дело. Этот «чрезвычайный налог» не миновал ни новгородского митрополита Макария, ни даже главу русской церкви Даниила. С духовенства собрали еще и деньги на выкуп у татар русских пленников. Оценивать такие действия следует только положительно: как-никак деньги требовали не на пьянки и маскарады, а на очень серьезные дела.

В рамках той программы были построены в Москве каменные укрепления Китай-города (то, что замышлял еще Василий), восстановлены сгоревшие городские стены в Ярославле, Торжке, Владимире, Перми, построены стены гам, где их не было вообще, - в Буйгороде, Устюге, Ба-лахне, усилены укрепления в Новгороде (в те беспокойные времена такие меры были самыми что ни на есть необходимыми). На западных рубежах построили несколько новых городов: Заволочье, Велиж и другие.

Как раз при Елене привели в порядок русскую монетную систему, пришедшую в крайнее расстройство: фальшивых и легковесных, облегченных денег расплодилось несметное количество. Как ни заливали уличенным злоумышленникам в глотку расплавленное олово, других это не останавливало…

Именно Елене Глинской мы обязаны появлением на свет копейки. До этого в ходу были монеты, на которых чеканился всадник с мечом (саблей), они так и назывались- «сабляницы». Елена выпустила в обращение деньги нового образца, где всадник был уже вооружен копьем. Очень скоро их стали называть, как легко догадаться, копейками…

И наконец, Елена покусилась на прежние привилегии родовитого боярства - допустила в боярскую думу кое-кого из «детей боярских» («дети боярские» - это не отпрыски боярина, как кто-то может подумать, а отдельное сословие лиц благородного звания, повыше простого дворянина, но пониже боярина).

Ее и до того откровенно недолюбливали бояре (инородка, развратница, сама дерзает править!), а теперь и вовсе налились злобой. Но что они могли поделать? Елена власть в руках держала прочно, царь Иван был слишком мал, чтобы на него воздействовать - да вдобавок относился к Оболенскому с нескрываемой симпатией… Оставалось шипеть по углам.

Судя по сохранившимся свидетельствам, Елена и Оболенский были абсолютно уверены в своей силе и своем будущем и держались, как законная семейная пара, не соблюдая строго тогдашнего этикета: на богослужении стояли рядом, ездили в одной карете, в поездках ночевали в одной горнице.

И тут, очень похоже, кто-то вспомнил об обстоятельствах безвременного ухода из жизни Дмитрия Шемяки…

3 апреля 1538 г. Елена Глинская, которой не было и тридцати, внезапно умерла без видимых причин. О том, что она до этого чем-то серьезно болела, нигде не сообщается. Вообще летописи, все без исключения, о ее кончине толкуют глухо и невнятно…

Слишком многие в то время были уверены, что ее отравили. В этом, например, нисколько не сомневался австрийский посол Сигизмунд Герберштейн, чьи «Записки» до сих пор считаются одним из ценнейших свидетельств о той эпохе. Славянин по происхождению, он владел русским языком и знакомства в Москве имел обширнейшие…

Предельно подозрительны обстоятельства даже не самой смерти - погребения. Елена, как достоверно известно из летописей, умерла в два часа дня, а похоронили ее в тот же вечер. Такая поспешность полностью соответствует исламской традиции, но абсолютно противоречит православной, вообще христианской. Поневоле начинаешь подозревать, что отравители всерьез опасались видимых последствий - скорого появления на теле следов отравления. Других объяснений попросту не имеется. Как бы к Елене ни относились бояре, она была законной супругой покойного великого князя, матерью юного царя, православной христианкой. Отчего же ее в этом случае поторопились похоронить с небывалой ни прежде, ни после в российской истории быстротой? Никто еще на этот вопрос внятно не ответил…

Легко представить, что бояре выступали гоголем, а довольных улыбок не скрывали вовсе. В нашем распоряжении есть воспоминания очевидца, своими глазами наблюдавшего в тот день сиявшие радостью боярские физиономии. Зовут его Иван Васильевич, прозвище - Грозный: «Михайло Тучков при кончине нашей матери, великой царицы Елены, сказал про нее много надменных слов нашему дьяку Елизару Цыплятеву…»

Ивану в день похорон матери было восемь лет - достаточно зрелый возраст, чтобы запоминать и осознавать происходящее вокруг…

На похоронах плакали только двое, обнявши друг друга, - малолетний великий князь Иван Васильевич и князь Иван Оболенский. Второму пришлось еще хуже: кроме скорби, он прекрасно понимал, что больше на этом свете не жилец…

Так оно и оказалось. Уже 9 апреля его схватили, как выражаются иные авторы, «арестовали», но это совершенно неподходящее определение: арест подразумевает нарушение закона, а Иван Оболенский согласно тогдашним писаным законам не совершил ровным счетом ничего, заслуживающего ареста. Да и уличить его в нарушении каких бы то ни было законов было бы крайне затруднительно. Так что его именно схватили самым беззаконным образом. И через месяц он умер в тюрьме - по некоторым свидетельствам, в той же «шляпе железной», что Андрей Старицкий. Его сестру, няньку малолетнего Ивана, Аграфену Челяднину, всего лишь сослали в Каргополь, где постригли в монахини, - гуманнейшими людьми были бояре, могли ведь и ножиком по горлу полоснуть…

Таким образом, восьмилетний Иван Васильевич остался не только круглым сиротой - он остался один посреди людей, даже не пытавшихся притворяться, что испытывают к нему подобие симпатии. Нянька Аграфена и Оболенский, насколько можно судить, были единственными, кто к мальчику относился приязненно.

Попытайтесь себе это представить: огромный нескладный дворец, в котором только что проводивший мать на кладбище восьмилетний мальчик, юридически правитель всея Руси, а фактически залитый слезами ребенок, остался совершенно один. Вокруг, конечно, имеется немало всякой шушеры - от слуг до бояр, - но нет ни одного дружески расположенного человека. Гаснут последние свечи, ночь и тишина… Вам не зябко? Мне - зябко…

Ох, и покажет он вам всем потом, волки позорные!

Апрель 1538 г. В мире все идет, в общем, как обычно: умерла очередная жена английского Генриха VIII (своей смертью, счастливица, что не всякой жене Генриха удавалось), и его величество, малость погоревав для приличия, подыскивает себе новую невесту. Мартин Лютер сочиняет «Шмалькальденские статьи» и «Письмо против соблюдения субботы» (поверьте на слово, скучнейшее чтение). Великий ювелир и скульптор Бенвенуто Челлини сидит в римской тюрьме за очередные художества - он, конечно, великий мастер, но регулярно впутывается во всевозможные неприятности (впрочем, на сей раз он никого не убил, чего нет, того нет).

В мире все, в общем, как обычно. О случившихся в Москве изменениях еще мало кто знает за пределами великого княжества. В Кремле по лестницам-переходам слышится радостное сопение и довольное урчание: это бояре, надсаживаясь, волокут кое-как поделенную государственную казну - серебряные ковши, золотые тарелки и кубки, драгоценные меха и прочую благодать.

Ага, вот именно. Первое, что сделали после заключения в тюрьму Оболенского воспрянувшие бояре с Василием и Иваном Шуйскими во главе - дочиста разграбили великокняжескую казну. Не под покровом ночи, а средь бела дня, на глазах у восьмилетнего Ивана (помянутый Тучков принимал в этом самое активное участие). Вот так, весело и непринужденно, чуть ли не с песнями. По-видимому, они полагали, что малолетний князь никогда не вырастет - или все забудет по детскому легкомыслию.

А Иван-то и не забыл… Ничегошеньки.

Но его злобе еще очень долго оставаться бессильной. В Великом княжестве Московском начинается боярское правление - веселое (как для кого), разгульное, совершенно беззастенчивое, не соблюдающее даже минимум приличий или имеющихся писаных законов…

Глава пятая

ТАНЦЫ С ВОЛКАМИ

Название выбрано не случайно: много лет жизнь малолетнего великого князя Ивана напоминала историю о Маугли - с той только разницей, что Маугли все звери (за исключением Шерхана и его шестерки Табаки) любили, берегли и не давали в обиду. А Ивана окружало сплошное зверье, настроенное к нему если не враждебно, то уж откровенно хамски…

Итак, бояре победили, перехватали не только князя Оболенского, но и всех близких к Елене людей, растаскали меха, золотую и серебряную посуду из казны. Посуду они потом переплавили, сделали для себя новую и на ней, как упоминает летописец, предусмотрительно написали имена своих отцов и дедов: «Да вы что, это ж фамильное золото-серебро!»

Очень быстро, не утруждая себя даже пародией на судебное разбирательство, отрубили голову дьяку Мишурину - чересчур был близок к «прежнему руководству», чересчур популярен на Москве, вот его и ликвидировали самым мафиозным образом профилактики ради.

Потом самым беззастенчивым образом согнали с места главу русской церкви митрополита Даниила - царедворца умного и искушенного, пользовавшегося доверием еще Василия (коему он помог законопатить в монастырь Соломонию). Официально Даниила обвиняли в «сребролюбии», в том, что держит беззаконно людей в цепях и «умучивает их пытками» - и тому подобных прегрешениях. Самое интересное, что большая часть этих обвинений, а то и все сразу, могла оказаться чистейшей правдой, - крупные церковные иерархи той поры, что в православии, что в католичестве, мало чем отличались от бояр, герцогов и прочих стоящих над законом магнатов.

Но, разумеется, скинули митрополита не за реальные грехи, а за то, что был сторонником клана бояр Бельских - главного соперника клана вставших у руля бояр Шуйских (потомков бывших суздальских удельных князей). На место Даниила волевым решением поставили настоятеля Троице-Сергиева монастыря Иоасафа, рассудив, что он, попав из грязи в князи, будет помнить, кому обязан (позже оказалось - просчитались).

В некоторых книгах можно встретить утверждение, будто сама по себе Елена ничего не решала и не придумывала, а была просто марионеткой, которую дергали за ниточки приближенные, - бояре, мол, все реформы задумывали и в жизнь проводили, а Елена только одобряла милостивым наклонением головы по ограниченности своей.

Это, конечно, вздор, скорее всего сочиненный теми, кто не в силах представить во главе страны женщину, - как будто женщины шестнадцатого века были глупее нынешних… Если Елена была марионеткой, зачем понадобилось ее травить? Зачем угробили Оболенского и Мишурина? Глупенькую марионетку как раз полезнее было беречь и лелеять, как зеницу ока…

Очень скоро после смерти Елены и прихода к власти клана Шуйских российская парламентская жизнь предельно обострилась. Дело в том, что Шуйские, решив показать себя борцами с перегибами, выпустили из тюрем «жертв культа личности Елены Глинской и организатopa незаконных репрессий Оболенского». И малость недосмотрели - в общем потоке реабилитированных на свободе оказался князь Иван Бельский, глава одноименного клана. Как ему по породе и полагалось, он расположился в боярской думе - и началось… Что бы ни предлагали Шуйские, пусть даже юридическое признание того несомненного факта, что солнце утром всходит, а вечером заходит, с лавок оппозиции раздавался бас Бельского:

– А наша фракция против!

Его сторонники одобрительно галдели и казали Шуйским ядреные кукиши. Быть может, именно это и ускорило кончину одного из главарей Шуйских, Василия. Но оставшиеся в живых члены семьи исполнились к Бельскому лютой злобой: его, как человека, с зоны вывели, а он, неблагодарный, оппозицию изображает, как будто тут ему

Англия…

И показали Бельскому, что тут не Англия, - отправили в тюрьму. «Фракцию» разогнали, кому отрубили голову, кого отправили в ссылку (излишне добавлять, что все эти свершения были в полном противоречии с действовавшими тогда законами, но на черта Шуйским законы, если у них власть?)

Маленький Иван обитал где-то в стороне от всего этого безобразия, на которое повлиять все равно не мог. Как он сам вспоминал позже, кормили его кое-как, а одевали в обноски. Нет причин этому не верить, зная Шуйских. На публике, во время торжественных церемоний, с маленьким «повелителем» обращались не просто уважительно, а откровенно раболепно - но вот подальше от людских глаз уже не стеснялись. Грозный вспоминал: они с младшим братом играют на полу, а Иван Шуйский, развалясь на лавке, еще и на постель покойного великого князя ногу в сапоге закинул…

Вообще-то вся эта боярская кодла вряд ли постеснялась бы отправить мальчишку следом за матерью - но он все же остался в живых. Как считают историки, исключительно оттого, что слишком уж много участников было в игре, слишком много народу могло бы претендовать на опустевший престол. И власть имущие попросту испугались кровавой анархии…

Бояре выжимали страну досуха, как тряпку. Во-первых, как легко догадаться, правящий клан полностью замкнул на себя сбор налогов - а уж сколько попадало в казну, догадаться нетрудно. Во-вторых, в руках правящей клики оказались пушные промыслы, а по тем временам они приносили такой же доход, как нынче нефтяные скважины и золотые прииски, - пушнина была доходнейшей статьей русского экспорта. К тому времени на добычу пушного зверя уже выдавали самые настоящие лицензии (хотя звались они, конечно, по-другому), вот Шуйские и подгребли это доходное дело под себя. Да мало ли было источников дохода - дань серебром, которую новгородцы собирали с племен Заполярья, чужие земли, которые можно отобрать, судебные решения, за которые можно взять бакшиш…

Мальчик подрастал!

Тем временем митрополит Иоасаф, осмотревшись и обжившись в стольном граде Москве, решил, что пора ему по примеру предшественников заняться большой политикой… Именно он подсунул на подпись десятилетнему Ивану указ об освобождении Ивана Бельского. Великий князь его тут же подписал - надо полагать, с большим удовольствием, поскольку прекрасно понимал, что речь идет о враге Шуйских, а Шуйские его уже достали…

Вот тут уж деться было некуда: коли существует подписанный указ… Бельского пришлось выпустить. Он, естественно, с головой окунулся в политику - перечил Шуйским в боярской думе, да вдобавок взял моду вместе с Иоасафом запираться с мальчишкой-царем и о чем-то долго шушукаться, после чего всякий раз следовал очередной указ и на свободе оказывались очередные враги Шуйского (и, соответственно, сторонники Бельского). В конце концов главного Шуйского, Ивана, вообще освободили от всех занимаемых должностей и вышибли из Москвы, отправив на границу с Казанским ханством проверять, хорошо ли вспахана контрольно-следовая полоса.

Вскоре Шуйские уже открыто учинили самый настоящий государственный переворот. Беспредел даже по тогдашним меркам был выдающийся: в начале января 1542 г. в Москву ночью ворвались триста человек дворянской конницы под предводительством «пограничника» Ивана Шуйского. Стали хватать сторонников Бельского, начав, естественно, с него самого. Кое-кто из преследуемых пытался укрыться в Кремле, в покоях Ивана, простодушно полагая, что уж там-то их хватать побоятся. Не побоялись. Митрополит Иоасаф, за которым тоже гнались, за три часа до рассвета вбежал в спальню Ивана - но и туда за ним вломились люди Шуйских, на глазах у проснувшегося мальчишки схватили и выволокли…

Бельского отправили поначалу в ссылку. Потом спохватились, что гуманизм получается вовсе уж неуместный, и отправили следом трех надежных ребят, которые, вернувшись, объявили, что аккурат на их глазах Бельский отравился грибами (а синяки, понятно, произошли от того, что грибы князь ни в какую есть не хотел). Иоасафа, как лицо духовное, зарезать все же не посмели - но должности лишили и, как водится, загнали в отдаленный монастырь.

В поисках нового митрополита, без которого приличной державе жить как-то и неудобно, обратили внимание на новгородского митрополита Макария - его-то Иван Шуйский и назначил на вакантную должность. Ну что ты скажешь! Роковым образом не везло Шуйским с назначенными ими же митрополитами! Но не будем забегать вперед…

Мальчик рос… Честно говоря, мне искренне непонятно, почему Шуйские вели себя, как последние идиоты. Они что же, полагали, что мальчишка, когда подрастет, все забудет? Что он вырастет робким и слабым? Не понимали, что дети имеют привычку взрослеть?

Умный и дальновидный человек в подобных ситуациях всегда просчитывает на несколько шагов вперед - но Шуйские, похоже, зарвались и обнаглели настолько, что оказались не способны к минимальнейшему анализу и предвидению…

В сентябре 1543 г. они учинили очередное непотребство. Иван к тому времени приблизил к себе боярина Федора Семеновича Воронцова, что клану весьма не нравилось, так как несло в себе опасные последствия. И вот прямо на заседании боярской думы (!), в присутствии митрополита Макария и великого князя (!!) на Воронцова набросилась целая кодла: глава думы Андрей Шуйский, его братовья Иван с Федором и еще четверо отморозков. Воронцова избили, вытащили в коридор и всерьез взялись за засапожные ножи, намереваясь прямо здесь и зарезать, не передоверяя это палачам. Иван послал митрополита просить (!!!), чтобы Воронцова хотя бы не убивали… Дальше вроде бы и ехать некуда: царь и великий князь всея Руси через митрополита просит разгулявшихся бояр, чтобы они не убивали его приближенного… Это уже даже не беспредел, что что-то другое, названия не имеющее. Ну некуда дальше ехать!

Воронцова удалось отстоять - то есть его не зарезали, а всего-навсего отправили в ссылку. Правда, пока митрополит за него душевно просил от царского имени, кто-то из бояр шутки ради разодрал на нем мантию наступил на полу и толкнул в спину. Всем было очень несело.

Иван, ничем не выказывая своего отношения к происходящему, отправился на богомолье и в разъездах по монастырям провел три недели. В ноябре он вернулся в Москву. Еще с месяц стояла тишина, Шуйские и их сторонники по старой привычке расхаживали гоголем, совершенно не чуя беды…

А 29 декабря того же 1543 г. (дата историей зафиксирована точно) мальчишка нанес наконец удар. Только это уже был, пожалуй, и не затюканный мальчишка, и даже не Иван Васильевич - а именно что Грозный.

То, о чем я сейчас расскажу, лично мне крайне напомнило житейский эпизод из собственного прошлого. Держал я как-то кавказца. И ему, пока он был щенком, проходу не давал соседский ротвейлер - кусал чувствительно, валял, как хотел, затюкал, одним словом. Хозяин у него оказался дурной, под стать собаке, и на все мои протесты реагировал одинаково: с идиотской улыбкой тянул:

– Пусть собачки сами разберутся…

А потом кавказику исполнилось одиннадцать месяцев. И когда этот ублюдочный ротвейлер на него в очередной раз кинулся, кавказик его вдруг сгреб за глотку, свалил и добросовестно попытался придушить. Это у него по молодости не получилось, но за все прошлое он рассчитался качественно: снег вокруг метра на три был в крови и шерсти, ротвейлер уже и барахтаться-то перестал, а я, надежно зафиксировав стонущего хозяина, ласково ему внушал:

– Пусть собачки сами разберутся…

Остаток жизни этот ротвейлер провел на положении лагерного педераста: сначала, высунувшись из подъезда, долго изучал окрестности, потом опрометью вылетал, быстренько справлял нужду и летел домой. Иногда успевал, иногда нет - и подросший кавказец, перехвативши его на полдороге, радостно начинал сеанс стрижки, бритья и массажа…

Примерно то же самое случилось и с Иваном - кавказик подрос, а бояре-то проморгали!

Произошло все, можно сказать, стремительно: посреди заседания боярской думы вдруг раздался нарочито громкий топот сапог, и в зал, где в присутствии царя заседало благородное собрание, ввалилась целая орава царских псарей:

стуча подошвами, перемигиваясь, нехорошо ухмыляясь. Все, кроме тринадцатилетнего Ивана, остолбенели от такого вопиющего нарушения этикета. Царь же, нисколько не удивляясь, показал на князя Андрея Шуйского и распорядился:

– Взять!

Псари главу боярской думы сграбастали моментально. Народ этот был жилистый, суровый и нисколечко не сентиментальный: на царской псарне содержались не болонки и даже не борзые, а крайне серьезные песики, с которыми ходили на медведя, лося и дикого кабана. Соответственно, и те, кто о них заботился, комплектовались не из прекраснодушных интеллигентов, вообще не из хлюпиков…

Царь распорядился:

– В тюрьму его!

Псари повели Шуйского в тюрьму, но как-то так само собой получилось, что - не довели. Где-то неподалеку, под забором, взяли в ножи. Труп бросили там же и разошлись, насвистывая что-то из тогдашних шлягеров и нисколечко не скрываясь…

Некоторые авторы утверждают, что приказ на ликвидацию псарям дал сам Иван. Позвольте не согласиться. Думается мне, что даже в ту жестокую пору, когда зверствами было никого не удивить, тринадцатилетний парнишка (пусть и почти взрослый по меркам того времени) был не настолько черств душой и готов убивать, чтобы преспокойно отдать соответствующий приказ. Такие вещи, знаете ли, требуют особого состояния души это вам подтвердит любой воевавший человек, если нам удастся разговорить его и узнать, как он положил своего первого… В общем, вряд ли Иван был внутренне готов отдавать такие приказы - даже учитывая, сколько ему пришлось пережить. То ли, что гораздо правдоподобнее, за подобным исходом стоял кто-то другой, более опытный и решительный, то ли - а почему бы и нет? - псари Шуйского прикончили по собственной инициативе. В конце концов клан Шуйских насолил к тому времени всем и каждому…

Еще несколько бояр, в том числе и Федор Шуйский, разлетелись из Москвы в ссылку прямо-таки со сверхзвуковой скоростью. Что-то случилось и с тем самым боярином Тучковым, который на похоронах Елены Глинской употреблял в ее адрес какие-то неподобающие слова. Что именно, так и останется неизвестным. Тучков с того дня попросту пропал из русской истории и никогда более на ее скрижалях не объявлялся.

Вырос кавказец, господа…

Летопись констатирует: «И от тех мест начали бояре от государя страх имети и послушание». А как еще было им втолковать, что они обнаглели до последней степени?

Отвлечемся, дабы порассуждать о скучной юриспруденции.

Иные прекраснодушные либералы - сам читал - именуют этот поступок Грозного «вопиющим беззаконием», «произволом» и прочими ужасными словесами. Ну что ж, давайте разберемся…

Парадокс в том, что никакого беззакония не было. Не было, и все тут!

Беззаконие и произвол - это нарушение закона. А если закона нет? Если закона нет, нет и нарушения закона. Нравится это кому-то или нет, но именно такие, ничуть не эмоциональные формулировки и составляют основу юриспруденции.

В свое время в США пришлось, скрепя сердце и скрипя зубами, выпустить на свободу шайку стопроцентно изобличенных фальшивомонетчиков. Поскольку тогдашний закон был сформулирован не лучшим образом, без учета возможного технического прогресса и звучал примерно следующим образом: «Наказанию подлежит каждый, кто подделывает бумажные деньги, золотую, серебряную и медную монету…»

А те, кто оказался за решеткой, подделывали никелевую. То есть совершали деяние, конечно же, преступное - но закон наказания за это деяние как раз не предусматривал. Американцы справедливо рассудили, что превыше всего буква закона. Мазуриков выпустили, а закон срочно изменили, прописав в нем, что отныне наказанию подлежит всякий, кто возьмется подделывать имеющие в США хождение деньги. Любые. Всякие. Будь они хоть из банановой шкурки…

Так вот, Иван никаких законов великого княжества Московского не нарушал.

Будь он английским королем Иоанном - безусловно, нарушил бы не то что закон, а Великую хартию вольностей. Где черным по белому стояло: «Ни один свободный человек не будет арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или каким-либо иным способом обездолен, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных его (его пэров) и по закону страны».

Английские короли в таких случаях поступали чуточку иначе - повинуясь закону, собирали двенадцать равных но положению (то есть, в данном случае, пэров - английских бояр), и те, как правило, прекрасно соображая, что требует от них венценосец, давали согласие. После чего бедолаге (как это было с пэрами Норфолком и Сэрреем в царствование Генриха VIII) быстренько оттяпывали голову. И король добивался своего, и закон не был нарушен…

Примерно то же самое имело бы место во Франции, в Дании, а также где-либо еще. Но в России, повторяю, попросту не было тогда закона, который Иван нарушил бы, своей волей арестовав Шуйского. К слову сказать, боярская дума, которую Шуйский возглавлял, опять-таки не предусматривалась никакими писаными законами. И главенство Шуйского в думе никакими законами не подкреплялось. Такая вот юридическая ситуация.

Повторяю, многие области русской жизни регулировались не писаными законами, а обычаями отцов и дедов. Грубо говоря, «понятиями». По этим понятиям бояре много лет творили самый настоящий беспредел. А потом Иван обратил против них их же оружие, те самые понятия. Только и всего. Упрекать тут нужно не его, а тех, кто гораздо раньше не озаботился ввести на Руси писаные законы… Так-то.

Когда через два года некий Бутурлин изрек что-то совершенно неподобающее (что именно, сегодня уже не доискаться), ему по царскому приказу принародно отрезали язык, а еще нескольких представителей знати отправили в ссылку. И снова бояре утерлись. Мальчишка вырос…

Правда, это еще не означает, что они успокоились. В ближайшее время произойдут два крайне загадочных инцидента (впрочем, второе событие трудновато назвать «инцидентом») - коломенская стычка летом 1546 г. и московский бунт июня 1547 г. Что хотите со мной делайте, но я убежден: это были если не попытки убийства, то по крайней мере стремление проверить молодого царя на прочность…

Сначала, как и следует из хронологии, о Коломне. Поступили сведения, что возможен набег крымских татар - и войско, к которому присоединился и юный царь, встало лагерем на берегу Оки (сведения оказались ложными, но не в том дело).

Именно там, в военном лагере, к царю нагрянула депутация из пятидесяти новгородских пищальников. Пищаль, если кто запамятовал, - это тогдашнее ружье. Заряжать долго, порох поджигается горящим фитилем - но пуля тяжеленная, в несколько раз крупнее нынешних, и на сотне шагов валит надежно, а уж с близкого расстояния…

Так вот, пищальники явились на поклон, все поголовно вооруженные «орудиями производства». Какая-то у них была к царю челобитная, так они сами говорили. Чем-то их там обидела местная администрация, вот и явились искать правды.

Иван допускать к себе правдоискателей не велел - учитывая их количество и вооружение, совершенно правильно: кто знает, что у них на уме? Пищальники оказались нахальными и стали прорываться к государю силой. Охрана Грозного, как ей и полагалось, вступила в бой. Именно в бой: с той и с другой стороны загремели пищали, зазвенели сабли, и у охраны, и у челобитчиков оказалось по пять-шесть убитых, не считая раненых. Телохранители Грозного повели кавалькаду в объезд - потому что на дороге продолжалось настоящее сражение…

Интересный инцидент. И далеко не столь пустячный, каким может представиться. Странновато выглядят «мирные челобитчики», собравшиеся рассказывать о своих обидах с боевым оружием на плече - особенно учитывая, что стволов аж пятьдесят. Попробуем перенести эту историю в день сегодняшний (страна, право же, несущественна).

«Сегодня, во время посещения президентом воинской части №… вооруженные автоматами десантники в количестве пятидесяти человек пытались передать ему жалобу на действия командования военным округом. Когда президент отказался их выслушать, они вступили в перестрелку с охраной. С обеих сторон имеются убитые и раненые».

Как звучит? В таких условиях даже самая нерасторопная и ленивая секретная служба моментально начнет расследование. Потому что за подобными «челобитными» может скрываться что угодно - покушение, попытка переворота…

Иван так и поступил. К самим пищальникам никаких репрессий не применялось. Зато «ближний дьяк» Василии Захаров-Гнильев немедленно произвел на Москве расследование - и быстро установил, что пищальников подучили с неизвестным целями бояре Иван Кубенский, Федор и Василий Воронцовы, Иван Федоров.

Часто можно встретить утверждение, что дело это - липовое и всех причастных к нему оклеветали самым беззастенчивым образом, ну а царь, уже в юные годы отличавшийся жестокостью, подмахнул приговор, не особенно и разбираясь.

Против этого свидетельствует странная избирательность последовавших репрессий. Кубенского и обоих Воронцовых казнили, Федорова отправили в ссылку, а пищальникам так ничего вообще и не сделали. Между тем «тиранство» выглядит совершенно иначе: если бы Грозный захотел потешить свою кровавую натуру, он непременно покарал бы всех одинаково. Но этого-то как раз и не произошло! Как сообщают документы того времени, Федоров получил послабление потому, что «против государя» не шел. А другие, выходит, замышляли что-то именно против государя?

Темное дело, в общем. Особенно если учитывать, что в подобной заварушке (если бы не грамотные действия охраны) пулю мог ненароком схлопотать и сам царь - и разбирайся потом, из чьей пищали она прилетела, особенно если учесть, что сегодняшних методов баллистической экспертизы тогда, конечно, и в проекте не было…

В общем, все это очень похоже на заранее обдуманное покушение - по крайней мере и эта версия имеет право на существование.

Между прочим, в этой истории Грозный как раз проявил гуманность, западноевропейскому писаному правосудию решительно не свойственную. На Западе в подобной ситуации вздернули бы всех до единого. В Англии подобные «челобитные» подпадали под статью «великая измена» или «умышление смерти короля». Или, при особо благоприятном исходе дела, «незаконное сборище с целью учинения беспорядков», «сговор двух или более лиц с противозаконными намерениями» - что опять-таки считалось «изменой», преступлением против государственной безопасности…

Кстати, в Англии под ту же самую «великую измену» версталось даже вступление постороннего лица в интимные отношения с королевой, незамужней старшей принцессой, женой старшего королевского сына-наследника. Даже если кто-то из упомянутых дам сам впустил бы любовника, для того дело все равно обернулось бы обвинением в «изнасиловании»…

Во Франции подобное подпадало под формулировку «оскорбление величества» - самое тяжкое преступление по тогдашним законам, а во Франции, кстати, за некоторые особо тяжкие политические преступления ответственность нес не только сам виновник, но и члены его профессиональной корпорации, члены семьи… Во Франции, наконец, в аналогичной ситуации перед судом предстали бы не только оставшиеся в живых пищальники, но и трупы погибших: согласно тамошним законам, наряду с живыми уголовной ответственности подвергались и трупы преступников (а также животные и предметы, явившиеся причиной смерти человека).

Один печальный пример (из множества). Гораздо позже описываемых событий, в 1687 г. некий пятнадцатилетний ученик портного по имени Жан Эре по дурости ляпнул на публике: он так нуждается в деньгах, что за звонкую монету готов и короля убить. У нас, на Руси, он и кнутом по заднице не получил бы - дали б подзатыльник и посоветовали сначала думать, а потом болтать. Во Франции же беднягу моментально арестовали и в обход всех и всяческих законов, без суда упрятали «на вечные времена» в знаменитую крепость Пиньероль, ту самую, где обитала загадочная Железная Маска… Так его след и потерялся во французских тюрьмах.

Теперь - вторая история. 21 июня 1547 г. в Москве вспыхнул жуткий пожар, по оценкам живших в то время самый страшный со времен основания Москвы. Выгорел даже Кремль, сгорела большая часть Китай-города, вся западная сторона Москвы, много церквей и монастырей, взорвался порох в одной из крепостных башен, разметав ее… Едва спасли митрополита Макария. Общее число погибших составляло около двух тысяч, а согласно некоторым источникам - даже около четырех. Как вспоминали уцелевшие, из пылающих мастерских потоком текла расплавившаяся медь…

Тут же поползли слухи, что это не случайность, а поджог. Власти начали расследование, было выявлено немалое число «поджигателей», которые во всем повинились - правда, под пыткой, так что нельзя говорить с уверенностью, как обстояло дело.

Гораздо интереснее другое. То, что после пожара началось. Было проведено еще одно расследование, оформленное странновато даже по меркам того времени. Бояре собрали народ на одной из площадей и стали спрашивать: не знает ли кто, отчего сгорела столица?

Из рядов «электората» раздались подозрительно слаженные крики, что все дело тут в колдовстве. Мол, некие чародеи «вынимали сердца человеческие», вымачивали их в воде, а потом разъезжали по городу, кропили этой водой повсюду, и там, куда попадали капли, разгорался огонь.

И тут же раздались еще более слаженные вопли, точно называвшие «чародеев» по имени, фамилии и отчеству: княгиня Анна Глинская, родная бабушка царя, Юрий Глинский, родной дядя царя - и все прочие Глинские, сколько их ни есть. Вопли перерастали в призыв: бей колдунов, ребята!

В задних рядах «электората» маячили известные всей Москве рожи: боярин Скопин-Шуйский (вновь эта семейка), боярин Челяднин, протопоп Бармин и еще несколько субъектов из того же клана… Интересно, что горячим сторонником гипотезы о «чародеях» был уже знакомый нам Иван Федоров, проходивший всего год назад по «коломенскому инциденту» и уже вернувшийся из недолгой ссылки. Не сиделось ему спокойно, понимаете ли…

После того как прозвучали конкретные фамилии и конкретные призывы, бояре, затеявшие столь странное «следствие», с невинным видом отошли в сторонку, не приняв ровным счетом никаких мер к успокоению толпы.

Толпа взревела. Кто-то (опять-таки оставшийся анонимным) стал кричать, что здесь как раз присутствует поминавшийся только что князь Юрий Глинский, чародей проклятый…

Глинский кинулся в Успенский собор, рассчитывая, что его в церкви не тронут, но толпа ворвалась следом, убила князя, труп выволокли на площадь, да там и бросили…

После этого началась вакханалия - три дня разгула толпы, который никто из находившихся в Москве бояр и не думал прекращать. Разграбили дом убитого и жилища других Глинских, перебили всех холопов Глинских, какие подвернулись под руку. Сгоряча порешили и нескольких совершенно посторонних людей - «детей боярских из Северской земли», которых кто-то назвал приближенными Глинского, а разъяренная толпа документов с пропиской проверять не стала…

Кто-то весьма оперативно пустил слух, что уцелевшие Глинские спрятались в подмосковном имении царя Воробьеве, где он с молодой женой (Иван как раз женился) обитает после пожара. Толпа кинулась в Воробьево, серьезно вооружившись щитами и тогдашними боевыми копь ями. От царя потребовали выдать его бабку и всех прочих Глинских.

Иные источники сообщают, что молодой царь вступил в переговоры с мятежниками и сумел как-то их успокоить. Чересчур благостная картинка, чтобы в нее поверить, - не тот был у Грозного норов, да и заведенную толпу унять вряд ли удалось бы простым словесным увещеванием. Гораздо правдоподобнее другие сведения - пищальники из охраны Грозного шарахнули по толпе залпом, мятежники разбежались, их еще долго ловили и казнили…

Эта история выглядит опять-таки крайне подозрительно-в той ее части, где речь идет о «стихийном возмущении народа». Гораздо больше похоже на то, что кто-то старательно и скрупулезно это якобы стихийное возмущение подготовил: примеров предостаточно, и не только в отечественной истории. И весьма странное поведение бояр, устроивших это идиотское «следствие» типа митинга, и мельтешение рядом близких к Шуйским людей… да, наконец, и то, что происходящее, полное впечатление, было тщательным образом срежиссировано. Ведь кто-то, уточню, должен был раздать направившимся в Воробьево щиты и копья армейского образца, которые уж никак не могли до того валяться по чуланам московских обывателей…

Сам Грозный до конца жизни был уверен, что заварушку в очередной раз устроили бояре. Возможно, он возводил напраслину на безвинных - а возможно, и нет. Никак нельзя исключать, что это была попытка устранения царя - или, по крайней мере, попытка избавиться от вошедших в силу царских родственников Глинских. Нельзя забывать, что у бояр был большой опыт в организации «стихийных народных возмущений»…

А самое интересное - в начале этого года в Москве определенно что-то произошло. 3 января были казнены совсем молодые люди, сверстники Грозного: князь Дорогобужский (между прочим, пасынок Ивана

Федорова, с завидным постоянством возникавшего на периферии двух вышеописанных событий) и Овчинин-Оболенский (сын покойного Ивана Оболенского).

Даже ненавистники Грозного вынуждены признать, что тогда, в семнадцать лет, он еще не был «кровавым чудовищем». Так что эта казнь (о которой не сохранилось ровным счетом никаких сведений с указанием хотя бы при близительных причин) выглядит крайне загадочно. Должна была быть причина - но мы ее не знаем. Совсем уж интригующим, сдается мне, будет уточнение, что обоим молодым людям снесли головы буквально за несколько дней до торжественного венчания Ивана на царство (церемонии, случившейся впервые в русской истории).

Вроде бы на казни настояли Глинские - но зачем и почему, покрыто совершеннейшим мраком. С уверенностью можно утверждать одно: оба казненных ни в коем случае не были претендентами на трон. Не дотягивали по происхождению. Все остальное - загадка и мрак.

И вот что еще примечательно… Ладно, допустим, что вошедшие в милость у царя Глинские и в самом деле вызвали возмущение москвичей настолько, что те кинулись нерассуждающей толпой истреблять царевых родственников. Однако бояре, несколько лет фактически правившие страной по малолетству царя, своим рвачеством восстановили против себя всех и каждого и уж безусловно успели «подоить» Русь в сто раз почище, чем смогли б Глинские, - вот только против них отчего-то ни разу не было «стихийных возмущений». А стоило только молодому царю начать наводить некоторый порядок - возмущение и возникло…

Словом, история предельно загадочная.

Однако даже если мятеж и в самом деле украдкой разожгли господа бояре, рассчитывая отстранить Глинских от «штурвала», то они в очередной раз крупно пролетели. После московского бунта оставшиеся в живых Глинские действительно все поголовно были Иваном от власти отстранены раз и навсегда. Но и бояре к власти уже не вернулись…

О дальнейших событиях я и расскажу в следующей главе - но сначала придется отступить на год назад. Потому что между «коломенским инцидентом» и московским античародейным бунтом произошли два серьезнейших и для Ивана, и для всей нашей истории события. Я не стал рассказывать о них раньше, чтобы не разрывать главу, но теперь - самое время.

Если женитьба Грозного - событие не столь уж и уникальное (разве что некоторыми своими обстоятельствами), то о венчании на царство государя великого князя Ивана Васильевича следует сказать обратное: событие для того времени самое что ни на есть уникальное. Ничего подобного прежде не случалось. Дед и отец Ивана, напоминаю, время от времени именовали себя «царями» в переписке с иностранными монархами - и дальше этого не шли. Титул был неофициальный.

Но семнадцатилетний Иван изменил ситуацию самым решительным образом…

Глава шестая

САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ

16 января 1547 г., в Успенском соборе, Иван Васильевич был с превеликой торжественностью «венчан на царство» -этот весьма почетный титул, прежде применявшийся к византийским императорам и ханам Золотой Орды, теперь станет наследственным и постоянным. Московская Русь отныне становилась другим государством - не просто «великим княжеством», а чем-то гораздо большим, равным по положению европейским королевствам. Если сравнить страну с отдельным человеком, это было чем-то вроде производства полковника в генералы, то есть переход на качественно иную ступень…

В то же время это была не просто церемония, не просто присвоение более высокого звания. Все обстояло гораздо сложнее. Царь Иван Васильевич становился сакральной, священной фигурой, с этого момента получая самодержавную власть над «обычными» людьми, всеми без исключе ния, от последнего холопа до многочисленных Рюриковичей.

Разумеется, это никак нельзя считать единоличным за мыслом Ивана «сосредоточить в своих руках неограниченную власть».

Венчание на царство было следствием обширной, детально проработанной программы, разработанной церковными деятелями под руководством и при активнейшем участии митрополита Московского и всея Руси Макария.

Вообще Макарий играл огромную роль в царствование Грозного - не зря в своих указах царь не раз поминает «отца нашего Макария».

Согласно теории Макария, русский царь становился своего рода «верховным арбитром», который в силу титула и положения возвышается над всеми своими подданными, которых в случае необходимости имеет право карать, как ему будет угодно. Потому что все остальные - лишь подданные, обязанные повиноваться монарху, обладающему «божественными правами» на власть.

Именно в этой программе, а не в каких-то личных качествах или недостатках Грозного и кроется суть последующих событий, когда на плаху отправлялись самые знатные, когда пылали целые города, уличенные в измене. Иван Грозный правил железной рукой не по собственной крутости, а еще и потому, что с полным на то основанием считал, что он вправе поступать именно так, поскольку получил на то одобрение церкви. Это обстоятельство просто необходимо учитывать - вместо того чтобы с заламыванием рук причитать о «тиранстве». Не было никакого «тиранства». Было теоретическое обоснование именно такой системы власти, концепция, программа, если хотите, идеология…

И уж ни капли не было в этом ни «исконно русского варварства», ни «отсталости». Наоборот, скорее уж Макарий и его коллеги по разработке программы догоняли Европу, от которой изрядно отстали в теоретическом плане. Давным-давно, сотни лет именно «божественным правом» объяснялась харизма, сакральность, обосновывавшие королевскую власть во Франции. Макарий ссылался на легенду о «шапке Мономаха», коронационном головном уборе византийских императоров, якобы врученном ими Владимиру Мономаху (на самом деле эта шапка представляет собой ордынский ханский «венец», разве что увенчанный крестом). Однако во Франции уже много веков существовала легенда, что во времена франкского короля Хлодвига

голубь принес с небес сосуд с божественным миро, которым и совершил миропомазание первого короля, имевшего отныне божественные права, поднимающие его над всеми прочими. Этот сосуд, кстати, хранился во Франции до времен революции - потом какой-то интеллигентствую-щий ублюдок его разбил принародно в знак отказа от прежних «суеверий», но кончил он плохо: сошел с ума и загнал себе пулю в лоб…

Точно так же «божественным правом» обладали и английские короли - и все прочие, без малейшего исключения. Поэтому ни о каком русском варварстве и речи нет - Русь просто-напросто подтягивалась на европейский уровень теории монархизма.

Если обратиться к опыту «бастиона демократии», то бишь Англии, то непременно нужно упомянуть, что десятилетия спустя после провозглашения на Руси доктрины самодержавия, полного и окончательного, ничем не стесненного, английский философ Томас Гоббс (1588-1679) написал книгу «Левиафан», в которой высказывал практически те же мысли, что и Макарий сотоварищи - государство как таковое обладает всеми правами, присущими человеку в «естественном состоянии», а поскольку таковые права человека безграничны, то, в свою очередь, безграничны и права государства. Государственная власть превыше всего, и подчинение этой власти со стороны отдельных людей должно быть безусловным. И совершенно неважно, кто именно является олицетворением безграничной власти государства над подданными - несколько человек или один-единственный монарх. Чтобы обеспечить мир и безопасность гражданам, государственная власть (то есть монарх) должна стоять выше всех законов - поскольку именно она законы и издает. А также не обязана подлежать какому бы то ни было суду или контролю.

Это практически те же самые тезисы, которые церковь разработала для Ивана Васильевича и которым он следовал всю свою последующую жизнь…

Хотя Гоббс и трудился на «родине парламентаризма», отношение к серьезной роли парламента у него было явно отрицательное. «Там, где уже учреждена верховная власть (король. - А. Б), может быть учреждено другое представительство того же народа лишь для определенных частных целей, ограниченных сувереном». Мотивы Гоббс тут же приводит: «В противном случае это означало бы, что учреждены два суверена… что в случае их несогласия между собой по необходимости привело бы к разделению той власти, которая (если люди хотят жить в мире) должна быть неделимой, и тем довело бы людскую толпу до состояния войны».

Именно Гоббс тогда же высмотрел слабое место парламентской системы: «В монархии имеется следующее неудобство, а именно: какой-нибудь подданный может быть властью одного человека лишен всего своего имущества в целях обогащения какого-нибудь фаворита или льстеца. И я признаю, что это большое и неизбежное неудобство. Однако то же самое может случиться и там, где верховная власть принадлежит собранию; ибо власть такого собрания одинакова с властью монархов; члены такого собрания могут поддаться дурным советам и быть введенными в соблазн ораторами, как монарх льстецами, и взаимной лестью они могут поощрять друг у друга корыстолюбие и честолюбие. И между тем как монархи имеют немногих фаворитов, а покровительствовать они могут своим собственным родственникам, фавориты собрания многочисленны, а родственники всех его членов значительно многочисленнее, чем родственники любого монарха… фавориты верховного собрания, хотя и имеют большую власть вредить, обладают очень малой властью спасать…»

Эти мысли Гоббса блестяще и не раз подтвердились в последующие столетия, когда обладающие верховной властью «собрания» пролили столько крови, совершили столько злоупотреблений и принесли столько бед тем странам, где имели несчастье функционировать, сколько и не снилось самому разнузданному тирану в короне. Достаточно вспомнить французский революционный террор, ник чемную деятельность российской Государственной думы, порушившей страну в Февраль, а потом и в Октябрь, а также «верховные собрания» последних лет существования СССР…

Ну, и наконец, нелишним будет напомнить, что именно у Гоббса Карл Маркс заимствовал знаменитый тезис о том, что «свобода есть осознанная необходимость». В общем, я категорически рекомендую труд Гоббса к прочтению - тогда, надеюсь, меньше будет разглагольствований о «тиранстве» Грозного и «исконном российском варварстве»…

Буквально сразу же после венчания на царство молодой царь собрался жениться. Дело тут было не только в естественных стремлениях молодого человека. Испокон веков на Руси считалось, что подлинное совершеннолетие наступает не по достижении определенного возраста, а лишь после женитьбы (каковая может последовать даже раньше формального совершеннолетия по возрасту). Холостой человек считался вроде даже и не вполне полноценным. Даже в двадцатом (!) столетии, перед революцией, неженатый крестьянин, каким бы он ни был справным, хозяйственным, толковым, не имел права голоса в общине, подвергался многим существенным ограничениям…

Вслед за гонцами, развозившими по стране известие о венчании на царство, помчались другие, везущие «сватьи грамоты», адресованные всему русскому дворянству. Сообщалось в них следующее: «Когда к вам эта наша грамота придет и у которых будут из вас дочери девки, то вы бы с ними сейчас же ехали в город к нашим наместникам на смотр, а дочерей девок у себя ни под каким видом не таили б. Кто ж из вас дочь девку утаит и к наместникам нашим не повезет, тому от меня быть в великой опале и казни. Грамоту пересылайте меж собою сами, не задерживая ни часу».

Молодой царь, таким образом, намеревался выбрать себе жену с помощью первого в нашей истории всероссийского «конкурса красоты», проводимого в два этапа: сначала наместники в губерниях высматривали самых красивых, а уж потом царь лично озирал отобранных. Некое подобие этого существовало еще в Древней Руси, однако носило чересчур уж узкий характер - а уникальность объявленного царем «конкурса» как раз в том и заключалась, что впервые невесту искали по всей стране, среди всех дворянских дочек.

Надо полагать, сами девицы отнеслись к этому мероприятию с величайшим энтузиазмом - во всяком случае те из них, чье сердце было свободно. Приз счастливицу ждал очень уж впечатляющий.

Царской избранницей оказалась Анастасия Юрьева-Захарьина, первая Романова. Впоследствии, когда династия Романовых, имевшая в обоснование своих «прав» лишь этот факт, утвердилась на русском престоле, была развернута могучая пропагандистская кампания с целью елико возможно большего превозношения романовских предков, якобы игравших немалую роль в истории России. Утверждалось даже, будто родители Анастасии и прочие ее родичи обладали уж такой любовью и авторитетом у русского народа, что это якобы и повлияло на царев выбор…

Сказки, конечно. На царский выбор могла повлиять в данном случае исключительно красота девушки, и ничто более: простите за вульгарность, но молодому человеку в постель ложиться хотелось отнюдь не с «высокой репутацией» Юрьевых-Захарьиных…

На самом деле предки Романовых принадлежат хоть и к старому боярскому роду, достоверно известному века с тринадцатого, но особой знатностью не блещут: не имеют отношения, как уже говорилось, ни к Рюрику, ни к Геди-мину, да и с Чингизидами в родстве не состоят. Сами Романовы выводили свою родословную из-за границы, из Пруссии, откуда явился-де родич вовсе уж мифического прусского вождя Видвунга Андрей Кобыла. Но веры этому не должно быть ни на копейку. Подавляющее большинство русских дворянских родов разводили сущее баснословие в отношении далеких предков - что, пусть и с деликатными оговорками, признают составители гербовников гораздо более позднего времени. Особо подчеркиваю, что во всем этом нет ничего специфически российского: подобным баснословием грешило и западноевропейское дворянство, в иных случаях выводя свой род даже не от библейских царей, а, бери выше, от самого Адама (было, было…). По всей Европе отчего-то считалось крайне престижным, чтобы основатель рода непременно происходил от иноземцев - это выглядело особенно шикарным. Так что Романовы Америк не открыли и ничего нового не изобрели…

Иван Васильевич принял царский венец, а потом и брачный. Тут-то, вскоре после свадьбы, и произошли страшные московские пожары с бунтами. Глинские, как уже упоминалось, были от царской персоны решительно отстранены - но и старое боярство ничего не выгадало…

Молодой царь действовал не вполне традиционно: он собрал народ на площади и произнес целую речь, где припомнил многочисленные грехи бояр во время их правления, - а потом пообещал покончить с прежними несправедливостями, взять управление государством в свои руки, навести порядок. Для Руси того времени это было ново и необычно и, говоря современным языком, укрепило имидж Ивана Васильевича.

А вскоре стало известно, что над прежней боярской думой будет поставлен совершенно новый орган власти, именующийся Избранной радой. Его возглавили, к негодованию Рюриковичей, две совершенно «худородных» личности: священник Сильвестр и дворянин Адашев. Первый был самого что ни на есть простонародного происхождения, новгородец родом (где сначала держал иконописную мастерскую и занимался перепонкой книг). Адашев происходил из дворян Костромской губернии. Никак нельзя сказать, что это были совершенно левые персоны: Сильвестр к тому времени служил в Благовещенском соборе (по сути, домовой церкви Ивана Васильевича), Адашев, как и его отец, служил при дворе. Но все равно, с точки зрения родовитого боярства, это были чуть ли не бомжи…

Однако Рюриковичам, Гедиминовичам и Чингизидам пришлось смириться, что всем отныне заправляют эти два человека, поскольку такова была царская воля, перечить которой, как к тому времени стало ясно всем и каждому, было очень уж опасно…

Князь Курбский, свидетель и участник событий, писал потом: «И нарицались оные советники у него избранная рада. Воистину, по делам и наречение имели, понеже все избранное и нарочитое советы своими производили…»

Естественно, никакими законами существование Рады не предусматривалось - но с законами касательно государственного устройства, если вы помните, тогда было слабовато. Главное, царь задумал широкие реформы и создал для их проведения новый орган управления, «замкнутый» исключительно на него.

Теперь самое время рассказать о реформах Ивана - уже не соблюдая строгой хронологической последовательности, потому что осуществлялись они на всем протяжении Иванова царствования.

Прежде всего, в заботах о духовном взялись за русскую церковь, которую, назовем вещи своими именами, следовало основательно почистить и привести, без всякого каламбура, в божеский вид.

Пожалуй, главным злом была исконно русская беда - пьянство. Как следует из документов того времени, доходило до того, что не где-то в глухой провинции, а в столичных церквах пьяные попы во время службы с веселым матерком таскали друг друга за бороды и бились на кулачки, что прихожанам благочестия не прибавляло, скорее наоборот, да и на репутации церкви как общественного института сказывалось самым печальным образом.

Монастыри не отставали. Слишком много хитрованов, как оказалось, постригалось в монахи не из благочестия, а исключительно ради того, чтобы вдалеке от общественности вести разгульную жизнь, - дело касается главным образом людей зажиточных, которые преспокойно строили себе на территории монастырей особые «избы», завозили туда закусь пудами, а вино - бочками, высвистывали веселых девок и начинали разгульное веселье, затягивавшееся на недели и месяцы. Рядовые монахи, видя такой соблазн, старались не отставать. Сохранилось письмо царя, где он в качестве печального примера приводит Сторожевский монастырь, в котором большая часть монахов и послушников разбрелась по окрестностям искать мирских удовольствий, оставшиеся залились совершенно, ворота давно стоят распахнутыми настежь, травой заросло не только подворье, но даже и пол в трапезной…

Да простят меня идеалисты, полагающие былую Русь олицетворением всех добродетелей, но те же документы времен реформ недвусмысленно свидетельствуют о широко распространившейся среди слуг божьих педерастии: в важнейших государственных грамотах бесстрастно фиксируется, что по монашеским кельям в превеликом множестве обитают не только «блудные девки», но и служащие для вполне определенных целей «робята молодые»… (А также - всевозможные племянники, дядья, сватья и прочие родственники, которых монахи щедро подкармливают на казенный счет). Да вдобавок - взяточничество, ростовщичество, незаконное овладение землями с крестьянами, растраты и другие прегрешения…

Царь Иван и митрополит Макарий созвали так называемый Стоглавый собор - всероссийский съезд духовенства - и уж там-то выписали по первое число… Все грехи и нарушения категорическим образом потребовали изжить. Постановлено было ввести «поповских старост», которые станут следить, чтобы церковные службы велись с подобающим благолепием, без отсебятины и отступления от канонов (кроме этого, старосты должны были строго следить за моральным обликом духовенства). Было принято решение об открытии училищ для обучения грамоте - по всей стране (именно отсюда берут начало церковноприходские училища, впоследствии разгромленные Петром I). Монастырскую казну для пущей надежности взяли под контроль царских дворецких. Запретили духовенству заниматься ростовщичеством. Ввели новый общегосударственный налог на выкуп пленных у татар.

В те же годы под руководством митрополита Макария были составлены многотомные «Четьи-Минеи» - упорядоченные жития святых, духовная энциклопедия того времени, сыгравшая для русской культуры огромную роль. Было канонизировано около сорока святых - которые из «мест-ночтимых» стали общерусскими.

Затем царь приступил к реформам государственного управления. Был составлен новый Судебник 1550 г., который нанес уничтожающий удар по системе «боярского кормления». С ней не покончили полностью, но «кормленцев» поставили под жесткий контроль со стороны выборных лиц. Вот так, как ни удивительно это звучит для иных, но «тиран» Иван Васильевич вводил явные зачатки демократии. Отныне все население той или иной области выбирало на сходах «земских старост», «губных старост» и «целовальников» (присяжных) - которые занимались широким кругом вопросов местного самоуправления, а также участвовали в судебных разбирательствах. В некоторых губерниях система «кормления» была отменена вообще - а там, где она сохранилась, воцарился «контроль снизу». Теперь, согласно писаным статьям нового Судебника, бояр-наместников за произвол, взяточничество и волокиту можно было привлекать к суду не по «понятиям», а по закону. И, знаете ли. привлекали…

Очередной удар царя обрушился на местничество. Поскольку читатель наверняка подзабыл, что это такое, объясню популярно. Предположим, живут себе два боярина - Курятин и Щенятин. Как-то однажды случилось, что Курятин попал под начальство Щенятина - совершенно неважно, на войне или на гражданской службе…

Всё! Сколько бы лет ни прошло, как бы ни менялись цари, отныне ни один Щенятин не согласится встать под начало кого-то из Курятиных, занять должность ниже, чем занимает кто-то из Курятиных. Потому что некогда Щенятины «были выше».

Вот это, приблизительно, и есть местничество, от которого государству выпадали одни убытки и вред. Как это выглядело на практике? Извольте. Крымские татары нагрянули на Русь очередным набегом, горят деревни, разбегаются жители, повсюду стон и плач - а собранное для отпора войско не может тронуться с места, потому что воеводы Курятин и Щенятин, наплевав на ситуацию, таскают друг друга за бороды, выясняя, кто из них будет главным, а кто - заместителем…

Честное слово, я нисколько не преувеличиваю и не сгущаю краски. Возможно, того, что я только что описал, в действительности не происходило, но в 1514 г. русское войско потерпело поражение в битве с литовцами под Оршей как раз из-за того, что два воеводы вели себя в точности как вымышленные мной Курятин и Щенятин… Пока они упоенно выясняли отношения и щеголяли знанием истории, литовцы взяли да и ударили по оставшимся без командования полкам…

Местничество проникло буквально во все области жизни. «Тягались» не только из-за руководства войсками или места на царской службе - даже на дружеской вечеринке с вином непременно завязывались долгие скандалы: кому как сидеть… Боярские жены по тем же мотивам ссорились, кому где стоять в церкви. Духовенство не отставало: один из архиепископов, например, отказался есть с одного блюда с низшим. Во время крестного хода монахи препирались из-за более почетного места в процессии, выясняя оскорблениями и пинками, кто тут «старик», а кто - «дух». Купцы старались не отставать. Зафиксирован вовсе уж анекдотический случай (правда, происшедший уже после Грозного): два лихих орла, воевода Басманов и князь Кашин, получили царскую грамоту, адресованную не каждому по отдельности, а обоим вместе (чем-то они там занимались совместно). Естественно, ее нужно было прочитать - но где? Басманов ехать на дом к Кашину не соглашался - бесчестье! Кашин точно так же не хотел грамоту читать в доме у Басманова - невместно! После долгих переговоров через третьих лиц оба встретились где-то посреди московской улицы, так сказать, на нейтральной территории - и только там грамоту прочитали…

Целиком Грозному местничество ликвидировать не удалось (это получилось только сто лет спустя, у царя Федора Алексеевича), но он категорически продавил требование «быть без мест» по крайней мере на военной службе. История сохранила резолюции Грозного по этому поводу: «Местничаешься бездельем!», «То князь Захарий плутует!», «И он бы впредь не дуровал!»

Бояре, как легко догадаться, все же пытались дуровать. Тогда их по царскому указу били батогами (тонкие палки), лишали воинских чинов. Князя Петра Барятинского, не пугавшегося в местническом раже ни батогов, ни тюрьмы, Грозный сослал в присоединенную к тому времени Сибирь - по мнению профессора Альшица, князь стал первым зафиксированным в писаной истории ссыльным в Сибирь…

Кроме гонений на местничество, Грозный провел еще одну, важнейшую реформу государственного управления. Вместо личных канцелярий боярина-наместника или занимавших посты при дворе сановников, создал систему приказов. Приказ, предок современного министерства, был уже постоянным, чисто государственным учреждением, не принизанным к конкретной личности и исправно функционировавшим по одним и тем же правилам, независимо от смены руководства.

Чем занимался Посольский приказ, ясно из названия - это было тогдашнее министерство иностранных дел. Приказ большого прихода - нынешнее министерство по налогам и сборам, одновременно и таможенный комитет. Печатный приказ занимался вовсе не книгоиздательством, как можно подумать, - там хранилась большая государственная печать, которой скреплялись важнейшие государственные документы. Поместный и Холопий приказы - ясно из названия, как и Разбойный. И так далее, и так далее. Руководил приказом дьяк, которому подчинялись подьячие.

Владимир Высоцкий явно был нетверд в русской истории, когда пел «Дьяки курят ладан…». Ладан в церкви мог курить как раз дьякон, а дьяк, несмотря на кажущуюся близость названия должности, был сугубо светским чиновником, примерно равным министру…

В 1549 г. царь создал еще и Приказ тайных дел, которому поручалось присматривать за деятельностью всех остальных приказов, - мера вовсе не напрасная.

Легко догадаться, что новые учреждения вовсе не были ни панацеей от всех бед, ни пристанищем идеалистов. Там, конечно же, брали взятки, бессовестно «волокитили» дела, а то и потребляли водочку на рабочем месте, но в общем и целом это все же был шаг вперед на пути государственного устройства - опять-таки вдогонку Европе, где аналогичные органы управления давным-давно имелись.

Отдельного разговора заслуживают военные реформы Ивана Васильевича.

До него армия, собственно, и не могла так именоваться, потому что была насквозь феодальным учреждением. Если объявлялся неприятель (или русские сами собирались в поход), войско состояло из трех частей.

Первая - дружины крупных вотчинников. Вторая - поместное дворянство. Еще Иван III установил порядок, по которому дворянин получал земли с крестьянами на то время, пока служил в войске. Третья - навербованные среди горожан отряды пищальников. Были еще относительно небольшие отряды «служилых татар». Для второй «категории» военная служба уже стала пожизненной и наследственной. Периодически устраивали военные сборы, смотр имеющихся в наличии «годных к строевой». И все равно это никак нельзя было назвать регулярной армией - хотя европейские страны уже давно таковую имели. Исключение, как водится, составляет Польша с ее извечной спецификой - но мы сейчас ведем речь не о курьезах, а о серьезных вещах…

После неудачного похода на Казань 1549-1550 гг. (сорвавшегося еще и потому, что бояре-воеводы местничали вовсю) царь Иван взялся за серьезные реформы. Сначала он провел нечто вроде «учреждения постоянного генералитета»: всех воевод заранее расписали по конкретным полкам. На местничество уже в этом случае почти не обращали внимания, следя главным образом за тем, чтобы командирам полков был «ратный обычай известен».

Тут же ввели железную иерархию - какой воевода кому подчиняется (опять без оглядки на местничество). Для надежности весь «генералитет» был сформирован не из «вольных» бояр, а исключительно из тех, кто состоял при дворе и имел какой-то придворный чин. Обязательная военная служба теперь устанавливалась не только для поместных дворян, но и для вотчинников, которые прежде были «белобилетниками».

И наконец, в 1500 г. было создано стрелецкое войско - первое постоянное войско на Руси. Первоначально оно состояло из трех тысяч человек, разбитых на шесть полков, или «приказов», как их тогда именовали. Во главе приказа стоял «стрелецкий голова», которому подчинялись сотники, пятидесятники и десятники. Имена всех шести первых «полковников» дошли до нашего времени:

1. Гриша Желобов, сын Пушечников.

2. Дьяк Ржевский (ну никуда не деться российскому воинству от этой фамилии! Дьяк, кстати - не должность, а имя).

3. Иван Семенов, сын Черемисинов. 

4. Васька Фуников, сын Прончищев.

5. Федор Иванович, сын Дурасов.

6. Яков Степанов, сын Бунтов.

Каждый стрелецкий приказ селился своей отдельной слободой и имел свой «штаб», или «съезжую избу» - там хранился архив, при необходимости производился суд и наказывались стрельцы. Был организован и «большой» Стрелецкий приказ, занимавшийся всем войском. Там разработали «наказы» и «памяти», имевшие сходство с современными уставами. Набор в стрельцы предписывалось

производить из «не тяглых и не пашенных и не крепостных людей, которые были собою добры и молоды и резвы и из самопалов стрелять были горазды». Без разрешения головы стрельцы не могли ни покидать «гарнизон» (т.е. слободу), ни пускать в слободу посторонних. Утром и вечером проводилась поверка. Если на ней обнаруживалось, что кто-то отсутствует, а пятидесятник или десятник об этом не знают или скрыли, разгильдяям полагалась тюремная отсидка.

Вооружены стрельцы были самопалами (гладкоствольными ружьями), саблями и бердышами - боевыми топорами на длинном древке, которые читатель должен помнить по фильму «Иван Васильевич меняет профессию» (коли уж об этом фильме зашла речь, нельзя не уточнить: в сцене, когда Шурик впервые видит Ивана Грозного, тот диктует писцу, очень близко к тексту, подлинное письмо Грозного игумену Кирилло-Белозерского монастыря).

В отличие от прежнего войска, которое одевалось в свое, по средствам, стрельцы стали носить форменное обмундирование: длинные суконные кафтаны-ферязи с цветными полосками поперек груди и высокие остроконечные шапки, опушенные мехом. У каждого приказа был свой цвет кафтанов, шапок и сапог. Одежда командного состава, как и полагается офицерам, была гораздо роскошнее.

Стрелять учили всерьез - часто в присутствии царя, как об этом вспоминал английский морской капитан Ченслер. Раз в год, как правило зимой, устраивали большой смотр - ставили ледяную стену и палили по ней из ружей.

Точно так же, зимой, в декабре, проходил ежегодный смотр пушкарей. Артиллеристы при Грозном тоже стали регулярной воинской частью, комплектовались, содержались и обмундировывались по тем же правилам, что и стрельцы. На смотре далеко за городом устраивали набитые землей срубы, и пушкари по ним стреляли сначала из самых маленьких пушек, потом применяли все больший калибр.

При Грозном пушки впервые в России стали ставить на постоянные колесные лафеты, как на Западе, - что сделало артиллерию более подвижной. Теперь ее можно было применять не только при осаде крепостей, но и в полевом бою.

Одно из орудий, отлитых при Грозном, можно видеть и сегодня - это знаменитая Царь-пушка в Кремле. Вопреки иным анекдотам, это никакая не «декорация», а самая настоящая крепостная пушка, точнее, мортира, которая должна была поражать живую силу противника не ядрами, а каменной картечью, «дробом», как тогда выражались. Ну а в Кремле Грозный распорядился ее поставить не случайно - прекрасно помнил бунт против «чародеев-поджигателей»…

Всего в войске Грозного, в войсках и на складах, насчитывалось около двух тысяч орудий разных калибров, что по тем временам было серьезной силой. Имелись и собственные «оборонные заводы»: Пушечный двор в Москве, «домницы» в Туле, Кашире и Серпухове, еще один пушечный двор и мастерские по изготовлению ядер в Устюжне-Же-лезнопольском (400 километров от Новгорода), пороховые мастерские в Москве, Пскове и Новгороде.

И наконец, Иван Грозный справедливо считается основателем регулярных пограничных войск России. Пограничная служба существовала, разумеется, на всем протяжении предыдущей русской истории, но Грозный первым разработал писаные уставы и ввел строгую организацию.

В январе 1571 г. он приказал князю Воротынскому вызвать в Москву «пограничников» и посоветоваться с ними о том, как лучше устроить дело, - первое военное совещание в истории России, на котором и были разработаны писаные правила. Тот же Воротынский, после того как совещание закончилось, собрал все документы по сторожевой службе, какие только имелись, и на их основе составил «Устав сторожевой и пограничной службы», утвержденный Грозным 16 февраля того же года.

Все было расписано четко: заметив противника, «пограничники» обязаны были немедленно сообщить об этом в ближайший город и соседям справа и слева, а потом тайно следить за продвижением неприятеля, установить направление движения и опять-таки сообщить куда следует. Воеводам городов и «головам» стражи предписывалось не посылать в дозор людей в одиночку и на плохих лошадях. Тем стражникам, что покинули бы посты, не дождавшись смены, полагалась смертная казнь - а за небрежное несение службы драли кнутом. Любопытная деталь: если очередная смена прибывала с опозданием, она обязана была из собственных денег платить тем, кто дожидался их на заставе, штраф - по полуполтине с человека за каждый пропущенный день.

Тот же Судебник 1550 г. содержал ряд статей, направленных на защиту военнослужащих от произвола бояр на местах, - теперь любой служивший в войске имел право на непосредственный царский суд (а заодно Судебник лишил вотчинников прежних привилегий: былой неподсудности центральной власти, освобождения от налогов, а также привилегии собирать с населения налоги себе на «кормление»). Были введены и своего рода «военные пенсии», предназначавшиеся вдовам и малолетним детям, оставшимся без кормильца после смерти «поместного» служаки.

Разумеется, все перечисленное не было личной заслугой одного царя Ивана - но и не плодами трудов исключительно Избранной рады! Меж тем давным-давно «грознофобы» сочинили очередной миф: якобы абсолютно все умные идеи и толковые преобразования были придуманы Избранной радой, а царь только подмахивал то, что ему приносили на подпись. Отсюда плавно вытекал миф номер два: пока государством руководили великого ума люди во главе с Сильвестром и Адашевым, оно процветало - но когда тупой тиран Грозный в очередной раз показал норов и сдуру разогнал Раду, настала черная полоса сплошных неудач, поражений и террора…

Это, конечно, лукавая побасенка. Разумеется, нельзя считать Грозного единоличным автором всех реформ - но нельзя и приписывать «мудрым советникам» все свершения. Истина, как ей и положено, где-то посередине. Сильвестр и Адашев были людьми незаурядными, но и Грозный - государственный деятель не из последних. Умный и энергичный, он был прекрасным организатором. История учит: там, где в нужное время и в нужном месте появляется хороший организатор, следует рывок вперед в самых разных областях жизни. Примеров множество: Сталин и Пилсудский, Черчилль и де Голль, Ришелье и Стефан Баторий…

По крайней мере нет никаких сомнений в том, что именно Грозный самолично решил сложнейший вопрос с нехваткой земель, необходимых для наделения служилых дворян.

Чтобы увеличить число служилых, требовалась земля. Свободной в наличии не имелось - а церковь собрала огромные владения… Ситуация была сложнейшая, в самой церкви к тому времени вот уже полвека шел ожесточенный спор между двумя течениями - одни иерархи считали, что церковь должна оставаться помещиком, другие («нестяжатели») настаивали, что следует полностью отказаться от мирских забот и сосредоточиться на бескорыстном служении Господу. Еще более все осложнялось тем, что эту борьбу, как водится, самые разные политические силы (от жаждавших возврата к прежним порядкам бояр до еретических сект) стали использовать в своих интересах.

Двадцатилетний Грозный на Стоглавом соборе блестяще с этой головоломкой справился, избежав крайностей. Он помирил враждующие стороны, к полной конфискации земель у церкви отнесся неодобрительно, но все же заставил иерархов поделиться частью - в интересах государства. Церковь вернула государству все земли, приобретенные ею после смерти Василия III, во время боярского разгула.

А старым владельцам (как дворянам, так и крестьянам) возвратила имения и земли, отнятые за долги, полученные в результате ростовщических операций или «насильством и всякой кривдою». И, наконец, обязалась впредь приобретать новые земли исключительно по согласованию с властями. Вот этот результат как раз и есть личное достижение Грозного…

Весной 1560 г. царь удалил от себя Сильвестра и Адашева, то есть, по сути, фактически покончил с Избранной радой отнюдь не по своей привычке к авторитарному правлению, не из чистого произвола, не по природной свирепости. Наоборот, поступок был продуманный, рассудочный и вполне логичный.

Сильвестр с Адашевым к тому времени откровенно заигрались.

Они чересчур задрали нос и слишком много о себе возомнили. Дело было даже не в том, что оба действовали в обход боярской думы и прочих органов государственной власти, насколько удавалось - в конце концов, Грозный их для этого и приблизил, чтобы служили при нем чем-то ироде «узкого руководства». Происходило нечто совсем иное. Как не раз случалось прежде в самых разных уголках света, Сильвестр с Адашевым с какого-то момента стали работать на себя, позиционироваться как самостоятельная политическая сила - а это уже не прощалось ни одним царем или президентом…

Оба стали сколачивать вокруг себя тесный круг преданных соратников, которым, чтобы привлечь на свою сторону, раздавали земли из «конфискатов» (которые, между прочим, согласно распоряжению царя, должны были вернуть прежним владельцам). Руководить высшими госслужащими Адашев начал уже не во исполнение царских приказов, а исключительно потому, что ему хотелось рулить чем только можно…

«По дружбе» Адашев раздавал чины и должности - а по недружбе» лишал таковых тех, кто был ему неугоден.

Впрямую нарушал законы, «забивая» людей в кандалы, подмахивая важнейшие государственные документы вроде Уставной грамоты городу Перми, - на что не имел уже никакого права даже в рамках данных ему царем широких полномочий. Известна и крайне темная история с царским казначеем «Никитой Афанасьевичем», у которого адашевская группировка разграбила все имущество, а самого, по словам Грозного, «держали в заточении в отдаленных землях, в голоде и нищете».

Одним словом, произошло то, что частенько случается, - хлебнув ничем не ограниченной власти, «адашевцы» от нее захмелели и пустились во все тяжкие. «Сами государилися как хотели», - напишет о них впоследствии Грозный. И уже решительно непонятно, чем они были предпочтительнее тех, с которыми по идее должны были бороться - со старыми феодалами…

Ну, а куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Дурной пример оказался заразительным: глядя на Сильвестра с Адашевым, и другие дворцовые чины рангом пониже, не занимая никаких официальных постов, стали по примеру «старших» рулить всем, до чего могли дотянуться…

Что до внешней политики, то именно эта парочка едва не втравила страну в большую беду…

Сильвестр с Адашевым были прямо-таки зациклены на необходимости войны с Крымским ханством, которое, по их мнению, следовало немедленно захватить, чтобы покончить с «разбойничьим басурманским гнездом». И, вульгарно выражаясь, плешь царю проели своим нытьем: батюшка, отец родный, да ступай же ты наконец войной на Крым!

Дело принимало вовсе уж скверный оборот. Крым, конечно, как раз и был разбойничьим гнездом, откуда чуть ли не каждый год на Русь налетали супостаты. Но в середине шестнадцатого века было еще слишком рано всерьез пытаться завоевать Крым. Что подтверждается последующими историческими событиями: все иные экспедиции против Крыма успехом не увенчались как при правительнице Софье, так и при Анне Иоанновне. Крым набравшаяся сил Россия смогла занять и удерживать лишь через двести с лишним лет после Грозного, во второй половине XVIII в., при Екатерине II - не раньше чем угрозу для России перестала представлять Турция. Сначала справились с Турцией, уж потом смогли занять Крым…

Крымское ханство было вассалом турецкого султана - а во времена Грозного Османская империя была, пожалуй, сильнейшей европейской державой. Именно европейской: турки заняли Балканы, часть Венгрии, всерьез нацеливались на Вену, которой не собирались ограничиваться. Несколько походов против них объединенных сил европейских королей закончились поражениями последних. Османский флот господствовал в Средиземном море, Турция султана Сулеймана Кануни («Великолепного») была в зените могущества. Россия Ивана Грозного против нее не имела никаких шансов, если бы дело дошло до прямого военного столкновения…

Сложность в том, что примыкающие к Крыму районы нынешней Украины были тогда Диким полем - протянувшимися на сотни километров необитаемыми землями. Да вдобавок, чтобы попасть в Крым, русской армии пришлось бы пересечь обширную степь, где не имелось ни источников воды, ни человеческого жилья. Каждую баклагу воды, каждую пригоршню овса для лошадей, каждый гвоздик пришлось бы нести с собой с южных российских рубежей - а это неблизкий путь. В то время как располагавшая огромным флотом Турция могла бы без всяких трудов переправлять в Крым войска, боеприпасы, вообще все необходимое. А у России тогда не имелось не то что Черноморского флота, но и флота вообще.

Дореволюционный русский историк Костомаров ядовитой слюной в свое время исходил, описывая «тупость» Ивана Грозного, якобы по дурости своей не оценившего но достоинству «гениальный план» Сильвестра и Адашева по захвату Крыма. Переходил порой в состояние откровенной клиники: очень уж ему, потомку малороссийских шляхтичей, этот план был по вкусу - настолько, что кабинетный историк не дал себе труда взвесить реальные шансы России в столкновении с Османской империей - а шансы эти, повторяю, практически равнялись нулю…

Агитируя Ивана за поход в Крым, Адашев особенно упирал на успешный рейд своего брата Даниила по крымским тылам. В 1559 г. Даниил Адашев, посадив восьмитысячное войско на им же построенные суденышки, проплыл по Днепру, под Очаковом и возле Кинбурнской косы захватил два турецких корабля, потом высадился на берег, две недели громил близлежащие татарские селения, захватил немало добычи и освободил немало пленных, а потом, получив известия, что на него движется по суше татарская конница, а по морю - турецкие военные корабли, вернулся домой.

Однако (и Грозный наверняка это прекрасно понимал) поход Адашева был не более чем удачным набегом малыми силами - наподобие тех, какие совершали на Русь сами крымцы. А вот вести настоящую, большую войну с Турцией Россия была определенно не в состоянии…

Особенно если учесть, что воевать пришлось бы на два фронта - не только с Турцией на юге, но и с Великим княжеством Литовским на западе. Литовцы, крайне встревоженные войной против Ливонии, которую Грозный начал тогда в Прибалтике, стремились заключить с Крымским ханством военный союз, направленный против России. Опасались, что Грозный, чего доброго, и в самом деле захватит Крым - и тогда у него будут совершенно развязаны руки на западе, против Литвы. Пикантность в том, что документы, свидетельствовавшие о литовско-крымских переговорах, направленных на военный союз, захватил в Крыму не кто иной, как Даниил Адашев - и с торжеством привез их в Москву, совершенно не представляя, что тем самым подложил изрядную свинью брательнику…

Крайне занятные пассажи выписывало в свое время перо историка Иловайского, всецело находившегося в плену легенды о «царственном параноике». Разумеется, он в рамках «черной легенды» свято придерживался убеждения, что все хорошее и мудрое шло исключительно от Сильвестра с Адашевым. И хвалил обоих весьма оригинально. Напоминал, что Адашев носил довольно низкий придворный чин окольничего, а значит, якобы не стремился к власти. «Влияние их сказывалось в общем направлении дел государственных и особенно в назначениях на правительственные места воевод и наместников, а также в раздаче поместий и кормлений». Ничего себе «только»! При таких полномочиях можно обойтись и самым невеликим чином, не пышный титул все решает… И тут же Иловайский пишет: «Отсюда понятно, почему около этих неродовитых людей собралась многочисленная партия из старых знатных родов». Зачем Адашеву пышный титул, если старая знать перед ним и так прогибалась?

Иловайский пишет: «Естественно было, что Сильвестр и Адашев хлопотали по преимуществу в пользу лиц, связанных с ними приязнию или чем бы то ни было…» И с младенческой невинностью продолжает фразу: «…но нет оснований предполагать, чтобы они в этом случае злоупотребляли своим влиянием и выдвигали большею частию людей недостойных».

Ну что тут скажешь? Когда государственный чиновник крайне высокого ранга «хлопочет по преимуществу в пользу лиц, связанных с ним приязнию или чем бы то ни было» (курсив мой. - А. Б.), это само по себе и есть грандиозное злоупотребление, и никак иначе…

И вовсе уж анекдотично звучит очередной панегирик Иловайского двум «великим государственным мужам»:

– Дела правительственные шли при них хорошо, даже не слышно было обычных жалоб народа на неправосудие и обиды от сильных людей».

Как будто г-ну Иловайскому от роду насчитывалось пять годочков и он, дитятко невинное, представления не имел о некоторых мерах, с помощью коих временщики вроде Адашева что в России, что в других странах эффективно обеспечивали молчание «электората». И о фактах, опровергающих его концепцию, понятия не имел: а уж ему-то прекрасно должна была быть известна хотя бы история с неким бедолагой, которого Адашев отправил городничим на окраину России. В кандалах отправил, за что-то на него разобидевшись. Представляете себе лица тамошней городской администрации, которой предъявили их нового главу, бряцавшего кандалами?

И далее Иловайский старательно излагает «общепринятую версию» охлаждения Грозного к соратникам: «Такою причиною была сама страстная натура Иоанна, глубоко испорченная небрежным воспитанием, дурными привычками и тревожными впечатлениями детства… дурные стороны характера, притихшие на время, мало-помалу пробились снова наружу… при деспотических наклонностях…»

И подобное перепевается до сих пор…

А вот теперь самое время вспомнить еще одну тяжелую историю, где Сильвестр с Адашевым опять-таки отличились. Пожалуй, не будет преувеличением назвать их поведение предательским…

Речь идет о знаменитом «кремлевском бунте» весной 1553 г., когда бояре в очередной раз показали норов - и дело шло к весьма кровавому финалу…

1 марта царь слег. Что за болезнь у него была, сегодня уже не установить по крайней скудости описаний. Известно только, что она оказалась «тяжка зело», Иван Васильевич лежал в горячке, не узнавал окружающих, и все пошло настолько худо, что его смерти ожидали в любой момент…

Поскольку время было (не только для России, но и для всего мира) не особенно и правовое, не либеральное и отнюдь не парламентское, трудно было ожидать, что передача власти после смерти царя его законному наследнику пройдет гладко…

Наследник, царевич Дмитрий, в тот момент от роду был пяти с небольшим месяцев и, как полагается младенцу, лежал в пеленках. Царица Анастасия, вероятнее всего, ничуть не напоминала Елену Глинскую - можно сказать, обычная домохозяйка, и все тут. Два ее брата тоже не отличались особой решимостью и энергией. Царь, временами приходивший в сознание, все это прекрасно понимал…

Опасность заключалась, главным образом, в том, что возле трона откровенно маячил достаточно серьезный претендент - князь Владимир Андреевич Старицкий, сын покойного брата Василия III, того самого Андрея, что неудачно попытался перехватить власть после смерти Василия. Двоюродный брат царя. Доподлинный Рюрикович, вполне способный - и намеренный! - опереться на те самые «исконные» обычаи, по которым князю наследовал не родной сын, а брат и его потомки…

Старицкий и его мать, княгиня Евфросинья, отнюдь не сидели сложа руки. При известиях о серьезной болезни царя они ввели в Москву сильный отряд своих дворян и принялись пригоршнями раздавать им деньги, якобы в счет будущего жалованья. Что это означает, было ясно всем и каждому: угроза государственного переворота прямо-таки в окно стучалась…

Царь составил «духовную грамоту», то есть завещание. Оно не дошло до сегодняшнего времени, но историки не сомневаются, что, объявив наследником престола сына Дмитрия, царь передал регентские полномочия царице Анастасии и ее ближайшим родственникам, боярам Захарьиным-Юрьевым, Василию и Даниле. Это был самый логичный шаг: оба в данном случае защищали бы не просто царицу и родственницу, а еще и свое собственное благополучие.

Тут-то и началось… Анастасию «старые» бояре не то что не любили - буквально ненавидели. Точку зрения благородных господ в свое время выразил боярин Лобанов-Ростовский, который разошелся настолько, что украдкой встретился с литовским послом и начал ему плакаться: «Их всех государь не жалует, великих родов бесчестит, а приближает к себе молодых людей, а нас ими теснит, да и тем нас истеснил, что женившись, у боярина у своего дочерь взял, понял рабу свою, и нам как служити своей сестре?» Посол, «социально близкий», потому что принадлежал к древнему роду, слушал с искренним сочувствием… Лобанов-Ростовский был не единственным, кто именовал Анастасию «рабой», - для исконных Рюриковичей она была весьма даже худородна, и подобные речи звучали еще во время подготовки к царской свадьбе…

Ситуация была напряженнейшая. Настолько, что несколько бояр, по-настоящему преданных царю, встали у дверей его комнаты, вооружившись до зубов. И на всякий случай не допустили к нему Владимира Старицкого: мало ли что…

Эти действия вызвали публичное неодобрение… Сильвестра, принявшегося пенять добровольным телохранителям. Дело в том, что Сильвестр, как бесстрастно отмечают летописи, питал «великую любовь» к семейству Старицких…

Царь, придя в сознание, велел собрать в Кремле бояр, чтоб целовали крест (т.е. приносили присягу) младенцу Дмитрию. С грехом пополам Рюриковичей -Гедиминовичей созвали, но далеко не всех, потому что часть их объявила себя больными, не способными встать с постели…

Началось откровенное сопротивление.

Иван Шуйский (ну конечно, ни одна гнусность не может обойтись без представителя этой клятой семейки!) стал цепляться к «формальностям»: вот если бы сам царь руководил присягой, то он, Шуйский, крест целовал бы со смаком, а поскольку крест держат князь Воротынский и дьяк Висковатый, не особенной знатности субъекты, то в таких условиях присягать невозможно.

Вот если б царь! - повторял Шуйский, прекрасно зная, что царь мечется в горячке…

Федор Адашев (отец царского сподвижника) кричал, что все это один обман и шулерство: присягать, мол, приходится не Дмитрию, а царицыным родичам, на что он решительно не согласен - неизвестно еще, где эти Захарьины свиней пасли, когда его собственные прадеды государством рулили…

Князь Пронский вообще начал дурковать, вопя в лицо Воротынскому: из твоих рук, такой-сякой, крестного целования не приму, потому что твой батька был изменник, а значит, и сам ты изменник! Воротынский ему преспокойно ответил:

– Если я изменник, почему же я присягал Дмитрию? А ты, выходит, чист, но присягать не хочешь?

Крыть было нечем, Пронский смутился и присягнул. Но с остальными шло не так гладко: они по-прежнему кричали, что «служить Захарьиным не хотят». А вслед за тем стали заявлять, что не желают служить и «пеленочнику» Дмитрию. Что называется - открытым текстом…

Отказался целовать крест кому бы то ни было и Владимир Старицкий, открыто угрожавший Воротынскому: вот вскоре, едва он, Владимир, возьмет власть, мало Воротынскому не покажется…

Алексей Адашев крест-то поцеловал, присягнул честь по чести - но смирнехонько жался где-то в сторонке, ничуть не пытаясь обеспечить выполнение царского приказа. Позиция была самая что ни на есть двурушническая: мол, с меня лично взятки гладки, я-то присягнул, ну а если что-то пойдет наперекосяк - моей вины тут нет…

И тут царь встал! Нервное потрясение оказалось таким, что придало силы… Он заявил боярам, что присягать ом велит никаким не Захарьиным, а своему сыну. И задал рентный вопрос - если не хотите служить младенцу, где гарантия, что будете честно служить взрослому, когда вырастет!?

Появление царя воодушевило его сторонников. Воротынский заявил Старицкому, что стоит за царя до последнего и в случае чего не побоится и Старицкого саблей достать… Другие его единомышленники, уже не видевшие надобности играть в дипломатию, Старицкому сказали прямо: либо он присягает, либо его из дворца вынесут ногами вперед…

Старицкий, как и его покойный папаша, невеликой отваги был человек. Дрогнул - и поцеловал крест. Так же поступили и те, кто прежде кочевряжился. Однако интрига на этом не кончилась: крестное целование в России нарушали столько раз, что и сосчитать трудно. Поступили сведения, что часть бояр все еще шушукается по углам, через слово поминая Владимира Старицкого…

Обошлось. Царь выздоровел. А если бы нет? Тогда, вне всякого сомнения, на опустевший трон поспешил бы вскарабкаться князь Старицкий - и что при таком раскладе случилось бы с вдовой Ивана Васильевича и младенцем, ясно каждому…

Теперь представьте, как после всего случившегося царь должен был относиться к Сильвестру и Адашеву, которые, по сути, выступили против него? Нет особой разницы в том, что один драл глотку за Старицкого, а другой бездельничал в то время, как по логике вещей должен был действовать…

Сложности на этом не кончаются - они лишь начинаются.

В июне того же года царь отправился на богомолье по монастырям - как тогда полагалось, дав обет после выздоровления. Как чертик из коробочки, вынырнул крайне мутный субъект, тот самый ученый книжник Максим Грек, то ли турецкий шпион, то ли агент Константинопольской патриархии, известный на Руси тем, что с удивительным постоянством оказывался в центре политических интриг и скандалов вокруг еретических сект. Он принялся каркать, что царевич Дмитрий умрет, если царь все же поедет на богомолье. Это его нострадамусово пророчество царю передала целая группа, среди которой был и Адашев. Царь отправился в путь, не послушав…

Дмитрий, правда, не умер своей смертью - он погиб в результате несчастного случая, как эту историю принято именовать. За границу тут же проникли умело пущенные находившимися на Руси иностранцами слухи, будто все произошло из-за того, что царь и его жена плыли в разных лодках - и зачем-то стали «передавать» друг другу младенца из лодки в лодку…

Это, конечно, вздор. Младенец захлебнулся, оказавшись в воде, это верно, однако не отец с матерью его упустили из рук, а нянька. Частенько можно прочесть, будто «кормилица уронила младенца в воду». Однако все обстояло чуточку иначе…

С борта речного судна на берег были перекинуты прямо-таки капитальные сходни, достаточно широкие и массивные для того, чтобы выдержать тяжесть трех идущих бок о бок взрослых людей. Царевича держала на руках кормилица, а уж ее с двух сторон с величайшим вниманием поддерживали под локти те самые царицыны родственники, «дядьки» Данила и Василий.

Сходни рухнули, все трое оказались в воде. Взрослым никакого вреда не случилось, а вот младенец захлебнулся… Согласитесь, это гораздо сложнее примитивного «кормилица уронила». И прямо-таки автоматически возникает вопрос: а как вообще случилось, что обрушились эти самые сходни, тяжеленные и надежные, предназначенные не для того, чтобы капусту по ним таскать - безопасность царевича обеспечить?

Внятного ответа на сей счет история так и не дала - по крайней мере объяснений в документах того времени не сохранилось. А вот Грозный впоследствии отчего-то всерьез винил в несчастном случае… Алексея Адашева. Подробности неизвестны.

Ну, а еще через пару недель вновь начались сюрпризы. Пограничная стража сцапала пытавшегося бежать в Литву князя Лобанова-Ростовского, видного члена Избранной рады. Того самого, что жаловался литовскому послу на «рабу» Анастасию.

Поначалу князь на допросах твердил, что собрался бежать из России «по убожеству и малоумству, потому что разум у него скуден». Однако дальнейшее расследование показало, что князь, во-первых, всего лишь косит под дурачка, а на самом деле умнее многих, а во-вторых, что история гораздо более интересная; «скудоумный» князь так увлекся, что ненароком выдал литовскому послу кучу секретной информации военно-дипломатического характера. И в Литву дернул не по собственной инициативе, а будучи связным у своего папаши и целой группы бояр, которые собирались сбежать к польскому королю…

Не царь, а боярская дума приговорила князя и его подельников к смертной казни - но «тиран» Грозный их всех помиловал и ограничился ссылкой на Белоозеро. Там была вовсе не жуткая каторга со снегами, морозами и дикими медведями, а вполне комфортабельный поселок, где ссыльные бояре не в темнице сидели, а обитали в хоромах с многочисленными чадами-домочадцами и слугами. Да и питались не сухой корочкой - а так, как привыкли в кремлевской столовой. Сохранились письменные жалобы одного из таких мучеников на то, что ему задерживают «пайку»: не прислали вовремя осетров, изюм, сливы и вино (причем счет фруктам-ягодам и заграничному вину шел на ведра).

Положительно Иван Васильевич был жутким тираном: своих супротивников сплошь и рядом не на плаху отправлял, а в курортные места, где они изюм потребляли «полупудами», вино ведрами, а лимоны - сотнями…

Но вернемся к Сильвестру с Адашевым. Царь им слишком многое прощал. Простил, когда оба во время его болезни, мягко говоря, вели себя странно. Простил, когда они пытались втравить страну в заведомо проигрышную войну с Крымским ханством. Простил, когда в 1554-1555 гг. во Владимире, Рязани, Новгороде и других крупных городах прошло множество народных возмущений, вызванных тем, что назначенная всесильными временщиками администрация всех достала непомерными налогами и поборами.

А потом, в 1560 г., при крайне загадочных обстоятельствах умерла царица Анастасия, которой не было и тридцати. Внятного объяснения опять-таки нет. Смерть настолько странная, что один из современных историков, тщетно пытаясь разрешить загадку, за неимением лучшего стал размышлять: «Вероятно, организм ее был ослаблен частыми родами; за десять с небольшим лет брака она родила шестерых детей».

Историк этот, несомненно, механически перенес на шестнадцатый век реалии двадцать первого, когда рождение второго ребенка в семье - уже событие. В шестнадцатом веке по всей Европе было несколько иначе: женщины рожали практически каждый год (еще и потому, что детская смертность была высока: родишь четырех - один выживет). Так что шестеро детей за десять лет брака - это, по меркам шестнадцатого века, даже ниже средней нормы… Крестьянки, имевшие 10- 15 детей, и не думали умирать от «ослабления организма» - а ведь царица, несомненно, находилась по сравнению с ними в гораздо более выгодных условиях: она и тяжелой работой не утруждалась, и ела-пила не в пример лучше…

Вообще-то исследования останков Анастасии, проведенные лет пятнадцать назад, показали наличие в костях чрезмерно большого количества солей ртути. Но это еще ни о чем не говорит: в то время ртуть входила в состав как лекарств, так и ядов… Как бы там ни было, сам Грозный, ссылаясь на нечто, оставшееся нам неизвестным, упоминает о лютой ненависти Сильвестра и Адашева к Анастасии, о каком-то загадочном скандале, который произошел меж ней и временщиками, и даже о том, что из-за Адашева царица не получила врачебной помощи. Подробностей нам уже никогда не узнать…

Как уже говорилось, в конце концов Сильвестр и Адашев откровенно заигрались. Когда царь начал войну в Прибалтике, Сильвестр буквально таскался за ним, порицая все без исключения царские решения: и то не так, и это нескладно, и это криво, и вообще, нужно Крым завоевывать…

Адашев, и того хуже, допустил два серьезнейших внешнеполитических просчета: сначала он проиграл дипломатическую дуэль и не смог обеспечить нейтралитет Литвы во время Ливонской войны, потом заключил непродуманное перемирие с Ливонским орденом на полгода: орден это перемирие использовал, чтобы собраться с силами, а потом, нарушив мир, перешел в наступление. Тем временем Сильвестр выскочил с очередной дурацкой идеей: мол, следует немедленно окрестить все население только что завоеванного русскими войсками Казанского ханства. Крестить всех поголовно, и баста! А кто заартачится - голову с плеч! Ну а поскольку «заартачились» бы наверняка все до одного татары-мусульмане, то их, по Сильвестру, пришлось бы истребить поголовно…

Тут уж терпение у царя лопнуло… но он, опять-таки хитроумно маскируясь под приличного человека, не голову Адашеву отрубил и даже не в тюрьму посадил, а отправил в Ливонию командовать войсками. Сильвестр, прекрасно соображая, что лафа кончилась, удалился в дальний монастырь. Никто его не удерживал… И никаких репрессий к нему не применяли еще долгие годы, до его смерти, вполне естественной.

Однако Адашев в конце концов оказался под арестом - тогдашние следователи, пусть и медленно, но все же продолжали дело о смерти царицы Анастасии, каковую отчего-то полагали насильственной, а в числе виновников назвали и Адашева. Там, под арестом, Адашев и умер. Его недоброжелатели распустили слух, что бывший всемогущий

фаворит отравился, но это, очевидно, были выдумки, потому что Адашева похоронили по всем правилам в освященной земле, как с самоубийцами не поступали.

Вот так бесславно и закончилась карьера двух субъектов, которым впоследствии и приписали все заслуги в реформах, якобы проведенных ими «вопреки» безумцу и тирану Ивану Грозному…

А мы перейдем к рассказу о войнах Ивана Грозного - коли не раз упоминалось взятие Казани и война в Ливонии, нужно рассказать подробнее, как это происходило, где для русского оружия дело обернулось славой, а где - поражением…

Глава седьмая

СВЕРКАЯ БЛЕСКОМ СТАЛИ

Сегодня все как-то попривыкли, что Волга - «великая русская река», «матушка Волга». «Волга, Волга, мать родная, Волга, русская река…» - как поется в знаменитой песне о Стеньке Разине.

Кажется, будто так было всегда. Однако так стало лишь при Иване Грозном - а до того Руси принадлежал лишь небольшой кусочек «великой русской реки»… Таковой, без всяких кавычек, она стала лишь после завоевания Казанского и Астраханского ханств.

Завоевание Казани, должен вам сказать, было делом почти что домашним, а вовсе не каким-то актом неспровоцированной агрессии «безумного тирана». Более того, многих это, возможно, и удивит, но само возникновение Казанского ханства - как раз результат русской промашки. Точнее говоря, во всем виноват Василий Темный, невеликого ума человек и вообще, скажем прямо, изрядная сволочь (что меланхолично признавали еще историки девятнадцатого века).

Дело обстояло следующим образом. Изрядно ослабшей и потерявшей былое величие Золотой Ордой в 1432 г. правил хан Улу-Махмет (Чингизид, как полагается). К нему вдруг нагрянули родные братья: хан Астраханский Седи-Ахмет и юный Кичи-Махмет, как выражались в старину, молодой человек без места. Братья объявили собиравшемуся было организовать банкет Улу-Махмету, что они прибыли не чаи распивать, а провести свободные демократические выборы с целью смещения его с золотоордынского трона - братец Кичи ведь без места…

Улу-Махмет, конечно, заявил, что в гробу он видел такую демократию и такие выборы. Тогда братья свистнули свой многочисленный электорат. Электорат горячил борзых коней, поигрывал сабельками и выкрикивал всевозможные демократические лозунги типа «Голосуй сердцем за Кичи!», «Улу-Махметка - пройденный этап!»

Собственный электорат Улу-Махмета был гораздо малочисленнее и не имел никаких шансов на победу. Братья разводили руками:

– Демократия, братка. Большинство голосов, знаешь ли…

Обматерив как следует и демократию, и вероломных братьев, Улу-Махмет собрал сохранивших ему верность джигитов, их семьи и добро, и вся эта орава откочевала на берега тихого Дона, где казаков пока что не имелось. Там они обитали, как в сказке, семь лет. Тем временем в Орде сидел Кичи (за которым по его молодости присматривал, забрав реальную власть, Седи). По прошествии семи лет обоим демократам пришло в голову, что они, пожалуй, сваляли дурака, отпустив Улу-Махмета целым и невредимым. Собственно говоря, это было решительно против тогдашних правил хорошего тона: что в Европе, что в Азии серьезных претендентов на престол не принято было оставлять в живых. Вот и решили исправить ошибочку…

Прекрасно понимая, что на сей раз ему придет кирдык, Улу-Махмет поднял свой табор и побежал дальше - уже на Русь, занял, не спрашивая жителей, городок Белев и послал юнцов к Василию, в ту пору еще зрячему. Гонец передал, что бывший хан пришел просить милости и покровительства русских князей, просит выделить ему улус, готов стать русским вассалом и прилежно служить.

Впервые на Русь проситься в вассалы пришел знатный татарин, хотя и согнанный с престола, но чистокровный Чингизид. Увы, Василий оказался слишком дурковатым, чтобы использовать этот случай на всю катушку с пользой для русских - чтобы, аки Илья Муромец, «бить татар татаровьями». К тому же он проявил элементарную человеческую неблагодарность - ведь именно Улу-Махмет восемь лет назад, еще будучи ханом, поддержал Василия в борьбе с другими претендентами на московское княжение.

Но, как говорится, чего стоит услуга, которая уже оказана? Василий рассуждал примитивно: если у татар мало войска, на них нужно напасть и ограбить дочиста…

Он послал многочисленную рать под командой своих двоюродных братьев, Дмитрия Шемяки и Дмитрия Красного. Как с прискорбием констатируют те же дореволюционные историки, «необузданные толпы» москвичей еще до подхода к Белеву вдоволь потренировались на русских же землях: где ни проходили, грабили дочиста, а что не могли ограбить, то жгли…

Улу-Махмет послал к русским парламентеров, которые вновь и вновь повторяли, что хан просится в вассалы, готов даже дать детей в заложники, а если вновь займет ордынский престол, то никогда больше не будет требовать с Руси дани. Но москвичей будто переклинило: они кинулись в бой…

Их было много, но хороших военачальников не нашлось. А бывший хан воевать умел… Русских он разбил быстро, а потом, разозлившись, перешел в контрнаступление. Как следует накостыляв противнику, он задумался, как жить дальше. Неподалеку как раз и стоял древний город Казань - правда, представлявший собой полуразрушенное поселение, где жило совсем немного народу (результат разгрома русской ратью в 1399 г.). Там тогда правил какой-то князек, но не особенно и сильный. Улу-Махмет призадумался…

Правда, в Казань он двинулся не сразу - должно быть, понимал, что, кроме военной силы, государству нужна еще и экономика. Двинулся на Русь, взял и ограбил несколько городов, а потом захватил в плен и самого Василия. Как человек хозяйственный, Улу-Махмет не стал пленника убивать, хоть и был на него зол, а в полном соответствии с европейской рыцарской традицией запросил с Руси выкуп - двести тысяч рублей. По тем временам такие деньги… Даже не знаю, с чем и сравнить. Грандиозная была сумма. Бояре Василия эти деньжищи, однако, из Руси выжали и выкупили князя.

Теперь у бывшего хана были не только войска, но и казна. Он направился в Казань, без труда ее взял, прикончил князька Либея и объявил местным, что он не грабить сюда пришел, а основать государство. Местным идея понравилась - а впрочем, их особо и не спрашивали…

Нужно упомянуть, что эти события дошли до нас в двух версиях. По первой, Казань захватил и основал новое ханство сам Улу-Махмет. По другой, еще по дороге старший сын Улу-Махмета Махмутек убил отца, взял Казань и основал ханство. Точно уже не установить, какая из версий правильная. Как бы там ни было, новое государство оказалось вполне жизнеспособным. Окрестные татары, черемисы и булгары, прослышав, что установилась твердая власть под началом доподлинного Чингизида, со всех сторон устремились в Казань, город быстро застроился, расширился, похорошел. В новоучрежденное Казанское ханство народец двинулся даже из Крыма, Бухары и Сибири. Государство поднялось очень быстро. Дело еще и в экономике: Казанское ханство оказалось на пересечении важных торговых путей. По Волге с древних времен возили меха и кожи, а вдобавок экспортировали хлеб и лошадей из ногайских степей. Казанское ханство вело торговлю с Персией, Индией, Малой Азией, Египтом, Сирией. Мало-помалу Золотая Орда захирела вовсе, и Казанское ханство, хотя и числилось вассалом Крыма, процветало.

Не прошло и тридцати лет, как правивший тогда на Москве Иван III поступил гораздо умнее Василия Темного. На Русь «прибежал» татарский царевич Касим (Койсем), родной брат Махмутека. Точные причины неизвестны, но, скорее всего, предусмотрительный Махмутек хотел отправить братца вслед за их папашей - в целях стабильности…

Великий князь пожаловал Касиму городок Городец-на-Оке, который по такому случаю переименовали в Касимов, и возникло вассальное Касимовское ханство, естественно, насквозь мусульманское. Иван III нисколечко не прогадал - последующие двести лет (Касимовское ханство в середине XVII в. аннулировали Романовы) касимовские царевичи служили России верой и правдой. В Смутное время, кстати, именно касимовские татары прикончили Лжедмитрия II.

Выгода была двойная: во-первых, Касимовское ханство стало своеобразной пограничной заставой на пути казанских набегов, во-вторых, туда, к единоверцам, стекались казанские и крымские татары, а также жители Ногайской орды, по каким-то своим причинам решившие эмигрировать - что, естественно, только усиливало Россию. Среди «эмигрантов» было немало людей, по своему происхождению имевших серьезные права на казанский и крымский престолы, чем русские великие князья в нужный момент умело пользовались, поддерживая их военной силой во время очередной заварушки в Крыму или Казани...

Московско-крымско-казанско-астраханские отношения на протяжении более чем столетия после «возобновления» Казани не особенно и сложны. Их с полным на то правом можно, как я уже говорил, охарактеризовать как дела домашние. О них можно написать толстенную книгу, и она будет весьма интересной (авантюры, интриги, перевороты, заговоры, сражения), но это я отложу на потом, а пока изложу события кратко.

Соседи то дрались, то мирились. Казанцы и крымцы то и дело совершали набеги на Русь - но и Русь при первой возможности поступала так же. Русские войска то сражались с крымскими ордами, то, наоборот, спешили в Крым, чтобы поддержать выгодного для себя претендента на трон, - а иногда русские и крымцы вместе воевали против литовцев. Одним словом, нормальный феодализм. Примерно так вели себя по отношению друг к другу и чисто русские княжества в период раздробленности.

Но давайте сосредоточимся на Казани. Там очень быстро среди мурз, высшей знати, сформировались две партии - антирусская и прорусская. Суть разногласий опять-таки лежала не в религии, а в самой вульгарной экономике, которая всегда и стоит во главе угла. «Антимосковская партия» состояла из тех татарских князей, что сделали большой гешефт на продаже в Бухару рабов, - естественно, им-то было как раз выгодно почаще совершать на Русь набеги.

«Московская партия», соответственно, состояла из тех князей, кто торговал с Москвой - этим, наоборот, было крайне выгодно, чтобы меж Москвой и Казанью были мир, спокойствие и тишина, поскольку от войн они только проигрывали.

Как легко догадаться, обе партии пытались поставить во главе ханства своего человека. Иногда казанским ханом при активной поддержке Москвы становился кто-нибудь из «кадрового резерва» касимовских царевичей - и отношения становились, в общем, едва ли не дружескими. Иногда верх при поддержке крымцев одерживала «партия войны».

В начале шестнадцатого века Василий III продавил свою кандидатуру на казанский престол: хана Шиг-Али, или Шигалея. Однако крымский хан Магмет-Гирей нанес ответный удар: его сторонники устроили в Казани переворот, выгнали Шигалея на Русь. Гирей лелеял планы прямо-таки наполеоновские: он хотел не просто посадить в Казани своего человека, а объединить в одно государство Крым, Казань и Астрахань - возродить Золотую Орду. На казанский трон он усадил своего брата Саипа, а сам занял Астрахань. Однако получил удар с самой неожиданной стороны: ногайцы из одноименной орды, которым, надо полагать, стало ясно, что скоро придет и их очередь, на Астрахань напали и Магмета убили. Карусель, короче...

Василий III принялся надвигаться на Казань планомерно и обстоятельно. В устье реки Суры, уже на казанской территории, он основал город Васильсурск, откуда гораздо было удобнее присматривать за Казанью, чем из отдаленного Нижнего Новгорода, крайнего русского города на Волге. Казанцы, понятное дело, попытались Васильсурск взять, но не получилось.

Затем Василий двинулся в поход на Казань. Сидевший там ханом Саип, плохо веря, что ему удастся отбиться, бежал в родной Крым, оставив ханом своего тринадцатилетнего племянника. Подняла голову «русская партия», возглавлявшаяся самим сеитом - главой казанского мусульманского духовенства. Собирались схватить хана-малолетку и выдать его Москве - но были разбиты, а самого сеита казнили. Малолетний хан остался на престоле-а выросши, повел двойную игру: отправил в Москву посольство с выражением верности и любви, а сам тем временем принялся резать в Казани «русскую партию».

Снова пришло русское войско, разбило казанско-ногайские отряды и едва не взяло саму Казань, но дело сорвалось по русской дури: воевода пешего войска князь Вельский и воевода конницы князь Глинский не нашли удачнее времени, чтобы местничать: начали спорить, кто из них знатнее и потому имеет право первым вступить в город. Спор затянулся, а там полил сильный дождь, погасивший фитили пищалей и пушек, и русские войска отступили...

Еще лет тридцать в Казани боролись за власть две партии, казанцы то мирились с Москвой, то ходили на нее набегом, то дрались с ногайцами, крымцы интриговали...

А потом на Казань двинулся молодой царь Иван Васильевич...

В марте 1549 г. умер Сафа-Гирей, тот самый племянник Саипа. Вы не поверите, но умер он, вот чудо, естественной смертью... Что при царивших в Казани порядках было, бесспорно, большим его личным достижением.

Новым царем Казанским (русские именно так и звали казанских ханов) стал двухлетний младенец Утемиш-Гирей. Ситуация изменилась с точностью до наоборот: прежде очень долго казанцы успешно противостояли Руси из-за малолетства Ивана Васильевича, а теперь у них самих был царь-младенец...

Первый и второй походы на Казань закончились тем, что русским войскам пришлось отступить. Правда, при этом в русское подданство, чуя изменившуюся обстановку, перешли чуваши и черемисы. А совсем неподалеку от Казани, в устье реки Свияги, на высоком холме русские заложили крепость Свияжск. Что интересно, ее рубили не на месте - далеко отсюда, в глубоком русском тылу, под Угличем, как раз и изготовили всю крепость целиком. А потом разобрали, предварительно пронумеровав или каким-то другим образом пометив бревна, сплавили их по Волге к устью Свияги и собрали за четыре недели. Что произвело на казанцев большое впечатление...

Кто все это придумал, в точности неизвестно. Но, как бы там ни было, постройка Свияжска опередила западноевропейскую военную мысль лет на семьдесят: только в первой половине XVII в. знаменитый французский маршал Вобан выдвинул идею создания вместо прежнего «лагеря осаждающих» «базы осады» - какой задолго до того и стал Свияжск...

Летом 1552 г. начался третий поход на Казань под предводительством самого Грозного. К тому времени встревоженный турецкий султан послал крымскому хану янычар и пушки и велел наступать на Москву.

Крымский хан послушно пошел в поход - но напоролся на двигавшуюся к Казани русскую армию, был быстро разбит и скоренько убрался на свой полуостров. Русским теперь ничто не мешало...

Твердой власти в Казани в то время не было. Там только что закончилось очередное «смутное время». Казанским царем до недавнего времени был Шигалей, которого на всякий случай охранял русский отряд из пятисот стрельцов. Антирусская партия затеяла очередной заговор, собираясь убить как Шигалея, так и русского посла князя Палецкого. В Крым отправили гонцов, но Шигалей этих гонцов перехватил, прочитал письма заговорщиков и решил, не мешкая, нанести ответный удар. Пригласил «верхушку» заговорщиков к себе на пир и в разгар веселья велел своей страже резать всех поголовно. Семьдесят человек было убито, какому-то количеству удалось сбежать. Они не стали воевать с Шигалеем, а отправили гонца уже на Русь, обещая перейти в полное подданство Ивану, если он уберег от них тирана Шигалея. Шигалей, узнав об этом, почувствовал себя в Казани как-то неуютно. Как говорится, куда пи кинь - всюду клин. Либо его низложит Иван Васильевич, либо в конце концов зарежут обиженные казанцы. Он бросил престол и уехал в Свияжск, здраво рассудив, что при таком раскладе русские его не тронут, а казанцы уже не достанут...

Вот тут к Казани и стало приближаться русское войско. Казанцы выслали навстречу отряд, но его разбили черемисы. В Казань тем временем приехал родственник ногайского хана, астраханский царевич Едигер, объявил себя царем казанским, велел запереть ворота и отправил Грозному письмо, где ругал последними словами все и всех: и христианскую веру, и Ивана Васильевича, и Шигалея. А в заключение вызвал русских на бой.

Иван вызов принял... Казань обложило русское войско, в составе которого был и Шигалей со своими отрядами.

Казань была крепостью серьезной, ее окружали двойные дубовые стены, пространство меж которыми засыпали камнем и глиной, - тогдашние пушки с такими укреплениями справиться не могли. Ширина стен - восемь с половиной метров, высота - восемь. Под стенами был вырыт еще и ров. За воротами, чтобы уберечь их от ядер, установили набитые землей срубы («тарасы»). Гарнизон состоял из тридцати трех тысяч воинов, а в лесу под Казанью затаился тридцатитысячный конный отряд под командованием некоего Япанчи.

План татар заключался в том, чтобы одновременно ударить по русским с двух сторон - пехотой из Казани и конницей Япанчи. Русские этот план сорвали: отряд под командованием Горбатого-Шуйского (3000 конных и 15000 пеших) притворным отступлением выманил Япанчу из леса, окружил и уничтожил почти полностью.

Началась осада Казани, продолжавшаяся более двух месяцев. Все это время велись, говоря современным языком, саперные работы: вырыли две линии укреплений с артиллерийскими позициями, поставили башни с артиллерией и принялись обстреливать город. Некий мурза Намай, из шигалеевцев, сообщил Грозному, что осажденные берут воду из родника возле речки Казанки, куда добираются по прорытому из крепости подземному ходу. Русские десять дней вели туда подкоп, наконец, когда стали уже слышать голоса ходивших в тайнике татар, закатили одиннадцать бочек пороха и подпалили фитиль... Грохнуло на совесть, и осажденные остались без воды.

Потом заложили еще три подкопа. Вторым подорвали кусок городской стены у Арских ворот и Арскую башню, лишив осажденных выгодной позиции. Третий подкоп рыли 39 дней, он был длиной 200 метров и вел к городской стене. Четвертый подвели под Ногайские ворота.

Руководили этим оставшиеся неизвестными по именам немецкие (и вроде бы английские) инженеры, но сохранились сведения, что в работах активно участвовали (и не простыми исполнителями) и русские: дьяк Иван Выродков, Атексей Адашев и князь Василий Серебряный.

Осажденные вовсю использовали нетрадиционные методы боя: по воспоминаниям одного из русских участников осады, ежедневно на восходе на стены выходили «казанские волхвы», кричали заклинания и рукавами халатов нагоняли на русский лагерь ливень. Русский очевидец, кстати, уверял, что казанское колдовство своей цели достигало и на лагерь обрушивался проливной дождь. Русские ответили аналогично: привезли из Москвы царский животворящий крест, которым Грозного благословляли на царство, освятили воду и стали кропить ею вокруг лагеря. Это превозмогло казанское колдовское искусство, и ливни прекратились. Насколько эта «экстрасенсорная дуэль» согласуется с исторической правдой, лично я судить не берусь - но ее участники с той и другой стороны все это применяли всерьез и верили в успешность своих действий...

2 октября взорвали бочки с порохом в обоих подкопах, и русско-татарское войско бросилось на штурм. Лучше всего это зрелище, думается мне, опишет очевидец и участник событий князь Курбский: «Пока мы были далеко от стен, никто не стрелял из ручниц или стрел, а когда мы подошли близко, тогда впервые на нас был пущен огненный бой со стен и башен; тогда стрелы летели густо, наподобие частого дождя: тогда летело бесчисленное множество камней, так что и воздуха не видно было; когда же с великим трудом и бедою подошли мы ближе к стенам, тогда начали нас поливать кипящим варом и бросать целыми бревнами».

Понемногу русские стали одолевать и ворвались в город. К некоторому прискорбию для нашей воинской славы вынужден уточнить, что, оказавшись в Казани, они самым вульгарным образом кинулись грабить ближайшие дома, и это приняло такой размах, что наступление как-то само собой захлебнулось. Татары, видя такое дело, ударили в контратаку. Начался беспорядок, паника, русские стали отступать, а называя вещи своими именами - драпать. Спас положение сам Грозный: он стал со знаменем у ворот и останавливал бегущих (надо полагать, произнося при этом вовсе не божественные и не возвышенные слова), а его отборный отряд бросился в город.

Казанцы, надо отдать им должное, дрались геройски - не побоимся этого слова. Однако русские понемногу одолевали. Глава казанского духовенства, с саблей в руке защищавший подступы к мечетям, был убит. Около часа в царском дворце отбивался самозваный царь Едигер. Как сообщают очевидцы, когда русские все же выломали ворота и ворвались во дворец, Едигер использовал весьма оригинальный метод обороны: выставил вперед изрядное количество лучших казанских красавиц, одетых в усыпанные драгоценностями наряды. Рассчитывал, что штурмующие клюнут на драгоценности, да и красоток не обойдут вниманием, отвлекшись от военных действий.

Однако на сей раз русские сохранили дисциплину и на приманку не клюнули. Битва продолжалась. В конце концов часть казанцев вступила в переговоры и выдала Едигера, а часть пыталась прорваться из города, но была перехвачена русскими и перебита.

Казань была взята. Разъяренные победители в плен брали только женщин и детей, а мужчин резали поголовно - что по меркам того времени было, увы, обычным делом...

Грозный отдал всю казанскую добычу своему войску, а себе взял только пленного Едигера, знамена казанских царей и городские пушки. Забегая вперед, скажу, что на Руси Едигера никто не обижал: он крестился (вроде бы добровольно, хотя кто его знает...) и получил имя Симеон. Ему предоставили подворье в Кремле и даже бояр «для почету», женился он на русской боярышне, жил в довольстве и умер в 1565 г.

В ознаменование победы над Казанью в Москве был построен Покровский собор, который и сегодня может видеть каждый: это и есть храм Василия Блаженного.

Взятие Казани не означало окончательного покорения Казанского царства: еще пять лет продолжались мятежи и восстания, пытались даже восстановить прежнюю власть, пригласив ногайского князя Али-Акрама - но его в конце концов по каким-то своим причинам зарезали сами мятежники, и к 1557 г. со всяким сопротивлением было покончено.

Теперь Русь располагала обшей границей с Астраханским ханством. В июне 1554 г. на юг двинулись русские войска под командованием князя Шемякина-Пронского. Произошло единственное сражение с астраханцами, после чего русские без боя заняли Астрахань, чей гарнизон предусмотрительно разбежался. Хан Ямгурчи бежал в Крым в такой спешке, что, как Абдулла в «Белом солнце пустыни», бросил весь свой гарем.

Поначалу Грозный всего лишь принял от посаженного им на опустевший астраханский трон некоего Дервиш-Али вассальную присягу. Новый хан обязался ежегодно выплачивать дань - не только деньги, но и три тысячи осетров. Русских рабов держать в Астрахани отныне запрещалось, а имеющихся следовало немедленно освободить. Русские рыбаки получили право без всяких разрешений и платы ловить рыбу по Волге вплоть до Каспийского моря, в случае смерти Дербиш-Али астраханцы обязались не «искати» себе хана самим, а принимать предложенную Москвой кандидатуру. Русская армия покинула Астрахань, оставив небольшой отряд служилых казаков под командой Петра Тургенева.

Однако тишины и благолепия не получилось. Уже в следующем году приободрившийся Дербиш-Али «вышиб» из Астрахани русский гарнизон и принялся тайно переписываться с крымцами. А там и вовсе начал нападать на русские отряды.

Решено было его укоротить - то ли на голову, то ли в переносном смысле. К Астрахани двинулось немаленькое русское войско. Нашкодивший Дербиш-Али, не ожидая для себя ничего хорошего, бежал в Крым, и русские заняли Астрахань без боя. Чуть попозже нагрянул Дербиш-Али с крымской конницей, но в окрестностях Астрахани был разбит и более претензий на трон уже не предъявлял. Летом 1566 г. Астрахань вошла в состав России.

Вот теперь Волга на всем протяжении стала русской рекой. Теперь русские получили возможность через Каспийское море выйти на персидские рынки и контролировали сухопутные маршруты из Крыма в Среднюю Азию.

Видя такое дело, вассальную зависимость от России признала степная Ногайская орда, а вслед за ней и башкиры. Еще до окончательного присоединения Астрахани в Москву прибыло посольство от хана Сибирского Едигера (не путать с казанским Едигером). Он признал себя вассалом России и соглашался платить дань (по соболю и белке с человека) при условии, что Россия будет защищать его ханство от среднеазиатских нападений. Правда, ничего толкового из этого тогда не вышло: Едигер платил дань нерегулярно и не в тех размерах, какие обещал, а Россия, в свою очередь, не могла тогда посылать войска против едигеровых врагов. Кончилось все тем, что из Бухары пришел известный хан Кучум, зарезал Едигера и стал «Сибирским царем» - но не прошло и двадцати лет, как за него взялся Ермак. Впрочем, эта история достаточно хорошо известна, и нет смысла ее здесь пересказывать.

Одним словом, русские получили Волгу в полное и безраздельное владение. Получили контроль над торговыми путями, а кроме того, стали осваивать обширные пахотные земли на только что присоединенных территориях.

Особо следует подчеркнуть, что Иван Грозный, вопреки кликушеству Сильвестра, не предпринимал ровным счетом никаких шагов, чтобы насильственно загонять завоеванные мусульманские народы в православие. На веру татарскую он во всяком случае не покушался, чего не было - того не было.

Тут непременно следует подробно рассмотреть сложный и, я бы даже так выразился, замысловатый вопрос об агрессорах и жертвах.

Была ли Россия в истории с завоеванием Казани агрессором? И да, и нет.

Была ли взятая штурмом Казань невинной жертвой? И да, и нет.

Всё гораздо сложнее. По моему глубокому убеждению, понятие «агрессия» делится на две категории: «чистую» и «относительную». Агрессия первой категории весьма даже виноватит то или иное государство, второй - не особенно...

Примером «чистой» агрессии являются две войны, которые Франция вела против России в 1812 и в 1854 гг. Оба раза французские войска перлись невесть куда от своих рубежей, через всю Европу. То, что к 12-му году Россия с Францией уже несколько раз воевала, французов не извиняет - эти сражения как-никак происходили не на французской территории, так что речь, безусловно, не шла о необходимости защитить французские рубежи от иностранного супостата...

Точно так же Франция выступает «чистым» агрессором в отношении Германии - это французы в XVII в., напав на слабые германские государства, оттяпали исконно германский Эльзас. И в XVIII в. французы были агрессорами, когда вторглись в Пруссию - которая им, кстати, наваляла по первое число.

И наоборот. Невозможно отыскать «чистого» агрессора в долгих франко-испанских войнах, потому что цепочка взаимных обид и претензий уходит, безмерно удлиняясь, в столь глубокую древность, что просто невозможно доискаться, кто в незапамятные времена первым обидел соседа.

Англия является «чистым» агрессором по отношению к Ирландии - ирландцы в Англии с завоевательными целями никогда не высаживались, а вот англичане однажды захватили Ирландию и на сотни лет установили там жесточайший оккупационный режим, некоторые подробности которого ничем не отличаются от эсэсовских зверств, - скажем, милый обычай восемнадцатого века платить денежки тому, кто принесет голову ирландского учителя, который конспиративно обучал ирландских детей ирландскому языку.

Но едва речь зайдет о многовековых сварах Англии и Шотландии, как любая агрессия с той или иной стороны выглядит «относительной». Снова невозможно за давностью лет доискаться, кто первым начал красть соседских овец, насиловать соседских девок и грабить соседские деревни... Вполне возможно, что к этим светлым идеям сопредельные стороны пришли одновременно и начали претворять их в жизнь практически синхронно...

Одним словом, начинает вырисовываться нечто похожее на теорему: когда речь идет о соседях, «чистой» агрессии мы ни за что не найдем. Любая агрессия будет «относительной» - одни всегда имеют возможность заявить, что всего лишь мстили за старые обиды, другие выищут обиды еще более древние, первые подсуетятся в архивах... И так - до бесконечности.

Я не говорю, что никто не виноват. Я всего лишь считаю, что в подобных случаях следует меньше бросаться терминами «агрессор» и «жертва». Оба хороши. Просто одному в конце концов повезло больше, вот и все...

С этой точки зрения, кстати, неплохо бы поумерить пыл и русским с поляками, взахлеб обвиняющим соседей в агрессивности, а себя выставляющим ангелочками. Здесь та же ситуация: оба хороши. С одной стороны, польско-литовские войска и в самом деле однажды здорово похулиганили в Москве. С другой - следует непременно помнить, что «чертовы ляхи» Москву не штурмом взяли, сломив героическое сопротивление защитников, а въехали туда без единого выстрела, поскольку часть родовитейших русских бояр просто-напросто решила избрать в цари польского королевича Владислава и должным образом ему присягнула. Полезно также вспомнить, что, когда войска Минина и Пожарского держали Москву в осаде, там среди «ляхов» пребывал и будущий государь юный Михаил Романов, и его папенька патриарх Филарет - и отнюдь не в качестве заложников или пленников, патриарх тогда именно на поляков ставил, это он позже стал радетелем русской национальной идеи...

Точно так же полякам не мешало бы помнить, что, во-первых, Польшу разделили не одни зловредные москали, а совместно с пруссаками и австрийцами. Во-вторых, что гораздо принципиальнее, на стороне каждого из трех «делителей» выступала нехилая кучка польской аристократии, по каким-то своим причина выбравшая именно такую линию поведения...

Одним словом, и русским, и татарам следовало бы на будущее воздерживаться от особенно резких телодвижений и особенно жутких терминов. Русско-татарские отношения, многовековые и запутанные, гораздо сложнее примитивной схемы «агрессор - жертва», и это касается обеих сторон. На всякую татарскую кривду, учиненную славянам, обязательно сыщется нешуточная обида, нанесенная татарам русскими, и наоборот, и наоборот...

Собственно говоря, рассуждая с долей здорового цинизма (а куда ж без него, когда речь идет об истории и политике?), мы наблюдаем, в сущности, крайне простую ситуацию. После распада Золотой Орды на ее территории возник ряд самостоятельных государств, бывших ордынских улусов - Московский, Крымский, Казанский, Астраханский, Ногайский. Все они, то враждуя, то заключая временные альянсы, чуть ли не двести лет боролись за полную гегемонию - и у каждого улуса был свой шанс подгрести под себя остальные. Карта легла так, что верх одержал Московский улус. Только и всего...

Кстати, нельзя игнорировать тот очевидный исторический факт, что после 1557 г. не отмечено мало-мальски масштабных мятежей татар, имевших сепаратистские цели. Даже в жуткие времена Великой Смуты, когда на территории Руси куролесили сразу несколько властей (то есть не было никакой власти), казанские и прочие татары в массе своей, что любопытно, сражались обычно на стороне «центрального правительства», даже не заикаясь о воссоздании Казанского или Астраханского царства. Чистокровные славяне, между прочим, сплошь и рядом то полякам служили, то грабили русские же земли, то поддерживали и вовсе уж уродских самозванцев - а вот татары исправно служили России... Это позволяет думать, что с некоторых пор они себя без России не мыслили - ведь в Смуту пуститься в «самостоятельное плаванье» было бы легче легкого...

На этом мы и закончим рассказ о взятии Казани.

К концу пятидесятых годов шестнадцатого века на юге сложилось нечто вроде военно-стратегического равновесия. Крымское ханство было достаточно сильным, чтобы устраивать на Русь набеги (в 1571 г. Девлет-Гирей даже Москву взял и старательно выжег), но вот отобрать у русских Казань с Астраханью у Крыма уже была кишка тонка. А Московия, в свою очередь, завоевать Крым никак не могла - чтобы не столкнуться нос к носу с могучей Османской империей со всеми вытекающими отсюда для России печальными последствиями. Паритет, одним словом. На юге, можно сказать, устаканилось.

И тогда Иван Грозный решил прорваться к Балтийскому побережью. Для этого следовало завоевать территорию под названием Ливония.

Я не зря употребил именно такое определение. Потому что не существовало такой страны Ливонии, была именно территория, где происходила такая оперетка, что сам черт ногу сломит и без бутылки не разберется...

Судите сами. Главной силой в Ливонии был духовно-рыцарский Ливонский орден, именовавшийся еще орденом меченосцев - вовсе уж пережиток седой средневековой старины. Когда-то это была грозная сила, огнем и мечом покорившая Прибалтику, но с тех пор много воды утекло. Ливонские рыцари уже не горели особенным желанием класть животы свои за торжество святой христианской веры - и вместо былых крестовых походов порой совершали грабительские рейды в окрестные страны, в том числе и на русскую землю. В военном отношении орден из себя уже ничего собственно, не представлял, господа рыцари жили со всеми удобствами и главным образом развлекались пирами и прочими увеселениями. Но как бы там ни было с упадком и ленью, орден сохранил все свои земли, крепости и замки и являлся главной силой в Ливонии.

Кроме ордена, в Ливонии имелось еще пять чисто духовных владык: архиепископ Рижский, епископы Дерпгский, Ревельский, Эзельский и Курляндский. Все они владели кое-какими городами, замками и землями, признавали над собой власть только папы римского - а поскольку папа жил в значительном отдалении, на другом краю Европы, то контроля за пятеркой духовных лиц не было никакого, чем они и пользовались вовсю...

Кроме Ордена и пятерки духовных, существовало еще довольно многочисленное рыцарское сословие - человек примерно сто пятьдесят. Каждый владел замком и землями, каждый теоретически был вассалом либо ордена, либо кого-то из духовных владык - ну а на практике был относительно независим по причине общей неразберихи и отсутствия сильной власти.

Часть крупных городов, в том числе Рига, Ревель и Дерпт, где были резиденции помянутых духовных лиц, в то же время пользовались значительной автономией и самоуправлением - что частенько любили демонстрировать и епископам, и ордену по делу и без дела.

Единственным учреждением, кое-как объединяющим этот зоопарк, были вот уже сто пятьдесят лет так называемые Вольмерские ландтаги, некое подобие парламента, собиравшее в городе Вольмере уполномоченных от ордена, духовных владык, рыцарей и городов. Теоретически решения этих собраний были обязательными для всей Ливонии и для всех сословий, ну а в реальности, если кто-то начинал выступать, управы на него нельзя было найти никакой.

Были и еще кое-какие дополнительные обстоятельства, добавлявшие горючего материала. Во-первых, все вышеперечисленные сословия - рыцари, духовенство, горожане - состояли исключительно из немцев с небольшим процентом славян. А предки нынешних эстонцев, латышей и частью литовцев были поголовно крепостными и бесправными - готовыми при любой заварушке всадить немчуре вилы в бок. Что внутренней стабильности Ливонии не прибавляло. Во-вторых, часть ливонских городов примкнула к протестантам, и там начали громить католические церкви (а заодно, не делая особых различий, разнесли по камушкам и несколько православных церквей). Ко всем прежним сложностям добавилась еще грызня меж протестантами и католиками (которых поддерживали и разозленные сносом своих храмов православные). Ну, а эстонцы, латыши и литовцы, крестившись исключительно для вида, втайне исполняли древние языческие обряды...

Как видим, Ливония была, как бы это поделикатнее выразиться, весьма экзотической территорией... К моменту взятия Грозным Астрахани там, упомянем уж кстати, случилась очередная заварушка: орден воевал с архиепископом из-за какой-то ерунды, дерптский епископ принял сторону ордена, выступив, таким образом, против своего собрата по церкви. Орденские кнехты совместно с солдатами архиепископа принялись воевать против епископа. Люди последнего взяли архиепископа в плен и посадили под замок. Тут кто-то, так и оставшийся неизвестным, ухлопал польского посла. Польский король пришел с войском и принялся колошматить всех подряд... Черт ногу сломит, одним словом. Кое-как утихомирились.

Грозный начал собирать войска...

Никак нельзя сказать, что русские имели права на всю Ливонию - но никто не мог отрицать, что когда-то часть ее была русскими владениями. Город Дерпт был в свое время основан Ярославом Мудрым и первоначально именовался Юрьевом, пока его не захватили в XIII в. пришлые тевтонские рыцари. Да и кроме Юрьева, были еще земли, на которые Московия могла претендовать всерьез.

Кроме того, Ливония на протяжении многих лет вела себя откровенно враждебно по отношению к России, пытаясь установить своеобразную блокаду, отрезавшую Москву и от Балтийского моря, и от Европы вообще, поскольку сама слабела с каждым годом и прекрасно понимала, к чему приведет усиление русских...

Тем более что ливонцы себя проявили отнюдь не добрыми соседями. О некоторых их милых добрососедских привычках писал историк того времени из Речи Посполи-той Михалон Литвин: «У ливонцев московитов убивают, хотя московиты и не заняли у них никаких областей, будучи соединены с ними союзом мира и дружбы. Сверх того, убивший московита, кроме добычи с убитого, получает от правительства известную сумму денег».

Поведение необычное даже для того жестокого века. Даже наши исконные неприятели, поляки, так себя никогда не вели. Да и никто себя так не вел. Явление для Европы уникальное: в мирное время полагается награда тому, кто просто так убил жителя сопредельного государства...

Еще в 1501 г. ливонцы вторгались на Русь, захватили было Псков, но русский воевода Данила Щеня чувствительно им приложил, так что немцы запросили «вечного мира». Отыгрались они в 1547 г., во время знаменитого «дела Шлитте».

Саксонец Шлитте, будучи в Москве, получил от молодого царя Ивана Васильевича задание - нанять в Европе и привезти на Русь мастеров, художников и прочих специалистов. Шлитте поручение выполнил и двинулся в Россию во главе «группы специалистов» из ста пятидесяти человек. Там были архитекторы, оружейники, литейщики, живописцы, скульпторы, каменщики, мельники, рудознатцы, слесаря и кузнецы, каретных дел мастера, типограф и органист, медики, аптекари и даже парочка католических богословов, которые тоже молодому царю зачем-то понадобились. Как видим, Иван Васильевич всерьез намеревался перенимать иностранный опыт как можно шире - задолго до Петра I, который якобы первым до такого додумался.

Ливонцы забеспокоились - им было совсем ни к чему, чтобы Московия перенимала передовые европейские технологии. В Любеке Шлитте под предлогом неуплаты какого-то старого долга задержали аж на два года, так что часть его специалистов к тому времени разбрелась кто куда. С оставшимися он попытался все же добраться до России - но, уже в Ливонии, его вновь перехватили и упрятали в тюрьму. Вдобавок ливонцы выхлопотали у германского императора указ, по которому имели право не пускать в Россию никаких «иностранных специалистов», даже если они туда ехали по собственному желанию и паспорта у них были в полном порядке. Из тюрьмы Шлитте кое-как освободился, но его люди, видя такое дело, разбежались окончательно, только считанные из них все же достигли России. Больше всех не повезло некоему «пушечному мастеру Гансу». Ливонцы его поймали на дороге в Россию и посадили в тюрьму. Ганс, должно быть, парень добросовестный и упрямый, из тюрьмы бежал - и вновь попытался добраться до Московии. Его поймали уже возле самой русской границы - и отрубили голову...

Одним словом, Ливонию никак нельзя было считать дружественным соседом. К тому же возник спор из-за неуплаченной ими дани. Полсотни лет назад, проиграв войну, ливонцы согласились платить Москве ежегодную дань с Дерптской волости, которая когда-то была русской Юрьевской, однако так и не заплатили ни гроша. За пятьдесят лет набежала приличная сумма, но ливонские послы, простодушно кругля глаза, стали упрашивать простить им старый должок: ну нету у них денег! На что русские дипломаты резонно отвечали: а обязательство-то? Сами подписали и печать приложили!

Ливонцы упросили подождать три года. Русские согласились. Через четыре года ливонцы заявились опять-таки без гроша - да вдобавок стали просить не только простить старые долги, но и вообще отменить «Юрьевскую дань» как совершенно непосильную для бедного, нищего народа - кстати сказать, Ливония жила весьма даже зажиточно и славилась на всю Европу своими многонедельными праздниками, кутежами и гулянками. Не русские, а сами же ливонские летописцы прилежно описывали всю эту разгульную жизнь и уточняли: вино в Ливонии еще пили из скромных кубков, куда влезала всего-то бутылка-другая, а вот пиво хлебали из таких чаш, в которых «впору было детей крестить». Так что немцы откровенно прибеднялись, о чем им и заявили - а вдобавок припомнили многочисленные обиды, чинимые русским купцам, и разрушенные в полудюжине городов православные церкви. Послы разводили руками и твердили, что денег у них нету, а за протестантов они не ответчики.

Переговоры, таким образом, кончились ничем. Послы уехали. На прощанье им на званом обеде подали пустые блюда - мол, с пустыми руками приехали, из пустых тарелок и хлебайте...

В Москве взвешивали, прикидывали и рассуждали. По всему выходило, что особых сложностей из-за Ливонии с сопредельными государствами не предвидится. С Данией отношения были, в общем, традиционно нормальными. Литву надеялись заинтересовать военным договором против крымских татар (которые и Литве доставляли немало бед). Швеция только что фактически проиграла войну с Россией 1554-1557 гг.

В январе 1558 г. в Ливонию широким фронтом вторглась московская армия, состоявшая не только из русских, но и из отрядов касимовских и казанских татар и союзных России «черкесов» (как тогда скопом именовали некоторые кавказские народы). Командовал ею наш старый знакомый Шигалей, к тому времени ставший касимовским царем, а заместителями у него были дядя царя Михаил Глинский и брат царицы Данила Захарьин.

Сорокатысячная армия прошла Ливонию на сто пятьдесят верст в длину, рассыпавшись на сотню верст в ширину, взяла большую добычу и вернулась в Псков. Оттуда Шигалей послал ливонским властям грамоту, где писал (или за него написали), что государь Московский «присылал свою рать покарать ливонцев за их неисправление» и готов простить, если они как следует ударят челом.

Бить челом ливонцы кинулись с превеликой охотой и в величайшей спешке. Вопреки заверениям о своей непролазной нищете, быстренько собрали шестьдесят тысяч талеров и отправили в Москву посольство - каяться, пускать слезу и уверять о недопущении впредь любых безобразий.

Однако, не успело посольство добраться до Москвы, как ситуация резко изменилась - по вине самих немцев...

На левом, высоком берегу реки Наровы располагался город Нарва - ливонский, широко укрепленный, с пушками на стенах. На правом, значительно ниже, стояла поставленная еще Иваном III крепость Ивангород. Было время великого поста, и жители Ивангорода отправились в церковь. В Нарве обитали главным образом лютеране, которые в эту пору пили пиво и веселились. Потехи ради они стали со своего высокого берега палить по ивангородцам и нескольких убили. Русские, соблюдая перемирие, отмечать не стали, но послали гонца к царю. Царь, не раздумывая, отдал приказ: бей по еретикам! (Православные, как и католики, к протестантам относились крайне неодобрительно, и лютеранскому проповеднику, если ему жизнь дорога, в те времена на Руси появляться не следовало.)

Воеводы Ивангорода обрадованно жахнули по Нарве изо всех пушек и пищалей. Немцы мгновенно протрезвели, прислали парламентеров, которые за все покаялись и объявили, что переходят в русское подданство.

Грозный отправил к новым подданным в качестве гарнизона отряд стрельцов. Но в Нарву тем временем подошло подкрепление в тысячу человек, и городские власти начали вилять: дескать, и стреляли спьяну, и о подданстве сказали спьяну, понарошку, а официальное руководство ничего такого не задумывало...

Тут в Нарве неизвестно отчего возник огромный пожар (должно быть, пьяные немцы баловали со свечками где-нибудь на сеновале). В городе началось смятение. Русские, усмотрев в этом отличный шанс, бросились на штурм. Гарнизон, для порядка постреляв, быстренько сдался в обмен на свободный выход из города. Разгорячившиеся русские с ходу взяли еще парочку городов и замков за Нарвой - к чему останавливаться, если карта прет? Вот так, достаточно неожиданно, в руках у Грозного оказалась Нарва, город-порт на Балтике, и царь стал в темпе устанавливать торговые отношения непосредственно с Европой, минуя ливонцев и посредников в лице Ганзейского союза. Планы у Грозного, как всегда, отличались дерзостью и размахом: прекрасно понимая, что без военного флота нормальной морской торговли не обеспечить, он стал вооружать пушками захваченные в Нарве немецкие суда и нанял целую группу опытных испанских, английских и немецких капитанов. Это был первый русский военный флот на Балтике!

В Нарве Грозный вовсе не думал зверствовать, грабить и тиранить новых подданных. Он искусно воспользовался тем, что Нарва давным-давно враждовала с близлежащим Ревелем: Нарву ревельские купцы отодвинули от торговли с Москвой. Русские собрались осаждать ганзейский Ревель и Дерпт, а Нарве царь тут же объявил немалые привилегии: город освободили от постоя войск, разрешили свободу вероисповедания и беспошлинную торговлю по всей России, а в ближайшие ливонские деревни отправили зерно для посева, быков и лошадей. В Нарве все это приняли, нетрудно догадаться, с большим энтузиазмом.

Война началась всерьез - если действия Шигалея были не более чем обычным карательным набегом, а взятие Нарвы, в общем, случайностью, то теперь в Ливонию двинулись регулярные войска с артиллерией, методично занимая замки и города, которые сдавались очень быстро. Вскоре русские заняли Дерпт захватив там более пятисот пушек. Крепостные «чухонцы», видя такой поворот событий, возликовали и начали пырять немцев вилами в спину при малейшей возможности, где только удавалось. Многие рыцари, не собираясь щеголять воинской доблестью, при первых известиях о появлении в округе московитов бежали из своих замков, прихватив столовое серебро и чад с домочадцами. Русские войска, которыми руководили как московские князья, так и татарские царевичи, шли вперед...

Тут зашевелились сопредельные державы, все без исключения. Непосредственно прилегающие к театру военных действий в один голос закричали о вопиющей несправедливости, которую учинили «московские варвары». Несправедливость заключалась в том, что Русь посмела завоевывать Прибалтику для себя, а это, по мнению окрестных королей, было неправильно. По их просвещенному европейскому мнению, Прибалтика как раз исторически тяготела именно к их державам. Датчане стали громко вспоминать, что это они, собственно, и основали Ревель-Таллинн (и были, надо сказать, совершенно правы, потому что «Таллинн» и означает «датский город»). Шведы напирали на то, что в незапамятные времена, когда и Москвы-то не существовало, в Прибалтике уже высаживались доблестные шведские ярлы Эйнар Драные Портки и Эйрик Белая Горячка (и тоже, в принципе, не особенно врали - мало ли викингов, проплывая мимо, останавливались на бережку пожевать сушеных мухоморов и наловить чухонских девок). Поляки и литвины тоже поминали седую древность, но, разумеется, с упором на подвиги собственных витязей (которые, правда, не могли подтвердить документально).

Да и другие державы пришли, выражаясь языком психиатров, в состояние крайнего возбуждения. Срочно собрался княжеский съезд Священной Римской империи, и начался несусветный гвалт. Больше всего старался Альберт Мекленбургский, чьи владения непосредственно примыкали к Ливонии. Он более других боялся, что русские и его ненароком завоюют, а потому, как водится, напирал на угрозу, которую «московский тиран» несет просвещенной цивилизованной Европе. Более всего его волновало уже упоминавшееся решение Грозного завести на Балтике свой военный флот. Ему вторил Август Саксонский: «Русские быстро заводят флот, набирают отовсюду шкиперов, когда московиты усовершенствуются в морском деле, с ними уже не будет возможности справиться...»

Решено было обратиться к нидерландским и английским властям, чтобы они перестали доставлять оружие и прочие товары «врагам всего христианского мира» (что ничуть не подействовало ни на голландцев, ни на англичан, которых события в Прибалтике напрямую не касались, зато торговать с Грозным было крайне выгодно). Провалилась и попытка привлечь к борьбе с Грозным Испанию - у той хватало своих забот, к тому же испанцы были добрыми католиками, а орали о московском варварстве и просили помощи большей частью протестанты...

И совсем скоро Ливония начала рассыпаться, как неумело сложенная поленница. Первым не без некоторого изящества ухитрился соскочить с тонущего корабля епископ Эзельский. Этот хитрован, недолго думая, попросту продал датскому королю свое епископство - остров Эзель и земли на материке. На что не имел никакого юридического права без согласия Ватикана и ордена - но в тогдашней Ливонии и не такие фокусы сходили с рук. Ссыпав денежки в мешок, епископ от греха подальше рванул в родную Вестфалию, где быстренько перешел в протестантство, женился и зажил помещиком. Датский король передал эти земли своему младшему брату Магнусу (о трагикомической судьбе этого клоуна я еще расскажу позже).

Ревельский епископ, узнав, какой великолепный гешефт только что провернул коллега, резонно решил: а я чем хуже? И быстренько продал свое епископство тому же Магнусу. Но вот тут датчане крупно просчитались, и честно уплаченные денежки пропали: город Ревель и прилегающая провинция отчего-то питали гораздо больше расположения к шведам, которым незамедлительно и отдались в подданство. Датчане, как любой на их месте, ужасно негодовали (денежки-то заплачены честно! и немаленькие!), но шведы в темпе высадили в Ревеле своих солдатиков и заявили, что знать ничего не знают ни о каких финансовых сделках - а воевать с ними у Дании кишка была тонка.

Видя вокруг такой бардак, магистр Ливонского ордена Кетлер понял, что и ему необходимо срочно устраивать жизнь на новый лад, иначе непременно сожрут с потрохами и косточек не выплюнут. Голову он ломал недолго - у него был перед глазами великолепный пример магистра Тевтонского ордена, который лет тридцать назад ухитрился прихватизировать орден в точности так, как это в недавние времена в России проделывали с заводами и нефтяными скважинами. Воспользовавшись тем, что в Германии кипела Реформация и протестанты увлеченно дрались с католиками, магистр вдруг объявил, что в соответствии с изменившимися историческими условиями (отсутствие вокруг язычников и т. д.) орден он распускает, а вместо него создает вполне светское государство, герцогство с самим собой во главе. Германский император, осерчав, официально низложил новоявленного герцога, а папа римский вообще отлучил от церкви - но ни у того, ни у другого не было никакой возможности подкрепить свои грозные указы какими бы то ни было практическими мерами. И герцог, принеся вассальную присягу польскому королю, зажил припеваючи. Впоследствии именно из этого герцогства и возникло Прусское королевство.

Так что Кетлеру не пришлось особенно и напрягать фантазию. Бывшие орденские земли он объявил светским Курляндским герцогством, а герцогом, разумеется, назначил себя, утверждая, что никто лучше него не знает обстановку, и вообще... И тоже принес вассальную присягу польскому королю, за широкой спиной которого мог не бояться ни императора, ни папы...

Единственной независимой территорией в этом хаосе остался город Рига. Рижские немцы поначалу собирались оставаться суверенным государством, но очень скоро поняли, что в нынешней обстановке самостоятельно не выживешь, непременно кто-нибудь сожрет, не московиты, так шведы, не датчане, так поляки, да и Курляндия облизывается... В конце концов и они перешли под покровительство польского короля, выговорив себе некоторое самоуправление.

Одним словом, с прежней Ливонией было покончено.

Правда, намеченных целей Иван Грозный в Прибалтике не достиг. Еще двадцать лет, до самой его смерти, Россия воевала со шведами и поляками, по сути, продолжая Ливонскую кампанию, - и в конце концов лишилась многих приобретений. На этом основании иные критики Грозного до сих пор привычно талдычат о «бесполезной» Ливонской войне, а некоторые даже уверяют, что весь поход затевался якобы оттого, что Грозный «хотел пограбить Прибалтику» (судят, вероятно, в меру собственной испорченности). Ну, и хорошим тоном считается среди ужасающейся «зверствами Грозного» либеральной публики талдычить о «неслыханных зверствах», которые русские совершили в Прибалтике.

Со всем этим следует разобраться подробно. Начнем с того, что зверств действительно хватало - во время первого этапа войны, похода Шигалея. Вот это действительно был не более чем глубокий рейд, а называя вещи своими именами, набег, имевший целью разорить и выжечь все, что только удастся.

Но в том-то и дело, что это не было «уникальными московскими зверствами». Вся Европа тогда воевала именно таким манером: благородные европейские полководцы, двинувшись на соседей, преспокойно выжигали и опустошали целые провинции - даже не из садизма или корыстолюбия, а просто потому, что так в те времена бьшо принято. Документальных свидетельств на сей счет сохранилось столько, что их и цитировать не стоит.

(Кстати, те, кто в нашем отечестве возмущаются «зверствами Грозного в Прибалтике», старательно умалчивают о том, что Петр 1 на первом этапе войны со Швецией вел себя точно так же: русские летучие отряды вторгались на территорию Швеции исключительно для того, чтобы превратить те или иные районы в выжженную землю. Это проводилось и на государственном уровне - будущий фельдмаршал Шереметев, и даже в результате «частной инициативы: некий поп собрал ватагу добровольцев и немало покуролесил в Швеции, о чем одобрительно упоминал тогдашний официоз, первая русская газета «Ведомости», старательно перечисляя, сколько всего удалой батюшка сжег-порушил и сколько пленных привел на продажу. Но, как уже говорилось, Петр числится «прогрессивным» деятелем, а Грозный той же специфической публикой почитается за «безумного тирана»...)

На самом деле продвижение Грозного к Балтийскому морю, конечно же, было не блажью и не грабительским рейдом, а вызывалось насущнейшими государственными потребностями. России, как показали события последующих веков ее истории, жизненно необходимы были порты на балтийском побережье.

Другое дело, что Грозный, будем откровенны, серьезно просчитался. Во-первых, он не предвидел, что столкнется со столь яростным и последовательным сопротивлением со стороны почти всех прилегающих (и не особенно прилегающих) держав, за исключением разве что Дании, которой хватало и того, что она уже прикупила (отметим кстати, что датчане - единственные, кто честно покупал земли и расплачивался до копеечки, все остальные игроки попросту захватывали вооруженной силой все, до чего могли дотянуться).

Ну, что поделать. Просчитался Грозный - со всяким может случиться... Не впервые в мировой истории, и в русской тоже. Тому же Петру отчего-то восторженные почитатели не ставят в вину провал Прутского похода - а ведь редкостное по своему идиотизму и бездарнейше проигранное в военном смысле было предприятие, основанное опять-таки на оказавшихся глубоко ошибочными расчетах... Точно так же Россия Николая I ввязалась в Крымскую войну на основании ошибочных прогнозов: резидентура русской разведки в Париже вместо верной информации потоком гнала дичайшую лажу, которую выдавала за истину, - и в результате Петербург основывался на выдумках, не имевших ничего общего с реальностью...

Необходимо отметить, что, в противовес иным мнениям, в этом сплочении Запада против России не было и тени пресловутой русофобии. Просто-напросто тогдашние «великие державы» были крайне возмущены появлением нового игрока, осмелившегося подражать большим. Двести лет спустя европейские «старшие пацаны» точно так же дружно обрушились на прусского короля Фридриха Великого, когда он посмел, вот нахал, вести себя подобно «великим державам»: что-то завоевывать, на что-то в Европе влиять. В адрес «выскочки», нагло покусившегося на привилегии «старших», тоже было говорено немало пылких словес касаемо «тевтонских варваров», угрожающих «европейской цивилизации». Одним словом, «серьезные игроки» вели себя согласно русской пословице: «Что игумену дозволено, то братии - зась!» (т. е. запрещено). Отличие только в том, что Фридрих «защитников европейской цивилизации» чувствительно отвозил по мордам, а Грозному это не удалось... В мировой истории масса примеров, когда высшее руководство той или иной страны совершало промахи, просчеты, неправильно оценивало перспективы - вот только за рубежом как-то не принято с упоением лить помои и вешать всех собак на крупные фигуры прошлого...

Во-вторых, значительная доля вины за провалы в Ливонии лежит именно на Алексее Адашеве, который к тому времени давно уже забрал в свои руки иностранные дела. В любой военной кампании долю вины обычно несет не только верховный главнокомандующий и генералы, но и глава внешнеполитического ведомства - потому что дипломаты обязаны воевать на своем фронте, поддерживая усилия руководства страны и военной верхушки.

Вот этого-то как раз от Адашева и не дождались. Свой участок работ он завалил безнадежно. Он, как мы помним, был яростным сторонником войны именно с Крымом, а ливонской кампании противился, как мог. В самый разгар Ливонской войны, когда на счету была каждая пушка и каждая сабля, он как раз и продавил каким-то образом лихую экспедицию своего брата в Крым, которая выглядела очень эффектно, но стратегического значения не имела, наоборот, едва не столкнула Москву лоб в лоб с военным гигантом - Османской империей. В условиях, когда Россия вела войну в Ливонии да вдобавок ожидала вторжения то ли шведов, то ли поляков, то ли и тех, и других вместе, только двинувшейся на север турецкой армии не хватало для полного счастья...

В Ливонии Адашев устраивал весьма странные «временные перемирия», которые были выгодны исключительно ливонцам. В конце концов, как уже говорилось, Грозный снял его со всех «гражданских» дел и вместе с братом отправил командовать войсками в Ливонию - но оба братца и там подвели. В январе 1560 г. русские войска начали широкомасштабное наступление, взяли Мариенбург, одну из сильнейший крепостей Прибалтики, к лету заняли после упорного штурма и замок Феллин, бывшую главную резиденцию орденских магистров, захватили почти всю орденскую артиллерию. По всей Эстлян-дии крепостные восстали против немцев, возник реальный шанс одним сильным ударом завершить войну...

Все рухнуло из-за того, что братья Адашевы, как деликатно выражается один известный историк, «не использовали благоприятной обстановки». За этими обтекаемыми формулировками скрывается то, что их войска так и простояли в непонятном бездействии, да вдобавок не выполнили прямого приказа Грозного идти на штурм Ревеля. Объяснение есть одно-единственное и довольно шаткое: якобы Адашевы опасались контрудара литовских войск, уж так опасались, так опасались, что предпочли не трогаться с места и нарушить приказы своего Верховного...

В следующей главе я расскажу о кое-каких обстоятельствах, сопутствовавших топтанью Адашевых на месте, и мы убедимся, что история эта начинает выглядеть вовсе уж неприглядно...

В общем, когда Алексей Адашев и в роли военачальника провалил все, что только мог, Грозный... нет, «тиран» его не велел ни казнить, ни бросить в темницу. Всего лишь отправил комендантом в замок Феллин, а потом перевел в Дерпт-Юрьев под начальство тамошнего воеводы. Там-то Адашев и умер под арестом при обстоятельствах, которые тогда некоторые считали самоубийством. А поп Сильвестр, как уже говорилось, ушел в дальний монастырь. Избранная рада прекратила свое существование - но до сих пор гуляет легенда, что именно ее члены - гении, мудрецы и великолепные управленцы - как раз и придумали-провели все грандиозные реформы Грозного... Что истине не соответствует нисколечко. Хотя бы потому, что без Грозного они сами по себе мало что стоили и уж безусловно не могли проводить какие бы то ни было реформы, а значит, Грозный был как минимум крепким организатором, ставившим задачи и привлекавшим исполнителей...

Вот так и вышло, что Ливонская война повлекла за собой другую, почти двадцатилетнюю, с поляками и шведами (главным образом с поляками). Протесты германского императора по поводу появления русских в Ливонии сам Грозный, без посредства каких-то «мудрых советников», отразил, надо сказать, весьма изящно, не без здорового цинизма. Он велел передать императору, что начал войну против ливонцев из-за того, что они... впали в ересь и отказались от католицизма: «переступили Божью заповедь» и «впали в Лютерово учение».

Император озадаченно заткнулся. Он прекрасно понимал, что над ним тонко издеваются, но никак не мог вслух осуждать эти слова Грозного: поскольку сам боролся в Германии с лютеранством... Ну нечем было крыть! Ливонцы в самом деле значительной частью отпали от католичества, настолько, что епископы торговали своими епархиями, а магистр ордена приватизировал этот самый орден...

Решив тоже провести тонкую интригу, император стал усиленно склонять Грозного к совместному выступлению против Османской империи - но Грозный прекрасно знал, что увязшая в своих внутренних распрях Священная Римская империя быть полноценным союзником в столь серьезном деле попросту неспособна и русские в случае чего останутся со Стамбулом один на один. А потому предложение вежливо отклонил.

В 1569 г. Польша и Великое княжество Литовское, испуганные русскими успехами в Прибалтике, слились в одно государство - Речь Посполитую. Произошло это после того, как русские войска взяли Полоцк - в те времена мощную пограничную крепость, стоявшую на путях из Литвы в Ливонию и прикрывавшую столицу Литвы Вильно.

Взятие считавшейся неприступной крепости заняло лишь две недели - но об этой блестящей победе русского оружия как-то и вспоминать не принято на фоне привычных проклятий в адрес «безумного тирана». Между прочим, «безумный тиран» особым указом предписал новым русским властям Полоцка, чтобы они при возникновении такой необходимости судили жителей не по законам Московского царства, а по прежним полоцким. Но и об этом мало кто помнит...

Необходимо еще уточнить, что чуть ли не двадцатилетняя война Речи Посполитой против Москвы вовсе не была железной неизбежностью. Здесь дело не в каких-то просчетах Грозного, а исключительно в том, что на польский престол был избран умный, деятельный, способный военачальник Стефан Баторий, он же Штепан Боатори, трансильванский князь. Это и решило все. Окажись на троне слабая и бесцветная личность, война приняла бы совершенно иной оборот - все-таки личность в истории играет огромную роль. Кстати, знающим язык рекомендую упомянутую в библиографии «Альтернативную историю» - польские (весьма титулованные) историки в отличие от наших вовсе не считают ересью рассуждать о «развилках» истории с точки зрения «что было бы, если бы...» Поэтому открывается простор для исследования интереснейших тем: что было бы, если бы именно Ивана Грозного все же избрали в 1572 г. польским королем? Что было бы, если бы королем стал не Стефан Баторий? К сожалению, в рамках данной книги этих тем мы трогать не будем: она посвящена исключительно тому, что было...

А поскольку я всегда старался упоминать не только о трагедиях, предательстве, измене и крови, то, чтобы немного позабавить читателя и отвлечься самому от интриг и крови, расскажу о фигуре, безусловно, комической - о так называемом ливонском короле Магнусе. Уж эта история - действительно юмористическая и служит хорошей иллюстрацией к рассказу о том хаосе, что стоял в Ливонии...

Мы недавно видели, как эзельский епископ (фамилию которого одни источники приводят как Менигхаузен, а другие как... Мюнхгаузен) продал свое епископство за приличную сумму датскому королю - а тот сделал герцогом этих земель своего младшего брата Магнуса. Вскоре Магнус прикупил и Ревель с окрестностями, но оттуда его быстренько выставили шведы, ничего не желавшие слышать о честной купле-продаже. И остался молодому Магнусу один Эзель...

Эзель - это довольно маленький островок. Там и сегодня, говорят, скучновато, а уж в шестнадцатом веке и вовсе была тоска кромешная. Молодой человек очень быстро понял, что в данных обстоятельствах его пышный герцогский титул звучит достаточно-таки издевательски. Но куда было податься? В Копенгагене сидел королем его старший брат, человек еще не старый и со своими детьми-наследниками. С этой стороны Магнусу ничего не светило. В Ревель ему настоятельно не рекомендовали соваться шведы, намекая на разные нехорошие случайности, - а шведы были ребята серьезные и крови не боялись. Тоска, хоть волком вой...

Тут-то к Магнусу, подняв воротники, с черного хода проскользнули два шустрых ливонских немца, господа Таубе и Крузе, и с ходу поинтересовались:

– Майн герр, вам тут не скучно?

Магнус, вероятнее всего, так тоскливо вздохнул, что вороны за окном шарахнулись.

Тогда немцы, приободрившись, вкрадчиво спросили:

– А вот, скажем, королем стать не хотите? Ливонским? Можем устроить...

Эти два мелких литовских дворянчика, надобно вам знать, нисколечко не шутили - поскольку были личными агентами Ивана Грозного и дело предлагали серьезное! Грозный, прекрасно понимая, что сам всю Ливонию завоевать ни за что не сможет, решил подыскать подходящую подставную фигуру, которую можно произвести в «короли», отправить завоевывать остальное - и, разумеется, держать своим вассалом. Сначала он хотел использовать для этой цели взятого в плен ливонского магистра Фирстенберга, но тот расхворался и помер - должно быть, от огорчения. Тут и подвернулись Таубе с Крузе, тоже пленные, безусловно, ловкачи и пройдохи, если ухитрились как-то обратить на себя внимание Грозного и завербоваться к нему в тайные агенты для особых поручений.

Сначала-то Грозный отправил их к магистру Кетлеру - но тот в короли не пошел. Он только что приватизировал Ливонский орден, превратив в герцогство Курляндское, ему и так было неплохо. Тогда немцы и использовали запасной вариант - Магнуса. Магнус, помиравший со скуки на своем унылом островке, за предложение уцепился с величайшим энтузиазмом. Тут же поспешил в Москву. Там Грозный обручил его со своей племянницей Ефимией (дочерью Владимира Старицкого), торжественно даровал титул ливонского короля (на что вообще-то не имел никакого права, но это было мелочью на фоне общеливонского бардака) и заставил присягнуть на верность. Дал денег, двадцать пять тысяч войска и отправил в Ливонию. Там Магнус объявил во всеуслышание, что он теперь не кто-нибудь, а ливонский король (стоять-бояться!) и стал зазывать к себе в войско.

К нему набежало немалое число немецких авантюристов, прекрасно понимавших, что король, вообще-то говоря, сомнительный, - но какая разница, если из этого может получиться что-нибудь путное? Магнус двинулся к отвергнувшему его Ревелю и, злопамятно хихикая, его осадил. Осада продолжалась более тридцати недель - но, как говорится, стены замка были крепки, бароны отважны. Ревельцы, получавшие из Швеции морем припасы и подкрепления, успешно отбивались, крича Магнусу со стен всякие обидные слова. Магнусу пришлось отступить. Боясь царского гнева, он стал искать козлов отпущения - и быстренько таковых обрел в лице Таубе и Крузе: они, мол, обещали, что Ревель сам откроет ворота, а оно вон как обернулось!

Таубе и Крузе прикинули ситуацию и, не питая особенных надежд на милосердие Грозного, сбежали к польскому королю, наобещав и ему с три короба, как недавно Грозному: клялись, что подготовили в Дерпте разговор и город Дерпт в два часа перейдет под польскую корону. Однако и эта авантюра провалилась. Какова была дальнейшая судьба этих прохвостов, мне пока что не известно (но о них мы еще поговорим позже).

Магнус отступал от Ревеля, печально рассуждая, как же жить дальше. Шведы его терпеть не могли, в Польшу тоже нельзя было продаться - он еще несколько лет назад просил руки дочери польского короля, а заодно требовал в приданое и всю Ливонию, но поляки его подняли на смех...

В конце концов он, как ни страшно было, подался в Москву пред грозны очи царя Ивана Васильевича и горестно развел руками: молод и неопытен, мол, обмишурился... прошу не лишать высокого доверия, клянусь оправдать... Все эти мерзавцы, Таубе с Крузе...

Грозный великодушно махнул рукой: мол, с каждым по молодости бывает... Большая игра в Ливонии была еще не кончена, и «короля» не стоило пока что сбрасывать со счетов. К тому же Грозный тогда был с головой погружен в польские королевские выборы.

Подробное исследование этой истории - не тема данной книг. Упомяну лишь, что ситуация была достаточно интересная: кандидатуру Ивана на опустевший краковский трон (столицей Речи был еще Краков) поддерживала главным образом мелкая шляхта, наслышанная, как круто Грозный прижал русских магнатов - и рассчитывавшая, что он точно так же укоротит польских всемогущих вельмож. Означенные вельможи тоже в принципе были не против Грозного - при условии, если он будет охранять и крепить их магнатские вольности (как будто мало было хлопот Ивану со своими боярами).

В общем, дело расстроилось, и поляки вместо Ивана избрали Генриха Валуа (который очень скоро, едва присмотревшись к новым подданным, ужаснулся и тайком сбежал назад в Париж). А Иван, улучив свободную минуту, занялся Магнусом. Выдал за него княжну Марью Старицкую, младшую сестру Ефимии (которая к тому времени умерла), и торжественно отпраздновал свадьбу, причем сам управлял хором певчих. И вновь отправил в Ливонию. На сей раз Магнус с отрядом татарской конницы и немецкими наемниками решил не связываться с суровыми шведами, а поискать добычу полегче. Он отправился в Ригу, занятую поляками. Однако и поляки от Магнуса отбились.

Как ни удивительно, но кое-какое королевство Магнус себе все-таки выкроил! Захватил кучу городков помельче, несколько замков... Как ни крути, а получалось что-то похожее на державу: города все-таки были настоящие и замки тоже. И тут, как писали классики, Остапа понесло. Магнус возомнил себя настоящим самодержцем и даже стал письменно требовать от Грозного, чтобы русские не беспокоили его «верноподданных». И завел какие-то шашни с поляками.

Как легко догадаться, Грозный взъярился. Отправился в «столицу» Магнуса Кокенгаузен и без лишних разговоров казнил там пятьдесят человек «приближенных и свиты» «короля ливонского». И велел передать «королю», чтобы немедленно явился к нему для отеческих наставлений.

Магнус, похоже, возгордился настолько, что потерял всякие представления о реальности. К Грозному явились его послы и, пыжась, заявили что-то вроде:

– Наш могущественный владыка, пресветлый и славный король Ливонский Магнус Первый, просил передать...

Грозный крикнул стражу и велел «послов» как следует высечь, что и было старательно исполнено. Потом вновь послал к Магнусу гонца: чтоб как лист перед травой!

Магнус быстренько перед Грозным предстал, трясясь, как устрица на вилочке. Грозный опять-таки зверствовать не стал, а всего лишь выругал Магнуса словесно: я, мол, тебя из грязи в князи произвел, кормил-поил, а ты, смертный прыщ... И ради профилактики велел посадить «короля» на пару дней под замок, в лачугу, на солому. Потом выпустил, простил и даже вернул несколько ливонских городков.

Но тут нагрянули суровые шведы и начали методично отбирать у Магнуса город за городом, при этом именуя его не королем, а совсем другими словами. Магнус окончательно лишился поддержки Грозного - кому нужен столь бесполезный субъект? - и, не видя для себя более никаких шансов, сбежал к полякам. Там он прожил еще десять лет в крайней бедности - но, по сохранившимся сведениям, любил через слово именовать себя королем и требовать от окружающих почтения. Окружающие посмеивались и шапок перед ним не ломали. Когда он умер, его вдова с дочкой вернулась в Россию и постриглась в монахини. Так и кончилась опереточная история первого и единственного «ливонского короля», о котором датские историки упоминают лишь вскользь. А вот прохвостам Таубе и Крузе повезло гораздо больше - из-за легковерия и неразборчивости иных российских историков они через несколько сотен лет после смерти сделали блестящую, насквозь виртуальную карьеру, чему сами наверняка очень удивились бы...

Но не станем забегать вперед. Поговорим о серьезных вещах. Об интригах, заговорах, изменах и предательствах со стороны русских бояр. Всего этого в шестнадцатом веке было предостаточно.

Либералы-гуманисты, разумеется, громогласно уверяют, что все обвинения в изменах и заговорах, выдвигавшиеся против тех или иных видных фигур Московского царства, - «ложные обвинения». Мотивировки достаточно хлипкие: в который раз голословно утверждается, что Грозный был «безумцем», «тираном» и «садистом», а потому находил особенное удовольствие в том, чтобы возводить на честнейших людей самые грязные и фантастические обвинения. Действует этакая антилогика: человек объявляется невиновным исключительно на основании того, что его в измене обвинил Грозный.Ну, а как же дело обстояло в действительности? Попробуем это рассмотреть достаточно подробно и беспристрастно, привлекая только те случаи, когда в измене и предательстве того или иного лица не сомневаются и историки (чьи книги, к сожалению, выходят крохотными тиражами)...

Глава восьмая

КАВАЛЕРЫ ЧУГУННОЙ МЕДАЛИ

Даже у Петра I иногда все же мелькали дельные мысли и толковые идеи. После того как украинский гетман Мазепа, «выбрав свободу», переметнулся к шведам, Петр распорядился изготовить особую «иудину медаль»: из чугуна, весом в десять фунтов (четыре килограмма), с изображением повесившегося на осине Иуды и валяющимся тут же кошелем, из которого просыпались полученные за предательство «иудины сребреники». В случае поимки предателя ему предполагалось повесить эту медаль на шею - почествовать, так сказать.

Идея, безусловно, хорошая - и, насколько я знаю, уникальная в мировой истории. К сожалению, Мазепа так и не попал в руки русским, и награда осталась неврученной (что с ней стало далее, мне неизвестно).

Так вот, об изменах и предательстве. Их - вполне реальных, а не вымышленных «злобными следователями» - при Грозном хватало. Понять это нетрудно: своевольная боярская орава, как не трудно догадаться, жила по своей собственной логике. По которой «вельможный пан», согласно принятому у тех же польских соседей правилу, в силу прочих необъятных вольностей имел право и заговор устроить, и в соседнюю державу непринужденно «выехать», и государственные секреты выдавать, и переходить на сторону любого противника… С вульгарным предательством это якобы не имело ничего общего.

Краткая хроника неприглядных деяний, далеко не полная.

1561. Арестован родственник царя по матери князь Василий Глинский. В чем заключалось дело, свидетельств не осталось, но весьма многозначительные выводы можно сделать из обязательства, которое царского родича заставили подписать: он обещал не «отъезжать» за границу и не выдавать посторонним содержание разговоров, которые велись на заседаниях боярской думы. Достаточно, мне думается, чтобы понять, что к чему. Если от человека требуют впредь чего-то не делать, значит, до того он именно это и делал… Глинскому, впрочем, даже пятнадцати суток не дали, отпустили восвояси после заступничества бояр и митрополита Макария.

1562. В Литву бежал князь Дмитрий Вишневецкий, опять-таки родственник Грозного по матери, ставший впоследствии основателем знатного католического рода, один из представителей которого даже был польским королем.

1562. На литовской границе бдительные тогдашние погранцы сцапали очередного титулованного нарушителя - и не кого-нибудь, а главу боярской думы князя Ивана Вельского (это как если бы в наши дни в Китай сбежал спикер Госдумы… да нет, пожалуй, по меркам шестнадцатого столетия Вельский был даже поважнее). При обыске у него нашли подробное описание дороги до границы, а также, что гораздо интереснее, «гарантийное письмо» от польского короля Сигизмунда-Августа, где говорилось, что князю непременно предоставят «политическое убежище». «Спикер» боярской думы опять-таки отделался легким испугом - дума своих в обиду не давала, что бы они ни наворотили…

В тот же год пытался драпануть в Литву смоленский воевода князь Курлятев, бывший член Избранной рады, «брошенный на периферию» после роспуска означенного учреждения. Курлятев после задержания усиленно прикидывался дурачком, уверяя, что никакой он не дезертир и не перебежчик - а попросту «заблудился» по скудоумию своему и плохому знанию географии, поскольку география не боярское дело, на то извозчики есть, везде довезут, куда ни прикажешь. Поехал, одним словом, на ближнюю мельницу со смазливой мельничихой перемигнуться, задумался, на дорогу не смотрел, глядь-поглядь - ух ты, Литва! При нем не обнаружилось, в отличие от Вельского, никаких компрометирующих документов, и потому Курлятев опять-таки отделался пустячком - отправили в монастырь на Ладожское озеро.

Особо следует подчеркнуть: в середине шестнадцатого столетия самочинные «отъезды» магнатов к соседним королям уже считались не обычным при феодализме делом, а преступлением. К тому же даже в те патриархальные времена, когда любой вассал мог в два счета покинуть своего сюзерена и перейти на службу к другому, нормой это считалось, если человек был частным лицом. Ну а если он состоял на военной или гражданской службе, то переход в иное подданство и во времена несказанных дворянских вольностей считался изменой и предательством: в самом деле, если беглец занимал серьезную должность, секретами владел, какие тут могли быть вольности?

1563. Уже не самостийные экскурсии на литовскую границу, а самый настоящий заговор, и серьезный. Измена обнаружилась со стороны двоюродного брата Грозного Владимира Старицкого, того самого инициатора «кремлевского мятежа» во время тяжелой болезни царя. История напоминала шпионский роман. Когда армия Грозного двинулась брать Полоцк, из «штаба» Старицкого, тоже принимавшего участие в походе со своими личными дружинами, бежал его ближний дворянин, некто Хлызнев-Колычев - прямехонько к полякам, которым и выдал все сведения о предстоящем русском наступлении. Сразу же к Грозному поступила информация, что Колычев не сам по себе слинял, а выполнял поручение Старицкого. «Болезненно подозрительный тиран» этому не поверил и ограничился тем, что велел присматривать за двоюродным братом. Однако вскоре поверить пришлось. К царю стал рваться Савлук Иванов, удельный дьяк Старицкого (нечто вроде первого министра в вотчине Старицкого). Старицкий пытался перехватить опасного свидетеля, велел схватить на дороге и бросить в тюрьму. Однако наблюдавшие за Старицким агенты тут же донесли царю о происходящем. Царь распорядился немедленно Иванова освободить и привезти в Москву - где тот сообщил массу интересного про своего господина: действительно, Колычев не «инициативником» был, а выполнял поручение барина…

Вина Старицкого была столь неопровержимо доказана, что царь конфисковал его владения и отдал под суд. По своему извечному тиранству он, как лицо заинтересованное, от ведения суда уклонился и поручил это высшему духовенству во главе с митрополитом Макарием. Духовенство судило мягко: ну, нашалил князинька, с кем не бывает? Как-никак Рюрикович, имеет право и пошалить… Короче говоря, Грозный, получив такой приговор, скрепя сердце его утвердил. Старицкого простили и конфискованное вернули. Правда, царь распорядился постричь в монахини его матушку, властную, умную и энергичную княгиню Евфросинью - которая и была всегда «мотором» заговоров с участием недалекого и слабохарактерного сыночка. Правда, старуху-интриганку вовсе не заперли в мрачную келейку: монашествовала она, как и полагалось столь знатной особе, с большим комфортом. В Воскресенской женской обители ей отвели огромное поместье, разрешили взять с собой ближних боярынь и массу прислуги, так что Евфросинья не бедствовала и не нуждалась…

1564. В январе Грозный решил начать новое наступление на Литву. На заседании боярской думы был подробно разработан план кампании, и армия под командованием П. Шуйского двинулась к границе в строжайшей тайне, рассчитывая застать противника врасплох…

Однако неподалеку от речки Улы она попала в засаду. По русским, двигавшимся походным маршем, неожиданно ударили литовцы гетмана Радзивилла. Войска Шуйского были наголову разбиты и понесли огромные потери.

В Москве не сомневались, что провернуть такую операцию литовцы могли при одном-единственном условии: если кто-то из членов боярской думы выдал им русские военные планы. Вскоре были казнены член думы боярин Кашин и его родственник. Материалы следствия до нас не дошли - но основания для такого приговора, надо полагать, были серьезными…

1567. Осенью Грозный задумал новый большой поход в глубь Ливонии, но вынужден был вернуться назад с полпути - в страшной спешке, под прикрытием многочисленной охраны. Историки давным-давно доискались до причин: через некоего Козлова польский король Сигизмунд-Август вступил в контакт с группой московских бояр, которые собирались захватить царя и выдать его полякам. Во главе заговора стоял, как и следовало ожидать, опять-таки Рюрикович, боярин Челяднин-Федоров, примыкали к заговору и близкие к царю люди, пользовавшиеся его полным доверием, например, князь Вяземский, а также высшие власти Новгорода, как духовные, так и светские (к этой истории мы еще вернемся позже).

Самое активное участие во всем этом принимал и Владимир Старицкий - сущая политическая проститутка. Сообразив, что шансов на успех очень мало, он решил извернуться и всех сдать. Отправился к Челяднину-Федорову и взял у него список заговорщиков под тем предлогом, что к заговору хотят примкнуть новые люди и следует вписать туда еще и их клятвы. И с бумагами в руках помчался к царю, похваляясь, какой он преданный и бдительный: всех выследил, всех разоблачил! Вот только, едва началось серьезное следствие, разобиженные заговорщики рассказали много интересного и о роли самого Старицкого. На этот раз Старицкий уже не вывернулся - и то ли был казнен, то ли выпил яд. Существует обстоятельная работа историка Рейжевского, в которой убедительно доказана как реальность заговора, так и участие в нем вышеназванных субъектов. Правда, она отчего-то десятилетия пылилась в архивах, еще в 30-е годы XX в. о ней писали как о «ненапечатанной». Вышла ли она в свет, мне неизвестно. Очень может быть, что и нет: в России с давних пор сплошь и рядом предпочтение отдается не серьезным трудам, а скорее беллетризованным памфлетам, старательно обличающим «безумного тирана»…

Есть и любопытное свидетельство со стороны, опять-таки не вызывающее сомнений в реальности заговора. Принадлежит оно автору «Нового известия о России времен Ивана Грозного» Альберту Шлихтингу. Этот тип, пленный ливонец, семь лет прожил в России в качестве помощника царского врача, а потом бежал в Польшу. Ни малейшей любви к России и Грозному не питал - тем ценнее его сведения.

Итак, Шлихтинг: «И если бы польский король не вернулся из Радошковиц и не прекратил войны, то с жизнью и властью тирана (имеется в виду Грозный. - А. Б.) все было бы покончено, потому что все его подданные были в сильной степени преданы польскому королю».

1571 г. Крайне странно вели себя бояре-военачальники во время набега на Москву крымского хана Девлет-Гирея. Навстречу несметной татарской орде выступила лишь немногочисленная опричная конница, погибшая поголовно. А воеводы, располагавшие более чем стотысячным войском, простояли в непонятном бездействии, так что Девлет-Гирей очень быстро прорвался к Москве и выжег ее практически дочиста…

1579. Воспользовавшись тем, что основные русские силы были задействованы в Ливонии, польский король Стефан Баторий неожиданно осадил Полоцк. Город продержался всего несколько недель, потом гарнизон сдался. Иные ненавистники Грозного не упускают случая вновь лягнуть «безумного тирана», который по извечной своей подозрительности без всяких на то оснований назвал руководивших защитой Полоцка воевод изменниками…

Так вот, после сдачи Полоцка означенные воеводы - Телятевский, Волынский и Раков - практически моментально… перешли на службу к Баторию и получили от него большие суммы денег. Более того, то же самое произошло с частью гарнизона.

И что же, не было никакой измены? Ну да, романтики могут предполагать, что Баторий щедро наградил деньгами трех воевод и часть гарнизона «просто так», за красивые глаза. Велел их выстроить, умиленно оценил их выправку, бравый вид и орденские колодки, воскликнул: «Орлы! Соколы!» и распорядился зачислить к себе на службу, да еще золотом осыпать. А бравые вояки как ни в чем не бывало денежки взяли и на службу пошли без малейшего внутреннего сопротивления, опять-таки восхищенные бравым видом коронованного мадьяра…

Дурная какая-то романтика получается, совершенно нереальная. Гораздо разумнее считать, что все-таки были и измена, и предательство, что воеводы с подчиненными денежки получили как раз за умышленную сдачу крепости. Естественно, после этого на Руси оставаться они опасались, вот и пошли на службу к Баторию…

Я привел только самые звонкие примеры - а более мелких столько, что считать устанешь…

Но все эти субъекты, вместе взятые, даже Владимир Старицкий, по большому счету - мелочь пузатая. Разговор в этой главе пойдет о князе Андрее Михайловиче Курбском, которого смело можно назвать предателем и изменником номер один за всю историю России.

Сравнивать его попросту не с кем. Даже генерал Власов недотягивает - потому что подобных генералов у Сталина, пожалуй что, можно насчитать не одну сотню. А Курбский во многих отношениях уникален. Еще и оттого, что со временем превратился в фигуру культовую, фигуру знаковую, если пользоваться самой современной терминологией. Еще в девятнадцатом веке ему без всяких на то оснований создали имидж стойкого и последовательного борца с «тиранией Грозного», олицетворявшего своей персоною стремление к свободе, демократии и правопорядку. Позже, уже в советские времена, Курбского подняли на щит всевозможные диссиденты, усмотрев в нем «первого диссидента», «первого правозащитника на Руси», символ, олицетворение, буревестника, сокола свободы…

В кратком изложении сложный, устоявшийся, тщательно разработанный миф выглядит следующим образом: бывший член Избранной рады князь Курбский вынужден был покинуть Россию, чтобы не стать очередной безвинной жертвой безумного тирана. Обосновавшись в Речи Поспо-литой он до самой смерти своей вел неустанную борьбу с российским произволом, своими яркими публицистическими памфлетами бичуя и клеймя тиранический строй, обличая Грозного как душителя свобод всего русского народа и кровавого палача. Началось это, повторяю, не вчера: еще Добролюбов считал Курбского «первым русским либералом»…

Увы, при ближайшем рассмотрении перед нами предстает далеко не столь романтическая и прогрессивная фигура. Точнее говоря, вовсе не романтическая и ничуть не прогрессивная. «Первый диссидент» - на самом деле всего-навсего яростный и страстный (и в том, и в другом ему не откажешь, как и в изрядной начитанности) защитник тех самых отживших феодальных порядков, против которых всю жизнь боролся Грозный. Защитник боярских вольностей, переходящих в беспредел. Все остальное - дешевая демагогия.

Но давайте по порядку. Только факты…

Итак, князь Андрей Михайлович Курбский, очередной Рюрикович, потомок бывших ярославских удельных князей, еще один знатнейший магнат, способный при удачных обстоятельствах претендовать на московский престол (и не без оснований). Почти ровесник царя Ивана Васильевича, друг детства, многолетний соратник, бессменный член Избранной рады…

Он был всего двумя годами старше царя - в год бегства к полякам, 1564-м, князю исполнилось 36 лет. Однако он в то время после роспуска Избранной рады не канул в безвестность, как другие, и уж безусловно не угодил в опалу: царь назначил его главным наместником всей занятой русскими Ливонии и главнокомандующим имевшихся там русских войск. Как видим, ни о каком недоверии не может быть и речи: на подобные посты не определяют тех, кому доверяют мало…

Бегство наместника и главнокомандующего за границу вовсе не связано с какими бы то ни было грозящими ему неприятностями.

Все обстояло гораздо более прозаично и очень грязно: князь вступил в тайную переписку с польским королем Сигизмундом Августом и недвусмысленно выразил намерение «передаться» полякам. Генерал Власов по крайней мере (что, конечно, его не оправдывает) был предварительно взят немцами в плен, а уж потом скурвился. Курбский затеял измену, пребывая на вершине власти, по собственной инициативе. Все равно как если бы к наступающим немецким войскам перебежали из Москвы Молотов, или Жуков, или Берия…

Тайная переписка продолжалась полтора года: князь, как базарная торговка семечками, ожесточенно и старательно торговался над условиями своего перехода. Продешевить он никак не хотел и за пятак продаваться не собирался - Рюриковичи, знаете ли, стоят дороже, товарец первосортный…

Понемногу дело сладилось. В Юрьев-Дерпт князю тайком отправили не простую цидульку, а составленные по всем правилам грамоты с большими королевскими печатями, подписанные королем и скрепленные подписями высших официальных лиц: князю гарантировали и «королевскую ласку», и нешуточные материальные блага (впослед-

ствии все эти документы и многие другие, касавшиеся Курбского, прекрасным образом сохранились в польских архивах и были опубликованы, что подпортило имидж «политэмигранта»).

Курбский драпанул неожиданно и второпях. Оснований для бегства, обставленного в лучших традициях романов Дюма (под покровом ночной тьмы спустился со стены по веревке), у князя, в общем, не было: никто его ни в чем пока что не подозревал, тянувшаяся полтора года тайная переписка осталась незамеченной тогдашней русской контрразведкой. Надо полагать, у Курбского, как у множества других предателей и до, и после него, не выдержали нервы, и он пошел «на рывок»…

Впрочем, никак нельзя сказать, что он бежал в совершеннейшей панике и спешке. С собой он прихватил двенадцать сумок с добром и все деньги, какими располагал. А денег по тем временам было с избытком, сумма по тогдашним понятиям грандиозная: 30 золотых дукатов, еще 300 не уточненных по названию «золотых», 500 серебряных германских талеров и 44 русских рубля. Откуда дровишки? В те времена на Руси обращались только русские же деньги, иностранная валюта хождения не имела совершенно. Оказывается, хитрый князь еще за год до побега взял в Печорском монастыре крупный заем, который, конечно же, не собирался возвращать. Но и монахи могли располагать исключительно русской монетой. Остальное импортное золото и серебро, можно говорить с уверенностью, либо было награблено в Ливонии, либо получено в качестве аванса и путевых расходов от поляков (или и то, и другое).

Упаковав добро и денежки, Курбский с двенадцатью верными людьми темной ночью пустился в путь. Жену с малолетним сыном он, между прочим, оставил в Юрьеве…

К утру он добрался до первой «заграницы» - ливонского замка Гельмет, где «поборника свободы» ждал пренеприятнейший сюрприз: тамошние немцы, заслышав звяканье денежек, отобрали у Курбского все до копеечки (да так никогда и не вернули).

Это гораздо позже немцы стали считаться символом законопослушания и честности, а в те времена, да еще в дурдоме под названием Ливония они особой честности не проявляли. Вдобавок Курбского, словно мелкого воришку, сволокли к местному начальству, которое его тщательно допросило (протокол тоже сохранился в рижских архивах).

Потом, правда, отпустили, и Курбский, бормоча под нос разные нехорошие слова, отправился дальше, в город Вольмар. Там вольмарские немцы исправили ошибку своих гельметских земляков, польстившихся только на деньги: отобрали у князя и его людей, лошадей и барахлишко, а вдобавок сняли с Курбского и богатую лисью шапку, а в ответ на его протесты предложили, надо полагать, жаловаться куда-нибудь, если есть такая охота…

Ну разумеется, в тогдашних условиях жаловаться на ливонцев можно было только Господу Богу…

Вот таким и прибыл Курбский к своим друзьям-полякам: чуть ли не голым и босым. Поляки его утешили, напоили, накормили, а потом, как в таких случаях водится, пришли неприметные люди из столь же неприметной конторы, достали перышки и попросили вспоминать все, что только на ум придет…

Курбского не пришлось понукать. Он сам, с превеликой охотой, вывалил тогдашним польским спецслужбистам всю секретную информацию, какой только располагал, - а знал он немало, в силу и последнего занимаемого поста, и многолетней близости к царю. Между делом он выдал полякам всех ливонских деятелей, ориентировавшихся на Москву (он сам с ними, как наместник и главнокомандующий, вел тайные комбинации), - а потом заложил и всех известных ему русских разведчиков при королевском дворе.

Король Сигизмунд-Август, надо отдать ему должное, перебежчика пожаловал жирно: предоставил Кревскую старостию (нечто вроде русского уезда), десять сел с примерно 4000 гектаров земли, город Ковель с тамошним замком и 28 сел на Волыни. Это была, в общем, не просто плата за предательство: изменникам обычно платят гораздо меньше. Сыграла свою роль самая что ни на есть классовая солидарность, хотя в те времена таких слов и не знали: Курбский был свой. Знатный ясновельможный пан, Рюрикович (то есть дальний родственник короля Сигизмунда Ягеллона, поскольку Ягеллоны тоже происходили от Рюриковичей). По тогдашним неписаным правилам следовало обойтись с таким перебежчиком очень даже душевно…

Впрочем, в щедрости поляков явно просматривались и корыстные мотивы: они связывали с Курбским очень большие надежды - бывшая правая рука царя и все такое прочее!

Однако поляки крупно прокололись, что поняли очень быстро. Курбский, как бывает со всяким предателем, из кожи вон лез: уже в следующем году он участвовал в походе литовского войска на Полоцк, а потом во главе отряда в пятнадцать тысяч человек вторгся в русскую Великолуцкую область, где сжег и разорил не только тамошние деревни, но и несколько монастырей (что выглядит особенно умилительно на фоне писаний иных авторов, которые представляют Курбского «защитником православия»).

По его совету король Сигизмунд стал посылать гонцов к крымскому хану Девлет-Гирею и натравливать его на Русь, после чего хан в 1565 г. устроил набег на Рязань.

Но никаких таких особенных выгод поляки от Курбского и его усилий не дождались. Поход на Полоцк провалился, Великолуцкое разорение осталось обычным разбойничьим рейдом, а Девлет-Гирея перехватили под Рязанью и расколошматили боярин Алексей Басманов с сыном Федором…

Полякам стало окончательно ясно, что овчинка выделки не стоит. Не получилось от Курбского особенной выгоды, хоть ты тресни… А потому поляки к нему охладели и держали лишь в качестве этакого внештатного консультанта по русским делам (без официальной должности, чина и жалованья).

Курбский перед королем бил себя в грудь и кричал, что обязательно всех раскатает. Пусть только ему дадут тридцать тысяч войска, и он непременно возьмет Москву, а Грозного приведет на аркане. Если поляки ему не верят, патетически восклицал князь, пусть они его прикуют цепями к телеге и окружат конвоем, он и при таких стесненных условиях будет командовать армией, и Москву возьмет, и Грозного сцапает! (Все документы, прилежно запечатлевшие этот бред, и сегодня хранятся в архивах.)

Но поляки уже сообразили, что представляет собой «ценное приобретение», и прекрасно понимали, что тридцатитысячная армия Москву не возьмет - да, пожалуй, и все войско королевства не управится. Князя вежливо отправили восвояси, и он, разобиженный на весь белый свет, засел в своих владениях.

Вот тогда-то он и принялся марать бумагу много и старательно. Как впоследствии будут поступать подонки вроде Гордиевского, Калугина и массы других, калибром помельче. По тому же шаблону. Всякому предателю и изменнику, понятное дело, как-то неудобно признаваться, что перебежал он из шкурных мотивов, - гораздо выгоднее себя представить убежденным борцом с «тоталитарной системой», с коммунизмом, с советской властью.

Точно так и Курбский, идейный предшественник всей этой сволочи, стал уверять всех и каждого, что Россию он покинул с самыми благородными целями: его, жертву политических репрессий, едва не казнил по надуманным обвинениям тиран и параноик Грозный - вот и пришлось, скрепя сердце, отправиться в эмиграцию. Князь исписывал кипы бумаги, выставляя себя борцом с произволом и тиранией, певцом свободы - а Грозного, естественно, палачом и сатрапом…

Вот так и возникла знаменитая переписка Грозного с Курбским, с которой читатель может ознакомиться в Приложении. По моему личному убеждению, коротенькие писульки Курбского - дешевая демагогия, с которой Грозный разделался обстоятельно и аргументированно. Однако всякий вправе иметь свое мнение - переписка приведена целиком, флаг в руки…

Как и полагается брехуну и демагогу, Курбский то и дело проговаривался. Рассуждения о том, что он болеет за свободу всего русского народа, стенающего под пятой царя-тирана, появляются от случая к случаю и выглядят притянутыми за уши. Основной упор Курбский делает как раз на защиту той самой «старины», никем и ничем не ограниченных вольностей боярских, с которыми боролся Грозный. Грозный ему ненавистен именно тем, что поломал старые порядки и лишил бояр прежнего всевластия. Те, кто превозносят Курбского как «первого диссидента» и «певца гражданских свобод», такое впечатление, попросту не читали его опусов (как, впрочем, обстоит дело и с защитниками Радищева, фигуры жуткой).

И уж безусловно, не знакомы с подробным жизнеописанием Курбского в Польше. А оно заслуживает самого пристального рассмотрения. О человеке в первую очередь свидетельствуют не его словеса, а поступки, которые сплошь и рядом находятся в решительном противоречии со словами…

Так вот, в Польше Курбский вел себя как закоренелый феодал-крепостник, ухитряясь перещеголять тамошних вельможных панов (а это, сразу отмечу, сделать было непросто, поскольку означенные паны-магнаты произвол чинили фантастический и тягаться с ними было трудновато…)

Фокус в том, что предусмотрительный король польский не в «полное и безраздельное владение» дал Курбскому все вышеперечисленные земли, а назначил его не более чем королевским управляющим - разница, согласитесь, такая же, как между понятиями «государь» и «милостивый государь». Но Курбский высокомерно не обращал внимания ни такие юридические тонкости: князь он или нет?!

Для начала он самовольно присвоил сам себе титул «князя Ковельского». Живет в Ковеле? Живет. Значит, князь!

Звание «старосты Кревского» он опять-таки носил совершенно незаконно - тут уж виноват польский король, опять-таки совершивший беззаконие: по тогдашним литовским законам, старостой, главой «староства» (волости) не мог быть иностранец, Рюрикович он там или кто еще…

Но Курбский, как уже говорилось, плевал на законы. Начал вести себя в Ковельской волости, как полновластный хозяин, который захочет - помилует, а захочет - казнит.

Против чего тут же стало выступать местное население. Потому что состояло не только из крестьян (действительно бесправных), но и из городских жителей (мелких шляхтичей, горожан-мещан, еврейских общин), надежно защищенных как Магдебургским правом, так и королевскими привилегиями. По старой русской боярской привычке всех «кормленщиков» Курбский попытался было ввести «чрезвычайные налоги» - но жители платить не стали, а пошли жаловаться и в городской магистрат, и королевским чиновникам, на что по закону имели полное право…

Обломившись, Курбский принялся рэкетировать ковельских евреев. Когда они платить отказались, он захватил нескольких, велел вырыть во дворе замка яму, налить туда воду, вывалить корзину пиявок и посадить туда евреев - пока не выложат денежки, морды жидовские…

Дело опять-таки пошло в суд, а потом стало предметом разбирательства в Люблинском сейме, то есть областном парламенте. Буйная шляхта в Польше была все же не всесильна. Над своими «хлопами», крестьянским «быдлом», она могла издеваться безнаказанно, но вот свободные люди-горожане свои права знали назубок и отстаивать их умели…

Князя позвали на сейм. Самое трагикомическое, что Курбский, похоже, искренне не понимал, почему на него накинулись. Обложил население незаконными поборами? Так он же местный князь, имеет право! Евреев держит в пруду? Так то ж жиды! Какой там борец за свободу и демократию… Одно слово - феодал в худшем смысле этого слова…

Так ему и не втолковали, как ни пытались, что в Речи Посполитой существуют писаные законы, что вольные горожане, поляки они или евреи, находятся под охраной этих законов, и никто не имеет права изгаляться над ними так, как это делает Курбский. Князь смотрел на своих оппонентов, как баран на новые ворота, и твердил одно:

– Я же князь! А они кто!?

В конце концов сейм, ничего от князя не добившись, апеллировал к королю. Тот отправил Курбскому два указа: одним прямо запрещал тиранить евреев и прочих горожан, а другим напоминал: все имения князю даны лишь в пожизненное владение, пока он служит короне, а после смерти Курбского они отойдут в казну. Правда, «классовая солидарность» и тут не пропала: король уточнил, что, если у Курбского будет наследник мужского пола, имения отца он все же получит. Рюрикович не мог не порадеть Рюриковичу…

Курбский унялся, но не особенно. Слова о наследнике мужского пола ему в память засели крепенько, и он решил жениться, дабы этим наследником обзавестись. Вообще-то, как мы помним, у него имелась в России законная супруга… но князь он или кто!?

Присмотревшись к окружающим кандидатурам, он выбрал (скорее всего, даже наверняка, из-за несметных богатств) аппетитную вдовушку, Марию Монтолт-Козинскую, по происхождению княжну, которая до этого похоронила двух предшествующих супругов и состоянием владела огромным.

Неизвестно уж, как наш прощелыга ухитрился обаять, тертую жизнью вдову, но она, вступая с ним в брак, записала на супруга все свое немаленькое имущество.

Вот только, женившись, Курбский влип в нешуточные дрязги с жениными родственниками. А семейка у них была лихая, можно сказать, забубённая, вполне в духе тогдашних шляхетских вольностей развлекавшаяся. Мария и ее родная сестра Анна совместно владели богатым имением, которое по какой-то юридической закавыке нельзя было поделить пополам. А потому сестрички пакостили друг дружке со всей шляхетской непринужденностью: то Анна, верхом на коне и с сабелькой, во главе своих слуг налетит на Машенькины деревни, колошматя и грабя крестьян, то Мария, устроив засаду на большой дороге, перехватит Анечку и ограбит дочиста… Весело жили. По-родственному.

Теперь, когда имения перешли к Курбскому, вся ненависть жениных родичей сосредоточислась на нем: Рюрикович, черт его подери! Захапал все, увел из-под носа… Родичи стали налетать во главе вооруженных ватаг уже на «маентки» Курбского. Сыновья Марии от первых браков тоже развлекались, как могли: то подкупят княжеских слуг, чтобы выкрали у Курбского чистые бумаги с подписями и печатями (на них ведь можно много интересного написать), то пытаются подстеречь князя на дороге и ухайдокать к чертовой матери. Да еще доносы пишут и сплетни распускают. Жизнь у князя стала нервная. Именно тогда он в своих опусах начинает жалиться на приютивших его ляхов, именуя их «людьми тяжелыми и негостелюбивыми».

Ну а года через три супруги расстались - с долгими ссорами, скандалами и тяжбами. Князь письменно жаловался властям, что жена ему изменяет со слугой самого подлого сословия. Та в ответ ухитрилась через суд отобрать записанные на супруга имения обратно… Так и разбежались.

Сохранилась в архивах и жалоба ковельского боярина Порыдубского, печалившегося королю, что Курбский отнял у него имение, все движимое имущество, а самого с женой и детьми шесть лет держал в заключении, - и цел королевский указ, предписывающий князю вернуть награбленное и выплатить компенсацию за все притеснения.

Неподалеку от этих бумаг покоятся аналогичные: жалоба другого ковельского боярина, Осовецкого, на дом которого напали вооруженные слуги Курбского, избили плетьми жену хозяина и выгнали все семейство взашей, объясняя, что их имение теперь вовсе даже не их, а Курбского. И вновь рядом лежит королевская грамота, повелевающая ворюге возвратить хапаное.

Там же - жалобы ковельских крестьян на то, что Курбский отбирает у них земли и раздает своим людям (чтобы оценить в должной степени всю пикантность этого факта, следует учесть, что в то же самое время Курбский письменно порицал Грозного за причиненные крестьянству страдания…) И снова - королевский указ: крестьян впредь не обижать и никаких новых податей из них не выколачивать…

Курбский женился в третий раз - теперь на молоденькой и небогатой (должно быть, учел печальный опыт второго брака), - и жена родила ему сына с дочерью.

Тут Сигизмунд-Август, мягкотелый дальний родственничек Курбского, помер - и Курбский, должно быть, пережил немало жутких минут, пока шли переговоры об избрании на польский трон Ивана Грозного. Но дело, как мы помним, сорвалось, и королем стал французский принц, очень быстро сбежавший из Польши. На его место пришел властный мадьяр Баторий, ни с какого боку Курбскому не родственничек. Очень может быть, о Рюрике никогда и не слышавший. Для него Курбский был какой-то мелкой провинциальной шантрапой, и не более того. А посему, когда началась новая война с Москвой, Курбского самым вульгарным образом мобилизовали, как и прочую мелкоту. Не армию предложили возглавить, а прислали повестку обычного образцы: мол, изволь собран» со своего поместья вооруженный отряд и явиться в такой-то полк…

И потащился наш герой на войну, где никаких лавров не снискал и почестей не добился - так, был на подхвате, и только…

Какое место он занимал в Польше, наглядно доказали последовавшие несколько лет спустя события: в Ковельскую волость нагрянул королевский ротмистр и без позволения хозяина стал набирать из его крестьян солдат. Курбский едва не помер от бешенства: по тогдашним польским реалиям, это означало, что его, князя и магната, приравняли к самой что ни на есть мелкой шляхте…

Был еще порох в пороховницах! По приказу Курбского ротмистра погнали взашей. Но тут пришел вызов на суд, где Курбского по жалобе обиженного ротмистра требовали на расправу, а заодно сообщали, что за «непослушание и сопротивление» королевской воле у него отбирают все чины и земли…

Чем это кончилось, в точности неизвестно. Вроде бы князю опять удалось вывернуться - но тут, как чертик из коробочки, возникла бывшая женушка Мария, обвинившая князя в «незаконном расторжении» брака с нею. Баторий рассудил, в общем, логично: вы все люди православные? Венчали вас по-православному? Вот пусть ваши склоки митрополит Киевский и разбирает, а мне недосуг!

О дальнейших событиях лучше всего свидетельствует новая жалоба королю на Курбского - теперь уже от митрополита Киевского, который сообщал, что князь к нему на суд не идет, а митрополичьих посланников велит слугам бить и гнать со двора взашей… Ну никак не мог «певец свободы» и «борец с тиранией» жить нормально, по закону!

В конце концов князь с Марией как-то помирились. Последние годы его жизни совершенно скучны и неинтересны. Его бросили все те бывшие слуги, что когда-то бежали вместе с ним из России, - причем один из них, заведовавший княжеской казной, прихватил на память все деньги, золото и серебро…

Его наследники так и не получили ничего из земель, которыми князь владел в Польше. В конце восемнадцатого века, еще до разделов Польши, род Курбских (ставших нищей шляхтой) пресекся окончательно, и фамилия исчезла из истории.

Точнее говоря, с ней произошли очень интересные метаморфозы.

В 1656 г. в бою с поляками под Великими Луками русские взяли в плен некоего шляхтича-католика Каспара, который при ближайшем рассмотрении оказался внуком Курбского. В плену он принял православие и имя Кирилл, был на службе у царя Алексея Михайловича, но потом все же вернулся в Польшу, вроде бы без измены - надо полагать, наследственное…

Его младший сын Александр в 1684 г. приехал в Россию, крестился, стал Яковом, опять-таки поступил на царскую службу, но девять лет спустя убил жену (снова гены?) и был сослан в Сибирь, где его следы теряются.

Его старший брат, тоже переехавший в Россию, жил там вполне мирно - но его фамилия «Курбский» со временем видоизменилась в «Крупский» - так и появились на Руси дворяне Крупские. Поскольку папенька супруги Ленина Надежды Константиновны как раз и был потомственным дворянином Крупским, нельзя исключать, что товарищ Ульянова - дальняя родственница князя Курбского. Увы, это не та генеалогия, которой следует гордиться. Во всяком случае, судя по поведению Константина Крупского, он-то точно сродни Курбскому: будучи офицером русской императорской армии, в нарушение присяги путался с польскими подпольными организациями, но сумел отвертеться от военного трибунала. Точно, гены!

Так и остался бы этот незадачливый подонок в Большой Истории исключительно как автор писем к Ивану Грозному и адресат ответов. Но он вдобавок оставил обширное, претендующее на правду сочинение - «Историю о великом князе Московском», в котором, потешая свою мстительную и злобную натуру, обрушил на недруга Ивана целую Ниагару грязи, приписал ему все мыслимые и немыслимые злодейства. И все бы ничего, но уже в начале девятнадцатого века эту писанину стали использовать как «ценнейший исторический источник». Очень уж она пришлась ко двору тем самым сентиментальным либералам карамзинской школы. А потом - либеральной интеллигенции второй половины столетия. А потом - большевикам. А потом - кое-каким ремесленникам от истории уже нынешней России…

Нет числа людям, которые совершенно некритически переписывали наиболее смачные эпизоды из «Истории» Курбского - без малейших попыток подойти к ней с позиций строгого анализа. Никто как-то не задумывался, что заурядный предатель и изменник, прозябавший на чужбине, в глуши, стремился попросту свести счеты с Грозным. Предатель люто ненавидит как раз тех, кого предал, - старая истина, о которой на сей раз как-то не думали. И не принимали во внимание, что всякий подобный Курбскому подонок стремится прикрыть свое предательство мнимыми «благородными целями». Курбский, в данном конкретном случае, старательно слепил себе образ «борца с тиранией», а Грозного, соответственно, изобразил кровавым сатрапом, патологическим убийцей…

Следы некритического подхода к творениям Курбского ощущаются до сих пор. К примеру, «все знают», что Иван Грозный, будучи еще подростком, любил бросать с крыши царева терема кошек и собак, наслаждаясь страданиями бедных животных, а чуть позже, носясь верхом по Москве с компанией таких же юных негодяев, бил, увечил и грабил москвичей…

Единственный источник этих кровавых сенсаций, демонстрирующих якобы присущий Грозному с малолетства вкус к садизму и крови, - «История» Курбского. Никто больше ни словечком не заикнулся ни о чем подобном - даже те русские и иностранные авторы, что были к Грозному враждебны…

(Вообще-то дыма без огня не бывает. Не исключено, что юный царь и в самом деле носился со сверстниками на лихих скакунах по московским улочкам, как сейчас подростки носятся на мопедах. Вполне вероятно, кого-то озорники и потоптали конями по нечаянности. Но вот в остальное, зная Курбского, не верится нисколечко.)

Помните боярина Репнина, казненного за выдачу полякам военных тайн? Не кто иной, как Курбский сочинил о его смерти сказочку прямо-таки в голливудском стиле. Якобы в застолье Репнин отказался надеть на себя скоморошью личину и плясать перед царем вместе с другими - за что «кровавый тиран» и велел его тут же убить. Впоследствии автор «Князя Серебряного» А. К. Толстой эту басню, изменив только фамилии, включил в свой роман уже как сцену, основанную на «исторических источниках»…

Кстати, Грозный, отвечая на обвинения Курбского по поводу смерти Репнина и Кашина, написал просто: «Таких собак везде казнят». И был совершенно прав: ни в одной стране мира высших государственных чиновников, во время войны выдающих врагу военные тайны, пряниками не кормят и медалями не награждают, вовсе даже наоборот…

Иногда случаются курьезы и похлеще. Вот как, если строго следовать за писаниями Курбского, предстает судьба князя Михаила Воротынского, известного военачальника и одного из создателей пограничной службы.

Сначала Михаила, сосланного по прихоти «тирана» на Белоозеро, привозят в Москву и подвергают лютой казни -жгут на медленном огне, причем садист Грозный сам подгребает посохом к бокам пытаемого угольки пожарче. От такого обращения Воротынский умирает. Потом покойник получает в управление и владение город Стародуб-Ряполовский, причем одновременно сидит в заточении в монастыре, откуда шлет жалобы царю. Интересный мертвец, не правда ли? Но и это еще не конец ужастика: прыткий покойник составляет устав пограничной службы и воюет с крымцами, причем окружающие ничем не выказывают своего ужаса, видя рядом с собой оживший труп, то с серпом в руке, то с сабелькой.

И это еще не финал! Совершенно обезумевший Грозный, очевидно, забыв, что однажды уже запытал Михаила Воротынского до смерти, начинает истязать его вторично. Снова кидает в костер и лично подгребает угольки посохом. Воротынский умирает вторично…

Но крепок наш князь, ох, и крепок! Дважды изжарившись до смерти, он воскресает и вновь, в стиле голливудских триллеров, объявляется при дворе, занимаясь государственными делами, в том числе и пограничными. И снова окружающие воспринимают дважды мертвеца, как живехонького, без страха и недоумения…

В чем тут дело? Да в том, что газет, телевидения и радио тогда не существовало и Курбский, оторванный от родины, довольствовался долетавшими из-за рубежа слухами и сплетнями. К тому же память стала подводить. И он сотворил - а вслед за ним и некоторые историки - одну «жертву деспотизма» из трех братьев Воротынских. Один из них и в самом деле побывал в опале, второй сидел в монастыре, а третий воевал. Причем ни одного из них ни когда на костре не жгли…

Историки вслед за Курбским печалились о тяжкой участи Ивана Шишкина, которого «тиран» безжалостно казнил вместе с женой и детьми. Вот только снова случилось воскрешение мертвецов средь бела дня - согласно официальным документам эпохи Грозного, через два года после своей казни Шишкин как ни в чем не бывало служит воеводой в городе Стародубе. И снова никто от него не шарахается с воплем: «Мертвые с косами стоят!»

Вот Грозный, по Курбскому, бросил в темницу очередную безвинную жертву, Ивана Шереметева, а выйдя из заключения, Шереметев спасся только тем, что постригся в монахи, но и там Грозный его в покое не оставил, выговаривая игумену за «послабления» бедолаге…

Теперь - реальность. Шереметев, пытавшийся бежать за границу, был схвачен и… прощен.

Заседал несколько лет в боярской думе, командовал войсками, потом, на склоне лет, и в самом деле ушел в монастырь, но исключительно по собственному желанию, ни дня не сидевши в тюрьме. Письмо Грозного игумену того монастыря действительно существует - но гнев царя вызван исключительно тем, что новоявленный инок устроился в монастыре очень даже комфортабельно, ведет разгульную жизнь, совершенно не считаясь со строгим монашеским уставом и подавая дурной пример остальной братии…

Некоторые историки полагают, кстати, что все писания Курбского и его «борьба против тирании» была не чем иным, как примитивным предвыборным пиаром. Они не исключают, что Курбский с помощью каких-то неизвестных нам интриг пытался устроить очередной заговор или пристроиться к уже имевшимся с целью захвата трона. Не столь уж фантастическое предположение, особенно если вспомнить о диком честолюбии Курбского, который к тому же, как ни крути, был старше Грозного (он происходил по прямой линии от Рюрика и Владимира Крестителя по старшей линии, а вот Грозный - по младшей…). В активе Курбского числятся и какие-то так и оставшиеся непроясненными шашни со шведами и много чего еще…

Забыть бы предателя и наплевать, но беда в том, что, как я уже говорил, и в наши дни находятся, мягко говоря, своеобразные «исследователи», которые относятся к творениям изменника, как к Священному Писанию (прости, Господи!) Вот вам самый свежий пример рецидива «Карамзинщины».

Завелся в отечественной исторической науке прыткий молодой человек по фамилии Володихин, личность мятущаяся и сложная. Сначала он пытался прогреметь и качестве писателя-фантаста. Романов наваял с десяток, но все они успеха у широкого читателя не имели и тиражами издавались мизерными. Тогда разочарованный беллетрист вспомнил, что когда-то заканчивал истфак, сдул пыль с диплома, где стояло «историк», и занялся уже «серьезной наукой». В частности, издал недавно книгу с претенциозным названием: «Иван Грозный: бич божий».

Идейная направленность явствует из названия: хотя книга местами и недурственна, частенько на ее страницах один за другим мелькают те самые ужастики, что были сочинены либо Курбским, либо многочисленными иностранными Мюнхгаузенами, которых уже давным-давно разоблачили как бессовестных вралей настоящие, именитые историки…

По «косвенным» источникам, видите ли, «возможно» сделать вывод, что царь Иван Васильевич «склонялся к содомии», то бишь к педерастии. «Косвенные источники» -это очередное откровение Курбского, согласно которому Грозный велел казнить Овчинина-Оболенского за то, что тот-де обвинил царя в блуде с Федором Басмановым. Вообще-то причины казни Оболенского остаются до сих пор загадочными. Курбский - а за ним и последователи - полагал, будто Оболенский принял смерть за то, что, как в том анекдоте, выдал государственную тайну про царя и Басманова. А если все наоборот? И Оболенский действительно за эти слова и поплатился, но исключительно потому, что они были клеветническим оскорблением?

Вряд ли сам Володихин, если ему принародно бросят в лицо известное русское словечко, свидетельствующее о принадлежности к той самой, не вполне традиционной сексуальной ориентации, снесет это с христианским смирением… Если Иван Грозный в чем и замечен, так это в повышенном интересе как раз к женскому полу.

Но это, в итоге, мелкие придирки. Гораздо более важен «творческий метод» Володихина, позволяющий понять, как именно работают мозги у тех, кто с детской наивностью принимает сочинения Курбского за чистую монету.

Вот Курбский в числе «безвинных», садистски уничтоженных ни за что ни про что «безумным тираном» поминает неких «воевод Дмитрия Ряполовского и Федора Львова».

Загвоздка в том, что таких воевод в русской истории нет. Ни малейших их следов в сохранившихся документах не обнаружено. Сам Володихин вынужден меланхолично признать: «Ни летописи, ни разрядные книги, ни синодики, ни боярские списки, ни «Тысячная книга», ни «Дворовая тетрадь», ни иные источники посередине XVI столетия не упоминают этих служилых аристократов так, как они поименованы в реестре». (Под «реестром» понимается то ли из пальца, то ли еще откуда высосанный Курбским «скорбный список» умученных «безумным тираном».)

Итак, никаких «воевод» нет. Что делает Володихин? Да с наивностью школьника, подгоняющего задачу под подсмотренный в конце учебника ответ, начинает фокусничать, с помощью хитроумных вывертов подбирая кандидатов на роль загадочных «воевод». В итоге «доискивается», что Ряполовский - это то ли (!) боярин Хилков, то ли боярин Палецкий, а Львов - Федор Троекуров. Почему? А по кочану! Аргумент один, представляющийся пытливому изыскателю железным: «сам» Курбский свидетельствовал! А коли так, ошибки быть не может. Юноше и в голову не приходит, что Курбский (ничуть не отягощенный ни честностью, ни праведностью) мог в попытках повесить на Грозного всех собак глядеть на закопченный потолок в своей ковельской резиденции и именно там высматривать мифических «жертв». Как будто тогда существовали научные журналы и аттестационные комиссии, придирчиво проверяющие подлинность всех приведенных фактов. Как будто полякам, преследовавшим свои узкополитические цели, было невероятно важно иметь чистую истину и они непременно указали бы Курбскому на ложь и подтасовки…

В общем, Курбский давным-давно умер, но дело его живет - трудами таких вот володихиных. К Володихинской книге мы еще вернемся как к собранию заскорузлых штампов и страшных сказок, почерпнутых из самых сомнительных источников, а в следующей главе поговорим о вещах посерьезнее.

В 1564 г., сытый по горло беспрестанными заговорами и изменами, окончательно обозлившийся на чванливую и ненадежную толпу бояр, Иван Грозный решает перейти к самым радикальным мерам.

Родилась опричнина!

Глава девятая

ИЗМЕНУ ВЫГРЫЗАЮТ, АКИ ПСЫ…

3 декабря 1564 г. жители Москвы с большим недоумением наблюдали, как из города уезжает царь. Сами по себе отъезды Ивана Васильевича были делом привычным - то на богомолье, то на охоту, не говоря уж о войне. Но теперь творилось нечто непонятное, чего никогда не случалось прежде: за царем следовал огромный обоз с ценностями, в том числе и церковными, казной, всем царским добром. Царя, в противоположность прошлым отъездам, сопровождало множество бояр, дворян и приказных - причем многие из них везли с собой жен и детей. Царский поезд вдобавок двигался под охраной необычно большого числа вооруженной конницы, сплошь из «детей боярских», не только московских, но и съехавшихся из дальних городов. Все это, вместе взятое, не на шутку удивило жителей, но к царю ведь не подойдешь запросто и не спросишь: «Куда собрался, батюшка?»

Тягостная неизвестность продолжалась целый месяц. Известно было только, что царь обосновался не так уж и далеко от Москвы, в Александровской слободе.

А потом в Москву прискакал царский дьяк Константин Поливанов с несколькими грамотами за пазухой - и тут-то грянуло так, что оторопели ко многому привычные москвичи…

Государь отказывался далее быть царем. Вульгарно выражаясь, объявил: надоели вы мне все, ухожу я от вас, ослушников и супротивников… Примерно так.

В грамоте, адресованной митрополиту с духовенством и боярам, Грозный подробно перечислял «измены боярские и воеводские и всяких приказных людей». Припомнил все: как устраивали заговоры, как расхищали казну во время его малолетства, как проигрывали войны и драли с народа три шкуры. И пожаловался: как только он хотел покарать изменников и воров за их художества, духовенство вместе с боярами их покрывало и упрашивало ограничиться чисто символическими наказаниями (что, кстати, истине полностью соответствовало). И посему, «не в силах их изменных дел терпети», царь оставляет престол и уходит жить, где Бог укажет…

Одновременно Поливанов вручил московским купцам, мастеровым и всему простому народу другую грамоту. В которой говорилось, что на них царь как раз не гневается.

Впечатление, произведенное этими посланиями, было столь ошеломляющим, что жизнь в столице замерла: опустели приказы, прекратилась базарная торговля, встали мастерские. То, что произошло, затрагивало каждого…

Очень быстро в Александровскую слободу направилась огромная депутация из духовенства, боярства, дворян и приказных. Грозный их долго промурыжил у ворот, да и потом, допустив к себе, держался неприязненно и сурово. Всe царские упреки сводились, в сущности, к одному: «Достали вы меня!»

«Депутаты» кряхтели и мялись, просили прощенья и упрашивали вернуться, каялись. В самом деле, ситуация небывалая: слыханное ли дело, чтобы царь бросал престол и державу? Ходили, правда, слухи, что «гишпанский» король ушел в монастырь, но тут было нечто другое, вселявшее откровенный ужас - с точки зрения тогдашних людей, не знавших ничего другого, кроме монархии, и привыкших видеть в государе помазанника божьего…

После долгих отнекиваний Иван Васильевич, уж так и быть, согласился вернуться на царство, но при одном-единственном условии: отныне он будет править совершенно по-другому, а как именно, вскорости узнают…

В начале февраля царь вернулся в столицу. Конечно, вся эта тщательно разыгранная Грозным коллизия была чистейшей воды маневром (я не пишу «комедией», потому что речь все же идет о чертовски серьезных вещах). Царь все это хорошо продумал и талантливо осуществил, полностью добившись своего: «депутаты» приглашали его вернуться на любых условиях, лишь бы и дальше не оставаться сиротинушками…

И все же, все же… Не подлежит сомнению, что этот месяц был для Грозного временем сильнейших стрессов и переживаний. Когда он вернулся, москвичи его не узнали: уезжал еще совсем не старый человек, всего-то тридцати пяти лет от роду, с аккуратными усами и бородой, волосами без малейшей седины. А в феврале в Москву въехал неузнаваемый, вмиг постаревший Иван Васильевич - мрачный остановившийся взгляд, волосы на лице и голове выпали полностью. Так что это была вовсе не комедия и не совсем игра: так не притворяются, такого не сыграть…

Грозный объявил, что вновь принимает на себя царские обязанности с тем непременным условием, что отныне он будет карать изменников, накладывать на них опалу, лишать имущества, а если понадобится, и головы уже без всяких «советов» с боярской думой и без «докуки и печалований» со стороны духовенства - иными словами, царь объявил о введении чрезвычайного положения, как это именовалось бы теперь.

И заявил, что разделит державу надвое - на «опричнину», где будет распоряжаться исключительно сам, и «земщину», то есть все остальное. В самом этом слове нет ничего необычного или страшного: «опричь» по-русски означает всего-навсего «кроме». Еще в 1425 г. московский князь Василий Дмитриевич в своем завещании отдавал супруге пятьдесят два села «в опричнину», то есть в полное самостоятельное владение. «Опричниной» на пирах именовались

и блюда, которые хозяин лично распределял между самыми приятными ему гостями.

«Земщиной» по-прежнему должны были управлять воеводы, наместники, судьи и сохранившиеся «кормленщики» - по прежним законам. В «опричнине» руководила только царская воля.

Даже в Москве появились «земские» и «опричные» районы (например, Арбат и Сивцев Вражек). Всех тамошних бояр, дворян и приказных, кто не был зачислен в опричнину, оттуда выселили на другие улицы.

Так началась опричнина - один из самых сложнейших периодов в истории России, о котором и сегодня существуют самые противоположные мнения. Огромное число либеральных историков (не говоря уж о «прогрессивной интеллигенции» девятнадцатого века) видели в ней не более чем очередную кровавую потеху «безумного тирана». «Все знают», что разнузданные банды опричников сатанинским

воинством носились по Руси, сжигая все подряд, грабя, насилуя и убивая. «Все знают», что к седлу они привязывали отрубленную собачью голову и метлу - в знак того, что грызут и выметают измену. Да мало ли какие ужасы «знают все»…

Тем более что исторические труды были проиллюстрированы и романами вроде «Князя Серебряного», и многочисленными живописными полотнами лучших художников. Именно такое сочетание обеспечивает массированное воздействие на умы, и жуткая сказка очень быстро превращается в святую истину, известную «всякому образованному человеку».

Здесь и А. Васнецов с его «Московским застенком», от которого мороз по коже продирает, и некий мастер кисти рангом помельче, автор громадного полотна, изображающего разоренный дом боярина (ну конечно же, безвинного!) после налета опричников.

Все вверх дном, все переломано, а в центре композиции возлежит юная боярышня, только что обесчещенная буйной ордой опричников: до чего изящно, надо сказать, возлежит, вполне в духе французской школы классицизма…

Вот картина живописца М. Авилова, без особых изысков названная «Царь Иван Грозный с опричниками». Грозный еще мало-мальски похож на человека, он всего лишь едет с видом хмурым и суровым. Но перед ним несутся какие-то монстры: разодеты пестро, как попугаи из тропической Амазонии, бородищи буйные, ухмыляются в сорок шесть зубов, горячат коней, подняв их на дыбы…

Жуть! Московский богобоязненный люд, прижавшись к стенам, с ужасом взирает на эту «дикую охоту»…

Картина, кстати, истине ничуть не соответствует. Внешний вид опричников? Дьяк Иван Тимофеев, автор знаменитого «Временника», очевидец событий, изображает их совершенно иначе: «Всех их он (Грозный. - А. Б.) от головы до ног облек в темное одеяние и повелел каждому иметь у себя таких же, как и одежды, коней».

Описание, как видим, отличается довольно существенно от тех пестрых, как радуга, нарядов, которые в стиле тогдашних представлений о «сатанинском воинстве» изобразил Авилов. Выясняется, кроме того, что собачьи головы и метлы у седел - не более чем выдумка. В знак своей принадлежности к опричнине «порученцы» Грозного носили на поясе шерстяную кисть - это и был символ метлы, выметающей измену. Вообще «опричный корпус», как давным-давно отметили историки, имел много общего с духовно-рыцарскими орденами Европы - отобрав из опричников триста человек, царь назвал их «братией», а себя «игуменом», и в Александровской слободе они, в черных рясах, устраивали богослужения.

Представление об опричнине как нерассуждающей, жуткой силе, разившей правого и виноватого, превращавшей целые города в пустыни, а села в выжженные пепелища, буянившей, грабившей, зверствовавшей, родилось не на пустом месте и, надо отметить, все же не в вывихнутых от природы мозгах наших либералов, демократов, интеллигентов, которые всего-навсего (и с ними, увы, немалое число историков) некритически восприняли «свидетельства очевидцев и участников»…

Об опричнине известно не так уж много - поскольку многие документы того периода не сохранились, а летописцы излагали события скудно. И потому суждения о «песьеглавцах» строили главным образом на «ценнейших исторических источниках» - собственноручных мемуарах сразу трех активных деятелей опричнины. По крайней мере так этих субъектов именовали - да и посейчас именуют, не в силах отрешиться от штампов.

Грустнейший юмор ситуации в том, что три «ценнейших свидетеля и участника» никогда в опричниках не служили, а их «воспоминания» представляют собой дурные фантазии, сочиненные с сугубо корыстной целью…

Присмотримся к этим типам повнимательнее. Первый из них - «немец-опричник», как его именуют, Генрих Штаден, автор знаменитых «Записок». Фантастический был прохвост, настолько, что, знакомясь с его биографией, испытываешь нечто вроде восхищения…

И в исторических трудах, и в популярных книжках встречается каноническая фраза: «Один опричник хвастался, что выехал с одной лошадью, а вернулся с целым обозом награбленного добра». «Одним опричником» как раз и был Штаден, из мемуаров которого эту фразу и выудили. Кстати, именно Штаден пустил гулять по свету сказочку про собачьи головы и метлы у седел.

Генрих Штаден, родом из Вестфалии, родился в семье простого бюргера, то есть горожанина. Родители хотели, чтобы он стал священником, но юнец, когда ему стукнуло семнадцать, оказался запутанным в какой-то грязной истории. Что он там натворил, в точности неизвестно, но тюрьма ему грозила вполне реально, и несостоявшийся пастор пустился в бега. С тех пор его жизнь стала крайне бурной и полной всевозможных метаморфоз.

Поначалу он, будучи без денег и мало-мальски полезного ремесла, трудился землекопом в Любеке и в Риге, катал тачку и махал лопатой. Утомившись, стал служить лакеем у мелких ливонских дворянчиков, поднялся даже до управляющего какого-то затерянного в глуши именьица. Попытался заняться торговлей, но попался шведским ландскнехтам, которые его обчистили до нитки. Разочаровавшись, должно быть, в честном труде, Штаден вскоре объявился в занятом поляками городе Вольмаре, пристанище многочисленных банд, которые, пользуясь сумятицей и безвластием, совершали набеги то на прилегающие русские земли, то на ливонские села, одним словом, грабили всех, кто подвернется. К одной из таких банд Штаден и примкнул. Однако у столь веселого и доходного промысла была и оборотная сторона: за подобными шайками гонялись все без исключения, потому что они всем надоели хуже горькой редьки. Вместе с корешками в тюрьму угодил и Штаден. Выйдя оттуда, он сообразил, что выбрал себе чересчур опасное ремесло, - и, поразмыслив, перебрался через границу на русскую территорию.

В России судьба двадцатидвухлетнего прыткого вестфальца изменилась самым волшебным образом. Во-первых, его принял толмачом (переводчиком) в Посольский приказ некий высокопоставленный дьяк. Во-вторых, Штаден получил от самого царя «лицензию» на право содержания кабака, а также винокурения, пивоварения и «ставленья» меда. И, кроме этого, занялся торговлей мехами. Друзей и покровителей способный юноша нашел себе очень быстро, и каких! Ему покровительствовали, улаживали его конфликты с москвичами и наделяли новыми привилегиями боярин Челяднин (глава боярской думы), Григорий Грязной, Алексей и Федор Басмановы (верхушка опричнины)…

Карьера, одним словом, фантастическая. Вот только одна существенная неувязка: обо всем этом феерическом взлете известно исключительно со слов самого Штадена. По документам проверить это невозможно: как и уверения Штадена, что царь Иван «произвел его в рыцари»…

На этом не кончилось. По словам Штадена, царь зачислил его в опричники и Генрих принимал участие в тех самых зверствах и грабительских походах, которые описывал прямо-таки со сладострастием.

Чтение, право слово, прелюбопытное. Вот Штаден видит, как за шестью опричниками гонятся аж триста «земцев». Не медля ни секунды, отважный вестфалец скачет наперерез и орет:

– Брысь отсюда, мать вашу!

Ну, или что-то вроде того. Вид у него настолько грозный, что триста нападавших разбежались во все стороны, как зайчики. Штаден, воодушевившись, ворвался в некий богатый дом, изрубил топором некую «княгиню», вломился в девичью светелку и всех там изнасиловал…

В самых приятельских отношениях Штаден был еще с одним высокопоставленным опричником, Алексеем Басмановым, на свадьбе которого был почетным гостем. Другой боярин, некий Федор Санин, настолько Штаденом очаровался, что предлагал ему в жены свою дочь с огромным приданым - но Штаден отказался, поскольку денег у него у самого было хоть лопатой греби…

Когда на Москву пошел набегом крымский хан Девлет-Гирей, Штаден опять-таки проявил чудеса героизма: с тремя сотнями воинов бросился на крымский отряд в несколько тысяч всадников. Все триста (триста спартанцев?) погибли, остался в живых один Штаден, но татары отступили. Правда, после столь славных подвигов Штаден почему-то, как сам проговорился, оказывается всего-навсего владельцем мельницы где-то в захолустье. Все поместья у него по какой-то трагической случайности отобрали, никто из столь высокопоставленных покровителей не помог, и разобиженный Штаден навсегда покинул Россию…

Как вам история, читатель? Высшие сановники государства Российского отчего-то проникаются невероятной симпатией к рядовому ловцу удачи. Особенно впечатляет боярин (!), который на полном серьезе собирается выдать дочь за неведомо откуда приблудившегося чужестранца без роду-племени… Второго такого курьеза в отечественной истории не зафиксировано.

Все это больше напоминает сочинения достопамятного барона Мюнхгаузена - однако очень долго записки Штадена считались «ценнейшим источником по истории опричнины». Вероятнее всего, причина была в особом складе ума наших либералов-интеллигентов: иностранец свидетельствует! Немец!

Сколько было импортных проходимцем, которым внимали, развесив уши, даже когда они плели явные небылицы…

В общем, почти двадцать лет назад за писания Штадена взялся Д. Н. Альшиц - профессор, доктор исторических наук, тот, кто первым ввел в научный оборот и Список опричников Ивана Грозного, и Официальную разрядную книгу московских государей, и многие другие документы того времени…

Тщательно проанализировав все несуразности, логические несовпадения, а также основываясь на реалиях того времени, коих профессор, как легко догадаться, большой знаток, Альшиц сделал безапелляционный вывод: врал Штаден, как сивый мерин.

На Руси он, конечно, был, и кабак, не исключено, держал, и мехами поторговывал. Очень похоже, и видел снаружи опричный двор Грозного. Вот только сам в опричниках никогда не бывал и не принимал участия ни в одном из опричных предприятий… И в «рыцари» его, конечно же, Грозный не посвящал. Просто-напросто, уехав в конце концом из России, прыткий вестфалец на манер Хлестакова сочинил авантюрный роман, который выдал за подлинные мемуары (подробное изложение выводов профессора Альшица нетрудно найти в недавно вышедшей под прозрачным псевдонимом Даниил Аль книге - см. библиографию).

Дело тут не в одном лишь пристрастии к патологическому вранью. Причины имелись самые что ни на есть меркантильные. По неписаным законам того времени, человек, достигший в одном государстве каких-то постом, званий и титулов, мог, поступая на службу в другом государстве, претендовать на аналогичные титулы и звания. Таким образом, герр Штаден, субъект весьма низкого происхождения, именовал себя «рыцарем царя Московского» не из простого желания прихвастнуть или пустить пыль в глаза - теперь и в Германии он мог рассчитывать на признание его благородным дворянином, не просто Штаденом, а рыцарем фон Штаденом…

И ведь все точно рассчитан, паршивец! Очень скоро он уже в качестве «фон Штадена» маячит при европейских дворах и ухитряется заинтересовать своей персоной коронованных особ вроде короля Стефана Батория и императора Священной Римской империи Рудольфа II…

Он, правда, так и окончил свои дни полноправным «фоном», да и умер отнюдь не в нищете - вот только ровным счетом ничего серьезного не совершил, ни к каким важным историческим событиям не причастен. Поскольку, драпанув из Москвы, связался с неким высокородным господином, представлявшим собой фигуру безусловно комическую…

История сама по себе настолько занятная, что не упомянуть о ней просто невозможно.

Высокородный господин, к которому Штаден прибился, носил пышный титул: пфальцграф Георг Ганс, граф Фельдценский. Вот только владения его, затерявшиеся где-то в Эльзасе, были прямо-таки микроскопическими. Подобных «владык», едва ли не пожимавших друг другу руки из окон своих «резиденций», остроумный немецкий историк XIX столетия Бецольд окрестил «князьями-пролетариями». Поскольку иначе, как мелочью пузатой, назвать их невозможно.

Прокормиться в крохотном графстве было толком невозможно, и молодой граф Георг Ганс подался «в люди». Сначала воевал во Франции (то с гугенотами против католиков, то с католиками против гугенотов), потом обивал пороги европейских коронованных особ с самыми фантастическими проектами. Коронованные особы вежливо отправляли графа восвояси.

Объявившись в Священной Римской империи, граф выдвинул очередную светлую идею: построить могучий флот на Балтийском море, а адмиралом назначить его самого - ух, как он всех раскатает, и датчан, и разных прочих шведов!

От прожектера и там вежливо отмахнулись, и граф нашел себе новое занятие - он стал первым зафиксированным в истории профессиональным борцом с «русской опасностью». Сочинял новые проекты, которыми заваливал императорскую канцелярию, призывал всей Европой дать отпор «московским варварам» - а заодно втолковывал всем, кто соглашался его слушать, что имеет права на шведскую корону. Прыткий был молодой человек, непоседливый и графоманистый - пол-Европы завалил своими брошюрами, «летучими листками» и неисчислимыми «меморандумами».

Вот тут к нему и прибился знаменитый московский рыцарь фон Штаден. Неведомо, уж как они познакомились, но оба моментально пришлись друг другу по душе. Именно во дворце графа Штаден и написал свои «Записки о Московии». А чуть позже оба уселись сочинять новый план- полной военной оккупации варварской Московии. Именно так, скромненько и со вкусом. Планы были, назовем вещи своими именами, полной шизофренией: намечалось, подняв всю христианскую Европу, захватить Московию и ограбить ее дочиста, потом заодно прихватить и польско-литовское государство, с помощью персидского шаха одолеть турецкого султана, ну и напоследок через покоренную Россию дойти до Америки, которую тоже захватить, не мелочась…

Очаровательно, не правда ли? Счастье еще, что в те времена не открыли Австралию, иначе парочка фантазеров и ее собиралась бы после Америки завоевать…

Исписав кучу бумаги, граф принялся мотаться по европейским дворам, повсюду разводя турусы на колесах и таская за собой отъевшегося, поважневшего Штадена, которого всем и каждому представлял как ведущего эксперта по московитским делам, который, ежели что, не даст соврать…

Штаден важно кивал и поддакивал: вся Московия, мол, ненавидит своего царя Ивана Грозного, которого за жестокость даже прозвали Васильевичем! Достаточно там появиться ограниченному контингенту европейских цивилизаторов, как русские сами своего варварского правителя приведут битым и связанным! Дело верное, не сомневайтесь, ребята! А уж добычи-то: в Белоозере - казна, на реке Мезени - серебряная руда, в Вологде - склад с собольими мехами, а по рекам семга - вкуснющая! А главное, от Вологды до Америки - рукой подать! В ясную погоду вот так видно!

Император, а также короли польский и шведский, князья прусские, курфюрсты саксонский и пфальцский, герцог померанский и курфюрст бранденбургский, выслушав весь этот бред, с непроницаемым видом кивали, а потом вежливо выпроваживали Георга Ганса вместе с его экспертом по русским делам. К чести всех без исключения коронованных и просто владетельных особ, помрачением рассудка они не страдали и прекрасно соображали, что завоевать Россию - задача далеко не такая простая, как о том толкуют эти два балбеса. Отчаявшись, прожектеры поехали к людям попроще, ганзейским купцам, предлагая им то же самое. Но рассудительные немецкие купцы опять-таки знали, что Россия воевать умеет, и не рассчитывали покорить ее силами своего торгового дома…

В общем, вскоре графа перестали пускать в приличные дома - всякий раз выходил швейцар и говорил, что короля (или императора, или герцога) дома нету. На недельке, мол, как-нибудь зайдите… Граф, видя полный крах своих великих планов, вернулся в свое крохотное государство и окончил там дни, распродавая родовое имущество, а при особенно остром приступе безденежья разбойничал на большой дороге, точнее, на реке Рейн, беззастенчиво захватывая суда с товарами, плывущими из Италии в Нидерланды и обратно. За подобными занятиями он и помер. Куда делся Штаден и как он окончил свои дни, мне в точности неизвестно, да и неинтересно. В любом случае не бедствовал, заработав на своей репутации «эксперта по России» неплохой моральный и кое-какой материальный капиталец…

Творения Штадена серьезно воспринимались на Западе, где о загадочной Московии бытовали самые экзотические впечатления. Например, не кто иной, как знаменитый Скалигер, тот самый, что сугубо оккультными методами сочинил хронологию, немало страниц исписал, уверяя читателей со всем пылом своего научного авторитета, что в Московии произрастает полурастение-полуживотное «баранец»: самый натуральный барашек, у которого вместо ног стебель, коим он укореняется в земле. Когда этот баранец съест всю траву вокруг себя, то помирает с голоду, тут приходят московиты, обдирают с него шкурку и шьют себе шапки…

Ну а нам, коли уж речь идет о нашем прошлом, которое, в общем, довольно хорошо известно, следовало бы относиться критичнее к откровенным выдумкам. Впрочем, порой достаточно не знания исторических реалий, а простого логического анализа.

Взять хотя бы душещипательную историю, как Штаден лишился своих русских поместий, да вдобавок оказался еще и вычеркнут из некоей загадочной «боярской книги», о которой отечественным историкам ничегошеньки неизвестно. Ошибочка якобы произошла, как уверяет сам Штаден: «Все немцы были списаны вместе в один смотренный список. Немцы предполагали, что я записан в смотренном списке князей и бояр. Князья и бояре думали, что я записан в другом, немецком, смотренном списке. Так при пересмотре меня и забыли».

Вообще-то бюрократия всех стран и народов знает и не такие казусы. Однако… Штаден ранее уверял, будто лично известен самому царю, зачислившему его в знать, что поддерживает самые теплые отношения с главой боярской (умы и верхушкой опричнины. Мог ли человек с его криминально-авантюрно-экстремальным жизненным опытом, узнав, что его по канцелярским недоразумениям лишили поместий, не броситься за помощью к своим высокопоставленным покровителям и самому царю? Да не раздумывая!

Однако Штаден отчего-то смиренно молчит и, не вынеся обиды, тихонечко уезжает из России - причем куда-то подевались все его несметные сокровища, которые он якобы награбил на опричной службе…

И обратите внимание на пикантнейший нюанс: Штаден якобы мог оказаться записан в некую книгу наравне с князьями и боярами. А это вовсе уж дурные фантазии. При тогдашнем развитии местничества безродного немецкого бродягу не записали бы рядом и с самыми низшими чинами…

Но Штаден до сих пор всплывает то там то сям как «ценный свидетель» и «опричник». Меж тем в списках опричников его отчего-то не имеется (читатель может ознакомиться со списком в Приложении).

Как нет в этом списке наших знакомых, ливонских авантюристов Таубе и Крузе - эти, сбежав за границу, тоже потом уверяли, будто служили в опричнине. Мало того: имели нахальство врать, будто Грозный сделал Таубе князем, а Крузе - боярином.

Это уже не лезет ни в какие ворота. Вообще-то в русской истории известны случаи, когда цари жаловали боярским чином своих подданных, - но речь всегда шла о старой русской знати. Да и случаи такие можно пересчитать по пальцам. Напомню, что всесильный в свое время временщик Адашев, о котором можно смело сказать, что он был вторым лицом в стране после царя, боярского чина так и не получил, оставаясь окольничим. Чтобы ввести в боярскую думу нужных людей, Грозный чаще всего не возвышал их до боярского чина, а приравнивал к боярам. Существовали специальные чины - думные дворяне и думные дьяки - позволявшие их обладателям участвовать в работе думы. Кстати, именно участвовать, а не заседать: сидеть имели право только бояре, а думные дворяне и думные дьяки должны были все время стоять… Одним словом, боярский чин был слишком почетным и значимым, чтобы походя одаривать им иноземных шестерок, пусть даже дворян, как Крузе.

И уж вовсе нереально было кому бы то ни было что при Грозном, что при его преемниках стать князем. Князем можно было только родиться. Других путей к этому титулу не существовало: были порядки, которые даже Грозный не решился бы поломать. Первое в отечественной истории пожалование княжеским титулом случилось только в 1707 г., когда Петр I одарил этим титулом Александра Данилыча Меншикова, - но это были уже совсем другие времена…

Однако все это вранье на Западе срабатывало сплошь и рядом: Таубе в конце концов получил в Германии баронский титул не в последнюю очередь оттого, что при любом удобном случае выставлял себя «русским князем»…

Но опричниками все трое, повторяю, не были никогда. Как бы на них ни ссылались в качестве «очевидцев и участников» иные простодушные авторы вроде того же Володихина, который недрогнувшей рукой выводит: «Немцы-опричники Крузе и Таубе, впоследствии изменившие…»

Да не были они опричниками! Всего-навсего исполнителями мелких поручений Грозного в Ливонии - с которыми не справились, а потому пустились в бега. Как не был опричником и Штаден - Альшица нужно читать…

Впрочем, Альшица-то как раз прыткий Володихин одолел. Однако повел себя предельно странно: принялся высокомерно объяснять, что-де работы Альшица имеют скорее «публицистическое», нежели научное значение…

К слову сказать, Таубе и Крузе, описывая поход опричников на Новгород, в котором якобы сами принимали деятельное участие, помещают Новгород… на Волге! Хороши «очевидцы и участники»! И счастье еще, что до их мемуаров пока не добрался Фоменко, иначе использовал бы и эти строки в доказательство того, что Новгород - это и есть Астрахань…

Кроме трех вышепомянутых немецких фантазеров, еще многие иностранцы писали о России что их левой пятке удобно. Это и почитаемый некоторыми «видный английский историк Флетчер» - на самом деле обычный купчишка, чей антимосковский пасквиль был запрещен и в самой Англии как вздорный вымысел. И другой купец, Джером Горсей, которого сами англичане прозвали «Фальстафом» - по имени героя шекспировских комедий, записного враля. Часть «свидетельств» об имевших якобы место лютых опричных зверствах поступила от лиц, которые сами в России никогда не бывали, да к тому же были настроены против нее: например, незадачливый «ливонский король Магнус» или польский воевода Радзивилл. Наконец, немало этаких баек в оборот запустил и Курбский.

Иногда приходится полагаться не на «научный метод», а на обычную логику и здравый смысл. Вот, скажем, «Новое известие о России времени Ивана Грозного», принадлежащее перу Альберта Шлихтинга, о котором я уже мельком упоминал: еще одного ливонского военнопленного, прижившегося в Москве. В отличие от троицы земляков-фантазеров, он не заверял, будто был опричником и стал за то боярином или князем - честно признавался, что семь лет проработал помощником царского врача-итальянца (на самом деле, скорее всего, голландца Арнольда Лензея, потому что именно он служил врачом при дворе, а никаких медиков-итальянцев у Грозного не было вовсе).

Так вот, записки Шлихтинга - весьма причудливая смесь реальных фактов, о которых он знал (как-никак семь лет прожил на Москве), и откровенных «жутиков»…

История с двумя бывшими пленниками на пиру у Грозного как раз крайне похожа на правду, услышанную от кого-то осведомленного, быть может, от того же Лензея.

Два русских князя, Щербатый и Борятинский, во время войны попали в плен к полякам, а потом были обменены на двух польских знатных воевод. После их возвращения в Москву Грозный позвал обоих на обед, подарил каждому по куньей шапке и подбитому соболями парчовому кафтану, а потом стал расспрашивать о польских делах - в шестнадцатом веке военнопленные такого ранга не в земляной яме томились, а пользовались относительной свободой, так что могли узнать немало интересного. Борятинский, очевидно, желая примитивно польстить Грозному, стал плести откровенный вздор: якобы польский король и его воеводы так боятся Грозного, что стоит на сопредельной стороне объявиться русскому отряду с развернутым знаменем, как поляки, сколько бы их ни было, разбегаются в ужасе…

Грозный не мог не понимать, что это полная брехня. Но слушал с непроницаемым лицом. Наслушавшись вдоволь, покачал головой и сказал насмешливо:

– Жаль мне польского короля, что он такой трус…

Борятинский, ободренный успехом, приготовился врать дальше, но Грозный, схватив свой знаменитый посох, чувствительно отвозил им фантазера, приговаривая что-то вроде:

– Ой, не лги, ой, не лги царю!

Этой выволочкой «тиран», правда, и ограничился, даже не стал отбирать дареные наряды. К слову, второй князь на вопросы Грозного отвечал обстоятельно, серьезно и по делу, без патриотических баек, за что удостоился похвалы.

Вот это очень похоже на Грозного.

Зато можно сказать с уверенностью, что другая история Шлихтинга выдумана самым беззастенчивым образом.

«В зимнее время, как только какая-нибудь кучка людей соберется по обычаю на площадь для покупки необходимых предметов, тиран тотчас велит тайком выпустить в середину толпы диких медведей. Люди при виде медведей, от неожиданности и не подозревая ничего подобного, разбегаются, а медведи преследуют бегущих и, поймав людей, валят их и, растерзав, забивают насмерть». Это, мол, утеха для царя и царевичей, которые таким образом развлекаются.

Обратите внимание: из контекста недвусмысленно следует, что так происходит постоянно. А вот уж в это никак не верится: ну кто стал бы в здравом уме и твердой памяти раз за разом собираться на конкретную базарную площадь, зная, что туда регулярно выпускают диких медведей? Да и непонятно, кстати, каким образом медведей можно «тайком» выпустить в «середину» толпы. Впрочем, не исключено, что по приказу «тирана» медведи сначала переоделись простыми москвичами, приклеили бороды и в таком виде замешались в толпу, а потом сбросили маскарад и проявили зверскую натуру. Чего не сделаешь из страха перед «безумным тираном», одинаково страшным как для людей, так и для медведей…

А если серьезно, историйка сомнительная. И больше напоминает дошедший через третьих лиц рассказ о каком-то случайном инциденте с вырвавшимися на свободу медведями. Следует учитывать, что в Москве очень модно было держать во дворе ручных медведей и на богатых подворьях косолапых имелось множество…

Вообще повествование Шлихтинга об опричных зверствах изобилует абстракциями: среди жертв «один сын некоего знатного человека», «один крестьянин», «московский воевода», наконец, некий «воевода Владимир», которого, как ни бейся, невозможно идентифицировать (пусть этим занимается Володихин). Что опять-таки доверия к Шлих-тингу не прибавляет…

Короче говоря, слишком многое из того, что принято считать «историческими источниками», сочинено либо людьми, которых, как говорится, и близко не стояло, либо врагами Грозного, либо, наконец, проходимцами и авантюристами, которые преследовали свои меркантильные цели. Об этом следует помнить, прежде чем полагаться на иные «свидетельства»…

Ну а если взглянуть в корень, то опричнина, конечно же, была устроена не ради кровавой потехи, а для того, чтобы расправиться без юридических формальностей с изобличенными изменниками, заговорщиками и прочими бунтарями, от которых, такое впечатление, было не протолкнуться…

Примечательный пример. В 1577 г. отрубили голову князю Ивану Куракину. Очередная безвинная жертва? Не спешите. Куракин в свое время участвовал в том самом заговоре Владимира Старицкого, направленном на то, чтобы схватить царя и выдать его полякам. Тогда Куракин отделался легким испугом - жалостливые отцы духовные отстояли. Куракина даже назначили воеводой города Вендена - но когда этот город явились осаждать поляки, Куракин, вместо того чтобы командовать гарнизоном, как ему по должности и полагалось, ударился в запой. Поляки город взяли. После чего Куракина и укоротили на голову…

Да, вот, кстати. Крымский хан Девлет-Гирей, тот, что спалил Москву, пришел на Русь не обычной большой дорогой, а тайными тропами провел свое войско в обход пограничных застав - потому что путь ему указали русские знатные изменники во главе с Кудеяром Тишенковым. А командующие более чем стотысячным земским войском, как я уже говорил, очень уж странно бездействовали. Многие из казненных по этому делу тоже попадут потом в «безвинные»…

Вот несколько дел, когда опричникам приходилось вмешиваться - причем заканчивалось без кровопролития…

1577 г. Воеводы Ноздреватый и Салтыков осаждают ливонский город Смилтин, но операцию проводят спустя рукава: о содержании переговоров воеводы царю не сообщают, да вдобавок намеревались вульгарно ограбить жителей до нитки, если те сдадутся. Дошло до царя. Грозный отправил разбираться опричника Проню Балакирева, сына боярского. Тут случился еще один конфуз: заслышав ночью топот копыт Прониного отряда, бравые воеводские вояки решили, что их атакует неприятель, и разбежались из лагеря кто куда.

Балакирев быстро выяснил, что к чему - и доложил царю. Тот послал опричника чином повыше, Деменшу Черемисинова. Черемисинов быстренько навел порядок: приструнил воевод, провел переговоры о почетной капитуляции, ливонцы ушли из города со всем имуществом. Ноздреватого по царскому приказу выдрали плетьми на конюшне, а Салтыков и вовсе отделался пустяком - царь всего лишь не наградил его шубой со своего плеча, как собирался раньше…

Тот же год. Воеводы, посланные брать город Кесь, встали в чистом поле и принялись упоенно местничать, забрасывая царя челобитными. Царь дважды писал князю Тюфякину, что тот «дурует». Князь не унимался. В конце концов приехал опричник Даниил Салтыков с царским указом в кармане, отстранил воевод и сам повел войска к цели…

На сей раз «тиран» даже никого плетьми не выпорол, хотя следовало бы…

Кстати, в 1572 г. с крымцами Девлет-Гирея, вздумавшими повторить набег, разделалось как раз опричное войско под командованием молодого воеводы князя Хворостинина. Опричники даже захватили в плен командующего крымцами Дивея-Мурзу.

В общем, опричнина - весьма сложный и неоднозначный процесс, ничуть не укладывающийся в страшную сказочку о разбойничьей банде с отрубленными собачьими головами и метлами у седел, только тем якобы и озабоченной, как бы ограбить побольше безвинных бояр, изнасильничать побольше боярышень, а потом «сшить» дела и погнать невиновных на плаху.

Кровавыми и жестокими мерами (а других тогдашняя практика просто не знала) Грозный, если доискаться до сути, наводил порядок в государстве. Если обратиться к реалиям того невероятно сложного времени и судить не по нашим сегодняшним представлениям, а глядя в корень явлений, то выяснится: когда царь хотел, чтобы все, от знатнейшего боярина до последнего пахотного мужика, были «царскими рабами», он думал не о воскрешении античного рабовладения, а попросту добивался, чтобы все до одного жители страны подчинялись государству, то есть не нарушали законов, не предавали, не своевольничали. В те времена людям сплошь и рядом приходилось вдалбливать в голову эти простые истины посредством плетей. Слишком мало времени прошло с тех пор, как вместо единого государства преспокойно существовал буйный конгломерат независимых княжеств - и москвичи продавали в рабство суздальцев, рязанцы грабили и жгли ярославцев, знать плевала даже на те скудные писаные законы, что имелись, а устраивать заговоры против своих князей и перебегать на службу к заграничным королям считалось прямо-таки правилом хорошего тона…

Да, головы летели. И порой головы эти, никакого сомнения, принадлежали безвинным. Да, хватало злоупотреблений. Но покажите мне страну, которую превращали в единое государство иначе… Занятно будет послушать.

Я не собираюсь ни оправдывать, ни «реабилитировать» Ивана Грозного. Я не говорю, что он был хорош. Но я просто обязан снова и снова повторять, что он был прав. Потому что не лил кровь по безумной прихоти, а крепил единое государство, за которое чувствовал себя ответственным. Точно так же, раньше или позже, поступали по всей Европе короли и их первые министры - но европейские историки все же меньше тешатся жуткими сказками и больше стараются понимать некую неизбежность, стоящую за теми или иными казнями и репрессиями… (Хотя и за кордоном хватает своих «черных легенд»…)

И наконец, решительно непонятно, отчего презумпция невиновности, столь почитаемая в нормальном суде, совершенно перестает работать, когда речь заходит о том же Иване Васильевиче Грозном.

На него сплошь и рядом вешают всех собак бездоказательно. К примеру, матерый заговорщик, князь Владимир Старицкий, если смотреть как раз с юридической точки зрения, «жертвой» Грозного считаться никак не может. Историки просто-напросто домыслили, что Грозный его казнил. Точных сведений нет. С определенного момента Старицкий исчезает из русской писаной истории, вот и все. А версии могут быть самыми различными: либо князь и в самом деле казнен (между прочим, вполне заслуженно, учитывая его привычку встревать в любой заговор, имевший целью свержение Грозного), либо, как о том глухо упоминают иные источники, принял яд, оказавшись в совершенно безвыходном положении после провала очередной «измены». Поскольку точных данных нет, нельзя отдавать предпочтение какой-то одной версии, а следует непременно упомянуть, что существуют и другие. К сожалению, сплошь и рядом на «безумие тирана» привычно сваливают все, что только возможно.

Как это было, например, со знаменитым походом опричников на Новгород под предводительством самого Грозного. Вновь частенько звучат приевшиеся штампы: мол, «тиран» настолько ненавидел «вольный» город, что в конце концов не выдержал и пошел на него войной. Якобы кровавому сатрапу невыносимо было видеть, как совсем неподалеку от его рабовладельческой империи существует «оплот свободы», где все население демократически выбирает себе руководство…

Уже говорилось о том, что сказка про «всенародное вече», где каждый, самый замурзанный новгородец якобы имел голос, сказка и есть. Не было никакого «оплота свободы». Было довольно-таки тираническое независимое государственное образование, где реальная власть принадлежала самым знатным и богатым - а простонародье собирали исключительно для декорации, чтобы «смешанным гулом» одобряло решения элиты…

Если опять-таки зреть в корень, то Новгород, объективно говоря, не просто был костью в горле у Московского государства (кто бы таковым государством ни руководил), а еще и в некоторых случаях творил такое, что, безусловно, шло в ущерб всей остальной Руси.

Как это было, например, с хвалеными ушкуйниками, начавшим разбойничать на Волге еще в XIV в. Совершеннейший аналог викингов Скандинавии или флибустьеров Карибского моря. Многочисленные, прекрасно вооруженные дружины отправлялись по Волге-матушке исключительно затем, чтобы пограбить и повеселиться. Новгородские бояре их втихомолку снабжали оружием и деньгами, за что получали процент с добычи - а потом, когда из-за лихих походов возникали международные осложнения, разводили руками и уверяли, что не в состоянии повлиять на ситуацию: мол, молодежь балует, и нет с ней никакого сладу, хоть ты тресни…

Дело в том, что новгородцы в первую очередь грабили богатые города Золотой Орды - а татарские ханы, не в силах посчитаться с далеким Новгородом, возлагали вину на русских вообще. И ответные удары обрушивались на области, к Новгороду не имевшие никакого отношения. Русские князья и градоначальники, мимо владений которых взад-вперед плавали ушкуйники, ничего не могли поделать с этой вольницей, многочисленной, хорошо вооруженной и готовой к любому зверству.

«Борьбой против татарского ига» тут и не пахло: новгородцы, если не удавалось поживиться в Орде, с тем же пылом жгли и грабили русские города и убивали русских воевод, пытавшихся окоротить речных пиратов…

Вечно так выходило, что Новгород жил как-то наособицу от Русской земли: вел свои собственные частные войны то с ливонскими рыцарями, то с северными народностями, на свою беду богатыми на меха и серебро. (Между прочим, ушкуйники вовсю торговали в тех самых «бусурманских землях» захваченными в набегах русскими пленниками.) В XV в. князей к себе новгородцы приглашали главным образом из Великого княжества Литовского, что не прибавляло к ним симпатии в Москве.

А впрочем, с тем же успехом новгородцы воевали и с соседним Псковом. Правда, псковичи тоже были не ангелы и уж никак не воители за Святую Русь: в 1442 г. они ходили войной на Новгород в союзе с ливонскими рыцарями (вообще, новгородско-псковские войны - история прямо-таки бесконечная, как песня табунщика).

В середине XV в. Новгород заключил-таки с Москвой договор, в котором признавал себя вассалом московского великого князя, - но с оговоркой о соблюдении «старины». «Старина» как раз и заключалась в том, что кучка новгородских бояр распоряжалась в своих вотчинах, как хотела, без оглядки на писаные законы, права человека и прочие глупости - тот самый феодализм чистейшей воды, который потом будет ломать через колено Иван Грозный…

Ну а в 1470 г. новгородские бояре, ревнители веры православной, без малейших колебаний собрались передаться «латынцу», королю польскому и великому князю литовскому Казимиру. Стоявшие у «штурвала» знатные особы, боярыня Марфа Борецкая и ее отпрыски, по всей форме заключили с королем договор, где признавали Новгород вассалом польско-литовской короны.

И вот тут уж на Новгород вновь двинулись московские полки, усиленные псковскими дружинами… Новгород с треском проиграл четыре сражения подряд, причем московско-псковские рати наголову разносили противника, превосходившего их по численности в несколько раз: на реке Шелони десятитысячный московский отряд разбил вдребезги и пополам сорокатысячное новгородское полчище…

Примерно так обстояло и в других случаях. Рядовые новгородцы (да и тамошнее высшее духовенство) не особенно и горели желанием воевать (король Казимир благоразумно в эту свару вмешиваться не стал вообще), а кучку «подписантов» великий князь Московский отправил на плаху…

Так вот, поход Грозного на Новгород состоялся после того, как к нему явился некий Петр Волынец и сообщил, что новгородцы, как в прежние времена, собрались перейти в польское подданство, грамоту об этом вместе с «лучшими людьми города» подписал архиепископ Новгородский Пимен, и она хранится в Софийском соборе за образом Богоматери.

Грозный отправил с Волынцом в Новгород тайных агентов. За иконой и в самом деле нашли грамоту, потихонечку ее изъяли и привезли в Москву. Подписи оказались подлинными. Мало того, дальнейшее расследование показало, что ниточки из Новгорода тянутся к князю Владимиру Ста-рицкому, без которого не обходилась ни одна заварушка. Планировалось, что Старицкий, свергнув царя и заняв его место, в обмен на новгородскую поддержку вернет Новгороду прежнюю самостоятельность - и все заживут по любезной сердцу «старине».

Это - официальная версия событий, исходящая от царского двора. Как и следовало ожидать, либеральные историки вроде Соловьева подвергли ее прежестокой критике, утверждая, что никакой грамоты не было, а если и была, то ее состряпал обиженный за что-то на новгородцев Петр Волынец, с необычайным искусством подделавший все до единой подписи.

Вообще-то сама грамота до историков не дошла, бесследно сгинув еще в шестнадцатом веке - а потому опять-таки имеют право на существование обе версии. Как можно безоговорочно утверждать и подложность, и подлинность документа, которого никто не видел и в руках не держал?

Но если, подобно «либералам», качать на косвенных, то придется признать, что новгородцы могли совершить именно то, в чем их обвинял Грозный: такое, в конце концов, с ними случалось не впервые, да и Старицкий, каждая собака знала, спал и видел во сне русский престол…

Короче говоря, опричное войско в глубочайшей тайне выступило в Новгород, надежно его блокировало - и началось… Никто в принципе не отрицает, что в Новгороде происходили массовые казни и прочие зверства. Сомнения вызывает только их размах. Поминавшийся уже Джером Горсей, не моргнув глазом, уверял европейскую общественность, что «тиран» уничтожил в Новгороде семьсот тысяч человек (при тогдашнем населении Новгорода в тридцать тысяч).

Реальное число погибших, вероятно, все же близко к тем трем тысячам, о которых пишут многие историки. Все другие цифры, значительно завышенные, а также утверждения, что террор и грабеж был поистине тотальным, доверия не внушают - потому что принадлежат Штадену, Таубе и Крузе, чья репутация в качестве независимых экспертов весьма сомнительна. И уж безусловно, речь не шла о «патологических зверствах безумного тирана» - поскольку происходившее ничуть не напоминало слепую резню: будь Грозный тем самым примитивным садистом, он с тем же тупым сладострастием выжег бы и Псков, а всех жителей перерезал.

Но в том-то и штука, что Псков, куда опричное войско направилось после Новгорода, практически не пострадал. Грозный велел, правда, изрядно пограбить город - но казней там не было (что скрепя сердце признал даже истовый сторонник версии о «безумном тиране» Соловьев…). Ну а потом, когда Грозный вернулся в Москву, началось следствие о сношениях новгородского архиепископа и «лучших людей» с московским боярством. Казнено было немало, но сто восемьдесят человек, привлеченных по этому делу, реабилитировали полностью и не оштрафовали даже на копейку…

К сожалению, материалы расследования до нас не дошли. Однако, сдается мне, вышеописанное течение событий позволяет выдвинуть версию, лишенную каких бы то ни было «тиранических безумств». Все выглядит вполне реалистично и жизненно. Обычный заговор, один из многих. В Новгороде Грозный, надо полагать, не только тешил душеньку злодействами, но и вел вдумчивое следствие - и заинтересованные лица выложили немало интересного. На основе полученной информации с псковичами, в заговоре не замешанными, обошлись, в общем, мягко, в Москве с замешанными разделались, как полагается, а невиноватых не тронули. Подобных заговоров в мировой истории пруд пруди. А беллетристика - она и есть беллетристика, идет ли речь о трех мушкетерах Дюма или князе Серебряном Толстого.

Вот, кстати, Дюма. «Три мушкетера», часть первая, глава вторая. В приемной де Тревиля горячится Портос…

«Кардинал выслеживает дворянина, он с помощью предателя, разбойника, висельника похищает у него письма и, пользуясь все тем же шпионом, на основании этих писем добивается казни Шале под нелепым предлогом, будто бы Шале собирался убить короля и женить герцога Орлеанского на королеве!»

И у читателя поневоле оседает в подсознании, что гнусный кардинал по ложному обвинению казнил некоего благородного человека по имени де Шале…

Вот только через тридцать лет сам Дюма напишет новый роман о том времени, основанный уже не на фантазиях, а на строгой истории. И окажется, что кардинал не столь уж гнусен, а де Шале не так уж и благороден. Черт его знает, как там обстояло дело с королем, но вот кардинала Ришелье означенный де Шале и в самом деле собирался убить. Пригласить к себе в гости и там зарезать. Потому что кардинал, мерзавец этакий, смеет покушаться на исконные вольности дворянства, требует подчинения королю, о государстве талдычит…

Де Шале был настолько глуп и неосторожен, что подробно излагал свои замыслы в письмах друзьям, которых собрался вовлечь в свою затею. Письма перехватили. И суд приговорил их автора к отсечению головы. Не столь уж и «нелепый» предлог…

К сожалению, среди наших авторов исторических романов, порой вульгарно переписывавших Штадена, Таубе, Крузе и прочих баснописцев, подобного здравомыслия что-то не отмечено. И родилось немало творений, обличающих «безумного тирана» - что самое грустное, вполне талантливых…

Вот роман не самого бездарного писателя (которого я с детства люблю и уважаю за другие его книги, поэтому фамилию и название опущу): Иван Грозный с опричниками, заливаясь безумным хохотом, разоряют деревню, имевшую несчастье оказаться в «земщине». Несчастных баб и девок раздели догола, выпустили в поле и стреляют по ним из луков…

Это наш автор, не особенно и задумываясь, почерпнул у Генриха Штадена.

Вот пьеса А. Н. Островского «Василиса Мелентьева»: свирепствует зловещий глава опричников Малюта Скуратов, хватая честных людей направо и налево прямо в царском дворце (безвинных, разумеется!) а кровавый тиран Грозный вовсю крутит роман с дамочкой Василисой, которую по садизму своему велит, конечно же, потом зарезати…

«Жену Грозного Василису Мелентьеву», по некоторым данным, выдумал не кто иной, как известный фальсификатор древних рукописей Сулукадзев, из сочинений которого, выдаваемых за подлинные «антики», она и попала в иные научные труды. А глава опричников Григорий Лукьянович Скуратов-Бельский, кстати, погиб честной солдатской смертью, командуя штурмом ливонской крепости Пайда - и в реальности вовсе не был монстром…

И так далее, и тому подобное. Иногда - беззастенчивое переписывание сочиненных черт-те кем сказок, а иногда и чуточку поизящнее - умолчание, полуправда. Частенько встречаются стенания по поводу тяжкой участи безвинных бояр, дворян и прочего народа, который Грозный безжалостно выселял из опричных земель, - вот только не упоминается, что все выселяемые получали соответствующую компенсацию - такие же земли только в других местах, подальше. Потому что интрига заключалась отнюдь не в том, чтобы «ограбить», - господ феодалов просто-напросто отрывали от насиженных мест, от личных армий, с которыми они то и дело норовили устроить очередную заварушку, от преданной дворни, от многочисленных вассалов и прочей челяди. С вульгарным грабежом это имеет мало общего. Ну и, наконец, добросовестными историками с документами и цифрами в руках давным-давно доказано: при разгромах прежних боярских уделов страдали главным образом особы приближенные - дворяне и дворня, холопы и личные дружинники.

Крестьян репрессии Грозного как раз практически не затрагивали (неизбежные в таком деле злоупотребления не в счет)- иначе не сочиняли бы они потом песен и сказок о мудром и справедливом царе Иване, не одобряли бы его расправ с боярами.

Ну, а поводы для критики в адрес Грозного могут быть самыми разными.

Вот подлинная песня тех времен.

Ты куда, куда собираешься. Православный царь, из Москвы в Казань? Не один-то православный царь собирается, Берет, доброго молодца, и меня с собой. А мне, доброму молодцу, ехать не хотелося, Хотелося в Москве пожить, В Москве пожить, при дворце служить, При дворце служить государевом…

Не нужно быть семи пядей во лбу или дипломированным историком, чтобы сказать с уверенностью: тоскующий герой песни - уж никак не крестьянин, не простой горожанин и даже, пожалуй, не рядовой дворянин: ведь наш добрый молодец, коли уж служит при дворце, не из простых. Но вот не хочется ему на войну, хоть ты тресни. Там тяжело, там и убить могут. Вот бы и дальше обретаться в Кремле, в сытости и почете…

Уж если ты «добрый молодец», так будь любезен, изволь служить, сукин кот, если Родина требует, наверняка ведь здоров и силен. Но наш лирический герой печалится о разлуке с родным батюшкой, родной матушкой, молодой женой - и, кроме них, ничего более не видит. Ему бы и дальше при Кремле… А между прочим, молодой царь Иван Васильевич, как раз и оставив молодешеньку беременную супругу, без всяких стенаний сам ведет войска под Казань и не с безопасного отдаления любуется баталией, а находится возле стен осажденного города, где пули, стрелы и ядра венценосцев от простых смертных не отличают…

Но это так, к слову. Ради иллюстрации отдельных, имевших место умонастроений «добрых молодцев» боярского сословия - положительно, неведомый автор песни далеко не из простых…

Глава десятая

ПРИЗРАК И ТЬМА

Особо следует подчеркнуть, что никогда не существовало «единого фронта» западноевропейских держав, который сплоченными рядами выступал бы с осуждением «московского варвара» и рассказами о превосходстве «европейских ценностей».

Ну, начнем с того, что никаких таких «европейских демократических ценностей» тогда не существовало, разве что Европа кое в чем опережала Россию по части законодательства и парламентаризма.

Но прослеживается четкая закономерность: в истерике по поводу «московского тирана» добросовестно бились, главным образом, лица крайне заинтересованные, то есть ливонские немцы и поляки с литвинами - непосредственные соседи России, имевшие все основания опасаться ее армий. Священная Римская империя вела себя - в лице императора и элиты - гораздо более спокойно, вполне вменяемо: для империи российские дела были, в общем, чем-то абстрактным, непосредственно ее не затрагивающим. Более того, именно имперский посол в Москве фон Бухау в своих мемуарах кровавыми ужасами не увлекался, безумцем Грозного не считал, а наоборот, писал: «Надобно полагать, по всему, что он ума необыкновенного».

Фон Бухау был не авантюристом, озабоченным собственным процветанием, а дипломатом, обязанным поставлять на родину не сказки, а информацию о реальном положении дел с четкими характеристиками руководителя «страны пребывания»… Даже Джером Горсей (которого иные источники именуют почему-то «Джоном»), любитель прихвастнуть, кроме жестокости царя, писал о его остроумии, привлекательной внешности, красноречии и огромном опыте в управлении государством.

А его земляк, английский морской капитан Ченслер. оставил шокирующий либералов отзыв о казнях при Грозном: «Дай Бог, чтобы и наших упорных мятежников научили таким же способом обязанностям по отношению к государству».

Осуждения ни капли, наоборот, призыв брать с «безумного тирана» пример. Ченслер достаточно насмотрелся на свистопляску на собственной родине: в Англии тогда полыхали многочисленные бунты вельможной знати, которой не по нраву была твердая королевская власть. Тон задавали буйные бароны Пограничья, но и обитатели более близких к столице краев не отставали. Как ни тяпала головы королева Елизавета, титулованные лорды устраивали все новые заварушки…

Не особенно усердствовали в обличении «тирана» и шведы - потому что их всегда можно было ткнуть носом в собственные достижения и припомнить короля Эрика XIV, который еще в 1520 г. одним махом казнил в Стокгольме 94 сенатора, патриция и епископа (о чем Иван Грозный, повзрослевши, не мог не слышать). Король Эрик опять-таки не был «безумным тираном» - казненные сановники немало нагрешили против государственных интересов и твердой власти. Другое дело, что после смерти Эрика взошедший на трон его младший брат Иоанн (которого Эрик долго держал в тюрьме за причастность к заговорам) решил отплатить и с помощью либералов из своего окружения создал страшную легенду о «безумном тиране Эрике», который казнил безвинных и карал незапятнанных…

Порой совершенно умалчивается, что Иван Грозный был образованнейшим человеком своего времени, блестящим публицистом и даже… поэтом. Правда, он писал не «стихи», как сморозил недавно какой-то невежа, а стихиры - тексты для церковных песнопений (и сам пел в церковном хоре, что требует определенного таланта). Казнями и репрессиями царствование Грозного далеко не исчерпывается: при нем, как я уже говорил, получили дальнейшее развитие законы, расширилось местное самоуправление со всеобщими выборами должностных лиц, созывались Земские соборы, где заседали представители всех слоев общества. Не стоит видеть в них, конечно, начатки английского парламентаризма, соборы были чисто совещательным органом - но подлинный тиран как раз избегал даже таких собраний. Не зря Земским соборам в России положил конец не кто иной, как тиран номер один российской истории Петр I…

Кстати, книгопечатание в России впервые завел опять-таки Грозный, пригласив мастера Ивана Федорова. Которого, замечу в скобках, изгнали из страны, обвинив в «колдовстве», те самые церковные иерархи, которыми иногда принято умиляться. (В этом, правда, нет никакой «русской отсталости» - когда французский король Людовик XI первым завел у себя печатный двор, печатников изгнало из королевства духовенство, усмотревшее в их ремесле колдовство…)

Между прочим, сказочника Флетчера, написавшего о России вообще и об Иване Грозном конкретно немало благоглупостей, одергивала лично королева Елизавета - женщина была умная, хлебнувшая досыта заговоров и мятежей, а потому склонная скорее подписаться под мнением капитана Ченслера…

Как и жизнь, смерть Ивана Грозного оказалась окутанной многочисленными жуткими легендами. Началось все с Джерома Горсея: он вспоминал, как царь незадолго перед смертью, пригласив его осмотреть сокровищницу, взял в руку бирюзу и сказал: «Видишь, как она изменяет цвет, как бледнеет? Это значит, что меня отравили». Потом продемонстрировал скипетр из рога единорога (считалось в те времена, что он обладает целебными свойствами), показал, как скипетр убивает пауков, и заметил грустно: «Поздно. Теперь меня не спасет и единорог». Далее Горсей рассказывает еще более интересные вещи…

Один из самых близких к царю бояр, Богдан Вельский, решился обратиться к колдуньям из Лапландии, которых по его приказу привезли в Москву чуть ли не два десятка. Они и указали день смерти царя - 18 марта 1584 г. К середине этого дня Бельский пришел туда, где содержались бабки-ведуньи, и напомнил, что предупреждал их: если предсказание не подтвердится, всех сожгут. Колдуньи ответили ему, что день, собственно говоря, еще не закончился и до вечера далековато. Ближе к вечеру царь сел играть в шахматы с Бельским - и вдруг упал, опрокинув доску. Он прожил ровно столько, чтобы успеть принять монашескую схиму, и до полуночи все было кончено.

Горсей, конечно, сочинял и фантазировал так же легко, как другие щелкают семечки, - но в том-то и казус, что он может оказаться прав. По крайней мере частично. Неизвестно, случилась ли в реальности история с северными колдуньями или ее выдумали позже, но о том, что Грозный был отравлен, заговорили не вчера, и подозрения остаются серьезные…

Сторонники этой версии напоминают, что еще за полгода года до смерти Грозного папский дипломат А. Поссевин говорил, будто «московскому государю осталось жить недолго» - при том, что резкое ухудшение здоровья царя наступило перед самой смертью, до этого он прихварывал, но не настолько, чтобы окружающие думали о смертельной угрозе для здоровья. И умер он, кстати, не за игрой в шахматы, а за государственными делами.

В 1963 г., после вскрытия гробницы в Архангельском соборе Кремля и исследования скелетов, выяснилось, что в костях Грозного и его сына Ивана - аномально высокое содержание ртути (как и в останках Елены Глинской). Обычно это принято объяснять тем, что в результате разгульного образа жизни Грозный подхватил сифилис, который как раз и лечили ртутными препаратами. Но и на это заявление есть свои контраргументы: во-первых, ничего не известно о «вензаболеваниях» Елены Глинской и царевича Ивана, во-вторых, есть информация, что ртутные препараты против сифилиса, изобретенные знаменитым врачом Парацельсом, стали широко распространяться в Европе лишь после смерти Грозного.

А самое интересное - в свое время убеждение в том, что Иван Грозный погиб насильственной смертью, было прямо-таки повсеместным…

Сразу после смерти Грозного в Москве отчего-то вспыхнул народный бунт, участники которого уверяли, что «царя отравил Бельский» (по другой версии - задушил подушкой). Подобные утверждения не единожды появляются в трудах русских летописцев, как современников Грозного (Иван Тимофеев), так и близких к нему по времени. Иностранцы чуть ли не все поголовно уверенно пишут о насильственной смерти Грозного… Такое единство мнений заставляет задуматься.

Кому выгодно? Во-первых, недорезанным оппозиционным боярам. Во-вторых, польскому королю Баторию, готовившемуся к новой войне с Москвой. В-третьих, папскому легату Поссевину, озабоченному предотвращением русско-польского столкновения. Так что кандидатов в убийцы достаточно.

Хотя, с другой стороны, нельзя исключать, что версия о насильственной смерти Грозного от рук Богдана Бельского и Бориса Годунова родилась уже позже, когда боярская вольница валила ставшего царем Годунова и боролась с Лжедмитрием I, одним из активных сподвижников которого как раз и был Богдан Бельский. Слишком много сплетен, слухов и политических интриг и слишком мало достоверной информации.

Поэтому я не буду уделять много места этому, пусть и интереснейшему, вопросу - исключительно потому, что он не уместится в рамках одной главы. Чем глубже я зарывался в ту эпоху, тем сильнее убеждался: нужна отдельная книга о промежутке меж смертью Ивана Грозного и захватом трона (именно так!) Романовыми. Книга такая будет.

Пока что можно с уверенностью сказать: в описаниях того периода очень уж явственно просматривается серьезная работа, проведенная с целью некоторого искажения истории этого времени. И за этим «проектом», полное впечатление, стояли как раз первые Романовы, лица, крайне заинтересованные в «подправлении» истории.

Давным-давно известно (хотя особенно и не поминается), что никакого такого «всенародного избрания» юного Михаила Романова на царство не было. Собственно, даже «всемосковского» голосования не было. Просто-напросто, когда встал вопрос о кандидатуре нового царя, именно Михаила поддержали «превеликим шумом» казачьи отряды - у казаков висели на поясах крайне убедительные аргументы, они были более организованной силой, чем сторонники других кандидатов (подчас гораздо более знатных, чем худородные Романовы).

По крайней мере в первые годы царствования Михаила положение его было крайне шатким. Настолько, что польский король (к слову, тоже не особенно и древний родом) отказывался даже именовать его «царем», а обращался как к «князю Романову». И дело тут было не в польско-русской враждебности: как-никак в царском титуле поляки никогда не отказывали не только своему лютому ненавистнику Ивану Грозному, но и Борису Годунову. А вот Михаил Романов в их глазах такого именования не заслуживал никак.

Единственный аргумент в пользу «законности» Романовых на престоле - их родство с первой женой Грозного Анастасией. Аргумент весьма хлипкий и мог быть признан убедительным лишь при наличии под рукой казачьих отрядов, вооруженных до зубов…

И потому Романовы отчаянно нуждались в срочной разработке исторических мифов. Каковые очень быстро и принялись сочинять - в первую очередь сказку о «кроткой голубице» Анастасии, якобы все тринадцать лет брака только и смирявшей тиранию венценосного супруга. Пока Анастасия сдерживала людоедские порывы тирана, в стране якобы царили покой и благолепие, но стоило ей, благодетельнице, умереть, как Грозный, оставшись без благотворного влияния жены, и показал свою кровавую натуру…

Это, конечно, шито белыми нитками. В первую очередь потому, что реальный Грозный ничуть не похож на человека, который позволил бы кому бы то ни было, даже любимой жене, мягко и ненавязчиво им руководить. Чересчур был решителен и крут… Вмешательства в государственные дела он бы не допустил и со стороны Анастасии. Церковных иерархов он еще слушал - но это совсем другое дело. Феминистки, конечно, ужаснутся, но в те времена русская женщина, даже боярыня, даже царица, занимала чересчур скромное место в тогдашней жизни, чтобы к ее мнению прислушивались. Это было мужское столетие. А о роли женщины в общественной жизни свидетельствует как раз книга под названием «Домострой» (которую, кстати, написал не кто иной, как один из ближайших советников Грозного поп Сильвестр).

О царице Анастасии нам известно крайне мало, но, учитывая исторические реалии, смело можно предположить, что она была не более чем, говоря на современный манер, домохозяйкой, чьи функции и права не поднимаются выше котлет и штопки носков. «Ангелом», смирявшим гнев Грозного, она, однако, просто обязана была стать под пером романовских историографов - поскольку именно этот ее образ и работал на укрепление династии. Родственники-потомки любимейшей жены царя, единственной из всех его многочисленных супруг влиявшей на государственные дела, - это, согласитесь, нехилый имидж.

И чуть позже Исаак Масса, впервые приехавший в Россию в 1601 г. и оставивший интересные, хотя и не свободные от непременной дозы вранья и легковерия записки, уже утверждал со всей уверенностью: «Отец ее (Анастасии. - Л. Б.) Роман Захарьевич был самым знатным в этой стране после Великого князя».

Самым знатным после великого князя был его двоюродный брат Владимир Старицкий - а кроме того, имелось несколько сотен Рюриковичей, Гедиминовичей и Чингизидов, знатностью неизмеримо превосходивших Романа Захарьина. Так что Масса крупно ошибся - но он ведь не сам это выдумал, а наверняка слышал от кого-то, заинтересованного распространять через иноземцев именно такую генеалогию. Свои записки Масса составил в 1610-1611 гг., еще до венчания на царство Михаила - следовательно, уже за пару лет до того кто-то старательно создавал легенду и о невероятной знатности Захарьиных.

Этот «кто-то» вычисляется крайне легко: сто против одного, что это глава русской церкви митрополит Филарет, отец юного царя, человек большого ума, бешеной энергии - и крайне неразборчивый в средствах политик, который получил тогдашние высшие церковные титулы сначала от первого Лжедмитрия, потом от второго и, наконец, сам себя назначил патриархом всея Руси (впоследствии получивший такое влияние, что в царских указаx сначала значился «государь патриарх», а потом уже государь Михаил Федорович»). Не подлежит сомнению, что проталкивать сына на опустевший трон он начал заранее.

С этой точки зрения, учитывая настоятельную потребность Романовых в сочинении целого блока удобных для них исторических мифов, следовало бы и рассматривать события, происшедшие после смерти Ивана Грозного. Нельзя исключать, что царь Федор Иоаннович был далеко не так слабоумен, как о том писали при Романовых - да и личность Бориса Годунова следует рассматривать с непременным учетом того, что его реальный образ могли исказить в те же времена. Давным-давно известно: чтобы новый царь (особенно если это основатель новой династии, чьи права, мягко скажем, легковесны) представал особенно толковым, его предшественники прямо-таки обязаны выглядеть скопищем недоумков, тиранов, вообще отрицательных личностей. На фоне такого паноптикума новый правитель выглядит крайне выигрышно.

Легко догадаться, что самого Грозного Романовым трогать не следовало - как-никак они были родичами не его самого, а его жены, и потому, например, те самые сомнения в подлинно царском происхождении Грозного, о которых я упоминал, при Романовых наверняка преследовались с особенным рвением. Ведь если Грозный - не урожденный Рюрикович, а сын Ивана Оболенского (что вообще-то не следует отрицать безоговорочно), то и Анастасия автоматически становится не супругой Рюриковича, что для Романовых, конечно же, влечет некоторые сложности. Сколько ни руби голов, а на всякий роток не накинешь платок.

А впрочем… Создается впечатление, что к развитию черной легенды о «безумном тиране» Грозном Романовы все же были прямо причастны. Как-никак именно при Романовых в середине XVII в. был составлен так называемый Пискаревский летописец, основанный большей частью на воспоминаниях очевидцев правления Ивана Грозного. Что интересно, опричнина там получила самую отрицательную оценку. Именно в Пискаревском летописце и берут начало получившие впоследствии большое развитие штампы о «безумном тиране» и «ужасах опричнины», якобы направленной исключительно на бездумный террор против правых и виноватых… Создание Пискаревского летописца - вполне умышленная акция, имевшая поддержку на самом верху. Некоторые историки считают, что все поношения в адрес опричнины свидетельствуют о том, что он создавался по заказу князей Шуйских - но, думается мне, заказчиков стоит поискать и повыше.

Для Романовых Грозный, не стоит забывать, оказывался очень удобным громоотводом. Той самой демонической фигурой, на которую можно было кивать в ответ на все обвинения в «жестком курсе»: мол, вспомните Грозного и посмотрите, какова была «настоящая» тирания…

Когда на троне оказался Петр I, судя по всему к Грозному относившийся с симпатией, «черная легенда» понемногу стала отходить в забвение. Во второй половине XVIII в. Татищев в своей «Истории» ее полностью игнорирует. А Ломоносов именует Грозного вполне уважительно: «Сей бодрый, остроумный и храбрый государь был чрезвычайно крутого нраву». Правда, и Михайло Василич уже вовсю пользуется загруженными в общественное сознание штампами: и царица Анастасия - тихий ангел, тринадцать лет смирявшая гнев Грозного, и царевича Ивана убил Грозный собственной рукой. Зато другие суждения Ломоносова как раз и противоречат черной легенде: «Особливо что многие бояре, желая дочерей своих или сродниц видеть за государем в супружестве, разными смутами так дух его обеспокоили, что наподобие внезапной бури восстала в нем безмерная запальчивость».

Между прочим, эти строки Ломоносова - едва ли не единственное упоминание о весьма загадочном периоде российской истории, последовавшем за смертью царицы Анастасии. Ни одна из множества исторических книг, которые мне пришлось перечитать, не упоминает об этом «боярском соревновании» за право пробить свою кандидатку на роль царицы. Хотя Ломоносов, безусловно, на каких-то сведениях основывался. Что-то было, должно было быть. Не зря Грозный в конце концов женился второй раз не на русской, а на дочери кабардинского князя Кученей (в крещении - Марии). Вероятно, на такой шаг его подвигли именно боярские интриги…

Ну а с началом столетия девятнадцатого пришел Карамзин - сентиментальный беллетрист, никоим образом не профессиональный историк, называя вещи своими именами - попросту очередной светский бездельник, уже в восемнадцать лет оставивший государственную службу. И черная легенда получила новый толчок. Николай I, умнейший человек, этому направлению в историографии хода не давал - но его сын, государь и фельдмаршал Александр II, постарался на славу…

(Вот, кстати. Я нисколько не оговорился, назвав сего самодержца, никогда не командовавшего армиями, фельдмаршалом. Дело в том, что этот кумир либералов однажды, более чем за столетие до Л. И. Брежнева, произвел сам себя в фельдмаршалы неведомо за какие военные заслуги. В воспоминаниях близких ко двору современников эта история подробно описана: сначала государь (опять-таки неведомо за какие заслуги) сделал фельдмаршалами двух великих князей, а вскоре и его самого с превеликим удивлением узрели в фельдмаршальских эполетах…)

Если вернуться в 1862 г., к памятнику «Тысячелетие России», то следует уточнить: отсутствие на нем Грозного - отнюдь не либеральная самодеятельность молодого скульптора Микешина. Слишком уж серьезным, государственным было событие, чтобы позволить ваятелю единолично решать, кого изобразить, а кого лишить такой чести. 129 фигур, имеющихся на памятнике, отбирала специальная комиссия из высших сановников, а окончательный список утверждал император.

Сильвестр с Адашевым на памятнике есть. Есть там и князь Михаил Воротынский, и царица Анастасия, и Ермак. А вот Грозного нет. Нельзя, конечно, списывать со счетов и определенно проявившую себя злопамятность новгородцев: один из участников открытия памятника, не скрываясь, назвал Грозного «царем кровавой памяти, о которой новгородский памятник не без намерения молчит». Но если бы Александр II пожелал восстановить историческую справедливость и внести в список Ивана Грозного, кто посмел бы ему возражать? Однако ж - не внес. Большой был либерал - а камер-юнкером и флигель-адъютантом при нем состоял А. К. Толстой, внесший весомый вклад в создание черной легенды о Грозном и своим романом, и драматической трилогией. Главному либералу его неуклюжие попытки гламурненько подправить российскую действительность в конце концов вышли боком, в государя императора шарахнули бомбу юные монстрики, порожденные как раз корявыми императорскими реформами. Но осталась орава либералов пониже чином, и они старательно малевали картины с «безумным тираном» и читали студентам лекции о «кровожадных опричниках»…

А меж тем, как неоднократно повторялось, современники Ивана Грозного были о нем другого мнения. Как-то почти забылось, что вскоре после кончины Ивана его изображали святым на иконах, оформленных согласно всем канонам…

Из немногих сохранившихся портретов Грозного царя наиболее достоверным считается так называемый «копенгагенский портрет», явно прижизненное изображение царя, увезенное в Данию датской посольской миссией. Этот портрет - икона. Созданная по всем канонам московской иконописной школы.

В конце XVI в., уже при Федоре Иоанновиче, в Грановитой палате Московского Кремля была написана фреска, где Грозный изображен с нимбом. Еще два изображения, где Грозный предстает с нимбом вокруг головы, - икона «Моление царя Иоанна Грозного с сыновьями Феодором и Дмитрием перед иконой Владимирской Божией матери» и фреска в Спасо-Преображенском соборе Новоспасского монастыря. Икона относится к концу XVI в., фреска - к XVII в. Неуклюжие объяснения, якобы именно так «полагалось» изображать царей в силу их сана, истине не соответствуют - Михаил Федорович и Алексей Михайлович, к примеру, изображались без нимбов…

Разумеется, всецерковной канонизации Грозного не было, но упомянутые изображения с нимбами, в иконописном стиле позволяют судить, что он почитался как местночтимый святой, то есть - московский (в других городах были свои местночтимые святые, это было достаточно широко распространено на Руси). До нас просто-напросто не дошли письменные свидетельства о признании Ивана местночтимым святым, вот и все. Кстати, его сын Федор Иоаннович тоже был московским местночтимым святым - и документы сохранились, и иконописное изображение с нимбом.

Еще о Романовых. Добротному изучению эпохи Грозного помешало еще и то, что один из ценнейших источников эпохи, Стоглав (обширный труд, подводящий итоги Стоглавого собора), был в 1667 г. запрещен патриархом всея Руси Никоном как… еретическое сочинение!

И упрятан в архивы почти на двести лет, став недоступным для историков.

Еще о Новгороде. Стоит уточнить, что по какому-то загадочному стечению обстоятельств именно оттуда испокон веков на Руси расходились всяческие ереси, добавлявшие духовной отравы в умы. Так уж почему-то сложилось. Иногда упаковка их выглядела вполне привлекательно, например, требование к церкви отказаться от мирских владений и коммерческой деятельности - но всякий раз они сопровождались столь еретическими нападками на основы церковной жизни и богослужебные правила, что к добру и пользе послужить никак не могли…

Еще о медведях. В новгородской летописи упоминается некий буян и проказник с типичным для того времени имечком Субота Осетр, который, повздорив из-за чего-то с дьяком Бартеневым, не просто обругал его и поколотил, а еще и спустил с цепи своего ручного медведя. Дьяк кинулся спасаться к себе в приказ, мишка вломился следом без всякого почтения к государственному учреждению и, прежде чем чиновный народ успел повыскакивать в окна, кой-кого потрепал (не особенно жутко, без увечий). Узнав об этом казусе, Грозный посмеялся - и взял Осетра вместе с его четвероногим питомцем к себе в скоморохи. Не подобные ли случаи «впаривали» доверчивым иностранцам как достоверный рассказ о привычке Грозного травить москвичей медведями?

(Во всяком случае мне, как и многим сибирякам, приходится и в наши дни сталкиваться не только с доверчивыми иностранцами, но и вполне русскими обитателями Европейской части России на полном серьезе интересующимися: а не гуляют ли до сих пор медведи по улицам Красноярска, Новосибирска или Хабаровска? Уж будьте уверены, всякий раз любопытствующие получают крайне живописные и увлекательные рассказы о проделках топтыгиных на улицах сибирских городов…).

Еще о смерти - или убийстве? - Грозного. Татищев, основываясь на некоей не дошедшей до нас летописи, писал, что Богдан Бельский на исповеди покаялся, что убил царя по наущению Бориса Годунова. Священник тайну исповеди нарушил и донес патриарху, а тот передал все Годунову, после чего разъяренный Годунов и отправил Бельского в ссылку. Никто этой летописи после Татищева не видел, но интересно, что мотивы, по которым Годунов после смерти Грозного упрятал Бельского в ссылку, нынешним историкам так и остаются неизвестными…

В год смерти Грозного, в январе, над Москвой стояла комета. Сохранились упоминания, что Грозный считал ее предвестницей своей смерти. Неизвестно, правда это или очередная легенда, но комета действительно была. Самое время вспомнить Шекспира:

В день смерти нищих не горят кометы, Лишь смерть царей огнем вещает небо…

Менее чем через год после смерти Грозного, в сентябре, в Париже родится мальчик. Когда мальчик вырастет, он станет кардиналом Ришелье - и на протяжении восемнадцати лет будет заниматься буквально тем же, что делал Грозный. Он собьет из скопища феодальных уделов Французское государство, заставит уважать писаные законы, сроет укрепленные замки вельможной знати, а самых непокорных без всяких колебаний будет отправлять на плаху. Происходившее тогда во Франции порой до ужаса будет напоминать недавние российские смуты: брат короля, в точности как наш Владимир Старицкий, ради завладения троном станет устраивать бесконечные заговоры с участием сопредельных стран…

Вот только во Франции никто, в общем, из серьезных историков не называл Ришелье «безумным тираном», а заговоры - вымышленными. Кардинала люто ненавидели, высмеивали - но, в отличие от нашей горластой интеллигенции, всегда усматривали в его поступках смысл и понимали цели, которые он преследовал. А что до жестокости - век был крайне жесток. Век-волкодав… До всеобщей гуманизации, «прав человека» и прочих приятных вещей оставалась еще пара-тройка столетий.

Так умно ли судить людей, живших по законам своего века, по меркам века нынешнего?

Глава одиннадцатая

АЙН-ЦВАЙ-ДРАЙ, ШИКЕ-ШИКЕ ШВАЙНЕ…

Эта песенка очаровательной девушки Глюкозы ко мне форменным образом привязалась во время работы над книгой, то и дело вертелась в голове, особенно когда приходилось читать записки фантазеров и сказочников, начиная с ливонской немчуры. В самом деле, удивительно точное определение для людей определенного пошиба…

Хорошо еще, что хватало более умных, относившихся к Грозному с безусловным пониманием. В первую очередь следует помянуть добрым словом того самого морского капитана Ричарда Ченслера. На страшные сказки он не велся, а старался докопаться до истины. Причиной тому, конечно - весьма существенная разница меж ним и немцами. Если Штаден, Таубе, Крузе открыто выполняли «социальный заказ», то преследуя собственную выгодy, то идеологически обеспечивая «отпор московским варварам», перед Ченслером стояла совершенно другая задача. Его записки - краткий, но чрезвычайно емким и точный отчет разведчика, каковым он, безусловно, и был помимо основной работы на капитанском мостике. В те времена еще жила добрая старая средневековая традиция, по которой практически любой путешественник, торговец, ученый книжник был тайным агентом. Ко времени Грозного англичане стали работать иначе, они мерными в мире создали разведслужбу с постоянным штатом, который (в отличие от деятелей прошлого, сегодня по приказу монарха занимавшихся разведкой, а завтра искавших руды или строивших мосты) уже профессионально занимался исключительно разведкой и контрразведкой. Впрочем, прежние традиции действовали вовсю, и каждый «первопроходец» непременно составлял по возвращении отчет для какого-нибудь неприметного домика, где сидели неприметные господа, не любившие публичности.

Ченслер, несомненно, был как раз из таких «привлеченных». Но суть не в том, а в его отношении к увиденному. Вот он подробно описывает систему распределения поместий на Руси…

«Во всей стране нет ни одного земельного собственника, который не был бы обязан, если великий князь потребует, поставить солдата и работника со всем необходимым. Точно так же, если какой-нибудь дворянин или земельный собственник умирает без мужского потомства, то великий князь немедленно после его смерти отбирает его землю, невзирая ни на какое количество дочерей, и может отдать ее другому человеку, кроме небольшого участка, чтобы с ним выдать замуж дочерей умершего. Точно так же, если зажиточный человек, фермер или собственник состарится или несчастным случаем получит увечье и лишится возможности нести службу великого князя, то другой дворянин, нуждающийся в средствах к жизни, но более годный к службе, идет к великому князю с жалобой, говоря: у вашей милости есть слуга, неспособный нести службу вашего высочества, но имеющий большие средства; с другой стороны, у вашей милости есть много бедных и неимущих дворян, а мы, нуждающиеся, способны хорошо служить. Ваша милость пусть посмотрит на этого человека и заставит его помочь нуждающимся. Великий князь немедленно посылает расследовать об имении состарившегося. Если расследование подтвердит жалобу, то его призывают к великому князю и говорят ему: «Друг, у тебя много имения, а и государеву службу ты негоден; меньшая часть останется тебе, а большая часть твоего имения обеспечит других, более годных к службе». После этого у него немедленно отбирают имение, кроме маленькой части на прожиток ему и его жене».

И что же, заезжий англичанин порицает это «варварское установление»? Наоборот!

У Ченслера вырывается искреннее пожелание: «О, если бы наши смелые бунтовщики были бы в таком же подчинении и знали бы свой долг к своим государям!» Капитан, как недвусмысленно явствует из его записок, ярый государственник и сторонник крепкой центральной власти - поскольку не из благородных магнатов. К русским он относится с нескрываемой симпатией, а если о чем и сожалеет, так только о том, что русские еще «не понимают своей силы», иначе давно показали бы всем соседям кузькину мать. Не раз Ченслер сравнивает английские порядки с русскими, причем следует, что русские обычаи для него - пример.

«Русские не могут говорить, как некоторые ленивцы в Англии: «Я найду королеве человека, который будет служить ей за меня или помогать друзьям оставаться дома, если конечное решение зависит от денег». Судя по контексту, сравнение опять-таки не в пользу Англии. И вовсе уж интересно отношение Ченслера к русской юридической системе. По его убеждению, как раз «достойно одобрения» то, что каждый русский сам ведет свое дело в суде, составляя все необходимые документы, а не пользуется услугами «специалистов-законников», которые стоят немалых денег. И явственно проскальзывает некоторое удивление русскими законами: эти странные московиты за первое преступление не вешают виновника - в то время как в Англии но случается сплошь и рядом…

Нескрываемое уважение звучит и в рассказе Ченслера о русских военных, привыкших к самым суровым походным условиям. «Много ли нашлось бы среди наших хвастливых воинов таких, которые могли бы пробыть с ними в поле хотя бы только месяц? Я не знаю страны поблизости от нас, которая могла бы похвалиться такими людьми и животными (речь идет о приученных терпеть лишения боевых конях. - А. Б.). Что могло бы выйти из этих людей, если бы они упражнялись и были обучены строю и искусству цивилизованных войн? Если бы в землях русского государя нашлись люди, которые растолковали бы ему то, что сказано выше, я убежден, что двум самым лучшим и могущественным христианским государям (наверняка имеются в виду польский король и германский император. - А. Б.) было бы не под силу бороться с ним».

Ченслер в своей книге не приводит ни единой страшной сказки, которые уже тогда имели большое хождение. Остается только жалеть, что ему не удалось пожить дольше и написать о России больше, что он, несомненно, сделал бы - Ченслер на обратном пути из России попал в шторм у берегов Шотландии и погиб вместе со своим кораблем, но навсегда вошел в историю как человек, первым проплывший из Англии в Россию Северным путем (вообще-то предприятие он задумал еще более дерзкое, Северным морским путем добраться в Индию и Китай, но потерял два корабля из трех в бурю, а третий вынесло в Белое море, к русским берегам). Правда, исторической справедливости ради нельзя не отметить: Ричард Ченслер, что в те времена было самым обычным, оказался человеком с авантюрной жилкой. Причалив к русским берегам и нуждаясь в помощи, он, не моргнув глазом, в ответ на расспросы местных властей, выдал себя за королевского посла, специально, дескать, и направленного в Россию с целью установления контактов. Эта маленькая ложь как раз и позволила завязать постоянные русско-английские связи. В конце концов, Ченслер не ради собственной выгоды малость погрешил против истины, в отличие от ливонских сказочников.

К которым мы, увы, вынуждены вернуться. Потому что речь далее пойдет о тех самых «ужастиках» и о том, как они формировались. Следует обязательно рассмотреть несколько самых известных мифов - с детальным разбором таковых…

Вот, например, реальный исторический факт: разгром отрядом опричников под личным командованием Ивана Грозного Немецкой слободы, района московского «компактного проживания» иностранцев, немцев, главным образом. Давайте разберемся…

То ли в 1578-м, то ли в 1580-м посреди ночи в Немецкую слободу ворвался конный отряд «песьеглавцев» под командой «безумного тирана», прихватившего с собой обоих сыновей, Ивана и Федора, чтобы, подобно садисту-папаше, набирались опыта в самых разнузданных зверствах. И началась сущая вакханалия с леденящими кровь подробностями. Честных немецких девиц насиловали скопом, а потом, сатанински хохоча, убивали их на глазах царя. Сам Иван пронзал несчастных опозоренных фройляйн копьем и сбрасывал в реку - не обделяя подобным обращением и мужчин. Богатые купцы предлагали выкуп, чтобы остановить кровопролитие, но Иван отказался, а когда они стали обличать кровавого тирана вслух, Иван распорядился пытать несчастных. Их били кнутами, вырывали ногти, а потом, когда они начали молиться, отрезали и языки - и, перебив в конце концов, дотла сожгли изуродованные трупы, пронзая их добела раскаленными железными копьями. Младший царевич, Федор, не выдержал всех этих ужасов и, причитая в лучшем карамзинском стиле, ускакал из слободы, зато его брат Иван, гораздо более черствый, участвовал в пытках, казнях и изнасилованиях наравне с прочими…

Вам не страшно, читатель? Если страшно, успокойтесь. Ничего этого не было. А то, что было, происходило совсем не так…

Страшилку эту подробно расписал в своей книге померанский пастор Одерборн, который, что немаловажно, сам не был свидетелем погрома в Немецкой слободе. Зато у него были основания не любить Грозного - ранее Одерборн оказался в составе делегации протестантских духовных лиц, которые неведомо с какого перепугу явились к Грозному и стали его уговаривать совместно с протестантами выступить против католиков.

Встретили они такой прием, что едва нашли дверь, а потом в страшной спешке драпали к границе. На Руси католиков, как я уже упоминал, не особенно и любили - но еще более не терпели протестантов за их милые привычки разрушать церкви, крошить в щепу иконы, осквернять утварь для богослужения. Что русские считали совершенно недопустимым, пусть даже речь шла о «латынских» храмах - но, как я уже писал, увлекшиеся лютеране и православных церквей в Ливонии порушили немало. В общем, после всего этого попытка натравить Грозного на католиков была с их стороны форменным идиотством…

Погром в Немецкой слободе был вызван не очередной прихотью «кровавого безумца», а вполне здравыми, житейскими, понятными причинами, о которых подробно написали в том числе и независимые иностранные наблюдатели…

Но давайте по порядку. Немецкая слобода была устроена еще Василием III. «Иностранные специалисты» очень быстро ее превратили в рассадник самого натурального алкоголизма - о чем осталось немало западных свидетельств.

Адам Олеарий, дипломат из голштинского посольства, так излагает историю Немецкой слободы: «Эта часть построена Василием, отцом тирана, для иноземных солдат, литовцев и поляков, и немцев, и названа, по попойкам, «Налейками», от слова «Налей!» Это название появилось потому, что иноземцы более московитов занимались выпивками, и так как нельзя было надеяться, чтобы этот привычный и даже прирожденный (! - Л. Б.) порок можно было искоренить, то им дали полную свободу пить. Чтобы они, однако, дурным примером своим не заразили русских (эти последние также весьма склонны к пиршествам и выпивкам, но в течение целого года им разрешается напиваться лишь в немногие дни - в самые большие праздники), то пьяной братии пришлось жить в одиночестве за рекою».

Очаровательно, не правда ли? Иностранец, а не какой-нибудь «квасной патриот» свидетельствует, что русские пили мало, а вот западные люди отличались не то что привычкой, а врожденной тягой к неумеренному потреблению спиртного. Вообще-то Олеарий побывал в России позже, и середине XVII в., но он переписал сведения о Немецкой слободе из книги императорского дипломата Сигизмунда Герберштейна, который в России с посольствами бывал дважды, прекрасно знал русский, оставил подробнейшие воспоминания и сказок не сочинял…

Вынужден разочаровать тех, кто талдычит о якобы «врожденном» пьянстве русских, неумеренном, повсеместном и непрестанном. Такое началось только при Романовых, а до того Русь вела довольно трезвый образ жизни, безнадежно отставая в этом плане от «продвинутой» заграницы. Как верно пишет Олеарий, только пять-шесть раз в году, во время особенно больших праздников, русским позволялось употреблять спиртное сколько душе угодно и они, как легко догадаться, в эти дни отрывались на всю катушку, чего уж там. Нельзя исключать, что на окраинах (а то и в больших городах) потихонечку, за закрытыми ставнями русские люди ее, родимую, все же потребляли, но, повторяю, до конца XVI в. антиалкогольные строгости на Руси были такие, что знаменитая горбачевская кампания за «сухой закон» им в подметки не годится.

Иные кивают на свидетельство англичанина Флетчера, в самом деле неприглядное.

«В каждом большом городе устроен кабак или питейный дом, где продается водка (называемая здесь русским вином), мед, пиво и проч. С них царь получает оброк, простирающийся на значительную сумму… Там, кроме низких и бесчестных средств к увеличению казны, совершаются многие самые низкие преступления. Бедный работник и мастеровой часто проматывают все имущество жены и детей своих. Некоторые оставляют в кабаке двадцать, тридцать, сорок рублей и более, пьянствуя до тех пор, пока всего не истратят. И это делают они (по словам их) в честь господаря, или царя. Вы нередко увидите людей, которые пропили с себя все и ходят голые (их называют нагими). Пока они сидят в кабаке, никто и ни под каким предлогом не смеет вызвать их оттуда, потому что этим можно помешать приращению царского дохода».

Ну, что тут скажешь? Что ни слово - святая правда. Вот только это свидетельство Флетчера относится к гораздо более поздним временам, даже не Федора Иоанновича, а Годунова. При Грозном на всю Россию был единственный предназначенный для русских кабак - в Москве, но предназначался он не для всех желающих, а исключительно для опричников (этакая офицерская столовая, устроенная, надо полагать, для того, чтобы пили среди своих и не выболтали во хмелю посторонним государственных тайн…)

Кабаки «для всех» появились только при Годунове - а впоследствии, усмотрев прекрасную возможность пополнить казну, «христолюбивые» Романовы это дело поставили на широкую ногу. Вот тогда-то пьянство и стало повседневным, постоянным, всеобщим. Вот тогда-то и побрели из кабаков совершенно голые, пропившиеся в буквальном смысле слова до нитки гуляки, прикрывая срам ладошкой, если только хватало на это соображения. А тех, кто пытался увести пьянчугу из кабака, будь то его жена и дети, по призыву кабатчика немедленно хватали (ущерб, говорят государеву делу!) и отрубали руки-ноги. Так что споили Россию как раз Романовы, и опровергнуть этот суровый факт решительно невозможно…

Вернемся к Немецкой слободе. Французский капитан Жак Маржерет, несколько лет провоевавший в России (за кого он только не воевал в Смуту, непоседа!), оставил подробное описание Немецкой слободы и указал те причины, по которым она подверглась разгрому…

«Иван Васильевич… пожаловал взятым в плен ливонцам, последователям Лютера, две церкви в Москве и дозволил им открыто совершать обряды своей веры; позже, однако, за дерзость и тщеславие их приказали эти церкви разрушить, а ливонцев, невзирая ни на пол, ни на возраст, выгнать на улицу в зимнюю стужу и оставить их и чем мать родила. Ливонцы сами виноваты. Забыв минувшее несчастье, лишившись отечества и имущества, сделавшись рабами народа грубого и жестокого, под правлением царя самовластного, они, взамен смирения вследствие своих бедствий, проявляли гордость, держали себя так высокомерно, одевались с такой роскошью, что казались принцами и принцессами; женщины, отправляясь в церковь, одевались не иначе, как в бархат, атлас, камку; самая бедная женщина носила тафтяное платье, хотя бы ничего более и не имела. Главный доход они имели от права продавать хлебное вино, мед и другие напитки: при пом они получали прибыли не по 10 на 100, а по 100 на 100; это кажется невероятным, но тем не менее справедливо».

Вот где собака зарыта! Нищие пленники быстро разбогатели, поскольку получили от «тирана» смачную привилегию на изготовление и продажу спиртных напитков. Которые, следует уточнить, имели право продавать исключительно своим, то есть иностранным подданным. Однако, как это частенько случается, «водочным королям» показалось мало обычной прибыли - и они принялись из-под полы продавать хмельное и русским. Из Немецкой слободы в город хлынуло море разливанное горячительных напитков, и Немецкая слобода превратилась в некое подобие «цыганского квартала», которые в нынешней России имеются во многих городах и где любую дурь можно приобрести круглосуточно.

В конце концов высшее православное духовенство, не на шутку обеспокоенное распространением отравы и ширившимся среди москвичей пьянством, надавило на Грозного, требуя прекратить это безобразие Еще из Маржерета: «Ливонцы всегда оставались одинаковы: казалось, они были приведены в Россию только для того, чтобы выказывать свою гордость и кичливость, хотя не посмели бы сделать этого в собственном отечестве по строгости законов и правосудия». Да уж, тогдашняя Западная Европа гуманизмом не страдала: преступников там живыми в кипящем масле варили, кишки из живых вытягивали, кожу драли в прямом смысле, а в Англии еще и медленно раздавливали, неспешно наваливая на грудь распятого на полу приговоренного тяжеленные камни…

Одним словом, опричный рейд против Немецкой слободы был всего-навсего обычной полицейской операцией против торговцев дурью. Во всех странах мира подобные операции против наркопритонов проводятся без малейшего уважения к правам человека и сопровождаются пинками под ребра и вразумлением посредством автоматных прикладов…

Въедливый критик может уточнить, что капитан Маржерет появился в России только в 1601 г. и свидетелем событий не был. А либеральный гуманист возопит: «Но как же быть с пытками и прочими зверствами!?»

А не было никаких зверств, хорошие мои! Не было! По своей циничной творческой манере главное я приберег на потом. Извольте получить свидетельство доподлинного очевидца, наблюдавшего события как раз с немецкой стороны…

Некий немец Бох из города Любека приехал в Москву по делам, оставшимся историкам неизвестными. Остановился на жительство у соотечественника в Немецкой слободе. И, что называется, попал под раздачу…

Так вот, именно этот Бох оставил полное описание происшедшего, ничуть не походившее на «ужастики» Одерборна. Да, опричниками командовал сам Грозный. Да, при нем находились и оба царевича. Да, дома разграбили, а их обитателей голыми выгнали на улицу. Да, несмотря на приказ только грабить, а не бить, опричники хлестали плетьми направо и налево. Но это - всё! Не было ни единого изнасилования, ни единого убийства, ни единой пытки. Что, согласитесь, решительным образом меняет картину. Да, имели место и конфискация имущества, и побои - но, напоминаю, речь шла вовсе не о безвинных мирных жителях, чистых перед законом, а о нелегальных торговцах спиртным, нарушивших писаные законы.

Бох прямо пишет, что именно митрополит московский, встревоженный массовым пьянством русских, настоял, чтобы Грозный «зачистил» слободу. У Боха, кстати, не было ни малейших причин после всего происшедшего любить русских - он получил сполна свою долю зуботычин и плетей. Однако человек, судя по всему, был честный: не стал, в отличие от Одерборна, сочинять страшные сказки, а изложил все так, как оно обстояло в действительности…

Вот только его небольшое сочинение вышло в свет на латыни и крохотным тиражом, а Одерборн свой опус сочинил по-немецки и распространял широко… Спонсорами его книги, кстати, стали поляки, которым подобные пропагандистские изыски пришлись как нельзя более по душе.

Даже у серьезных историков можно встретить упоминания о разнузданном сексуальном терроре, сопровождавшем «зверства безумного тирана»: женщин и девушек в городах и деревнях раздевали догола и, невзирая на лютый мороз, выстраивали вдоль дорог, по которым ехал царь с опричниками. Особо невезучих царь с опричниками долго и увлеченно насиловали, а потом, утонченного зверства ради, вешали в их собственных домах, то на воротах, то даже над обеденными столами, и настрого запрещали родным неделями снимать трупы, так что бедным мужьям и отцам приходилось жить и обедать в комнате, где под потолком висел разлагающийся труп…

Так вот, единственный источник, откуда черпались все эти ужасы, - опять-таки сочинение Одерборна, о чем порой забывают современные володихины…

Кстати, ливонцев из Немецкой слободы не по тюрьмам распихали, а, проучив как следует, выделили им другое место для жительства, где разрешили построить не только дома, но и лютеранскую церковь. Вот только их поселили уже на значительном отдалении от Москвы, чтобы впредь не имели возможности торговать сивухой…

Особый разговор - о личной жизни грозного царя. Вокруг нее опять-таки наворочено столько выдумок и самых безответственных фантазий, что мимо этой темы никак нельзя пройти и следует попытаться внести ясность. Боже упаси, я не претендую на то, чтобы «закрыть тему», но и этот вопрос нужно подробно изучить, чтобы отшелушить самые фантазийные выдумки, чтобы меньше по страницам популярной литературы гуляло перлов вроде попавшегося мне недавно. Там, говоря о «безудержном разврате» Грозного, автор мимоходом употребляет восхитительный оборот: «Костомаров и Соловьев свидетельствуют».

Костомаров и Соловьев - историки девятнадцатого века, а значит, никак не могут «свидетельствовать» о событиях, происходивших за триста лет до них (при том, что оба вроде бы не замечены в спиритических сеансах с вызыванием духа Иоанна Грозного). Свидетельствовать могут только участники и наблюдатели событий - а вот как раз с ними-то дело обстоит печально. Свидетелей и участников можно по пальцам пересчитать - зато несть числа переписчикам (а то и сочинителям) самых дурацких слухов и сплетен, имя которым - легион…

Вообще-то личная жизнь Грозного, какой бы она ни была, не должна иметь никакого отношения к изучению его деятельности. Поскольку, о ком бы ни шла речь, неприглядные детали в жизни того или иного заметного человека (пьянство, бабы на стороне, незаконные дети, казнокрадство и прочие прегрешения) к серьезному историческому анализу никаким боком не подходят и должны кормить лишь желтую прессу. Классический пример - история (кажется, невымышленная) со Сталиным, которому высокоморальные доброхоты донесли, что блестящий маршал Рокоссовский, вот ужас, спит иногда не в одиночестве, а в компании симпатичных особ женского пола. И вопросили: «Что делать будем?»

Сталин пыхнул трубочкой, подумал и сказал:

– Что делать будем? Что делать… Завидовать будем!

Прежде чем перейти к реальным и мифическим женам Грозного, следует обязательно сказать, что царь, и в этом нет никаких сомнений, всю сознательную жизнь избегал связывать себя браком с женщинами, имевшими отношение к родовитому боярству. Это просматривается настолько четко, что в доказательствах не нуждается.

Проще всего дело обстоит с Анастасией Романовной Захарьиной-Юрьевой - с ней не связано никаких разночтений, мифов и загадок, за исключением ее смерти: ведь почему-то сам Грозный считал, что ее отравили.

Второй женой царя в 1561 г. стала крещеная кабардинская княжна Мария (Кученей), дочь князя Темрюка. Вот как раз ей крупно не повезло: давным-давно стали кружить россказни, что она была невероятно жестокой и до предела развращенной. Порой приходится читать сущие романы, делающие честь мужским журналам, эротоманские повествования про то, как Мария, оказывается, старательно поставляла мужу всевозможных девиц легкого поведения, а сама в то время, пока ее муж развлекался с доступными красотками, соответственно, блудила с молодыми придворными красавцами. За что разъяренный Грозный ее в конце концов и отравил… «Плейбой» отдыхает.

На самом деле даже иностранные фантазеры ничего подобного не сочиняли. «Свидетельства» о распутстве Марии Темрюковны, о якобы царящей во дворце сексуальной распущенности, даже о жестокости характера кабардинки все до единого, если докапываться до корней, основаны на неизвестно кем пущенных слухах и неведомо кем сочиненных сплетнях…

Впрочем, смерть Марии нельзя назвать случившейся при стопроцентно ясных обстоятельствах. Она ездила с царем в Вологду и там заболела. Грозный вынужден был уехать, оставив больную жену на попечение одного из князей Вяземских, - как раз дошли известия о том самом «новгородском заговоре». Вскоре после прибытия в Александровскую слободу Мария умерла. Крайне соблазнительно было бы заявить, что ее отравили бояре, ненавидевшие «чужачку» Марию не менее, чем Анастасию, - но придется воздержаться, поскольку нет ничего, что могло бы сойти за доказательства. Боярскую ненависть к делу не подошьешь…

Хотя сам Грозный и здесь видел преступление - но точных сведений о том, что заставило его так думать, не оставил.

Мария умерла в 1568 г., и вскоре Грозный, как и двадцать лет назад, устроил «всероссийские смотрины», на которые собрал красавиц со всего царства-государства. На сей раз в конкурсе участвовали уже не одни только девицы из благородного сословия - Грозный выбрал себе в жены дочку обычного новгородского купца Марфу Васильевну Собакину.

(По логике событий именно она появляется в гайдаевском фильме, молоденькая робкая красавица: «Марфа Васильевна я…»).

Юной Марфе не повезло больше всех: буквально через неделю после венчания (или через две, это не существенно) она умерла, что, безусловно, загадочно. Попадаются утверждения, что Марфа Васильевна уже выходила за царя, будучи опасно больной, но верится в это плохо: царский брак был событием огромного государственного значения, царице выпадала важнейшая функция - стать матерью наследника, - а потому, никаких сомнений, девушку, проявившую малейшие признаки нездоровья, моментально бы «сняли с конкурса». В следующем столетии на царских смотринах одну из кандидаток, уже, по сути, «утвержденную» царем, все же исключили из списка, как раз за то, что она при всем народе упала в обморок (позже оказалось, что интриганы-завистники из числа папаш-конкурентов подкупили служанок и те зачесали девушке волосы в узел так туго, что она от боли и потеряла сознание - но поздно было что-либо менять…).

Сам Грозный практически моментально заявил во всеуслышание, что Марфу отравили. Если чуть раньше, после смерти Марии Темрюковны, репрессий не последовало, то теперь очень быстро начались казни бояр, в числе которых почему-то оказался и брат покойной Марии князь Михаил Черкасский… Так что история, безусловно, темная. Особенно если учесть последующие события.

В 1930 г. был снесен Вознесенский девичий монастырь, где хоронили русских цариц, а их могилы принялись изучать археологи. И тут обнаружилось удивительное: Марфа Васильевна лежала в гробу «как живая», разве что бледная, совершенно не тронутая разложением, хотя прошло ни много ни мало триста шестьдесят лет. По некоторым данным, подобное может происходить в результате попадания в организм большого количества мышьяковидных препаратов… Одним словом, никак нельзя исключать, что кто-то, недовольный привычкой царя жениться на «рабах», предпринял потихоньку свои меры…

Дальше как раз и начинается туман. Грозный обратился к высшему духовенству за разрешением на новый брак (в те времена жениться разрешалось только трижды). Чтобы дело прошло легче, Грозный уверял, будто «не успел» осуществить свои супружеские права и Марфа так и умерла девственницей, что делает третий брак, с точки зрения царя, как бы и «небывшим». Разумеется, есть сильные подозрения, что Грозный лукавил насчет «небывшего» брака…

В 1572 г. Грозный ведет к алтарю некую Анну Колтовскую, в отношении которой историки до сих пор не пришли к согласному мнению: то ли она была дочерью кого-то из придворных, то ли происходила из столь уж худородной семьи, что ее родителей после свадьбы дочери даже ко двору приглашать не стали (хотя купцы, родные Собакиной, ко двору попали и чинами были жалованы). Более того, подвергается сомнению даже сам факт церковного венчания Грозного с Колтовской. Как бы там ни было, М. В. Ломоносов (а он был гораздо ближе к тем временам, чем историки последующего, девятнадцатого столетия) в числе официальных жен Грозного Колтовскую все же упоминает.

Колтовская вроде бы была пострижена в монахини - то ли через год, то ли через три после венчания (если только оно было). И вот тут-то начинается форменное баснословие…

Якобы царь приближает к своей опочивальне неких Василису Мелентьеву и Анну Васильчикову. По одной версии, друг с другом они не «состыковались». По второй, соперничали друг с другом за царскую любовь. По третьей, никакой Василисы Мелентьевой не существовало вообще, а летописную запись о ней подделал Сулакадзев, мастер на такие штуки.

Совершеннейший мрак! Вроде бы Суздальская летопись говорит, что в суздальском Покровском женском монастыре похоронена «супруга царя Ивана Васильевича Анна» - но это, тут же восклицают оппоненты, может касаться как раз Анны Колтовской, благо имена одинаковые. Им возражают: Анна Колтовская похоронена в Тихвинском монастыре-Летописи - источник, мягко говоря, своеобразный. Даже если не подвергать сомнению их подлинность и признавать, что их создатели следовали за реальностью.

Как прикажете поступить со следующим казусом: источник под названием «Мазуринский летописец» сообщает, что специально созванный Собор дал царю разрешение на четвертый брак с «царицей Анной» (речь тут может идти исключительно о Колтовской). Однако два года спустя была написана «Новгородская вторая летопись», где сказано, что царь только что женился третьим браком на Марфе Васильевне Собакиной. Четвертый брак, согласитесь, никак не может предшествовать третьему. Обе летописи, безусловно, подлинные. Вот такая неразбериха царит в описаниях Иоанновых браков…

Ну а что же фантазеры? Они внесли свой вклад, можете не сомневаться! Джером Горсей поведал землякам, что «тиран», оказывается, развелся с женой-черкешенкой, заточил ее в монастырь, после чего «выбрал себе в жены из многих своих подданных Наталью, дочь князя Федора Булгакова, славного воеводы, пользовавшегося большим доверием и опытного на войне. Но вскоре этот вельможа был обезглавлен, а дочь его через год пострижена в монахини».

Никто, кроме Горсея, ни о какой «Наталье Булгаковой» не упоминает, да и существование «князя Федора Булгакова» вроде бы под большим вопросом. Но Горсей, похоже, послужил первопроходцем в сомнительном мероприятии по фабрикации вовсе уж мифических «жен Грозного». Его последователи таковых наплодили несметное количество: Авдотья Романовна, Анна Романовна, Марья Романовна, Марфа Романовна (дались им эти Романовны!), а также Амельфа Тимофеевна и Фетьма Тимофеевна. Все до одной - персоны вымышленные.

Наиболее добросовестные мемуаристы (например, И. Масса), не желавшие плодить фантазий и сами в них путавшиеся, писали обтекаемо: «Жен у царя было много».

Другие… Другие, не унимаясь, выдумали то ли жену, то ли любовницу Грозного Марию Долгорукую - и сочинили сцену, опять-таки достойную Голливуда.

Якобы Грозный после первой ночи с новой пассией, обнаружив, что досталась она ему уже не девственницей, рассвирепел несказанно. Велел связать несчастную, положил ее в повозку, хлестнул лошадей, и «бедная Маша» утонула в реке. Некоторые, правда, уточняют - не в реке, а в озере. А Горсей, без которого и тут не обошлось, присочинил еще более жуткие подробности: оказывается, утопили бедняжку Марию в том самом озере в Александровской слободе, куда обычно Грозный и велел сваливать замученных жертв - а потом вместе с опричниками лакомился жирной рыбкой, отъевшейся мертвечиной. Бумага, она, знаете ли, все стерпит.

Разумеется, никакой Марии Долгорукой, как и ее ужасной кончины, в реальности не существовало. Это не более чем ходячая легенда, в разных вариантах которой, кроме «Марии Долгорукой», фигурирует еще с полдюжины разных имен…

В 1580 г. Грозный вступил в несомненный законный брак с Марией Федоровной Нагой (Нагих). Она его пережила (и именно она стала матерью загадочно погибшего в Угличе царевича Дмитрия).

Таким образом, получается, что жен у Грозного было юридически пять (Анастасия, Мария Темрюковна, Марфа, Анна Колтовская и Мария Нагая), а фактически четыре. Так что и в этом случае Мария Нагая выглядит все же незаконной, так что ее потомство не вправе претендовать на престол…

Но тут-то и кроется очередная загадка. Борис Годунов, из «правителя» России ставший русским царем, как раз и имел все основания к тому, чтобы представить Марию Нагую и ее сына совершенно незаконными, неправильными. А значит, уже с его подачи с документами могли и поработать надежные люди, добавив Грозному лишних жен, дабы Мария и Дмитрий предстали персонами, никаких прав на престол не имеющими…

Ну нет полной ясности, хоть ты тресни! Есть летописи, почти все сочиненные гораздо позже событий, есть заинтересованные лица, вполне способные летописи подправить, есть сказочники, по тем или иным причинам разводившие турусы на колесах… А истина, полное впечатление, безнадежно затерялась в минувших веках.

Грозный, без сомнения, женщин вниманием не обходил. Но вторая половина его жизни отображена настолько туманно, что руки опускаются в попытках отделить правду от сказок. Куда уж дальше, если даже Валишевский, немало потрудившийся для разрушения многих идиотских мифов о Грозном, однажды написал следующее: «Вполне возможно, что даже опричники служили для удовлетворения таких наклонностей и вкусов его страстной и неумеренной природы, которых по-видимому, не могли ослабить в нем ни старость, ни болезни. Возможно, что этот привычный разврат принимал иногда самые отвратительные и жестокие формы» (курсив мой. - А. Б.). Уж если такое писал один из самых объективных биографов Грозного, чего можно было ожидать от тех, кто слепо мифам следует, предпочитая их реальности?

Теперь - о знаменитом убийстве Иваном Грозным своего сына Ивана, о котором опять-таки «все знают» (благо «каноническая версия» поддержана известнейшей картиной Репина…)

Согласно канонической версии, дело выглядело так. Иван Грозный, от нечего делать болтаясь как-то по дворцу, зашел без стука в покои супруги царевича и увидел, что она лежит из-за жары в одной только тонкой сорочке, что по нормам того времени было недозволенным нарушением приличий. Разъяренный ревнитель морали принялся колотить беременную невестку посохом, а прибежавшего на шум и пытавшегося защитить жену царевича Ивана шарахнул в висок острым концом посоха, отчего Иван и скончался (что и изображено на полотне Репина). Очередное зверство безумного садиста, одним словом…

Знатоки русской истории и русских обычаев давно уже косились на эту историю крайне неодобрительно. Дело, надобно вам сказать, происходило в ноябре - не самое подходящее время для того, чтобы расхаживать в одной сорочке (а тогдашние здания отапливались не настолько хорошо, чтобы в них стояла курортная температура). Мало того: более-менее знатная или зажиточная женщина (не говоря уж о супруге царевича и наследника трона) обычно обитала в «тереме», женской половине, которая всегда запиралась на ключ, а ключ лежал у мужа в кармане. Кремлевский дворец русских царей ничуть не походил на коммунальную квартиру, и даже самодержец всероссийский не смог бы ненароком забрести на женскую половину. Где к тому же имелась уйма служанок, которые не допустили бы к полуодетой хозяйке никого постороннего…

В общем, эту «кухонно-коммунальную» версию запустил в свое время итальянец Поссевин, мягко выражаясь, отнюдь не благожелатель Грозного. А «смертельный удар жезлом» живописал не к кто иной, как Горсей, что данное «свидетельство» несколько обесценивает.

Сентиментальный Карамзин историю с «растелешенной» супругой наследника обходит молчанием, зато живописует, как «тиран» уже не в приватной обстановке, а при свидетелях безжалостно убил сына посохом. За что? А якобы за его просьбу послать его с войском отвоевывать у неприятеля Псков. Услышав такую просьбу, царь, по Карамзину, решил, что царевич хочет свергнуть его с престола - и рассвирепел…

В некоторых версиях фигурирует не удар жезлом, а пощечина, после которой царевич (нервный, надо полагать, как гимназистка) расстроился настолько, что умер от обиды…

Царевича, к слову, разные сказители и изображают по-разному, в зависимости от своих целей. То твердят, что он не уступал отцу в тиранстве и разврате, что они с отцом якобы даже менялись любовницами (но поскольку последнее обстоятельство появилось в книге Одерборна, веры ему мало). Другие, наоборот, уверяют, что царевич был этаким благороднейшим и гуманнейшим оранжерейным цветочком - потому и вызвал гнев сурового отца, садиста и деспота…

Был ли удар посохом вообще? Достоверно это утверждать невозможно. Дошедшие до нас русские летописи о «роковом ударе» молчат. Разве что во Втором архивном списке Псковской летописи упоминается, что царь сына «поколол» посохом после ссоры из-за Пскова - но предваряется это многозначительным оборотом: «Говорят некоторые, якобы…» Однако по той же летописи, смерть царевича последовала лишь два месяца спустя после ссоры, и летописец никак не связывает одно и другое…

Помянутый Мазуринский летописец - единственный русский источник, который как раз связывает ссору и смерть, - но и там, во-первых, употребляется оборот «по слухам», а во-вторых, Мазуринский летописец проникнут явно антимосковскими настроениями, что тоже следует учитывать…

И. Масса, автор, не склонный следовать дешевым сенсациям и сплетням, написал интересную фразу: «Иван умертвил или потерял своего сына». Столь уклончивый оборот свидетельствует, что кружили разные версии, и осмотрительный голландец не торопился выбирать какую-то одну…

Жак Маржерет, в русских делах осведомленный, тоже пишет осторожно: да, «ходит слух», что старшего сына царь убил собственной рукой, но «умер он не от этого». По Маржерету, удар если и был, то не опасный для здоровья, а скончался царевич во время поездки на богомолье (причем вовсе не следует, что туда он отправился, будучи серьезно раненым).

И наконец, при исследовании в наше время останков царевича Ивана в них тоже обнаружено аномальное количество ртути. Либо вновь без всяких документальных оснований твердить, что «царевича лечили от сифилиса», либо…

Нет полной ясности даже в вопросе о количестве жен царевича. По одной версии, беременная супруга, из-за которой якобы и разгорелся сыр-бор, была у него третьей. По другой - второй (причем о ее беременности не упоминается). Ломоносов называет только двух жен царевича - и пишет, что обе еще при жизни царевича пострижены в монахини. Тогда откуда взялась третья, беременная Наталья Шереметева? Неразбериха совершеннейшая…

Лично меня настораживает другой аспект этой загадки. Практически все иностранцы (которые уж никак не могли сговориться) пишут о некоем конфликте меж отцом и сыном. О серьезном конфликте, а не ссоре из-за полуодетой жены, более подходящей для коммунальной квартиры. Практически все о нем да упоминают: и «фантазеры», и люди более серьезные. Правда, причины приводят разные, но тенденция налицо: между отцом и сыном случился некий крайне серьезный конфликт…

Я не вывожу из этого обстоятельства никаких версий - исключительно потому, что разобраться в происшедшем вообще невозможно. Меня просто настораживает такой поворот дела: серьезный конфликт, за которым последовала смерть царевича. Никаких версий, никаких намеков: я что-то такое чую, а доказать и обосновать не берусь. Очень похоже, что мы далеко не все знаем о той давней истории и никогда уже не узнаем правды.

Если вернуться к знаменитой картине Репина, то и с ней связано немало интересного. Сам Илья Ефимович вспоминал: «Я работал завороженный. Мне минутами становилось страшно. Я отворачивался от этой картины, прятал ее. Но что-то гнало меня к этой картине, и я опять работал над ней».

Для умирающего царевича позировал писатель В. М. Гаршин - который впоследствии сошел с ума и покончил с собой. Для Грозного - живописец Г. Г. Мясоедов (сейчас я пытаюсь проследить его судьбу и обстоятельства кончины - есть у меня смутные подозрения…)

Лев Толстой (еще один либерал!) Репина хвалил: «Молодец Репин, именно молодец. Тут что-то бодрое, сильное, смелое и попавшее в цель. Хорошо, очень хорошо. Забирайте глубже и глубже».

Но совершенно другого мнения был один из выдающихся русских интеллектуалов (не пугать с интеллигенцией!), глава Святейшего Синода Победоносцев. Он сообщал Александру III: «Сегодня я видел эту картину и не мог смотреть на нее без отвращения. Удивительное ныне художество: без малейших идеалов, только с чувством голого реализма и с тенденцией критики и обличения». Император, к либералам относившийся без малейшей симпатии, а интеллигенцию заслуженно припечатавший «гнилой», меры принял: картина Репина была запрещена для публичного показа. Когда ее вновь выставили при Николае II, некий молодой человек изрезал ее ножом. Его поторопились объявить сумасшедшим, не вдаваясь в подробности, так и сегодня пишут. Но если учесть, что этот молодой человек, Абрам Балашов, был старообрядцем и по профессии иконописцем, то, очень возможно, дело тут вовсе не в нарушениях психики, а, наоборот, в здоровой реакции на очередную либеральную выходку… Кстати, у Репина вскоре после завершения работы над картиной необъяснимо стала сохнуть правая рука. Причину врачи так и не определили…

Ну а если вернуться во времена Ивана Грозного, то там, без преувеличения, загадка на загадке. Чего ни коснись. Возьмем, скажем, первопечатника Ивана Федорова, который при Грозном «изладил» первые на Руси печатные книги, но после того как науськанная духовными лицами толпа сожгла его мастерскую, бежал из Москвы…

Стоп, стоп! Это опять-таки одна из версий. Что именно произошло тогда, мы не знаем. Сам Федоров выражался уклончиво: мол, нашлись на Москве люди, которые «зависти ради многие ереси умышляли, желая благое в зло превратить и Божие дело вконец погубить», почему и пришлось Федорову «от земли и отечества и от рода нашего быть угнанными и переселиться в иные, незнакомые страны».

Есть очень похожее на правду предположение, что «духовные», выражаясь современным языком, просто-напросто «мочили конкурента». В те времена очень неплохие деньги зарабатывали переписчики книг, в первую очередь церковных - а книгопечатание, как легко догадаться, очень скоро пустило бы их по миру. Вот и оказалась печатня Федорова разоренной.

Упоминание Федорова насчет «иных, незнакомых» стран - очередная загадка. Переселился он в Польшу - а Польша для него никак не могла быть «незнакомой» страной, поскольку именно там он учился в краковском Ягеллонском университете, каковой и окончил успешно со степенью бакалавра…

Как он там оказался? Тайна. Место рождения Федорова неизвестно. Происхождение - тоже. Да он, собственно говоря, никакой и не «Федоров». На одной из его книг, изданном уже в польском Львове «Апостоле», печатник именуется несколько иначе: «Иван Федорович друкарь москвитин». Москвитин - это, похоже, фамилия… или просто тогдашний аналог слова «москвич»?

А приведенный в «Апостоле» «издательский знак» Ивана Федорова, как его именуют в отечественной литературе, - натуральнейший герб. Загадка на загадке…

И коли уж речь зашла о духовных лицах, думается мне, следует упомянуть еще один миф, связанный с Грозным, - о злодейском убийстве митрополита Филиппа, якобы совершенном по приказу «безумного тирана» лично Малютой Скуратовым. В девятнадцатом веке эта история, как и многие другие вымышленные злодеяния Грозного, была соответствующим образом проиллюстрирована (мне, право, лень было уточнять, кем). Картина в лучших традициях соцреализма (о котором тогда и не слыхивали) рисует последние минуты трагедии: митрополит, чуя смертный час, вдохновенно молится, а в приоткрытую дверь с гнусной улыбкой на обезьяньей роже уже заглядывает злодей Малюта…

На самом деле и это, полное впечатление, вздор. Хотя бы потому, что гуляли две версии мученической кончины Филиппа: по первой, его задушил Малюта, по другой - замучил на горящих углях сам Грозный. Это доказывает, что мы имеем дело со сплетней, слухом, выдумкой. Если имеются две «достоверных» версии, ничуть друг на друга не похожие, значит, нет ни одной.

А «свидетельствуют» об умучении митрополита то ли Малютой, то ли Грозным наши старые знакомцы Таубе и Крузе, чье «свидетельство» обрадованно подхватил князь Курбский (ну как же без «ковельского затворника»?) и принялся распространять по белу свету. Свидетели, прямо скажем, сомнительные…

«Житие святого Филиппа», на которое порой ссылаются как на исторический источник (там тоже поддерживается версия об «умучении»), сочинено, как признают многие историки (достаточно назвать Скрынникова и Яхонтова), через несколько десятилетий после описываемых событий, уж безусловно не очевидцами, более того, оно известно в разных вариантах. Один многозначительный пример: Грозный, якобы, рассвирепев на обличавшего опричнину митрополита, послал ему отрубленную голову его родного брата, окольничего Михаила Колычева. Однако вот незадача: окольничий умер через три года после описываемых событий (хотя вполне может оказаться, что тиран Грозный и его, как других, убивал дважды, а то и трижды).

В действительности, очень похоже, митрополит вовсе не был «обличителем опричнины», и Малюта его, соответственно, не убивал (и Грозный тоже). Митрополита объединенными усилиями низложили, а потом отправили в заключение (где он и в самом деле умер при непроясненных обстоятельствах) его, так сказать, коллеги по цеху, высшие церковные иерархи, известные, в общем поименно: митрополит новгородский Пимен, епископы Пафнутий Суздальский и Филофей Рязанский, а также многочисленные сподвижники калибром помельче. Грубо говоря, случилась очередная внутрицерковная разборка - а через много лет, воспользовавшись удачным моментом, свалили и этот грех на «душегуба» Грозного, который к тому времени протестовать уже не мог…

Вполне возможно, что таким образом духовная власть сводила счеты с властью светской за прошлые обиды: в свое время исключительно по боярскому «хотению» согнали с места митрополитов Иоасафа и Даниила…

Церковь тогдашняя, повторю еще раз, была в определенном смысле рядовым крупным феодалом - со всеми вытекающими отсюда последствиями. То она активнейшим образом участвовала в сугубо светских политических интригах, то, разделившись на враждующие группировки, хлесталась уже друг с другом. Вполне естественно, что порой некоторые высокопоставленные люди в церковном облачении претерпевали массу неудобств - но не в качестве «страдальцев за веру», а исключительно как крупные политические интриганы, сделавшие неверный ход в большой игре… (Обо всех интригах, внутренних распрях, ересях, коммерческих делах можно написать толстенную книгу, но этого как раз я делать не собираюсь - не стоит в наше непростое время, когда и без того не продохнуть от сатанизма и атак как на христианство, так и на ислам, подбрасывать полешки в огонь…)

Кстати, новгородские церковные иерархи в свое время, если можно так выразиться, идеологически окормляли тамошних сепаратистов. Еще в начале XV в. они организовали целую серию «чудес» и «видений», которые были направлены на прославление «древней и самобытной новгородской особости». При Иване III даже пытались отделить новгородскую церковь от общерусской: как ни в чем не бывало отправили гонцов к «латинцу» королю Казимиру, прося, чтобы именно он назначил им митрополита из находившейся под юрисдикцией польской короны западнорусской православной епархии. В новгородских церквах то икона Богородицы «роняла слезы», то кровь выступала на гробах прежних новгородских митрополитов - а потом появлялись духовные лица и сноровисто толковали эти чудеса и знамения в том смысле, что слушать надо не Москву, а Казимира.

Но вышло так, что противник этой идеи сыскался на самом верху - новгородский архиепископ Феофил с Москвой рвать не захотел и «под латинца» не перешел. В бою на реке Шелони личный полк архиепископа воевать против московской рати отказался. Потом Феофил, правда, ввязался в московские интриги, за что Иваном III был смещен и отправлен в монастырь.

Ничего уникального - то же самое наблюдалось во всех европейских странах. Католические иерархи частенько лезли в большую политику, за что порой получали серьезные неприятности. Не за веру страдали от «тиранов» иные князья церкви, что католические, что православные, а мешались в дела, которыми им по сану и увлекаться бы не следовало.

Однако из книги в книгу кочует история про то, как благочестивый митрополит Филипп взялся обличать в голос ужасы опричнины, за что «безумный тиран» Грозный с ним и разделался…

Давайте сменим тему. В книге о Грозном никак нельзя обойти молчанием столь загадочную и увлекательную историю, как поиски знаменитой библиотеки Ивана Грозного, якобы таившей в себе невероятные книжные редкости. Ищут эту библиотеку уже около ста лет, время от времени средства массовой информации о ней вновь вспоминают, когда нет под рукой иных звонких сенсаций…

Но возникает вопрос: можно ли найти то, чего никогда и не существовало?

Глава двенадцатая

МИРАЖИ И ФАНАТИКИ

Главная ошибка тех, кто рассчитывает отыскать все же пресловутую «библиотеку Ивана Грозного», в том, что они, собственно говоря, ищут не библиотеку, то есть энное количество книг, собранных вместе, а некое собрание уникумов, которое якобы у Грозного имелось…

Но давайте по порядку. Кто первым поднял волну, известно достоверно. В 1827 г. Николай I дал разрешение изучать в Московской патриаршей библиотеке древние рукописи российскому немцу из города Дерпта, профессору правоведения и заядлому библиофилу Клоссиусу. Получив высочайшее соизволение и даже некоторые денежные суммы, обстоятельный немец четыре года работал в книгохранилищах: не только в Москве и Петербурге, но и в Новгороде, Пскове и Киеве.

Он-то и обнаружил, что в некоторых старинных описях упоминаются сочинения античных авторов, которые во всем мире считаются утраченными. Интрига завязывалась…

Источник, из которого на Русь попали ценнейшие манускрипты, считался превосходно известным: в 1493 г. великий князь Иван III женился на Софье (Зое) Палеолог, дочери Фомы Палеолога, брата последнего византийского императора. Сам император погиб при штурме турками Константинополя, а Фома, занимавший пост правителя в одном из регионов, успел покинуть страну, мало того, увез с собой огромное количество древних книг, которые Софья потом и привезла в Москву.

Библиотека эта перешла к Василию III, о чем сообщал ученый монах Максим Грек. Ну а что же с ней стало потом?

Ответ Клоссиус обнаружил в старой «Ливонской хронике», написанной в XVI в. бывшим рижским бургомистром Ниенштедтом, после всех ливонских пертурбаций оставшимся не у дел…

Хроника гласит: после взятия Дерпта Иван Грозный переселил в Россию немало ливонцев. Среди них оказался и пастор Иоганн Веттерман, сумевший познакомиться с царем и произвести на него хорошее впечатление своей книжной ученостью. Как человеку понимающему, Грозный показал пастору свою «либерею», как тогда именовались библиотеки. Хранилась она в подвалах под Кремлем и состояла из латинских, древнегреческих и древнееврейских книг, полученных некогда в дар от константинопольского патриарха.

Потом Веттермана позвали к себе три весьма высокопоставленных деятеля: один из ближайших советников царя дьяк Щелкалов, казначей Фуников и печатник (это не типографщик, а хранитель большой государственной печати) Висковатый. И предложили, чтобы Веттерман еще с несколькими учеными немцами перевел для царя одну из книг.

Условия для работы предлагали хорошие - хоромы, еда и питье, жалованье, почет… Однако Веттерман и другие немцы отказались: испугались, что одной книгой дело не ограничится и Грозный, любитель книжной словесности, еще, чего доброго, заставит их перетолмачивать всю библиотеку и придется до конца жизни просидеть в Москве.

И потому немцы стали уверять, что люди они не такие уж образованные, как о том царю наболтали, языки знают исключительно со словарем, а потому не справятся. Царю лучше подыскать кого-нибудь поученее.

Самое смешное, что именно того же опасалась троица сановников: что царь заставит их до конца жизни приглядывать за переводчиками - а оно им надо? Вельможи отправились к царю и уверили его, что немцы в самом деле какие-то малограмотные, серьезное дело им поручать нельзя и проще всего отправить их восвояси, чтобы не вводили казну в лишние расходы. Царь их послушался.

(Тут в нашей истории появляется первая неувязка, одна из превеликого множества. В «Сказании» о Максиме Греке утверждалось, что библиотеку привезла Софья Палеолог, а в «Ливонской хронике» - что она получена от патриарха константинопольского. Веттерман уверял, что подвал с библиотекой впервые за последние сто лет отперли для него, - но тогда каким образом книги мог увидеть Максим Грек, почти современник Веттермана!

Клоссиус этими неувязками не особенно заморачивался. Напав на след, он шел по нему целеустремленно, как хорошая гончая. И вскоре наткнулся на сущую бомбу: так называемый список Дабелова. Немецкий юрист из Мекленбург-Шверинского герцогства барон Христофор Христиан фон Дабелов (фамилия недвусмысленно указывает на славянские корни, таких дворян в Германии было немало, известен даже фон Белов) был за несколько лет до Клоссиуса зван читать в Дерптском университете курс лекций по гражданскому праву. Барон-юрист писал большую книгу по истории Ливонского права, а потому письменно просил архивы прибалтийских городов присылать ему старинные документы. Архивисты пошли навстречу, посылая не только то, что касалось юриспруденции, но вообще все старинные рукописи, какие имелись…

Сокровище поступило из маленького городка Пярну. Два пожелтевших от времени листа, список книг, составленный неким безымянным немецким пастором, допущенным «русским царем» в библиотеку и даже переложившим две книги на русский.

Это была бомба! Пастор писал, что в царской библиотеке насчитывалось не менее восьмисот рукописей, которые он частью купил, частью получил в дар. Но главное, имена, имена и названия!

«Ливиевы истории, которые я должен был перевести. У всякого понимающего человека начинала кружиться голова: из ста сорока томов трудов древнеримского историка Тита Ливия сохранилось лишь тридцать пять. БЫТЬ МОЖЕТ, В БИБЛИОТЕКЕ Грозного сыщутся недостающие, хоть сколько-нибудь?!»

Цицеронова книга «Де република» и восемь книг «Историарум»…

Тут уже не голова кружилась, а дыханье в зобу спирало! От шеститомной цицероновой «Републики» остался только маленький кусочек, а восьмитомный «Историарум» до нашего времени не дошел вообще…

«Тацитовы истории»… Из двенадцатитомного труда римского историка Тацита сохранилось четыре с небольшим тома.

«Оратории и поэмы Кальвуса»… Означенный поэт был современником Цицерона, но от его работ не сохранилось ни строчки.

И еще несколько десятков названий, от которых Дабелов приходил в экстаз: что ни возьми, либо безвозвратно утрачено, либо сохранилось в качестве жалких фрагментов… Бомба!

Дабелов снял копию с этого списка и опубликовал статью. Однако бомба не рванула: иностранные ученые отчего-то дружно… как бы это поделикатнее… засомневались в подлинности списка. Разобиженный Дабелов оставил библиофильские изыскания и целиком сосредоточился на юриспруденции.

А через несколько лет к нему ворвался Клоссиус и вопреки хваленой немецкой невозмутимости насел, как крыловский медведь из басни на крестьянина: где оригинал списка? Оригинал где, доннерветтер? Событие мирового значения… бесценные книги… где оригинал?

Дабелов пожимал плечами: он, мол, давным-давно отправил оригинал назад в Пярну. Клоссиус рвал и метал: ну как так можно было - отослать назад бесценный документ? Но поправить уже ничего было нельзя. Клоссиус, как любой на его месте, помчался в Пярну, подгоняя кучера матом и подзатыльниками.

Однако старенький пярнский архивариус разводил руками: он не помнил, куда подевались эти самые старинные бумаги - и, кроме того, клялся, что никакого «списка» в глаза не видел, хотя знает все рукописи своего архива… Ну не видел такого списка, и все тут!

Клоссиус вернулся несолоно хлебавши. И принялся искать книжные сокровища по всем русским книгохранилищам, какие только существовали. Продолжалось это семь лет. Ни следа уникальных книг так и не обнаружилось, и Клоссиус с болью в сердце признал свое поражение. В статье, подводившей итоги напрасных поисков, он написал с горечью: «Если библиотека и была взята царем в слободу (Александровскую. - А. Б.), то она погибла во время смятений при Лжедмитрииях, или, может быть, при страшном пожаре Москвы в 1626 г.». И навсегда оставил надежду отыскать библиотеку, чем более не занимался. На несколько десятков лет воцарилась тишина, о «либерее» Грозного, содержавшей бесценные сокровища, начали забывать.

Вновь интерес к ней вспыхнул только в последнем десятилетии XIX в. В 1893 г. видный историк Н. П.Лихачев сделал доклад в Обществе любителей древней письменности. К Клоссиусу он не высказывал никаких претензий - не за что было, а вот в научной честности Дабелова сомневался. Точнее говоря, Дабелову он не верил ни на копейку, считая, что вся эта история выглядит крайне подозрительно: во-первых, настораживает, что некоторые сведения Дабелова удивительным образом совпадают с публикациями в зарубежной научной литературе - сначала за границей подробно изучили эту тему, а уж потом появилась статья Дабелова…

Во-вторых, странным выглядит поведение Дабелова, преспокойно отославшего бесценный документ назад в провинциальный архив, вместо того чтобы гордо предъявить научному миру. Элементарная добросовестность требовала «список пастора» показать серьезным историкам. И наконец, не странно ли, что архивариус из Пярну категорически отрицал, что в его учреждении вообще имелся такой документ?

В-третьих, настораживало, что Дабелов «забыл» имя пастора: оказалось, пастор был вовсе не безымянным, он подписал свои бумаги, вот только Дабелов его фамилию забыл, не записал по рассеянности… Лихачев писал прямо: «Самая забывчивость Дабелова относительно имени пастора с скептической точки зрения объясняется осторожностью человека, знакомого с тщательностью, с которой немцы разрабатывали свою историю: у немцев и пасторы XVI столетия могли оказаться на счету».

Словом, вывод следовал неутешительный: «список пастора» с перечислением уникальных книг, якобы сохранившихся в библиотеке Грозного, - измышленная Дабеловым подделка…

Другой видный историк того времени, С. А. Белокуров, известный тем, что в своих работах часто и много полемизировал с Лихачевым, на сей раз полностью соглашался со своим постоянным оппонентом. Он тоже считал «список пастора» подделкой Дабелова, более того, развивая тему, привел ряд новых аргументов в пользу именно такой точки зрения: из «записок пастора», строго говоря, вообще непонятно, о котором именно русском царе идет речь. Ни имен, ни подробностей. «Записка» составлена так неопределенно, что ее можно отнести и к шестнадцатому веку, и даже к восемнадцатому…

Правда, Белокуров проявил больше великодушия, чем Лихачев: он допускал, что Дабелов не был фальсификатором, а оказался введен в заблуждение «неизвестным лицом». Но главный вывод был тот же: «список пастора» фальшивка. Нет ни малейших доказательств, что в «либерее» Грозного имелись перечисляемые сокровища.

Белокуров обратился к прибалтийским ученым. Те предприняли обширные поиски с привлечением средств массовой информации - но никаких следов «записок пастора» не обнаружили. Мало того, в ходе поисков обнаружились еще более пикантные сведения: оказалось, что еще в 1776 г. библиотекарь русской Императорской Академии наук Бак-мейстер подвергал сомнению и подлинность рассказа пастора Веттермана…

А кроме того, обнаружилось, что и Клоссиус в свое время увлеченно дополнял известные ему сведения плодами собственной фантазии: хотя из «списка», как только что говорилось, невозможно понять, с каким именно царем имел дело «пастор», Клоссиус без всяких на то оснований решил, что это был Василий III… И корыстные мотивы у Клоссиуса имелись: «список Дабелова» он использовал, чтобы добиться от царя разрешения на осмотр русских книгохранилищ и написать капитальный труд, который должен прогреметь. Так что, если Клоссиус и сомневался в подлинности дабеловского документа, то сомнений вслух не высказывал…

После выступлений Белокурова и Забелина ученый мир, в общем, не пришел к единому мнению. Одни соглашались, что «записка пастора» - подделка, другие в ее подлинность верили. Одни считали, что библиотека Грозного - в которой не было никаких уникумов - сгорела во время многочисленных московских пожаров (вариант: уникумы были, но тоже сгорели), другие - что она (опять-таки без всяких уникумов) естественным образом оказалась разрозненной и книги «расползлись» по самым разным учреждениям, где большая их часть пребывает и поныне.

Немногочисленные сторонники гипотезы о библиотеке, и посейчас покоящейся в каком-то подземном тайнике, вспоминали о широко известной в свое время истории, когда по велению Петра I не один год искали загадочные кремлевские подземелья.

История такова. В 1724 г. некий Конон Осипов, бывший пономарь одной из московских церквей, подал обширное «доношение», в котором уверял, будто «есть в Москве под Кремлем-городом тайник, а в том тайнике есть две палаты, полны наставлены сундуками… а те палаты за великою укрепою: у тех палат двери железные, поперек цепи в кольца преогромные, замки вислые, превеликие, печати на проволоке свинцовые, а у тех палат по одному окошку, и в них решетки без затворов… а ныне тот тайник завален землею, за неведением».

Эти сведения якобы по дружбе Осипову поведал некий дьяк Макарьев, которого еще царевна Софья в свое время посылала исследовать кремлевские подземелья. Дьяк вроде бы отыскал подземный ход, дошел по нему до помянутых «палат», заглядывал через решетку и видел сундуки, которыми комнаты уставлены были до потолка. Однако Софья, которой дьяк доложил о результатах поисков, отчего-то совершенно не заинтересовалась тайником и приказала в те подземелья больше не ходить.

Прошением заинтересовался сам Петр и быстро отдал приказ: искать! Московскому губернатору был отправлен на этот счет сенатский указ, подписанный людьми не последними - князьями Репниным и Юсуповым, графами Апраксиным и Толстым.

Получив столь грозную бумагу, московские власти без промедления взялись за дело. По сохранившимся документам, на земляные работы в Кремле было истрачено пятьдесят один рубль шесть копеек - по тем временам сумма солидная. Однако продолжавшиеся долго раскопки ни к чему не привели. Вроде бы и наткнулись на вход в некое подземелье, но продвинуться по нему не смогли (Забелин предполагал, что тогда наткнулись не на ведущий в «тайник» подземный ход, а на остатки потайного колодца для добывания воды из Неглинки, построенного еще при Иване III, - подобные потайные колодцы в крепостях и замках издавна устраивали во всем мире).

Потом умер Петр, а его наследники тайником уже не интересовались. Однако неугомонный пономарь уже в 1734 г. подал на высочайшее имя новое прошение: в нем он повторял прежнюю историю о дьяке и тайнике, но ни словечком не упоминал, что десять лет назад поиски уже проводились, но безуспешно.

В чем был интерес Осипова, понять нетрудно: пока шли поиски, он в качестве главного эксперта получал неплохое содержание - а поскольку жил бедно, то собрался на сей раз какое-то время прокормиться уже за счет государыни Анны Иоанновны.

Самое интересное, что точного места пономарь не указывал, а называл целых четыре: у Тайницких ворот; у Константиновской пороховой палаты; под лестницей церкви Иоанна Спасителя; поперек дороги от Ямской конторы до Коллегии иностранных дел.

Тем не менее и в этот раз Сенат распорядился начать поиски. Для надежности копать взялись не в четырех указанных местах, а в пяти. Однако, хотя старательно рылись две недели, ничего не нашли: «И той работы было не мало, но токмо поклажи никакой не отыскал».

Работы прекратили, справедливо сомневаясь в их пользе. К тому времени кто-то добросовестный поинтересовался Осиповым и быстро обнаружил, что пономарь, во-первых, злостный неплательщик налогов, а во-вторых, что гораздо существеннее, он, сукин кот, скрыл, что десять лет назад уже обращался в Сенат, что тогда же велись безрезультатные поиски, стоившие казне немалых денег.

Осипова постановлено было подвергнуть наказанию - какому именно, не указывается, но, скорее всего, зная нравы того времени, можно утверждать, что пономарь был дран плетьми… На том история и закончилась - для восемнадцатого века.

В конце девятнадцатого, после шумной дискуссии о дабеловском списке и библиотеке Грозного, директор Исторического музея князь Щербатов предпринял попытку пройти по следам жуликоватого пономаря Осипова. Очень уж заманчивым выглядело описание тайника. Что бы ни было в загадочных сундуках - царская библиотека, архивы или драгоценности, - при удаче был шанс найти что-то серьезное: ради пустяка никто бы такой тайник под Кремлем не заводил…

Щербатов добился разрешения на раскопки в Кремле. По устоявшейся традиции успехом они не увенчались. Нашли несколько старинных подземных ходов, парочку подземных комнат - но заваленных землей и мусором. После этого поиски прекратили.

Подводя итоги, «Журнал министерства народного просвещения» в 1899 г., на исходе века, писал: «После подробного и обстоятельного исследования Белокурова вопрос о царской библиотеке может считаться исчерпанным. Отыскивать следы мнимых рукописных сокровищ Ивана IV станет только ученый, обладающий беспочвенным воображением и не доверяющий исторической критике».

Поскольку свято место пусто не бывает, довольно быстро именно такой ученый (впрочем, это слово следовало бы взять в кавычки) выпрыгнул, как чертик из коробочки. Он не добился ровным счетом ничего, но производил невероятный шум на протяжении долгих десятилетий…

Более сорока лет этот субъект, практически ничего не сделавший в исторической науке, будоражил умы и стал даже героем известного приключенческого романа, которым многие, в том числе и автор этих строк, зачитывались в детстве…

Будем знакомы: Игнатий Яковлевич Стеллецкий. Сын сельского учителя (имевшего, впрочем, личное дворянство). Поступил учиться в Киевскую духовную академию. Во время учебы как раз и заразился двумя маниями: во-первых, горячей любовью ко всем и всяческим подземельям, во-вторых, стремлением отыскать что-нибудь эдакое. Неважно что, но эдакое. Чтоб весь ученый мир вздрогнул!

По Киеву давным-давно ходили мифы, что легендарные варяги Аскольд и Дир, перед тем как отправиться в поход на Царьград, закопали где-то в пещерах под Киевом все свои сокровища, награбленные в Европе, - несколько возов драгоценностей. Первым «археологическим свершением» юного студента стали поиски этого клада. Безуспешные.

Потом Стеллецкий столь же старательно искал «клад гетмана Мазепы», якобы перед бегством последнего к шведам замурованный в подвале гетманской столицы Батурина. С тем же успехом.

Несмотря на кладоискательские дела, наш герой все же ухитрился закончить академию и был отправлен в Палестину в качестве инспектора тамошней православной духовной миссии «Палестинского общества». Толковой работы от новоиспеченного инспектора не дождались: в Палестине имелась масса древних подземелий, по которым Стеллецкий увлеченно лазал несколько лет - опять-таки без малейших результатов для науки. Вернувшись из Палестины, он уже твердо знал, что его призвание - археология. И закончил Московский археологический институт. Надо отдать Игнатию Яковлевичу должное: он был человеком дьявольски энергичным, работоспособность его превосходила все границы, он владел многими языками и начитан был невероятно. Вот только все эти достоинства оказались посвящены пустой гонке за миражом, призраком…

Все, что он делал после окончания Археологического института, выглядит как-то… пустенько. Вел там и сям раскопки, ничем путным не завершившиеся. Защитил диссертацию касаемо одного из тех узкоспециальных вопросов, что интересуют лишь кучку таких же узких специалистов.

И заболел «библиотекой Ивана Грозного», в которую поверил фанатично, слепо - как другие влюбляются насмерть в роковых красавиц. Воображение у него было буйное, фантазия - неукротимая…

Очень быстро Стеллецкий, презрительно игнорируя «консерваторов», вроде Белокурова, Забелина и иже с ними, разработал собственную гипотезу «либереи». О чем писал подробно - и эти писания оставляют удручающее впечатление…

Однажды твердо приняв за незыблемую аксиому, что библиотека была, Стеллецкий принялся подгонять под свою версию абсолютно все и вся. Легкомысленно выражаясь, если исторические факты и исторические персоны отказывались в его версию укладываться, Игнатий Яковлевич их туда загонял коленом, как они ни пищали и ни упирались…

Словно шурупы молотком вколачивал с бодрой песней: «Раззудись, плечо, размахнись, рука!»

Свою неистовую любовь к книжным древностям он, не особенно и задумываясь, перенес на Фому Палеолога и его дочь Зою-Софью. По Стеллецкому, Фома, когда империя рушилась под ударами турок, только тем и занимался, что спасал исключительно книги из императорской библиотеки, забыв обо всем остальном (чему, в общем, нет никаких исторических подтверждений).

Вот типичный образец рассуждений Стеллецкого. Документально подтверждено, что, прибыв в Рим из рухнувшей империи, Фома привез с собой семьдесят повозок с какими-то ящиками. Стеллецкий: «Очевидцы полагали, что это сундуки с царским добром. А на самом деле это были ящики с драгоценным грузом: с книгами и рукописями византийской царской и патриаршей библиотек!»

Повторяю: нет ни малейших документальных подтверждений тому, что в поклаже Фомы была хотя бы одна-единственная книга. Но Стеллецкий знал лучше, чем тупые «очевидцы». Логика (точнее, не побоимся этого слова, навязчивая идея) была проста: что спасал бы сам Стеллецкий, окажись он на месте Фомы? Книги, естественно! Значит, и Фома, наплевав на презренный металл, только книги и спасал!

И далее он продолжал в том же духе: что он сам делал бы на месте царевны Зои после смерти ее отца? Книги берег бы, как зеницу ока! Значит, так Зоя и поступала. Стеллецкий сплел сказочку, по красочности не уступавшую «Тысячи и одной ночи»: по его утверждениям, Зоя для того и согласилась выйти замуж за Ивана III, чтобы спасти бесценные книжные сокровища, увезти их из беспокойной Европы на край света, в русские снега, в безопасное местечко. Летописи упоминают, что Зоя прибыла в Москву с обозом - следовательно, там и были книги! А что ж еще, по-вашему?

Совершенно по «Золотому теленку»: гири, Шура, золотые! Почему? А какие же они еще, по-вашему?

И ведь это, господи ты боже мой, высказывалось всерьез… Великий князь пригласил в Москву итальянских зодчих и велел построить ему каменные здания? Так это он в первую очередь заботился о том, чтобы уберечь от пожаров бесценную библиотеку! Почему об этом ни словом не упоминается ни в русских, ни в иностранных источниках? Вы что, дети малые? Секретность следовало блюсти!

Да и главный итальянский зодчий Аристотель Фиораванти, по Стеллецкому, в Москву поехал исключительно затем, чтобы построить подземные тайники для уникальной библиотеки. Почему об этом обстоятельстве никогда в жизни не упоминал ни сам Фиораванти, ни те, кто о нем писал? Потому что итальянец умел хранить тайны! Фиораванти строил в Кремле грандиозный Успенский собор? Исключительно для отвода глаз, чтобы отвлечь внимание от своей настоящей миссии: оборудования подземного тайника…

Я не шучу и не преувеличиваю: Стеллецкий все это нес во всеуслышание, приписывая свои мысли и стремления людям шестнадцатого столетия - без малейшего, хотя бы словечком, подтверждения в исторических источниках, исключительно на основе своей буйной фантазии, подгоняя все на свете под свою версию. После знакомства с его «трудами» приходишь к выводу, что академик Фоменко в сравнении со Стеллецким - корифей исторической науки…

Как легко догадаться, ученые историки относились к откровениям пылкого киевлянина весьма прохладно и числили его по одному ведомству с изобретателями вечного двигателя и сторонниками плоской Земли. Как он ни бомбардировал соответствующие инстанции просьбами о разрешении на раскопки в Кремле, инстанции не разрешали.

Тут Стеллецкого ненароком занесло в город Пярну, чей архив сыграл огромную роль в истории с «либереей». Первым делом Стеллецкий туда и помчался.

И случилось настоящее чудо: Игнатий Яковлевич отыскал в грудах пыльных бумаг тот самый подлинник «списка пастора, за которым в свое время безуспешно охотился Клоссиус, который не могли разыскать у себя сами архивисты… Сенсация?

Не спешите… Вернувшись в Москву, Стеллецкий предъявил не подлинник, а собственноручно сделанную им копию, научная ценность которой, как легко догадаться, равнялась нулю. Да и показал он эту копию одному-единственному человеку, который только и выслушивал благосклонно его фантазии: профессору Цветаеву (отцу знаменитой поэтессы). Тут даже Цветаева, надо полагать, проняло, и он категорически отсоветовал Игнатию публиковать этакое…

Потом Стеллецкий вспоминал: «Скопировав наполовину с трудом разбираемый на немецком языке документ, я взглянул на подпись. Была как будто В (Веттерман?); первое мгновение я был ошеломлен. Я поспешно свернул связку, с тем чтобы вскоре приехать опять и сфотографировать драгоценную находку».

Почему Стеллецкий не сфотографировал подлинник сразy? Он объяснял, что не было денег. Хотя стоило это тогда сущие копейки, а в Пярну Стеллецкий был командирован Московским археологическим обществом и Архивом министерства юстиции «для изучения подземных ходов и осмотра старинных архивов». Что, командировочных ему столь серьезные конторы не выделили? Или одолжить рубль для фотографа не у кого было? Сказочки…

Почему Стеллецкий не объявил о сенсационной находке там же, в Пярну? Он объяснял: чтобы не опередил какой-нибудь прохвост, не выхватил из-под носа уникальные материалы…

В общем, нет никаких сомнений, что Стеллецкий никакого подлинника не видел, а «копию» изготовил самостоятельно - что, вероятно, моментально понял Цветаев. Наш герой поступил так не из вульгарной корысти, он был фанатиком - но разве это служит оправданием? Бескорыстный фанатизм в иных случаях опаснее корыстных стремлений…

Грянула Первая мировая, потом революция. Уже при советской власти Стеллецкий совершил свое, пожалуй, единственное научное достижение, которое имеет какой-то смысл: раскопал останки нескольких мамонтов. Скелет самого крупного был установлен в Киевском институте геологии (в Отечественную его сперли немцы и увезли в Германию, был ли он возвращен, мне неизвестно).

Ну а попутно Игнатий Яковлевич по своей всегдашней привычке снова малость подурковал. Обнаружил, ни много ни мало… бесследно пропавшие останки Богдана Хмельницкого! То есть это он так объявлял. На самом деле наш «археолог» попросту откопал в развалинах замка Хмельницкого обгорелые человеческие кости неведомо какого столетия и торжественно провозгласил их останками Хмельницкого. Аргументация была типичной для Стеллецкого: в документах XVII в. мельком упоминается, что поганец гетман Чаргецкий пытался отыскать могилу Хмельницкого, выкопать останки и сжечь. Кости обгорелые? Обгорелые. Значит, это доподлинный Хмельницкий.

Историки отнеслись к этой сенсации… ну, именно так, как они всегда к Стеллецкому и относились. Разобиженный Стеллецкий, последними словами ругая консерваторов и невежд, сложил «останки Хмельницкого» в мешок и вместе с прочим барахлом увез в Москву, когда перебрался гуда на постоянное жительство. Дальнейшая судьба этой ценнейшей археологической находки мне неизвестна. Да и выяснять не тянет…

В Москве Стеллецкому наконец-то повезло. Он не один год бомбардировал теперь уже советские инстанции пылкими посланиями, призывая отыскать бесценную библиотеку Грозного. Впрочем, планы у него были грандиознее: посредством газеты «Известия» он провозглашал, что «очередной задачей переизбранных пролетарских жилтовариществ старых домов в Москве должно быть тщательное, в кровных интересах науки и реальной жизни, обследование подвалов и погребов».

Вообще-то некоторый здравый смысл в этом имелся. Незадолго до этого по чистой случайности обнаружили тайник, в котором семейство Юсуповых перед бегством за границу спрятало огромные ценности: золотые и серебряные изделия, полотна старых мастеров, скрипку Страдивари. И это был не единственный случай обнаружения подобных тайников.

Но на первом месте у Стеллецкого стояла, конечно же, библиотека Грозного. Он носился по Москве, словно Карлсон с пропеллером, обследуя все подземелья, которые только обнаруживались при прокладке метро и прочих работах. Но находил лишь хлам. О том, как выглядел его «домашний музей подземной Москвы», оставил воспоминания историк архитектуры Виноградов: «Все стены его комнаты и даже потолок были разрисованы изображениями черепов со скрещенными костями и даже целых скелетов. Рядом с рисунками гвоздями были прибиты к стене настоящие черепа и кости, найденные им при разных раскопках и производившие, конечно, довольно зловещее впечатление, самого хозяина это, впрочем, ничуть не смущало. Он охотно объяснял, где и когда они были им извлечены».

Ну что же, Игнатий Яковлевич всю свою сознательную жизнь был человеком, мягко выражаясь, весьма и весьма своеобразным…

Но я собрался говорить о том, как ему в конце концов крупно повезло…

В начале декабря 1933 г. его вызвали к коменданту Кремля и объявили, что разрешают вести раскопки в Кремле, искать бесценную библиотеку Грозного.

Это, конечно же, было следствием того, что Сталин прочитал обширное письмо, направленное ему Стеллецким в ЦК. В этом послании Стеллецкий опять-таки дал волю фантазии, подробно живописуя, как к вывезенным в Рим бесценным книжным сокровищам стал злодейски «подбираться Ватикан». И брат покойного императора решился на… Впрочем, слово самому Стеллецкому: «Тогда Фома решился на героический шаг: выдать дочь замуж за полумифического князя в далеком Московском Залесье, а с нею вместе отправить туда и библиотеку «на хранение», до поры до времени».

Неизвестно, интересовался ли Сталин в свое время дискуссией девятнадцатого века о судьбе библиотеки Грозного. Как бы там ни было, он получил хорошее образование в духовной семинарии, не слышать о ней не мог. Тем более что Стеллецкий умело нагнетал страсти: «Советская и мировая общественность наших дней вправе знать подлинную историческую правду по такому кардинальному вопросу европейской культуры, как исчезнувшее бесследно в тайниках Московского Кремля собрание раритетов письменности». Ну, а для пользы дела не гнушался примитивной лестью: «В вас я усматриваю человека, способного глубоко судить и видеть далеко вперед и вглубь, подобно Грозному».

Ну, на вульгарную лесть Сталин никогда не был падок. Однако для данного случая ход его мыслей восстановить нетрудно: в случае успеха это и впрямь будет достижение советских ученых мирового значения, а при неудаче… Деньги, в итоге, требуются небольшие.

Сбылась мечта идиота! Получив постоянный пропуск в Кремль, людей и технические средства, Стеллецкий взялся за дело с величайшим энтузиазмом. Он копал, копал и копал…

Как ни бился, а получалась какая-то, уж простите, хреновина: остатки каких-то древних стен и ходов, разрушенные лестницы, коровьи черепа, обгоревшее зерно, битые горшки… Ничего интересного, словом. Но Стеллецкого это не смущало. Наткнувшись на очередную кучу кирпича или обломок мрамора, он, как угорелый, несся на телеграф и посылал из Москвы в Москву телеграммы Сталину вроде вот этой: «Поздравляю двести лет запакованным тайником Аристотеля Фиораванти. Поиски на верном пути. Блестящие условия научной работы гарантируют достижение исторической цели».

«Верный путь» оказался очередной пустышкой - очередным заброшенным подвалом, еще в стародавние времена засыпанным песком и мусором. Стеллецкий не унывал. Подгонял рабочих и, наткнувшись на очередной пустячок, посылал Сталину очередную «молнию» о скорых успехах…

Постепенно рабочие, видя, что трудятся впустую, стали относиться к мартышкину труду прохладно. Стеллецкий честил их вредителями и саботажниками: «Кто есть вредитель? Кто тайно идет против видов и распоряжений правительства. Таков Суриков. Прикрываясь Тюряковым, под предлогом опасности, он хотел тайно похерить дело Сталина и мое… вообще, я заметил в нем тайные тенденции к реставрации».

И посылал наверх жалобы и докладные - в которых, никаких сомнений, приводил те же обвинения, не задумываясь, как в те времена будут восприняты такие ярлыки… Я же говорю - фанатичный бессребреник, одержимый научным поиском интеллигент может натворить зла больше, чем десяток алчных авантюристов…

И снова Стеллецкий копал, и копал, и копал… С тем же успехом - то есть отсутствием каких бы то ни было успехов. В конце концов на Стеллецкого обратили внимание (и чертовски запоздало) врачи кремлевской больницы и стали, вредители и саботажники, деликатно намекать на явное переутомление и необходимость подлечиться на курорте. Не в соответствующей личности Стеллецкого больничке, а в общем санатории.

Стеллецкий послал врагов по матушке и письменно доложил об очередных происках Сталину. Врачи робко отступили…

К великому сожалению, мне пришлось иметь дело с записками Стеллецкого, безбожно сокращенными и явно почищенными от особенно пикантных мест - но и в обрезанном варианте они рисуют картину неутешительную: уже начавший сдвигаться умом фанатик, видящий вокруг сплошных саботажников, вредителей и заговорщиков, гробящих «дело Сталина и мое».

Комедия эта продолжалась с 1 января по 3 октября 1933 г. Потом собрали представительную комиссию для оценки проделанной работы. Инициатива наверняка исходила от Сталина. Сталин был величайшим прагматиком и более всего ценил результат. Многомесячные обещания «вот-вот», «завтра же» преподнести сенсационные достижения, повторявшиеся много раз, никак не могли его удовлетворить. И все же он не вышиб Стеллецкого за кремлевские ворота, а назначил комиссию из историков и архитекторов.

Комиссия, заседавшая 3 октября 1933 г., вовсе не была этаким карающим судилищем. Одни из ее членов высказывали здравые мысли: «Вопрос о библиотеке Грозного весьма спорный. Ее никто не видел. Иван Грозный не мог собрать тысячи книг. Если у него и были отдельные книги, они разошлись по библиотекам» (В. К. Клейн).

Другие (впрочем, и Клейн тоже) соглашались, что само по себе исследование подземелий Кремля - задача для науки интересная, и раскопки следует продолжать.

Еще пару месяцев работы по инерции продолжались - опять-таки без всяких достижений для науки. Потом Стеллецкого все же удалось выпихнуть в санаторий подлечить нервы, а когда он вернулся весной следующего года, в Кремль его уже не пустили. Тем дело и кончилось.

В последующие годы Стеллецкий ничем выдающимся себя не проявил: был консультантом по спелеологии Наркомата обороны (результаты неизвестны), был консультантом при съемках художественных и документальных фильмов, был директором библиотеки. Умер в 1949 г. Еще в начале войны он отмочил свое последнее чудачество, прося похоронить его на знаменитой Лысой горе, куда, согласно поверьям, слетаются ведьмы: «Похоронить меня завещаю без кремации, на родной Украине, на Лысой горе, под г. Лубнами, в разрытой скифской могиле и водрузить каменную бабу с надписью: «Спелеолог Стеллецкий. 1878- 194…»

Вдова похоронила его на Новодевичьем или Ваганьковском. Могила пришла в забвение и не найдена.

Вот такая печальная история - еще один пример того, куда заводит безудержный фанатизм, не подкрепленный ни здравым смыслом, ни серьезным подходом к историческим источникам.

И все же, как там обстояло дело с фамильной библиотекой Палеологов?

Не исключено, что некоторое количество старинных книг Фома все же вывез в Рим - в те времена книги представляли нешуточную рыночную ценность. Вот только…

Есть сильные подозрения: либо сам Фома, либо его дети Андрей и Зоя непременно распродали бы книги там же, в Риме - поскольку жили в крайней бедности, на скромный пенсион, выделенный папой Сикстом и кардиналами. От безденежья Фома даже принялся распродавать итальянским монастырям привезенные с родины христианские реликвии: руку Иоанна Предтечи, некий «клобук» с драгоценными камнями…

Сын Андрей поступил и того беззастенчивее: поскольку у него и пенсиона не имелось, он стал торговать по Европе… своими правами на константинопольский трон. Для того времени сделка была совершенно законная и привычная: с точки зрения тогдашней Европы, он был законным претендентом на константинопольскую корону, а значит, имел полное право ее продать. Именно так в свое время поступили с титулом «короля Иерусалимского». После того как сарацины выставили крестоносцев из Палестины и Иерусалимское королевство фактически прекратило свое существование, с юридической точки зрения титул продолжал существовать - и его еще лет двести продавали и перепродавали тем знатным честолюбцам, которым приятно и престижно было именоваться «королем», пусть и без королевства.

Андрей, выражаясь по-современному, развел типичное кидалово: сначала он продал права на трон французскому королю, а потом отправился в Испанию и провернул ту же сделку (разумеется, не сообщая испанскому монарху о парижской негоции). Как оба новоиспеченных византийских императора уладили дело, мне пока что неизвестно, но как-нибудь постараюсь докопаться - обожаю подобные исторические скандалы…

Теперь задумаемся: неужели этот Андрюша, будучи в безденежье, не распродал бы и вывезенную его отцом библиотеку? Думается мне, не особенно и терзаясь угрызениями совести: в книголюбстве и тяге к ученым знаниям он замечен не был, что бы там ни нафантазировал Стеллецкий.

Тем более следует учитывать, что римский папа Сикст IV был ценителем и покровителем искусств и большим книголюбом. Узнав о бесценных книгах, привезенных византийцами, он непременно попытался бы заполучить столь уникальное собрание. Однако о «константинопольских книгах» не упоминает ни один итальянский источник того времени. Прикажете верить, что о содержимом сундуков много лет проживших в Риме Палеологов так никто и не узнал? Да двадцать почти лет? Ну-ну…

Достоверно известно как раз другое: Зоя Палеолог была нищей бесприданницей. За московского князя она вышла как раз потому, что никто больше не брал. Для сына герцогов Гонзаго подыскивали невесту, обратили было внимание и на Зою - но герцогская чета решила с бесприданницей не связываться. По той же причине помолвка Зои с богатым князем Каррачиоло так и не продвинулась дальше обручения. В третий раз ее пытались пристроить, выдав за епископа Лузиньяна, незаконного сына кипрского короля (епископ он был чисто «титульный», так что жениться мог) - но в последний момент объявилась соперница, с состоянием и видами на будущее, и Зоя вновь осталась у разбитого корыта.

Книги, повторяю, тогда стоили очень и очень дорого. Будь они у Зои, ее никто бы «бесприданницей» не именовал. Ну а то, что она горела благородным желанием укрыть подальше библиотеку византийских императоров - опять-таки фантазийные домыслы Стеллецкого, ничем и никем не подтвержденные.

Лихачев (тот, дореволюционный) писал убедительно: Сведения о Софье Палеолог имеются точные: все разработано Пирлингом. Это - бедная невеста с приданым от папы. Эпоха наибольшего искания греческих рукописей - эпоха ее отъезда: каждая рукопись была на счету, и библиотека не могла уйти из Рима незамеченной, поскольку была в силе частная собственность. При дворе были греки, которые значение библиотеки могли оценить. Важно определить иконы, прибывшие вместе с Софьей Палеолог. Определение собраний ее рукописей - вопрос безнадежный».

Если учесть, что пресловутый «список пастора», то есть Дабелова - фальшивка несомненная, то дело становится предельно ясным. Какая-то библиотека у Грозного, книжника, книголюба, безусловно, имелась - но наверняка там не было никаких «уникумов», о которых столько насочинял Дабелов. Обычная библиотека высокопоставленного книжника того времени, со «стандартным набором» литературы - а это совсем другое…

Слухи о «бесценном собрании Грозного» ходили уже к 1600 г. наряду с прочими сказками, на которые век был так щедр. Но в свое время их практически одновременно взялись проверить и польские сановники, и римский кардинал Сан-Джорджио через своих агентов. Быстро установили (и те, и другие), что имеют дело с очередной басней - и навсегда успокоились.

Остался лишь роман Г. Гребнева «Пропавшее сокровище», которым в свое время зачитывались автор и его одноклассники - но и в нем после череды лихих приключений герои обнаружили лишь пустой тайник, в полном соответствии с исторической правдой. Да и финал не особенно оптимистичен:

«Но Стрелецкий (персонаж, списанный со Стеллецкого. - А. Б.) уже взял себя в руки. Он оглядел всех внимательно и как-то даже задорно.

– Ну что же, друзья мои! - сказал он. - Мы не нашли библиотеки Ивана Грозного, но мы не успокоимся, мы будем искать ее…

– И найдем! - сказала Тася, поглядев на Волошина ясными вопрошающими глазами. - Правда, Ваня?

– Не знаю, Настенька, - сказал Волошин. - Но если мы и не найдем ее, то все же узнаем, что случилось с этим пропавшим сокровищем».

Ваня Волошин, парень неглупый, был гораздо осторожнее в суждениях, чем его подруга, ясноглазая Настенька, но и он проявил излишний оптимизм, заявляя: не найдем, так хоть узнаем… Впрочем, это не его вина: парень наслушался Стрелецкого-Стеллецкого и простодушно считал библиотеку все же существовавшей когда-то.

А это, увы, исторической правде нисколько не соответствует. Правда для любителей загадок станет разочарованием - после вдумчивого изучения всего, что нам известно об этой истории, следует признать: никакой «тайной библиотеки» Ивана Грозного, состоявшей из «уникумов», никогда не существовало. Какая-то часть обычной библиотеки Грозного, вполне возможно, и погибла во времена мно-гочисленных московских пожаров, ну а часть наверняка уцелела и преспокойно сейчас стоит на полках книгохранилищ.

Бессмысленно искать то, чего никогда не было.

Эпилог

Многие события шестнадцатого века - даже крайне масштабные - остались за пределами этой книги, потому что я вовсе не собирался писать подробную биографию Грозного (их и так предостаточно). То, что вы сейчас прочитали, - попытка осмыслить, а главное, понять давным-давно умершего человека, споры о личности и делах которого, есть такое подозрение, далеко не кончены. Меня интересовала исключительно та сторона деятельности Грозного, что четко просматривалась в виде упорной, непрекращающейся и яростной линии: борьбы царя за единое крепкое государство, где нет места феодальной вольнице и произволу вельмож, именно ради этой сверхзадачи Грозный не щадил ни себя, ни других. Все, что он делал, имело смысл и цель. И старинные противоречия вовсе не исчезли с бегом лет, они остались прежними. В конце концов, если отвлечься от терминологии и научно-технического антуража нашего века, президент Путин делал то же самое, что Иван Грозный и Ришелье. Это всего-навсего констатация факта. И не один Путин. Многие государственные деятели прошедшего века, по сути, тем и занимались, что строили своих баронов, лордов и бояр, которые с аргамаков пересели в лимузины, вместо парчи наряжались в смокинги - но суть процессов оставалась прежней. Собственно, по большому счету, пресловутая «глобализация» - это очередная попытка «новых баронов» установить времена, напоминающие Русь до Грозного, Францию до Ришелье, Англию до Генриха VIII. Суть та же. Вот только история нас учит, что бароны проигрывали всегда, рано или поздно… Как только приходил соответствующий король, царь или первый министр…

Первое, что прямо-таки бросается в глаза при изучении личности Грозного и его жизни - насколько он был несчастен и одинок. Со всех точек зрения. Когда у человека подряд умирают три жены, достаточно молодые - это не только печаль, но еще и реальная причина для далеко идущих выводов… Когда верные соратники один за другим предают, изменяют, впутываются в заговоры или просто оказываются не в состоянии понять во всей полноте планы лидера - это опять-таки тоска… и причина для того, чтобы однажды осатанеть (см. соответствующие воспоминания о Сталине).

Грозный - крайне редкий пример в истории человечества! - каялся и страдал. Насколько мы можем судить, то и другое он делал вполне осмысленно, согласно потребности души, а не играл на публику…

Вообще, он вел себя совершенно не так, как обычно поступают настоящие сатрапы и тираны. Тот же Ченслер с нескрываемым удивлением вспоминал, как ехал в Москву с Русского Севера. Насмотревшись на великолепные палаты правителей в Холмогорах и Ярославле, он ожидал увидеть в Кремле еще более потрясающую роскошь - и обнаружил, что царский дворец гораздо скромнее. Конечно, на торжественных мероприятиях придворные сверкали золотой парчой, на пирах извлекалась массивная посуда из чистого золота, но в быту Грозный жил скромнее своих «губернаторов»…

Некие полумистические странности связаны и с нынешними границами Российской Федерации. Романовские «приращения» остались только в Сибири и на Дальнем Востоке. Те четырнадцать республик, что пятнадцать лет назад кинулись в «свободное плавание», как раз и есть романовские приобретения по европейскую сторону Уральских гор. Однако Россия не потеряла ничего из того, что прирастил Грозный…

При Грозном Россия во многом отставала от Европы - но многое из того, чем он это отставание преодолевал, уничтожили как раз его наследники. Окончательно закрепостили крестьян как раз Романовы. Покончили с Земскими соборами (безусловными зачатками парламентаризма) и выборным самоуправлением на местах как раз Романовы. Наживаться на народном пьянстве начали как раз Романовы. Наконец, именно Романовы довели дело до церковного раскола, явления жуткого и до сих пор не рассмотренного подробно, - а ведь, не исключено, как раз Раскол и стал для России гибелью, а то, что мы видим сейчас, несмотря на внешние признаки жизни, является не более чем посмертным бытием в какой-нибудь Нави…

Еще в 1863 г. одна из тогдашних энциклопедий меланхолически констатировала в статье «Право»: «Право русское не существует как наука самостоятельная, потому что жизнь представляла явления, прямо задержавшие развитие этого права; крепостное состояние лишало гражданских прав и возможности развития огромное большинство русского народа. Вследствие рабства между жизнью и правом явился разлад, и наше право стало не общенародным правом, а правом части народа привилегированной».

Кто довел Россию до такого состояния, вопреки пути, по которому двигался Грозный, я уже говорил. Вот только в отношении Грозного действует та же ублюдочная методика, что и в отношении Сталина: все дельное, толковое, прогрессивное было, оказывается, сделано «вопреки» царю-тирану реформаторами и демократами из «умных советчиков». Доходит до парадоксов: в одной из своих книг эмигрант А. Янов сначала превозносит «Великую Реформу 1550-х» (это он пишет оба слова с большой буквы), а потом без всякого перехода всячески порицает «тирана» Грозного, загубившего будущие ростки парламентаризма и прочих европейских свобод. Но ведь инициатором Великой Реформы и был как раз Грозный… Однако Янов чрезвычайно полезен в качестве одной из тех подопытных морских свинок, на которых биологи изучают весь вид. Он не один такой, а именно что «типичный представитель» определенного типа мышления, который именуются интеллигентским.

Парламентские свободы вообще штука опасная - в определенное время. Об этом никто не написал лучше И. Солоневича: «К Великому Князю Владимиру Красное Солнышко скачут гонцы: «Княже, половцы в Лубнах». Великий Князь Владимир Красное Солнышко созывает конгресс и сенат. Конгресс и сенат рассматривают кредиты. Частная инициатива скупает мечи и отправляет их половцам. В конгрессе и сенате республиканцы и демократы сводят старые счеты и выискивают половецкую пятую колонну. Потом назначается согласительная комиссия, которая ничего согласовать не успевает, ибо половцы успевают посадить ее на кол».

И продолжает: «Этот пример несколько примитивен, но он точен. Нация, находящаяся в состоянии военной опасности, не может позволить себе роскоши парламентской волокиты».

Добавлю от себя: и роскоши уважения к неприкосновенной частной собственности. Описанный Ченслером способ «раскулачивания» не способных более служить помещиков родился не от хорошей жизни. И продиктован не «произволом», а необходимостью содержать на средства с земель сильную армию. Потому что на юге подпирает не обычный воинственный сосед вроде Польши или Швеции, а Крымское ханство, у которого весь смысл жизни заключается в грабеже и угоне пленных в рабство. Для борьбы с таким противником страна должна быть превращена в военный лагерь - что вовсе не обязательно в «обычных» русско-польских, русско-шведских или русско-ливонских войнах. Находись столетиями у англичан под боком схожий супостат, еще неизвестно, на что они променяли бы парламентские свободы и священное право частной собственности. А впрочем… Те же англичане (да и не они одни) активнейшим образом применяли принцип, в общем-то, противоречащий правам, свободам и незыблемости частной собственности: только один из сыновей получал отцовское поместье, а остальные с тощим кошельком в кармане могли отправляться к чертовой матери. Не вполне справедливо, по жизненно необходимо: если бесконечно дробить поместья по числу наследников, экономика в конце концов обрушится ниже плинтуса (что и наблюдалось в России во шорой половине XVIII и первой половине XIX столетий, когда «по справедливости» наследство делили по количеству наличных ртов…)

Но оставим это. Царствование Грозного - тема неисчерпаемая, можно сказать, фрактальная (математики меня поймут). Одно цепляет за собой другое, и так можно до бесконечности. Поэтому не стану впадать ни в мажор, ни в минор, а скажу просто: я, как уж удалось, пытался понять Иоанна Васильевича Грозного, первого русского царя, и развеять иные из дурацких мифов, не имеющие с реальным прошлым ничего общего. Как уж получилось.

Страшный был человек Иван Васильевич. Не его вина, что ему выпал такой век. По крайней мере он сделал все, что мог, а это, господа мои, не каждому дано…

 Красноярск, февраль 2007

Примечания

1 - События, деяния (латинск.)  

БИБЛИОГРАФИЯ

А. Азимов. История Англии. М. Центрполиграф, 2005

Акты Российского государства: Архивы московских монастырей и соборов. XV - начало XVII вв. М. Ладомир, 1998

Ю.Алексеев. Государь всея Руси. Новосибирск, Наука, 1991

Д.Аль. Иван Грозный: от легенд к фактам. СПб. Нева, 2005

Д. Альшиц. Начало самодержавия в России. Л. Наука, 1978

А. Андреев. История власти в России. М. Евролинц, 2003

М. Арзаканян, А. Ревякин, П.Уваров. История Франции. М. Дрофа, 2005

A. Ахиезер. Россия. Критика исторического опыта, т. 1. Новосибирск: Сибирский хронограф, 1997

Р. Баландин, С. Миронов. Тайны смутных эпох. М. Вече, 2003

B. Балязин. Иван Грозный и воцарение Романовых. М. Олма, 2006

В. Г. Белинский, т. 1. М. Огиз, 1948

Л. Беляев. Московская Русь: от Средневековья к Новому времени. М.АСТ, 2005

Г. Бобенко. Ногою твердой стать при море… СПб. Книжный мир, 2005

Н. Борисов. Иван III. M. МГ, 2003

Н. Борисов. Повседневная жизнь Средневековой Руси накануне конца света. М. МГ, 2004

А. Боханов. Русская идея: От Владимира Святого до наших дней. М. Вече, 2005

А. Брайант. Эпоха рыцарства в истории Англии. СПб. Евразия, 2001

К. Булычев. Тайны Руси. М. Дрофа, 2003

Я. Буркгардт. Культура Италии в эпоху Возрождения. Смоленск. Русич, 2002

К. Валишевский. Иван Грозный. М. Икпа, 1989

Вестник Европы, т. 5. М. 1871

Г. Вернадский. Киевская Русь. М. Аграф, 1996

А. Висковатов. Краткий исторический обзор морских походов русских и мореходства их вообще до исхода XVII столетия. СПб, 1994 

М. Владимирский-Буданов. Обзор истории русского права. Ростов-на-Дону. Феникс, 1995

Военная энциклопедия, т. 10, 14. СПб. Т-во Сытина, 1912

Д. Володихин. Иван Грозный: бич божий. М. Вече, 2006

Временник Ивана Тимофеева. СПб. Наука, 2004

Всемирная история: Развитие государств Восточной Европы. Минск. Харвест, 2002

Всемирная история (1500-1650). СПб. Брокгауз-Ефрон. 1911

Р. Гейденштейн. Записки о московской войне.

A. Гейтли. Дива никотина. СПб. Амфора, 2005

М. Геллер. История Российской империи, т.1. М. Мик, 2001

Т. Георгиева. Частная жизнь и нравы от Средневековья до наших дней. М. Высшая школа, 2006

С. Герберштейн. Записки о Московии. М. МГУ, 1988

Ф. Гизо. История цивилизации во Франции, т. 3. Рубежи XXI, 1Ш

B. Гитин. Всемирная история без комплексов и стереотипов. 1орсинг, 2005

Т. Гоббс. Левиафан. М. Госсоцэкгиз, 1936

И. Гобри. Лютер. М. МГ, 2000

C. Горяйнов, А. Егоров. История России IX-XVIII в. Ростов-па-Дону, Феникс, 1996

Г. Гребнев. Пропавшее сокровище. Мир иной. М. Детгиз, 1961

Ф. Гримберг. Династия Романовых: загадки, версии, проблемы. 1. НЦ ЭНАС, 2005

Л. Гумилев. Древняя Русь и великая степь. М. ACT, 2004

Р. Дарнтон. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры. М. НЛО, 2002

В.Демин. Русь летописная. М. Вече, 2003

К. Джонс. Париж: Биография великого города. М., СПб, 2006

Ч. Диккенс. История Англии для юных. М. НГ. 2001

О.Дмитриева. Елизавета Тюдор. М. МП 2004

С. Домников. Мать-земля и царь-город: Россия как традиционное общество. М. Алетейа. 2002

Жизнь Бенвенуто Челлини. М. ГИХЛ, 1958

М. Зарезин. Последние Рюриковичи и закат Московской Руси. М. Вече, 2004

А. Зимин, А. Хорошевич. Россия времен Ивана Грозного. М. Наука, 1982

А. Зимин. Россия на пороге Нового времени. М. Мысль, 1972

Е. Разин. История военного искусства. XI-XVI вв. СПб. Полигон 1994

Иван IV Грозный. Сочинения. СПб. Азбука-классика, 2000

Из глубины столетий. Казань, 2004

Д. Иловайский. Собиратели Руси. М. Чарли. 1996

Д. Иловайский. Царская Русь. М. Чарли, 1996

И. Исаев. История государства и права России. М. Юристъ, 2006

Исторические песни и баллады. М. Современник, 1986

История государства и права зарубежных стран, т. 1. М. Норма, 2007

История Дании. М. Весь мир. 2007

История Испании и Португалии. М. Монолит, 2002

История Польши. М. Монолит, 2002

История культуры стран Западной Европы в эпоху Возрождения. М. Высшая школа, 1999

История России с древнейших времен до конца XVII в. М. Эксмо, 2007

С. Казаков. Загадки и легенды русской истории. Ростов-на-Дону, Феникс. 2005

Н. Казакова, Я.Лурье. Антифеодальные еретические движения на Руси XIV - начала XVI веков. М.-Л. Изд-во Академии наук, 1955

Н. Карамзин. История Государства Российского, кн. 2. М.АСТ, 2004

И. Карацуба, И. Курукин, Н. Соколов. Выбирая свою историю. Колибри, 2006

A. Кастело. Королева Марго. М. МГ. 1999

И. Клулас. Диана де Пуатье. М. МГ, 2004

Книга для чтения по истории Средних веков. М. Т-во Сытина, 1912

Е. Князев. Власть отвратительна. М. Сампо, 2000

С. Князьков. Допетровская Русь. М. Вече, 2005

B. Козлов. Тайны фальсификации. М. Аспектпресс, 1996

Р. Дж. Коллингвуд. Идея истории: Автобиография. М. Наука, 1980

B. Колобов. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб. Алетейя, 2004

Ж. М. Констан. Повседневная жизнь французов во времена религиозных войн. М. МГ, 2005

Н. Коняев. Подлинная история Дома Романовых. М. Вече, 2006

И. Коротков. Иван Грозный: Военная деятельность. М. Вое-пиздат, 1952

Н. Костомаров. Земские соборы. М. Чарли, 1995

C. Кравченко. Кривая империя. М. Быстрое, 2002

Б. Кричевский. Митрополичья власть в Средневековой Руси. СПб. Искусство, 2003

И. Кузнецов. История государства и права России. М. 2007

С. Куняев. Русский полонез. М. Алгоритм, 2006

К. Линдсей. Разведенные, обезглавленные, уцелевшие жены короля Генриха VIII. М. Кронпресс, 1996

Михалон Литвин. О нравах татар, литовцев и москвитян. МГУ, 1994 

М.В.Ломоносов, т. 6. М-Л, изд-во Академии наук, 1952

В. Манягин. Правда грозного царя. М. Алгоритм, 2006

С. Масси. Земля жар-птицы. Краса былой России. СПб. Лики России

B. Меденков. Русские: история, психология, судьба. М. Русская книга, 2003

C. Мельгунов. Религиозно-общественные движения XVII - XVIII вв. М. Задруга, 1922

Ю. Мизун, Ю. Г. Мизун. Ханы и князья: Золотая Орда и русские княжества. М. Вече, 2005

Л. Милов. По следам ушедших эпох. М. Наука, 2006

П. Милюков. Очерки по истории русской культуры, т. 1,2. М. Прогресс, 1993

Мир русской истории: Энциклопедический справочник. М. Вече, 1997

Л. Морозова. Затворницы. М. ACT, 2002

Г. Мурашев. Титулы, чины, награды. М. ACT, 2006

Настольный словарь для справок по всем отраслям знания. В 3 т. СПб. Типография Безобразова и К". 1864

Н. Никольский. История русской церкви. Минск. Беларусь, 1990

А. Олеарий. Описание путешествия в Московию. М. Российские семена, 1996

Н. Павлов-Сильванский. Феодализм в России. М. Наука, 1988

М. Пастуро. Повседневная жизнь Франции и Англии во времена рыцарей Круглого стола. М. МГ. 2001

Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. М. Наука, 1993

Р. Пересветов. По следам находок и утрат. М. Советская Россия, 1963

Р. Пересветов. Тайны выцветших строк. СПб. Авалон, 2006

Д. Петрушевский. Восстание Уота Тайлера. М. Соцэкгиз, 1937

М. Пинегин. Казань в ее прошлом и настоящем. Казань, 2005

С. Платонов. Полный курс лекций по русской истории. Петрозаводск, Фолиум, 1996

С. Платонов. Борис Годунов. М. Вече, 2006

М. Покровский. Русская история, т. 1. СПб. Полигон, 2001

Н. Полевой. История русского народа. М. Вече, 2006

А. Поссевин. Исторические сочинения о России XVI в. VI. МГУ, 1983

Проблемы социальной истории и культуры Средних веков и раннего Нового времени. СПб. Алетейя, 2005

Н. Пронина. Иван Грозный: «мучитель» или мученик? М. Яу-и, 2006

Ж.-К. Птифис. Железная маска. М. МГ, 2006

Развитие русского права в XV - первой половине XVII вв. VI. Наука, 1986

Россия XVII века: Воспоминания иностранцев. Смоленск. Русич, 2003

Россия XVI века: Воспоминания иностранцев. Смоленск. Русич, 2003

Россия на путях централизации. М. Наука, 1982

Россия и степной мир Евразии. СПб. Университет. 2006

Русская артиллерия от Московской Руси до наших дней. VI. Вече, 2006

Русское православие: Вехи истории. М. Политиздат, 1989

Е. Рыбина. Иноземные дворы в Новгороде XII-XVII вв. VI. МГУ. 1986

С. Рязанцев. Рога и корона. СПб. Астрель, 2006

М. Серя ков. Любовь и власть в Древней Руси. М. Яуза, 2005

М. Серяков. Любовь и власть в русской истории. М. Олма, ч002

Р. Скрынников. Государство и церковь на Руси XIV-XVI вв. М. Наука, 1991

Р. Скрынников. Великий государь Иоанн Васильевич Грозный. ' Моленск, Русич, 1996

Р. Скрынников. Иван III. M. ACT, 2006

Р. Скрынников. Василий Шуйский. М. ACT, 2002

Р. Скрынников. Переписка Грозного и Курбского. Л. Наука, 1973

Р. Скрынников. Россия в начале XVII в.: «Смута». М. Мысль, 1')88

М. Смирин. Народная реформация Томаса Мюнцера. М.-Л. 11 s/1-во Академии наук, 1947

A. Смирнов. Морская история казачества. М. Яуза, 2006

B. Смирнов. Загадки колдунов и властителей. М. Вече, 2006

С.Соловьев. История России 1054-1462. М. Астрель, 2001

C. Соловьев. Учебная книга русской истории. М. ACT, 2003

С. Соловьев. История России с древнейших времен: Избранные главы. М. Олма, 2004

Б. Соловьев. Русское дворянство. СПб. Полигон, 2003

И. Солоневич. Народная монархия. М. Эксмо, 2003

A. Спасский. Лекции по истории Западноевропейского Средневековья. СПб., 2006

Средние века: Книга для чтения по истории. М. Астрель, 2006

И. Стеллецкий. Поиски библиотеки Ивана Грозного. М. Сам-по, 1999

Сто великих диктаторов. М. Вече, 2004

Н.Сычев. Книга династий. М. ACT, 2005

B. Татищев. История российская, т. 3. М. ACT, 2002

С.Татищев. Император Александр II, его жизнь и царствование. М. ACT, 2006

Т. Тимошина. Экономическая история России. М. Филинъ. 2000

А. Торопцев. Рюриковичи: От Ивана Калиты до Ивана Грозного. М. Олма, 2006

Д. М. Тревельян. История Англии: От Чосера до королевы Виктории, Смоленск. Русич, 2001

Р. Уортман. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии т. 1. М. ОГИ. 2004

Протоиерей Г. Флоровский. Пути русского богословия. Изд-во Белорусского экзархата, 2006

Б. Флоря. Иван Грозный. М. МГ. 2002

Э. Фромм. Бегство от свободы. М. ACT, 2006

Д. Хоскинг. Россия: народ и империя. Смоленск, Русич, 2000

Хрестоматия по истории России. М. Проспект, 2007

Хрестоматия по истории Средних веков. М. Соцэклитиздат. 1963

Хрестоматия по истории России с древнейших времен до 1618 г. М. Владос. 2004

Хрестоматия по истории государства и права зарубежных стран. М. Проспект, 2007

Хроники и документы времен Столетней войны. СПб. Университет. 2005

Царь Иван IV Грозный. М. Русский мир. 2005

С. Цветков. Узники Тауэра. М. Армада-пресс, 2001

С. Цветков. Иван Грозный. М. Центр пол и граф, 2005

В. Цечоев, В. Власов. История отечественного государства и права. Ростов-на-Дону, Феникс, 2003

Д. Чекалов. Иоанн Грозный: звезды и числа. М. Эксмо, 2006

З. Черниловский. Всеобщая история государства и права. М. Юристъ, 1996

У. Черчилль. Рождение Британии. Смоленск, Русич, 2002

В. Шамбаров. Бей поганых! М. Алгоритм, 2005

В. Шапошник. Иван Грозный, первый русский царь. Спб, Ви-ганова, 2006

Ж. Шастенэ. Лукреция Борджа. М. МГ. 2004

А. Широкорад. Давний спор славян: Россия, Польша, Литва. М. ACT, 2007

А. Широкорад. Русь и Орда. М. Вече, 2004

А. Широкорад. Путь к трону. М. ACT, 2004

А. Широкорад. Русь и Литва: Рюриковичи против Гедимино-вичей. М. Вече, 2004

А. Шишов. Иван Калита. М. Вече, 2006

А. Шлихтинг. Новое известие о России времен Ивана Грозного.

Е. Шмурло. История Росиии. М. Аграф, 2001

Г. Штаден. О Москве Ивана Грозного. Рязань. Александрия, 2005

А. Штекли. Томас Мюнцер. М. МГС, 1961

Энциклопедический словарь Брокгауза - Ефрона, т. II, 24, 32. СПб. 1898

Ф. Эрланже. Резня в ночь святого Варфоломея. СПб. Евразия, 2002

А. Юрганов, Л. Кацва. История России XVI-XVIII вв. М. Ми-рос, 1996

М. Яблочков. История дворянского сословия в России. Смоленск, Русич, 2003

Л.Яковер. Занимательные истории из русской истории. XVI- XVII вв. М. Сфера, 2000

А.Янов. Россия: у истоков трагедии 1462-1584. М. Прогресс-Традиция, 2001

Alternatiwna historia. W. Bellona. 2005

A. Donimirsky. Niezwykle kobiety w dziejach. W. I.W.Z.Z. 1988

Z. Ryniewicz. Bitwy Swiata W. WP. 1995

J. Widacki. Detektywi na tropach zagadek historii. Katowice. «Slansk», 1988