sci_philosophy sci_politics religion_esoterics Александр Дугин Finis Mundi. Записи радиопередач

Считается, что радио создано для развлечения. Это правда только отчасти. Чистое развлечение и легкая пустота, в конечном счете порождают лишь депрессию и черную тоску. В жизни есть серьезные темы и мрачные стороны, глубокие истины и страшные откровения. Прикосновение к глубинам делает нашу легкость только светлее, и развлечениям придает терпкость.

Новая программа на Радио 101 — Finis Mundi, “Конец Мира”.

ru
traum FB Editor v2.0 10 September 2008 F70360BD-6C88-4320-87CE-076C0D60BAEA 1.0

FINIS MUNDI

записи радиопередач

FINIS MUNDI № 1

РЕНЕ ГЕНОН — СВИДЕТЕЛЬ ВЕРНЫЙ И ИСТИННЫЙ

Считается, что радио создано для развлечения. Это правда только отчасти. Чистое развлечение и легкая пустота, в конечном счете порождают лишь депрессию и черную тоску. В жизни есть серьезные темы и мрачные стороны, глубокие истины и страшные откровения. Прикосновение к глубинам делает нашу легкость только светлее, и развлечениям придает терпкость.

Новая программа на Радио 101 — Finis Mundi, “Конец Мира”.

С вами Александр Гельевич Дугин.

Не будем скрывать, конечно, это прямой намек на книгу великого алхимика двадцатого века Фулканелли. — Finis Gloria Mundi, “Конец Мирской Славы.” Эту рукопись удалось прочитать единственному человеку — ученику Фулканелли — Эжену Канселье. Остальное человечество узнает о ней только в самый последний момент истории. Видимо, этого момента осталось ждать не долго. Совсем не долго.

Finis Mundi, КОНЕЦ МИРА, новая программа на волнах радио 101.

Заранее приношу извенения, если испорчу вам этот вечер. Точнее, ночь. Поверьте, так надо, это необходимо.

Amari tassala marax.

“Индуистская доктрина учит, что человеческий цикл, называемый Манвантарой, делится на 4 периода. В течение которых изначальная духовность все более и более затемняется. Эти периоды древняя традиция Запада называла Золотым, Серебряным, Бронзовым и Железным веками. В настоящее время мы находимся в 4-ом веке, в кали-юге или в“ Темном веке”, причем, согласно индуистскому учения, мы пребываем в нем уже 6 тысяч лет и несколько столетий, т. е. со времен, гораздо более древних, чем те, которые известны так называемой “классической истории”.”

— Так говорил Рене Генон, самый мрачный и глубокий, самый неожиданный и революционный человек нашего времени.

Мы живем в “Темном веке”. Нам предшествуют не несколько столетий прогресса, а долгие тысячелетия вырождения. Впереди не светлое будущее (коммунистическое или рыночное), а страшная мировая катастрофа, смерть, гибель, конец, Суд. “Горе, горе, смерть, петля и яма…

Рене Генон родился 15 ноября 1886 года. Ровно 110 лет тому назад. 110, 101, по пифагорейскому счету это одно и то же. Tout se tient, “все сходится”, как говорит Жан Парвулеско, последний посвященный.

Способный ученик, он с детства удивлял учителей двумя качествами — фантастическим умом и предельным высокомерием. Подобно истории с Мервином у Лотреамона — при одном взгляде на него учителя краснели и задыхались от стыда за свое собственное несовершенство. Когда ему поставили по математике четверку, он перешел в другой лицей, обвинив преподавателя в полной некомпетентности. Позже, уже будучи признанным философом, Генон вернется к математике. В своем уникальном труде “Принципы исчисления бесконечно малых”, он сравняет с землей столпов этой науки, убедительно показав, что они ошибались в самых главных вещах, подобно неразумным младенцам.

Но, конечно, его критика математичкой мысли была только деталью. Рене Генон имел к современному миру более глобальные претензии.

“Никто и ничто сегодня не находится на своем надлежащем месте. Люди не признают более никакого подлинно духовного авторитета на собственно духовном уровне и никакой законной власти на уровне временном и “светском”. Профаническое считает себя в праве оценивать Сакральное, вплоть до того, что позволяет оспаривать его качество или даже отрицать его совсем. Низшее судит о высшем, невежество оценивает мудрость, заблуждение господствует над истиной, человеческое вытесняет божественное, земля ставит себя выше неба, индивидуальное устанавливает меру вещей и претендует на диктовку Вселенной ее законов, целиком и полностью выведенных из относительного и преходящего рассудка. “Горе вам слепые поводыри!” — гласит Евангелие. И в самом деле сегодня мы повсюду видим лишь слепых поводырей, ведущих за собой слепое стадо. И совершенно очевидно, что. Если эта процессия не будет вовремя остановлена, и те и другие с неизбежностью свалятся в пропасть, где они все вместе безвозвратно погибнут”.

“Где они все вместе безвозвратно погибнут…” Как иллюстрация страшного приговора Рене Генона — индустриальная музыка Дженисис П. Орриджа. Cлучайное совпадение? Никак, нет. Малоизвестный в академических кругах французский философ-традиционалист оказал огромное влияние на авангардную культуру. Им зачитывались Бретон и Домаль, Андре Жид и Антонен Арто. Позже эстафета радикалов перешла и к рок-авангарду. П.Оридж интересуется традиционализмом так же как и весь индастриал и дарк вэйв.

И снова прав Парвулеско “все сходится”? Tout se tient.

Прогресс — чистая иллюзия. Он затрагивает только сферу материи, дух же неукоснительно деградирует. То, что наши современники выдают за достижения, на самом деле постыдные пороки — отказ от религии как от предрассудка, аморализм как преодоление комплексов, презрение к прошлому как чванливое невежество, эфемерность моды как абсолютизация тщеты, глупость, возведенная в норму, развитие средств информации сопровождается тем, что информация настолько мельчает, что и передавать-то ее незачем. Реальность утекает сквозь пальцы, становится призрачной… Аристократические идеалы заменены низкопробными вкусами толп, рынок и развлечения, социальный конформизм и интеллектуальная анархия… Аррогантная тупость и кичливое ничтожество. Современный мир по Генону достоин лишь презрения и отвращения. Причем не в каком-то частном аспекте, а весь целиком.

У этого ада есть, однако, географический центр, штаб вырождения, заговор “последних людей” по строительству планетарного ада. Рене Генон, будучи коренным французом и воспитанный в нормах европейской цивилизации, не колеблется назвать главного агента кризиса. Это — Запад. Вот — центр зла, источник разложения, вирус упадка. Запад и смерть — синонимы. Запад хвастливо видит себя как вершину цивилизации, презирая за отсталость другие страны и народы. Генон показывает, что все наоборот. Запад — предел падения, его ценности насквозь ложны, его ментальность ущербна и неполноценна, его цивилизация упадочна, порочна и бесперспективна…

Это не произвол и не историческая случайность, говорит Генон. Просто солнце заходит на Западе. И солнце Духа опускается там же в подземные регионы вечных сумерек. Колонны Геракла в самой западной точке средиземноморья отмечали собой для древних западный край земли. Nec plus ultra — дальше некуда. “Дальше некуда”, глядя на современный Запад утверждает Рене Генон, самый беспощадный критик современного мира. Хуже некуда”.

Лишь одна страна находится западнее колонн Геракла. Зеленая страна Америка, колыбель антихриста, империя зла для традиционалиста.

В духовном свидетельстве европеец Рене Генон не щадитЗапада. Продолжая его традицию не щадит Запад и индустриальная музыка.

Тотальное отрицание, полное неприятие, безжалостное разоблачение… Но что же взамен?

Неужели “абсолютный пессимизм” — последнее слово Рене Генона?

Честно говоря, и этого было бы не достаточно. Чем плох Селин, Бэрроуз, Бунуэль, Мисима или Лимонов? Отрицание — уже подвиг, освобождение от гипноза отвратительного самодовольства наших современников — само по себе — достижение. Если бы Рене Генон написал только“ Кризис современного мира” и “Царство количества и знаки времени” — две чисто критические работы — и то его имя вошло бы в разряд безусловных гениев человечества.

Но он пошел дальше, намного дальше. В далекую и недоступную страну, пути в которую нельзя найти ни Сушей, ни Морем.

“Weder zu Lande, noch zu Wasser kannst du den Weg zu den Hyperboreern finden” — так на своем священном немецком Ницше передавал слова Пиндара о Гиперборее, о “далекой Туле”.

Генон говорит:

“Существуют достоверные свидетельства того, что Изначальная Традиция настоящего цикла пришла из гиперборейских регионов.”

Кратко, но убийственно. Древний арктический континент — прародина человечества, земля рая, Варах, земля Кабана или Медведя.

Современный мир — антитеза Изначальной Традиции, негативный полюс бытия, а обратную, позитивную сторону надо искать в Золотом веке, в исчезнувший из физического мира таинственной Арктогее, Северной Земле.

Скажите “сказки”, “неомифология”, “фэнтэзи”… Ничего подобного — строгая и конкретная реальность. Но Духовный Север Генона — не бесплотная мечта отчаявшегося пессимиста. Эта реальность существует “здесь и теперь”, это Вечное Настоящее. Вечное Присутствие, тайну которого хранят все аутентичные традиции — христианство, ислам, индуизм, зороастризм, даосизм.

Великий Духовный Север мигрирует по планете, уйдя с Севера физического, он переместился сейчас на Восток, следуя природному символизму. На Восток обращены алтарные части храмов ex Orientis lux, свет приходит с Востока.

Мировоззрение Генона обретает положительный полюс — Восток, Традиция, духовность, верность истокам, отстаивание сакрального вопреки агрессивной экспансии Запада. Восток — позитив. Запад — негатив. Запад — современный мир, Восток — традиция. Рене Генон — человек Запада становится его злейшим и непримиримым врагом. Выбирает Восток, встает на противоположную сторону баррикад.

“Центр Изначальной Традиции уже в течение длительного времени и вплоть до настоящего момента располагается на Востоке, и именно там мы сталкиваемся с доктринами, самым непосредственным образом вытекающими из этой Изначальной Традиции.”

“В настоящее время истинный дух Традиции, со всем тем, что он в себе заключает, представлен только и исключительно людьми Востока, и никем иным”.

Сильный тезис сам по себе. Но у Генона это не просто слова. 5 марта 1930 года известный французский философ, к тому времени автор десятка книг, решительно и навсегда покидает Европу, поселяется в Каире и до конца своих дней не покидает этого города.

Отныне это уже не Рене Генон. А Абд-эль Вахид Яхья, суфийский учитель. Почитаемый тайным орденом Шадилийя авторитетнейший шейх всего исламского мира.

Шейх Абд-уль Вахид… Казалось бы европейцу надо потратить всю жизнь, чтобы прижиться в столь отличной исламской среде. Что же говорить о обретении в этой среде авторитета, причем в той сфере, которая традиционно считалась делом самих исламских учителей! Но Рене Генон и здесь делает невозможное. Отвергнув Запад, заклеймив современный мир, оставив в Европе мощное ядро духовного сопротивления — традиционалистское движение — он становится классиком исламского эзотеризма. Признанным на самом Востоке.

Когда в 1979 году фундаменталисты Ислама поднимутся на духовное эсхатогологическое восстание против прозападного марионеточного шаха, то вместе с цитатами Хамейни и Али Шариати они будут выкрикивать лозунги из Рене Генона — “Смерть современному миру”, “Смерть Америке, большому шайтану”, “Да здравствует Великое Возвращение!”

Ислам бывает разный. Боевой. революционный, пламенный и духовный, изысканный и мистический. Это ислам шиитский, суфийский, иранский… Это ислам Сохраварди и Ибн Араби, Табризи.

“Если ты не любил и ты не знаешь любви Иди и ешь солому, потому что ты — осел”

Это ислам Дажала-ад-Дина Руми. Это ислам Рене Генона. Шейха Абд-уль Вахид Яхья.

Есть и иной ислам. Модернизированный, прозападный, невежественный, агрессивный. Это ислам ваххабитов, саудовцев. Агрессивных факихов суннизма, отрицающих тайные и чистые стороны этой традиции, конформирующие с современным миром, торгующих нефтью и безжалостно подавляющих традиционалистские восстания в своих собственных странах.

Для такого ислама Генон остался чужаком, экстравагантным европейцем, в худшем случае еретиком…

Почему он сделал такой выбор? Сам Генон считал это сугубо личным делом, никому не советуя повторять его собственный путь. Важен принцип Традиция против современной цивилизации, Восток против Запада, сакральное против профанического, Золотой Век, Вечное Присутствие Принципа против века Железного, против вырождения, либерализма, экономики как судьбы, против отступления и деградации.

Христианство — подлинная традиция, утверждал Генон. Но его западная ветвь, католичество, уже довольно давно утратило свое глубинное, духовное измерение, пошла на компромисс с антихристовым духом современности. Подлинное христианство на Западе трудно найти. Его почти не осталось. Запад обречен.

Только старцы Афона, восточное Православие сохраняют в неприкосновенности свет подлинной Христовой Веры.

Многие ученики Генона последовали за ним в ислам, несмотря на то, что он сам отнюдь к этому не призывал. Некоторые попытались отыскать следы подлинного Христианства в католичестве. Некоторые приняли Православие.

Этот православный выбор традиционалистов логичен. Христианство понятно Западному человеку, но в католицизме оно неполно, искажено. Обращение к православию — это и верность Христу и выбор Востока против Запада. Самое непротиворечивое и логичное действие. Лишь наличие в России формально атеистического режима помешала тому, что бы последователи Генона обратились к Русской Церкви в поисках основы своей духовной борьбы против современности…

Все в Традиции имеет смысл. Каждая деталь — символ. Каждое высказывание многоуровневая истина. В отличие от обычных текстов и действий слова и дела Традиции имеют магическое, преображающее значение. Музыка — священна, театральное представление — есть мистерия. Искусство — сакрально. Даже быт людей освящен до малейших деталей авторитетом Духа. Как далеки мы сегодня от этого! Мы низводим до нашего убого уровня великие откровения Религии, пытаясь интерпретировать их нашими жалкими мозгами, самоуверенно считая, что имеем полное право выносить суждения о вопросах Духа! Рене Генон показывает, что даже в тогда когда современный человек задумается о религии. Рассуждает о ней, он остается бесконечно далек от ее подлинной сути. Яд современного мира пропитывать все наше сознание, всю нашу душу. Ни одна область современной жизни и в том числе религия — не является исключением из этого правила. Генон беспощаден в своем приговоре — религия не индивидуальное дело, не вопрос личного выбора. Это объективная истина, не терпящая компромиссов и не совместимая с общество и цивилизацией, в основе которых лежат совсем иные, отнюдь нерелигиозные представления — жажда наживы, рыночный психоз стяжательства, индивидуализм, уравнение гения и идиота перед безличной машиной закона… Та религия, которая смиряется с ролью морального института. Вынесенного на обочину общества — уже не религия. Истинная религия не совместима с современным миром. Альтернативна ему. А если кто-то настаивает на религиозности и разделяет основные постулаты современной цивилизации — тот фарисей, лицемер, член Лаодикийской церкви о которой говорят страшные слова апокалипсиса

“И ангелу Лаодикийской Церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия;

Знаю дела твои; ты не холоден и не горяч; о, если бы ты был холоден или горяч! Но как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих.”

“Стоит ли удивляться в такой ситуации тому, что мы не видим ни малейших признаков традиционного духа? Да и как в подобных условиях он мог бы сохраниться?” — пишет Генон, обличая современное состояние большинства религиозных институтов современности. Да. Фрагменты полноценной Традиции, действительно, присутствуют в религиозном учении, но кто еще способен их адекватно понять? Осознать? Расшифровать?

Все это подобно кофру с сокровищами. Ключи от которого утеряны. Ценность сокровищ не подлежит сомнению, но невозможность ими воспользоваться делает ситуацию двусмысленной и противоречивой.

Самое главное, самое важное в Традиции утрачено, сокрыто, удалено… Именно такая утрата тайного зерна и сделала возможным современное вырождение. Если бы с духовными учениями все было бы в порядке, то нынешний порядок вещей — индивидуализм, либерализм, атеизм, рыночное общество, доминация социального эгоизма и уравнения — был бы просто не возможен.

Все это делает невероятно трудной, почти невозможной задачу последних паладинов Традиции, тамплиеров Великой Стены, обреченных на неравную борьбу с полчищами Гогов и Магогов — хотите знать как выглядят эти апокалиптические чудовища? Взгляните в зеркало… Невозможной, но необходимой, неизбежной…

Никаких иллюзий — задержать падение в бездну не сможет ничто и никто. Даже Восток. С ним следует быть солидарным, следует отстаивать все последние рубежи, но надеяться не приходиться мы стоим в плотную к роковой черте.

Так утверждает Рене Генон, прокурор современного мира. Приговор жесток. Впереди страшный Суд. Кризис на греческом и означает Суд.

Но не надо расстраиваться, Рене Генон свою книгу “Царство количества и знаки времени” завершает такими словами:

“Противоположность, противостояние принадлежат к относительной реальности, когда мы выходим за ее границы. В мир Абсолютного, то остается лишь то, что есть, что не может не быть и не может быть ничем иным, кроме того, что оно есть. И если посмотреть в суть вещей. можно сказать, что “Конец Света” никогда не является и никогда не может являться ничем иным кроме как “Концом Иллюзии”.

Так говорит Рене Генон. “Свидетель верный и истинный”. Свидетель Традиции.

FINIS MUNDI № 2

ЮЛИУС ЭВОЛА — ВОЛШЕБНЫЙ ПУТЬ ИНТЕНСИВНОСТИ

"Современная цивилизация Запада нуждается в кардинальном перевороте, без которого она рано или поздно обречена на гибель.

Эта цивилизация извратила всякий разумный порядок вещей.

Она превратилась в царство количества, материи, денег, машин, в котором больше нет воздуха, свободы, света.

Запад забыл о смысле приказания и повиновения.

Он забыл о смысле действия и размышления, о смысле иерархии, духовного авторитета, божественного присутствия."

Нет, это не тексты Рене Генона, критика современной цивилизации номер 1. Генон выражался спокойнее, отвлеченнее, академичнее. Это слова, открывающие книгу его итальянского сподвижника Юлиуса Эволы. Генон был персоной жреческого типа, для него мысль была намного выше действия, а бесстрастная истина привлекательнее стихии борьбы и сопротивления. Эвола воплощает в себе именно воинский. Кшатрийский дух. Там, где у Генона констатация, — у Эволы — призыв, где у Генона утверждение, у Эволы — политическое действие, у Генона — разоблачение, у Эволы — идейная и физическая битва.

И тем не менее они очень близки друг другу духовно. Начав с переводов Генона на итальянский, Эвола постепенно стал величиной, почти равной Генону в традиционалистской среде. А так как страстные, исполненные могучей воли и глубоких знаний тексты и жесты Эволы затрагивали большее количество мятежных сердец западной элиты, то имя Эволы стало быть может еще более известным, нежели имя его гениального учителя Рене Генона.

Юлиуса Эволу часто называют "последним кшатрием". Кшатриями называли в Индии касту воинов и королей. Странный персонаж, в самый разгар циничного двадцатого века, он жил, мыслил и действолвал так, как если бы на дворе стояла благословенная эпоха блистательного, магического, жестокого и парадоксального, духовного и воинственного Средневековья…

Барон Юлиус Эвола родился в Риме 15 мая 1898 года в семье итальянских аристократов. В автобиографической книге "Путь киновари" Эвола рассказывал о своей юности:

"Я почти ничем не обязан ни среде, ни образованию, ни моей семье. В значительной степени я воспитывался на отрицании преобладающей на Западе традиции — католицизма, на отрицании актуальной цивилизации, этого материалистического и демократического современного мира, на отрицании общей культуры и расхожего образа мышления того народа, к которому я принадлежал, т. е. итальянцев, и на отрицании семейной среды. Если все это и повлияло на меня. То только в негативном смысле: все это вызывало у меня глубочайший внутренний протест".

Протест, нонконформизм, духовное восстание — общий знаменатель всего жизненного пути Юлиуса Эволы. В ранней юности он выражался в самых радикальных и нигилистических формах.

Молодой Эвола после краткого увлечения футуризмом становится одним из первых итальянских дадаистов, считая футуризм слишком реакционным и не достаточно новаторским.

Эвола знакомится с Тристаном Царой, пишет дадаистические стихи и поэмы, устраивает хэппэнинги и пишет картины. Некоторые из них в настоящий момент украшают стены Галереи современного искусства Рима в зале, посвященном дадаизму. Работы Эволы привлекли внимания Дягелева, а его сценографические этюды к постановкам "Пелеас и Мелизанда" Дебюсси вошли в историю современного балета как иллюстрации "декадентского периода".

Вот фрагмент поэмы раннего Эволы "Темные слова внутреннего пейзажа":

нгара «в дверях мощенных галер и сияние струится во внешних сумерках дверь закрывается за нами» раага «ада» лилан «ада» нгара «ада» ххах «ада» раага «ада ага холмы расплавляются ада ага превращаясь в бескрайние степи ада ага в дождь и цинк жизнь алгебра и растения абсорбируют метал их соками их вены тонкие трубки кристалла — их фибры из платины в городе потушен свет автоматы в грузовиках везут печальные трупы жизнь — алгебра и мост и растения прекрасно абсорбируют металлы своим соком» ххах «бистури пустыня азот бактериология циркуль круг» лилан «Что делаешь ты. Мой друг мой дорогой друг вспомни о лазурных лугах, о всех этих световых лесах мираж прошел Золотой Охотник великие оркестры освещают подземелье вся эта мечтательная флора баюкала бледного больного и за сатином был другой сатин и по ту стороны отсутствия было опьянение ты, конечно, почувствуешь, что на дне канала что-то колышет темные водоросли» ххах «круг» раага «круг круг круг» нгара «все микробы бегут по кругу все дюли бегут по кругу Они спешат как одержимые и не видят их свет в их беге за горстью идолов на ирреальной почве кровь в форме креста» лилан «мой друг» нгара «великий крест великий крест слетает сверху на долину может быть ничего кроме этой огромной тени и этих кругов и не существует» ххах «гарагадара брат сомдоры»

Практика активного нигилизма подвела Эволу вплотную к самоубийству. Нечего защищать, нечего утверждать. Солнце Европы склонилось к зоне непроглядных сумерек. Не случайно уже в зрелые годы именно Эвола переведет на итальянский Шпенглера. "Закат Европы".

Но от трагического шага дадаист Эвола все же воздерживается. В этом ему помогает буддистская этика дзена, которого Эволы открыл для себя одним из первых в Европе. Его книга о дзэн-буддизме — "Доктрина Пробуждения" стала отныне классикой.

Растворение внешнего и вскрытый хаос внутреннего не погубили Эволу, как многих других более впечатлительных и более слабых гениев.

"То, что меня не убивает, делает меня сильнее". Эту формулу Ницше, его любимого философа. Юлиус Эвола прочувствовал не себе.

Ему открылся "высший путь", деваяна, солнечный путь олимпийского героического пробуждения. Эвола любил цитировать буддистский трактат «Маджхима-никайо» —

"тот, кто идет по волшебному пути интенсивности, постоянства, волевой собранности обретает героические качества души, тот становится подлинным героем., способным к освобождению, к пробуждению, к немыслимой уверенности и твердости".

После всех испатаний водами в душе Эволы открылся сверкающий кристалл — бриллиантовая, молниеподобная сила Ваджры.

От искусства барон переходит к философии. Здесь его, естественно. привлекают самые радикальные стороны — он вырабатывает новое название для характеристики своих взглядов — магический идеализм. Еще более радикальный и предельный, чем объективный идеализм Фихте. Гегеля и Шопенгауэра. Именно магический. Не абстрактный, академический, демагогический, тщетный и голословный. Идеализм Эволы — абсолютен, тотален. Он пишет философские книги " Феноменология абсолютного индивидуума", "Теория абсолютного индивидуума" и так далее. Основная мысль такова — "материальное является иллюзорным, духовное — не мыслительная абстракция, а конкретная преображающая, почт физическая сила. Дух не имеет никакого отношения к морали, к условностям культуры, к разуму. Он конкретная молниеносная световая сила, которая открывшись делает существ и вещи тотально иными — пробужденными, абсолютными, трансцендентными."

Миф — достовернее истории, а легенда реалистичнее хроники. Магический идеализм Эволы это идеализм героического преодоления и преображения.

Как и в искусстве в философии Эвола все доводит до крайности. Смело переходя ту грань, где останавливаются его более осторожные коллеги — Джентили, Михельштедтер, Вайнингер, Папини, экзистенциалисты и ницшеанцы.

Эвола лично знаком со многими выдающимися мыслителями той эпохи. В частности, он признает, что огромное влияние на него оказал Мережковский, а через него Достоевский. К ним он возвращается в течение всей жизни.

Одно из его крайне любопытных эссе называется "Кириллов и инициация" о «Бесах» Достоевского.

"Кирилов понял механизм обмана. Саое главное место в бытии — не занято. Во вне нас не существует никакого центра. И нам ничего не остается делать, как искать в самих себе и, в конце концов, это пустое место придется занять нам самим — мы вынуждены становиться богами".

"Мы вынуждены становиться богами" — вот главный тезис всего мировоззрения Эволы, как в его ранних чисто философских трудах, так и на его зрелом традиционалистском этапе жизни.

Но окончательно взгляды Эволы оформились после того, как он открыл для себя Рене Генона, труды которого тут же перевел на итальянский. В Геноне и его бескомпромиссном радикальном традиционализме Эвола нашел твердое и логичное законченное выражение своей собственной интуитивно предчувствуемой позиции. "Кризис современного мира". В этом он нисколько не сомневался.

Более всего, его впечатлила положительная сторона учения Генона — мир Традиции, взятый как безусловный позитивный полюс, как солидная и надежная база для тотального сопротивления.

Все силовые линии мысли Эволы сходятся в традиционализме Генона. Среди своих главных учителей Эвола назовет три имени — Рене Генон, Гвидо да Джорждо (итальянский традиционалист и друг Генона) и немецкий профессор Герман Вирт, автор гиперборейской теории, исследовавший истоки великой нордической Изначальной Традиции.

Нигилизм раннего дадаистического периода, идеалистический экстремизм философского этапа, интерес к спиритуализму и средневековым текстам все это находит высшее обоснование в трудах Рене Генона. Отныне и до конца своих дней Юлиус Эвола будет отождествляться только с одним направлением — интегральный традиционализм.

В мире Традиции Эволу привлекали те стороны, которые были связаны с "воинственным духом", сакральные доктрины для кшатриев, касты королей и воинов. Для Эволы действие было наделено огромным значением. Поэтому его интересует не столько чисто метафизические аспекты Традиции, сколько ее оперативная, посвятительная, магическая и реализационная часть.

Магия, алхимия, доктрины йоги и буддизма, рыцарская инициация и древние мистерии — всем этим темам Юлиус Эвола посвятил по книге — "Введение в магию как в науку о высшем Я", "Герметическая традиция", "Йога могущества", "Доктрина Пробуждения", "Мистерия Грааля" и т. д. Названия говорят сами за себя. Каждая книга — серьезнейшее исследование, документированное и прожитое, глубоко личное и предельное бесстрастное, объективное.

Совершенно новый жанр — строгость академизма (но без внутреннего безразличия и отстраненности) совмещенна с глубоким и интенсивным практическим проникновением (но без типичного неспиритуалистического пафоса и пустых эмоций).

Мир Эволы — мир конкретного преображения индивидуума и реальности. Измени себя — измени все вокруг. Уничтожь в себе современного человека — брось вызов современной цивилизации. Вскрой внутри зерно духа — восстанови вовне общество традиционного типа — Новое Средневековье, духовную иерархию, царство гнозиса и магических королей.

Личная реализация по Эволе не отделима от внешней борьбы.

Оба эти аспекта наиболее полно описаны в книге Юлиуса Эволы "Восстание против современного мира"

"Восстание против современного мира" — квинтэссенция мысли Эволы. Его завещание. Заглавие явно указывает на книгу Генона — "Кризис современного мира". Но у Генона это холодный приговор, страшная констатация.

У Эволы — призыв к действию, к героическому преодолению, к активному сопротивлению, к войне, Восстанию, Революции…

"Только выйдя за рамки идей и представлений, характеризующих нашу современную цивилизацию, можно обрести твердую абсолютную точку опоры, способную обнажить всю извращенность современной жизни. Только таким образом мы найдем наш последний бастион, линию сопротивления тех, которые, не смотря ни на что, сумели остаться в вертикальном положении".

К таким "сохранившим вертикальное положение" людям обращается Юлиус Эвола с призывом Великого Восстания. Агриппа Неттесгеймский использовал выражение "anima stante e non cadente" "душа, стоящая и не падающая".

Трудно себе представить, зная глубину падения современности, что такие люди еще существуют и что они способны на эффективное сопротивление.

Юлиус Эвола особых иллюзий на этот счет не питает.

Темный век, Кали-юга, эпоха вырождения, материализма, глубоко ложных идей «демократии», «равенства», «рынка», «гуманизма», «прогресса»… Но даже безнадежное дело имеет высшее трансцендентное оправдание. Есть люди, которые не смиряются со злом, не смотря на всю видимость его тотального торжества.

Для них книга Эволы "Восстание против современного мира" — цитатник и путеводитель, главное учебное пособие и основная доктринальная опора.

Эвола выбирает действие, путь войны, путь сопротивления, путь активного участия в социально-политической жизни.

Не трудно угадать к какому лагерю он окажется ближе всего…

Сфера действия двойственна в отличие от сферы чистых принципов. Область кшатриев — воинов более относительна, чем область жрецов и метафизиков. Ангажированность в преходящей постоянно меняющейся политической реальности неизбежно приводит к некоторым аберрациям даже самых гениальных традиционалистов.

Эвола примыкает к правым политическим режимам Европы, стремится придать им традиционалистское, духовное измерение, привнести мифологическое, сакральное начало, сделав из алхимии и магии необходимый компонент идеологической формации режимов Третьего Пути.

Задача почти невыполнима. Если в исходных позициях есть многие положительные черты, то на практике Консервативная Революция становится делом демагогов, народных трибунов, промышленников, карьеристов и в лучшем случае банальных консерваторов, которым до Гипербореи и "доктрины Пробуждения" нет никакого дела. А там, где и наличествует внешний интерес к сакральному — все пропитано довольно поверхностным неоспиритуализмом, фрагментарными теософскими и антропософскими теориями, представляющими собой лишь пародии на полноценную и аутентичную Традицию.

Профанизм и вульгарный мистицизм — вот два важнейших врага, с которыми пришлось столкнуться Эволе внутри того лагеря, который он сознательным и волевым образом избрал.

Хотя многие главы правых режимов Европы 20-х — 30-х годов с большим вниманием прислушиваются к Эволе, изучают его труды, дальше личных симпатий дело не заходит.

Журнал Эволы "Ля Торре", где он излагал свою политическую позицию, закрыт фашистской цензурой с подачи Ватикана. Выступления, конференции и публикации в Германии 30-х годов прерваны благодаря доносу, обвиняющего Эволу в "недопонимании значения женского начала в новой арийской национал-социалистической Германии".

Любопытно однако, насколько внимательно эсэсовцы отнеслись к нюансам традиционалистских воззрений Эволы. В вину было поставлено лишь "недопонимание значения женского начала".

Может быть, истинная причина была в другом — Эвола был тесно связан с движением немецких консервативных революционеров, которые находились в прямой оппозиции режиму Гитлера. Но это была "оппозиция справа"!

Никогда Эвола не отказывался от своих антидемократических и антикоммунистических убеждений. Он не состоял ни в одной партии. Но в отличие от бывших фашистских функционеров, взапуски принявшихся отмежевываться от фашизма как только стало понятно. что страны Оси обречены, (вам это ничего не напоминает?), Эвола не проронил ни единого слова в свое оправдание, не выпячивая факт притеснений и гонений, оставаясь верным идеалу, который относмился к режимам Муссолини или Франко как чистый оригинал к искаженной и уродливой пародии.

Последний аристократ Запада, подобно Гамсуну, Паунду, Селину, Юнгеру и Хайдеггеру, он не раскаялся в том, во что верил и отказался пинать поверженного зверя.

Официальных идеологов режима Муссолини сейчас перечитывают разве что академические историки. Они никому не интересны. Скучны и бесплодны.

Руки тех, кто вопреки всему остается верным Третьему Пути тянутся к книгам барона Эволы. Посмертное наказание за конформизм и карьеризм одних, и воздаяние — пусть слабое и недостаточное — несгибаемой мужественности другого.

"В идее находится наша подлинная Родина. Не принадлежность в общей расе, к общей нации или к общему государству, объединяет нас сегодня. А принадлежность к Единой Идее. Только это должно браться в расчет.»

Могли ли принять такой магический идеализм в политике правые чиновники, доросшие в лучшем случае до смутного, ограниченного, ксенофобского национализма или чванливого и отвратительного биологического расизма!

После войны Эволу все же попытались судить за его идеи. Но вынуждены были оправдать.

В качестве защитной речи черный барон зачитал фрагменты из текстов Платона.

Судьи вынуждены были признать его правоту — либо цензурировать Платона и Аристотеля, а также всю недемократическую и не прогрессистскую мысль, начиная с Античности, либо оставить последнего человека Средневековья в покое.

Традиционная доктрина действия полнее всего выражена в учении Тантр. Ему Юлиус Эвола посвятил одну из своих лучших книг — "Йога могущества".

Тантризм основывается на том, что сексуальная энергия, заложенная в человеке. представляет собой важнейшую космическую силу. Эту силу обычные люди расходую бессмысленно и бездарно. Рассеивая ее по случайным влечениям, глупым связям, банальному наслаждению, скотской похоти.

Но сила секса может послужить иной цели. Стать путем к обретению бессмертия, пробуждения, выхода за пределы ограниченного и обусловленного. Эта область инициатической эротики, тантрического ритуала.

Специальный ритуальный культовый половой акт Тантры — майтуна — призван довести магическую силу эроса до предельного напряжения, насильственно препятствуя его естественному протеканию. В результате происходит "разрыв сознания", молниеносная трансформация глубинного «я» человека, и тогдо внутри него обнаруживается новое трансцендентное измерение, не подверженное более законам времени и пространства.

Но это — венец Тантры, ему предшествует долгий инициатический путь.

Это путь парадокса — то, что в других Традиция считает вредным для духовной реализации, табуированным, в Тантре, напротив, активно используется. Но не в обычном профаническом, а в особом преображенном значении.

Знаменитая доктрина "пяти вещей" — хлеб, мясо, вино, рыба и соитие — основа Тантры. Все, что традиционная аскеза запрещает, Тантра, напротив, рекомендует.

Эволу цитирует в одном месте пассаж из «Куларнавы-тантры»

"Пить алкоголь и еще раз пить. Упасть на землю, приподняться, чтобы выпить еще — только после этого достигается свобода."

Но пассивное обращение с этими опасными реальностями ведет лишь в растворению во внешних сумерках. Оно необходимо для того, чтобы брутально очистить внутреннее сокровище от темных напластований майи. Если же грязь души окажется единственным содержанием существа — ему крупно не повезло. Он не проходит. Место уступается следующему.

Путь Тантры опасный. Сам Эвола никогда не рекомендовал его в качестве основного своим ученикам. Но судя по определенным свидетельствам сам он продвинулся по нему очень далеко. Даже в самом преклонном возрасте, прикованный к инвалидной каляске, он оставался активным, энергичным и патологически красивым, так что восхищения и любовь сотен женщин сопровождала его до самой смерти. Об этом свидетельствуют люди знавшие его лично — сербский художник Драгош Калаич и французский писатель и мыслитель Жан Парвулеско.

Интенсивный тантрический опыт, напряженный интеллектуальный труд, активное участие в политической жизни, альпинизм, живопись, поэзия, активный тантрический опыт… Эвола в одной своей жизни прожил и испытал столько, что хватило бы на сотню гениев.

В конце войны, когда Эвола в Вене исследовал секретные архивы эзотерических организаций, во время бомбежки он получил фатальную травму. Взрывной волной его отбросило на стену дома в результате перелом позвоночника.

Заметим, что обычно Эвола как и Юнгер в Париже прогуливался во время бомбежек свободно и не возмутимо с удовольствием наблюдая апокалиптические пейзажи. Поэтому травму свою он воспринял с искренним недоумением. Побывав в тысячах экстремальных ситуаций в горах, в воздухе, в экзотических районах криминально-мистической Праги и эсэсовских лагерях, он считал, что с ним уже ничего не может приключиться.

До конца жизни в переписке с Геноном он возвращался к этому жуткому моменту. Стараясь понять, зачем его высшее Я выбрало для него такую судьбу во второй половине жизни. Отныне он был прикован к инвалидному креслу.

Но в таком состоянии в период, когда полностью потерпели крушение все политические идеалы, которым он отдал себя, когда в мире восторжествовали наиболее одиозные и отвратительные для него взгляды и ценности, когда современный мир раскинулся по планете во всем своем омерзительном обличии — Юлиус Эвола не оставил своей борьбы. Священного дела Восстания против современного мира.

"Человек среди развалин"

Так называлась его книга, написанная вскоре после 1945. Отныне — это единственное определение для его позиции.

"Человек среди развалин"… Парадоксально, но единственнным "стоящим вертикально " остался тот, кто был прикован к инвалидному кресую… Судимый, затравленный, не признанный, замалчиваемый, с расколотом на двое позвоночником.

Последняя теоретическая книга Эволы — "Оседлать тигра". Это самое нигилистическое произведение его позднего периода. В ней он практически возвращается к тому радикальному отрицанию, с которого начал в дадаистскую эпоху.

Окидывая беспощадным взором двадцатый век, Эвола утверждает — "все потеряно окончательно, защищать и отстаивать больше совершенно нечего, мы подошли в плотную к роковой черте." Тезис Ницше "подтолкни, что падает" истинен как никогда ранее. Отныне нам остается лишь "оседлать тигра", способствовать тому, чтобы эта проклятая цивилизация провалились в уготованную ей самой себе яму вместе с дряблым идиотическим человечеством, позволившим лживым вождям сделать с собой все что угодно."

Позиция последних стоящих вертикально людей — людей посреди развалин — сводится к парадоксальному "нигилизму справа" или "правому анархизму". Этот тип — "дифференцированного человека", "человека обособленного".

"Обособленный человек" внутренне принадлежит миру Традиции. Миру совершенно позитивному, утвердительному, Солнечному. Но так как современный мир — полная противоположность миру Традиции, то в отношении него "обособленный человек" выступает как тотальный разрушитель, не щадящий никого и ничего.

Но это не отчаянье. Не истерический взрыв тех, кто последовательно проиграл все политические баталии — это математически верный строгий закон Традиции.

"Точка, в которой циклический процесс достигает своего предела, является одновременно точкой, в которой он меняет свое направление на противоположное. Положительным решением проблемы была бы встреча тех, кто бодрствовал на протяжении долгой ночи и тех, кто придет на рассвете. Но вряд ли можно быть до конца уверенным в подобной развязке. Невозможно с точностью предвидеть каким образом и на каком уровне обнаружится связь между завершающимся и начинающимся циклами. Поэтому предложенный нами принцип "оседлать тигра", соответствующий единственно приемлемой для современной эпохи линии поведения, должен иметь самостоятельное значение."

Это — последний завет Юлиуса Эволы. Стоический. Мужественный, благородный. Почти не выполнимый, поэтому особенно привлекательный.

"Черный барон" умер в 1974 году. Урна с его прахом покоится, согласно, завещанию в альпийском леднике на вершине горы Монте Роза.

Даже, если бы ночь Духа была бесконечной, всегда найдется кто-то, кто без страха, торопливости и иллюзий будет ждать УТРЕННЕЙ ЗВЕЗДЫ.

Подобно Юлиусу Эволе, последнему герою, шедшему по невозможному ПУТИ ВОЛШЕБНОЙ ИНТЕНСИВНОСТИ.

FINIS MUNDI № 3

ГУСТАВ МАЙРИНК — ДЫХАНИЕ КОСТЕЙ

Господин императорский лейб-медик рассеяно сидел за бутылкой Мельника, в утробе которой электрическая настольная лампа рождала вспышки рубиновых искр. Временами поднимая голову, он видел в дверном зеркале второго императорского лейб-медика при этом всякий раз к нему возвращалась одна и та же мысль: как в сущности удивительно зеркальное отражение поднимало бокал левой рукой, в то время как сам он использовал правую и перстень с его левого безымянного пальца двойник может носить только на правом.

Там происходит странное обращение, оно должно было бы внушать ужас, если бы мы не привыкли с детства видеть в нем нечто само собой разумеющееся. Гм. Но где в пространстве может происходить такое обращение? Да, да, конечно: строго говоря, в некоей единственной математической точке… Весьма примечательно: в такой крошечной точке может происходить больше, намного больше, чем в самом протяженном пространстве!

Этот пассаж из книги Вальпургиева Ночь австрийского писателя Густава Майринка прекрасно характеризует его мировоззрение. Волшебная точка, уникальное пространство, в котором происходит контакт посюстороннего с потусторонним, тревожный, зловещий, магический миг перехода от этого к Иному, от времени и пространства к вечности и вездесущести, от конечного и преходящего к бесконечному и нескончаемому… Конечно, же Густав Майринк никакой не писатель. Лишь на основании самых формальных показателей его труды можно причислить к литературе. Подобно Лафкрафту, Клоду Сеньолю, Жану Ре Майринк обращался к литературе лишь как к вспомогательному средству. Его основной и главной профессией была совершенно иная область область эзотеризма, магии, оккультных наук. Он не писатель интересующийся мистикой, но мистик, интересующийся литературой. А это большая разница.

Густав Майринк родился 19 января 1868 года в Вене. Его мать была известной актрисой. Отец могущественный министр барон фон Фарнвюлер. Брак был гражданским, и из-за незаконнорожденности Майринк взял себе фамилию матери. В юности Майринк попытался заниматься коммерцией, но не очень успешно. В скором времени он нашел свое настоящее призвание сфера оккультного. Вначале Майринк пытался совмещать светское и мистическое. Согласно одному анонимному доносу, он даже использовал магические операции для того. Чтобы добиться успехов в банковском деле. Но возможно, это были лишь наветы. Как и Эвола Густав Майринк в какой-то момент очутился на пороге самоубийства. Но странный случай воспрепятствовал этому. Сам он в автобиографическом рассказе Лоцман описывает эту ситуацию так:

Когда я уже стоял в своей комнате, готовясь навсегда уйти из мира живых, что-то зашуршало под дверью, и я увидел, как в щель просунули тонкую брошюрку со странным названием Жизнь после смерти. Это, конечно. Было простым совпадением, но показалось настолько чудесным. Что не возможно было не увидеть в этом мистического знака. Это сохранило мне жизнь.

Но роковая линия суицида не оставила Майринка. Спустя много лет, его двадцати четырех летний сын Харро Фортунат окажется в том же положении. Посреди комнаты с пистолетом в руке. На этот раз чуда не произойдет. Самоубийство сына потрясет Майринка. В письме к другу он признавался:

Я испытал подлинный ужас пережив в реальности с близким человеком ту же ситуацию, которая так занимала мое воображение и к которой я столько раз обращался в творчестве. В судьбе есть нечто наследственное. Магия крови не пустое слово…

Став на стезю оккультных поисков Густав Майринк интересуется наиболее глубинными и серьезными сторонами мистики. Остроумия, ироничность, парадоксализм, холодный ум, определенная доля скептицизма все это отличает его от обычных представителей неспиритуалистической среды, в которой Майринк вращается. Теософы и оккультисты, как правило, легковерны, тщеславны, сентиментальны и ограниченны. В отношении потустороннего они стоят чаще всего в пассивной позиции. Смакуя гротескные системы и экстравагантную терминологию, поддаваясь на циничные трюки восточных шарлатанов, впадая по поводу и без повода в гуманистический пафос и повторяя бредни о гималайских учителях, махатмах, белых братьях и т. д., неоспиритуалисты подсказали писателю многие юмористические сюжеты для его едких новелл, высмеивающих эти круги. Но и чванливая тупость профанического мира с его жандармами, врачами, чиновниками и обывателями не могла внушить Майринку, человеку укушенному духовным змеем, никакой симпатии. Майринк среди гротескных масок современного спиритуализма ищет чего-то более глубокого и серьезного, входа в подлинные тайники оккультного, замаскированные претенциозным и фальшивыми подделками и запутанными в лабиринтах шарлатанизма. Кое-что ему удается найти. Цепь Мириам, маго-герметический орден Джулиано Креммерца, одна из самых серьезных инициатических организаций Запада. Посвящение в Цепь Мириам во многом предопределит дальнейший путь Майринка, даст сюжеты его главных литературных романов. Майринк получает инициацию в алхимические опыты, которые он проводит вместе с известным современным алхимиком Александром фон Бернусом в его лаборатории Солуна. Проходит тантро-магические степени, осваивает опасные и трудные практики реализационной магии. Мало по малу обратная сторона проступает в его жизни все яснее и отчетливей. Вместе с тем он выбирает форму для фиксации своих поисков в потустороннем мире. Ей становится литература. Самым знаменитым произведением Майринка, принесшим ему мировую известность был первый написанный им роман Голем. Без сомнения, это самое удачное в художественном смысле его произведение. По роману ставились спектакли, он выдержал множество переизданий, его экранизировали экспрессионистские режиссеры.

Голем? Я уже так много слышал о нем. Вы знаете что-нибудь о Големе, Цвак? Кто может сказать. Что он что-нибудь знает о Големе. Он живет в легенде пока на улице не начинаются события, которые снова делают его живым. Уже давно все говорят о нем. И слухи разрастаются в нечто грандиозное. Они становятся до такой степени преувеличенными и раздутыми. Что в конце концов гибнут от собственной неправдоподобности. Начало истории восходит, говорят, к XVII веку. Пользуясь утерянными теперь указаниями каббалы, один раввин сделал искусственного человека, так называемого голема, чтоб тот помогал ему звонить в синагогальные колокола и исполнял всякую черную работу.

Однако настоящего человека из него не получилось. Только смутная, полусознательная жизнь тлела в нем. Да и то, говорят. Только днем и поскольку у него во рту торчала магическая записочка, втиснутая в зубы, эта записочка стягивала к нему свободные таинственные силы вселенной. И когда однажды перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у Голема изо рта талисман, тот впал в бешенство, бросился про темным улицам, уничтожая все по пути. Пока раввин не кинулся за ним вслед и не вырвал талисмана. Тогда создание это упало бездыханным. От него не осталось ничего, кроме небольшого глиняного чурбана, который и теперь еще показывают в Старой синагоге.

Голем не исчез окончательно. Он появляется снова и снова каждые тридцать три года безбородый, с желтым лицом монгольского типа, в старинной выцветшей одежде. Некоторое время он идет по кварталу и вдруг становится невидимым. Майринк превратил древнюю легенду в драматическое тревожное повествование о поиске героем Атанасиусом Пернатом своего высшего Я. Атанасиус Пернат сталкивается с Големом наяву. Это порождает в нем бурю новых и странных чувств, тревожных, страшных мыслей и видений. Он ясно ощущает, что приближается к краю бездны, в которой ему откроется какое-то невероятное, невозможное знание. Он обретает духовного учителя каббалиста Шемайю Гиллеля. Гиллель открывает пернату смысл явления Голема:

Знай, что человек, который посетил тебя и которого ты зовешь големом, означает Воскресение из мертвых внутри духа. Все на земле не что иное, как вечный символ в одеянии из праха. Ужасают только призраки, Кишшуф, Жизнь язвит и жжет как власяница, лучи духовного мира греют и ласкают. Кто пробудился, тот уже не может умереть. Сон и смерть одно и то же. Две тропинки идут рядом: путь жизни и путь смерти. Ты получил книгу Иббур и читал ее. Твоя душа зачала от духа жизни. Гиллель, Гиллель, дай мне идти путем. Которым идут все люди путем смерти. Люди не идут никаким путем, ни путем жизни, ни путем смерти. Вихрь носит их как солому.

Книга Иббур на древнееврейском означает зачатие. Речь идет о втором рождении, волевом инициатическом, трансцендентном рождении свыше. Майринк вкладывает в уста каббалиста Гиллеля самый главный закон Традиции. Мир Духа не просто продолжение обыденной человеческой реальности, не культурный довесок и не продукт человеческих фантазий. Эта конкретная преображающая реальность. Когда она вторгается в жизнь человека, то меняет в ней все. Ситуации, люди и вещи, события и предметы утрачивают старое привычное значение и предстают в совершенно новом свете. Сон и явь меняются местами. Чудесное становится обыденным, обыденное представляется фантастическим и невозможным. И тогда человек начинает понимать, что Голем это не какой-то экстравагантный миологический персонаж, но само человеческое естество, тот труп из праха и глины, который мы ежедневно носим с собой, зеркальное изображение, получившее самостоятельность. Голем это наше собственное малое я, ограниченное разумом, пространством и временем, но увиденное в молниеносной вспышке инициации, озарения вечным духом.

Истинно, истинно говорю вам, тот кто не родится свыше, тот не увидит Царствия Божия.

Главный герой Майринка через множество инициатических испытаний достигает заветной цели. Он заключает химический брак с Мириам, дочкой Гиллеля. Брак в потустороннем мире, которому предшествует кошмарное мучительное сожжение обоих. Еще подробнее Майринк развивает эту тему в романе Белый Доминиканец. Здесь обширная необъятная тема духовного значения Любви мужчины и женщины переводится в законченную почти техническую оккультную формулу. При жизни истинное слияние двух существ в одно а это и есть тайная и высшая задача инициатической Любви невозможно. Кто-то один из влюбленных должен умереть. Или оба. Но слово Любовь AMOR состоит из частицы А (отрицание) и MOR или MORS (смерть). В Белом Доминиканце смерть возлюбленной Офелии становится для главного героя Христофора Таубеншлага путем и к ее воскрешению и достижению тотального бессмертия. Два становятся Одним. Рок противоположностей жизнь-смерть, мужчина- женщина преодолевается героикой алхимического брака. И снова как и в Големе все венчает огонь, мистический огонь оперативной духовной алхимии. Этот огонь сплавляет между собой две половины меча, завершая длительное и драматическое приготовление монады. Тема огня и тема химического брака, дающего начало появлению нового существа Андрогина, Ребиса а также само имя мистической невесты Атанасиуса Перната Мириам, все это явно заимствовано Майринком из арсенала инициатических идей и методик Джулиано Креммерца. Передо мной манускрипт, с фрагментами реализационных эвокаций Цепи Мириам. Надпись на первой странице предупреждает о строгой конфиденциальности документа. Но яснее, чем это сделал Густав Майринк раскрыть секрете школы Джулиано Креммерца невозможно. Нарушим запрет и мы.

Залиил Адриар Ормуз, Архангелы Света. Конс-Син-Дар, Единственный дух воскрешения плоти и спасения души я призываю тебя во мне и вне меня… Пусть великим будет чудо, пусть Мириам появится. Пусть судьба победы будет быстра как тысяча молний как сотни и тысячи вспышек СВЕТА. Che il prodigio sia grande che Miriam appaia Che il destino del trionfo sia rapido come mille volte il fulmine come cento e piu volte la luce

Не пугайтесь и не озирайтесь по сторонам, самую центральную часть текста мы опустили по соображениям политической корректности. Рожденному свыше наш привычный мир представляется кошмарным и пугающим театром теней. Обыденное предстает чудовищным, то, что люди мира сего просто не замечают бросаются в глаза. Как в периоды психического расстройства или в наркотическом опыте слова странно меняют смысл, формы предметов расплываются, знакомые ситуации и самые обычные люди кажутся зловещими знаками пугающими монстрами. Такой взгляд на посюстороннее из потустороннего вдохновил Густава Майринка на целую серию бытовых зарисовок. отраженных в его рассказах, романах, новеллах. В устах посвященного даже обычные австрийские имена начинают звучать как-то особенно зловеще

Доктор Иов Паперзум. Неисправимый ягнятник Амадей Кнедльзеддер, Посещение доктором Оберейтом пиявок, уничтожающих время. Растения доктора Чиндерелла, Зенон Заваньевский, импрессарио чудовищ Доктор Газельмайер, кормящий луну. Лорд Гопплес из общества не умерших покойников

все эти галлюцинативные персонажи кишат в произведениях Майринка. Эстетика чрезмерности служит писателю для того. чтобы передать специфически инициатическое восприятие мира и людей тем, кто посвящен в реальные таинства. Жандармы и старьевщики, нищие и циркачи, ученые и светские дамы несут на себе безошибочно схватываемую Майринком печать големичности. Это лишь глиняные фигуры. Хабал гармин, дыхание костей, гротескные марионетки, ведомые случайно пришедшими демонами. В некоторые критические моменты истории, в периоды социальных потрясений эта гротескность становится явной не только для посвященных, но и просто для внимательных свидетелей. И тогда обнаруживается, что человек это не человек, но скорлупа, тень, личина, под которой прячется вереница темных духов. Причем речь идет не только о явно одержимых, но обо всех без исключения. Ситуация начала века, в которой жил и писал Гстав Майринк поразительно напоминает то безвременье, в которое довелось жить нам.

Общество не умерших покойников строящих капитализм…

Одна лишь Клара Мне в мире пара Трала-трала-трала Тра-ла-ла-ла-ла

Мы все ели кислые грибки, плавающие вместе с какой-то острой травой в слизистой, прозрачной, как вода, жидкости. И вдруг у нашего стола появился странный акробат в болтающимся трико, а направо от него напудренный горбун с белым как лен париком. Рядом с ним женщина: и все смеялись. Ах, да что там. Подумал я, ах да что там. Потом горбун в зеленом покрытом пятнами камзоле держал на коленях уличную девку и сдирал с нее платье дрожащими, угловатыми движениями как бы в пляске святого Витта. Словно следуя ритму неслышной музыки. Вдруг я услышал голос горбуна: Между одной секундой и следующей есть всегда граница, но она лежит не во времени, ее можно только мыслить. Это петли. Как в сетке. Если даже сложить все границы еще не получится времени. Вы живете пятьдесят лет, из них десять у вас крадет школа остается сорок. И двадцать пожирает сон: остается двадцать. И десять заботы: остается десять. И пять лет идет дождь: остается пять. Из них вы четыре проводите в страхе перед завтра: итак вы живете один год может быть! Почему же вы не хотите умереть Смерть хороша. Там всегда покой. И никаких забот о завтрашнем дне Там безмолвное настоящее, какого вы не знаете, там нет ни до, ни после. Там безмолвное настоящее, какого вы не знаете Это те скрытые петли между двумя секундами в сети времени. Слова горбуна пели в моем сердце я взглянул и увидел. Что у девушки спустилась рубашка и она голая сидит у него на коленях. У нее не было грудей и не было живота. Только какой-то фосфоресцирующий туман от ключицы до бедра. Горбун схватил рукою этот туман и что-то загудело, словно басовые струны, и с грохотом посыпались куски известкового камня. Вот какова смерть почувствовал я как известковый камень.

Одна лишь Клара Мне в мире пара Трала-трала-трала Тра-ла-ла-ла-ла

Химеры обезумевшей реальности пытаются сбить посвященного с пути. Темное население ближнего зарубежья в магическом смысле, естественно эфиальты, гоблины, скорлупы, клиппот, призраки стремятся захватить ищущего пробуждения в свой страшный и бессмысленный хоровод. Сразу за магической границей лежит малопривлекательный мир. В общем и целом напоминающий наш собственный он также бессмысленнее и скучен, также эфемерен и преходящ, так же пуст и невразумителен. В суетной жизни мелких демонов не больше смысла, чем в заботах государственных чиновников или новых русских. Такие же косые оплывшие рожи, тот же глуповатый хохоток, та же терпкая влажная мразь души. Более того, между этими двумя пластами реальности существует крепкий сговор. Их объединяет общая тайна тайна пустого ореха, желающего быть расколотым… Герои Майринка по долгу плутают в лабиринтах внешних сумерек, сталкиваясь со всем черным пантеоном стражей порога. Миновать их не так-то просто. Страх и влечение, раз возникнув, могут погубить все дело навечно. Магическое пробуждение не для чистоплюев. Темные демоны часть нас самих. Ведь мы големы, оживленные тусклым мерцанием не принадлежащей нам жизни. Данной в рассрочку и с возвратом. Мы сами дыхание костей. Стражи порога.

Только признав это, перешагнув через отвращение (и самоотвращение) можно пойти дальше, вглубь манящих регионов духа туда, дворцы волшебного Андрогина, где нет времени и пространства и лишь белые крылатые фигуры строго и сосредоточено чертят сложные геометрические фигуры на желтом пергаменте судьбы мира и логику космических циклов…

Каждый человек это инструмент, только сам этого не знает. И лить одно Я не инструмент: оно пребывает в Срединной Империи, вдали от знаков плюс минус. Все остальное только инструмент. Невидимое инструмент Я.

Теме прорыва за опасные владения Стражей Порога, доминионы черных двойников, посвящен самый объемный и сложный роман Густава Майринка Ангел Западного Окна. Он повествует о духовном пути английского алхимика и мага Джона Ди. Лабиринты уводящих от цели магических ситуаций воплощены в двусмысленной и тревожной фигуре зеленого ангела, вестника промежуточного мира, состоящего наполовину из сублимированных энергий плоти, а на половину из сгущенных дыханий потустороннего. Центробежная сила действует не только на периферии в мире материи, но и на более приближенных к центру орбитах. В этом и состоит риск магического пути здесь можно навсегда остаться черным сателлитом какой-то вторичной и зловещей демонической звезды… Сам Джон Ди, которого посвященные из ордена Golden Dawn in the outer, считали создателем могущественного енохианского языка, (это и был язык зеленого ангела) преодолевает хотя и с большим трудом все препятствия. Но другой персонаж художественно более выразительный Бартлет Грин навсегда остается в промежуточном измерении в мирах Изиды Черной, лунной матери, покровительницы кошек, нищих, акробатов и бродячих актеров. (Честно гвооря, и это не мало). Бартлет Грин в Ангеле Западного Окна рассказывает о своей инициации в культ Черной Изиды:

Внезапно я увидел странный мир: в воздухе кружились синие неведомой породы птицы с бородатыми человеческими лицами, звезды на длинных паучьих лапках семенили по небу, куда-то шествовали каменные деревья, рыбы разговаривали между собой на языке глухонемых, жестикулируя неизвестно откуда взявшимися руками… черный дым… на самом горизонте… какой-то плоский, словно нарисованный… Чем выше он поднимался, тем становился шире, пока не превратился в огромный черный треугольник, обращенный вершиной к земле. Потом он треснул, огненно-красная рана зияла сверху донизу, а в ней с бешеной скоростью вращалось какое-то чудовищное веретено… наконец я увидел Изиду Исаис. Черную Мать… Тысячерукая она ткала на своей гигантской прялке человеческую плоть… кровь струилась из раны на землю, алые брызги летели в разные стороны…. попадали на меня, теперь я стоял окропленный зловещей экземой красной бубонной чумы, видимо, это и было тайное крещение кровью….. на оклик Великой Матери та, что спала во мне подобно зерну, проснулась, и я, слившись с нею, дочерью Исиды, Исаис, в единое двуполое существо пустил ростки на земле вечной жизни…

Впечатляющее описание первой стадии тантрической инициации. Слияние с дакиней ипостасью черной богиней Кали. В алхимии это называется режимом женщины. Доминацией Луны.

Дщери Иерусалимские! Черна я, но красива. Как шатры Кидарские, как завесы Соломоновы… О как ты прекрасна, возлюбленная моя, как ты прекарсна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими, как стадо коз, сходщих с горы Галаадской… Восстани, севере и гряде, юже, и повей во вертограде моем, и да потекут ароматы мои

Густав Майринк отчетливо понимал, что в нашем мире что-то радикально меняется. Конечно, законы магии и алхимии в сущности одни и те же, но космические циклы влияют на способы и пути духовной реализации. Майринк подобно Генону и Эволе однозначно констатирует мы живем в самой низшей точке космической полночи, в период великой Вальпургиевой Ночи.

Вальпургиева Ночь, так и называется один из его романов.

Для посвященного всякий мир темница, и всякая эпоха путы, ведь он стремится к полному освобождению от законов времени и пространства. Но все же есть такие миры и моменты времени, когда дело обстоит особенно плохо. Стяжать спасения особенно трудно. Пробудиться особенно тяжело. Это период конца цикла. Кали-юга. Железный век.

Раз в год 30 апреля наступает Вальпургиева ночь. Тогда как говорят в народе мир демонов выходит на свободу. Но есть и космические вальпургиевы ночи. Они разделены слишком большими временными интервалами, чтобы человечество могло их вспомнить, поэтому каждая космическая Вальпургиева ночь считается новым, никогда прежде не встречавшимся явлением. Сейчас начало такой Вальпургиевой ночи. В такую ночь высшее становится низшим и низшее высшим. Тогда события почти без всяких причин взрываются одно за другим, тогда уже ничего нельзя обосновать, психологически, как в известных романах, где полова проблема люб-ви-и (стыдливо прикрытая, чтобы бесстыдней ее высветить) предстает каким-то ядром мироздания, а в счастливом замужестве буржуазной тетки усматривают чуть ли не воскрешение божественной поэзии. Час пробил, и псы диких егерей вновь перегрызут свои цепи. Но и для нас нечто ломается на двое великий закон молчания. Завет Народы Азии храните свои священные владения в тайне более не действует для нас. Мы должны говорить

В конце жизни сам Майринк принимает буддизм в тантрической версии Бо-Ин-Ра. В эзотеризме Востока он видит единственный ответ на проблемы, поставленные Вальпургиевой Ночью. Центром которой является выродившийся, утративший свою духовную традицию Запад.

Майринк умер 4 декабря 1932 года. К этому времени его литературная слава сошла на нет, последовавшие за Големом чисто эзотерические романы Зеленый лик, Белый Доминиканец, Ангел Западного Окна были встречены критикой и читателями с прохладным безразличием, став достоянием профессиональных мистиков. Любопытно, что на итальянский почти все романы Густава Майринка перевел никто иной, как Юлиус Эвола. Вообще Эвола очень ценил Майринка, считая его редчайшим исключением среди современных западных эзотериков. Их объединял и интерес к алхимии и магии, и тантризм, и контакты с Цепью Мириам Креммерца, о совершенно особенный холодный аристократизм, полное отсутствие неоспоритуалистической сентиментальности. Генон более строгий и более академичный, напротив, относился к Маринку довольно скептически, считая, что слишком откровенное изложение эзотерических идей в художественной форме чревато пародией и искажением их содержания. Кроме того Генон крайне неприязненно относился к буддистской традиции.

В нашем распоряжении находится удивительно интересная переписка относительно творчества Майринка между Геноном и Эволой. Эвола всячески защищает Майринка, причисляя его к высочайшим авторитетам современного эзотеризма.

Свою смерть Густав Майринк предчувствовал заранее. В последний день он расположился в кресле на своей вилле и обратил взгляд на поверхность расположенного рядом Штарнбергского озера. Успокоив жену, убежденный, что речь идет о простом переходе в иное состояние, Густав Майринк умер так и не сомкнув глаз.

Нет сомнений, что его прямая гордая фигура с обритым черепом вступила в магический круг людей, грудь которых украшена серебряными табличками с надписью Союз питомцев утреннего рассвета.

Друг Майринка австрийский поэт Оскар Винер задолго до этого написал строчки, приводимые Майринком в Големе

А где сердечко из коралла? Оно на ниточке висело И на заре сгорело алой…

FINIS MUNDI № 4

ЖАН БЬЕС — ПУТЬ НА АФОН

<3> Paradosis Paradeisos

— Что такое Христианство, почтенный отец? —

Отец Кирилл перекрестился и начал так:

— Христианство, возлюбленные братия, это “подражание природе Бога”, как прекрасно сказал Святой Григорий Нисский… Но видите ли, братия во Христе, прежде чем спрашивать, что такое Христианство, надо воссоздать в себе христианский образ мыслей. Пока вы не отречетесь от университетских предрассудков, усиленных тысячей условностей профанического мира, этой “мерзости запустения” — bdelygma tes erenoseos — от постоянного критицизма, псевдо-объяснений, диалектики, систематических сомнений, от философской тревоги, ведущей лишь к самоубийству, вы не сможете понять сущности Христианства, находящегося на сверх-рассудочном уровне и использующего язык аналогий и символов… Вы — еще только молодой человек, но в то же время вы уже жертвы ядовитых умствований, противоречащих друг другу аргументов, взаимозаменяемых теоретических конструкций, которые ведут в начале к отрицанию Бога, а потом и к отрицанию человека, его образа. Станьте существами вне времени, единовременниками Логоса. И вы постигнете сердцем то, что не можете постичь с помощью рассудка. Не доверяйте историцистскому духу, свойственному людям Запада, Dysis, — и атеистам, и верующим, т. к. они во всем хотят видеть только исторические “события” и интересуются лишь человеком Исусом, забывая о предвечном Христе и отрицая чудеса и Воскресение во плоти. Поэтому ваши церкви так любят заниматься историей, а потом и политикой, и постепенно, следуя этим путем, приходят к секуляризации, к утрате духовности, к обмирщвлению…

С этого диалога, приводимого в книге “Путешествие на Святую Гору”, началось духовное обращение в Православие Жана Бьеса — выдающегося западного традиционалиста, радикального последователя Рене Генона. Жан Бьес, тогда еще студент факультета литературоведения, с ранней юности отличался резко выраженным интересом к сфере духа. То, что он видел вокруг себя — профанизм, делячество, декадентская культура, лживые мифы капитализма, общества потребления — все это внушало отвращение, заставляло искать в иных сферах и иных областях…

Прозрение наступило после знакомства с книгами Генона. О катастрофическом состоянии нашей цивилизации, о глубокой порчи современного мира Жан Бьес интуитивно догадывался… Но у Генона все вещи получали свои подлинные имена, его интонации были не догадками талантливого мыслителоя, но холодными формулами страшного и бесповоротного приговора, произнесенного от имени Свидетеля — Свидетеля с большой буквы.

Жан Бьес, следуя за Геноном, обращается к миру Востока — посещает Индию, арабский мир… Результатом этого открытия духовного Востока станет позднее его блестящая диссертация — “Французская литература и индусская мысль”. Традиционализм сопрягается у Бьеса с интересом к европейской литературе. особенно к творчеству “проклятых поэтов” и писателей — Шарль Бодлер, Артюр Рембо, Жерар де Нерваль, граф Лотреамон, Рене Домаль, Антонен Арто… В западной поэзии Бьес совершенно справедливо видит не отражение доминирующей Среды, но, напротив, зачатки восстания против нее, абсолютный бунт, протест. который по самой логике вещей не может не нести в себе мотивов обращения к Истокам, к благословенному золотому веку — веку Традиции. Однако, ни экзотические традиции Востока, ни радикальная нонконформистская поэзия Запада, ни увлечение алхимией, ни исследование психологии глубин — не могут дать Жану Бьесу подлинного удовлетворения. Генон описал лишь общие принципы традиционализма, но вместе с тем не оставил практически никаких конкретных указаний, предоставив личный выбор специфике исторической и духовной ситуации каждого человека.

Жан Бьес на распутье. Традиции Востока слишком экзотичны, приспособлены к особой цивилизационной среде, полностью освоить которую для европейца чрезвычайно сложно. Вместе с тем на самом Западе элементы Традиции представлены лишь фрагментарно — эзотеризм чаще всего пародиен и ущербен, инфицирован неоспиритуалистской заразой. А официальная католическая церковь настолько увлеклась духом времени, что уже давно утратила все подлинно метафизические корни.

Что же делать?

За ответом Жан Бьес отправляется в Грецию, на гору Афон, Святыню Православия…

Там он этот ответ обретет…

Встреча со старцем Кириллом становится поворотным пунктом в духовной судьбе Жана Бьеса. Он соприкасается с подлинной Традицией, основы которой он уже познал через труды Генона, но на сей раз речь идет о полноценной духовной практике, об интегральном опыте, захватывающем все человеческое существо, а не только его сознание.

“— Какова миссия Церкви?

— Передавать веру предков и богоносных отцов, цельную и чистую веру. Даже если это не понравится власть-имущим и повлечет за собой гонения, в сравнение с которыми гонения в Римской Империи покажутся чем-то незначительным. Православие — это верность Традиции, Традиции ясной, как кристалл, Традиции Святой, запечатанной Богом, не подвластной изменениям — Paradosis lampotera krustallon, hagia, theosphragistos, akonotemetos. Православие — это совершенная непрерывность без удержаний или добавлений — mete meiosis mete auxesis — хотя бы единого слова, хотя бы единой буквы. Святой и преподобный Иоанн Домаскин сказал: “Мы не отменяем вечных граней, поставленных нашими отцами, и храним традицию такой, как мы ее получили.” И святой божественный Марк Эфесский: “Никаких уступок в отношении нашей веры делать непозволительно.” Так в “глиняных сосудах” — в сосудах существ наших, недостойных и грешных — храним мы сокровище Веры цельным и неизменным”.

Греческие слова Paradosis и Paradeisos созвучны. Paradosis — означает Традиция, Предание, то, что пришло к нам из благословенной старины. Но эта старина, древность рассматривается религиозными учениями всех цивилизаций и народов не как мрачное время дикости и примитивности, не как пещерная неразумность и вакханалия неандертальских варваров… Древность эпоха — золотого века. Ведь человеческая история начинается именно с земного рая. На греческом рай — Paradeisos, “парадиз”. Paradosis и Paradeisos… В этой фонетической близости двух греческих слов — вся суть Традиции, исток ее священного значения, основание ее высшего духовного авторитета. Православие — единственная христианская конфессия, которая сохранила это изначальное и аутентичное понимание Традиции, предания как продолжения тайного райского знания, идущего от начала времен и восстановленного и приведенного к божественной полноте самим Спасителем, Иисусом Христом — Сыном Божиим. Paradosis — Традиция вот что главенствует в Православии. Именно Традиция, а не мнимая безгрешность Папы Римского, макиавеллического узурпатора высшего авторитета. Именно Традиция, Предание, а не моральный консенсус и истерический. подозрительный мессианизм протестантов, гуманизировавших христианство. лишивших его чисто духовных, божественных аспектов.

Жан Бьес под влиянием афонского старца Кирилла принимает Православие.

Чистокровный француз, воспитанный в полукатолической, полуатеистической семье он делает шаг, который уникален для его среды. Это очень важно, это имеет значение символа, знака. Его учитель Генон выбрал для себя Ислам. Но в полном соответствии с нормами Традиции это повлекло за собой разрыв с Европой, жизнь в Каире и тотальную интеграцию в мусульманскую среду. Быть мусульманином и оставаться на Западе чрезвычайно трудно, если вообще возможно. Кроме того в некотором смысле это отказ от своей собственной Традиции — Христианства. Конечно, полная дегенерация католичества, его апостасия. утрата метафизического содержания и явная пародийность протестанстизма делают перспективу реставрации Духа Традиции Запада практически невозможной. Но ценность Христианства не только в его географической и циклической миссии. Сын Божий приносит не только Спасение, но новую метафизику, великую Метафизику Любви…

Отказаться от такого Дара — это почти равносильно предательству. И никакие соображения о вырождении римской церкви, латинской ереси — ведь это как раз и является чисто временным и преходящим моментом — не могут компенсировать отказа от великой Благой Вести, дающей новую надежду. Надежду на полное и совершенное обожение.

“Бог становится человеком, чтобы человек стал Богом”

Традиционалисты основывают свои воззрения на том обстоятельстве, что современное человечество пребывает в самой конечной точке своей истории. Именно это объясняет торжество абсолютно ложных идей, засилье антидуховных. метариалистически-прагматических моделей. Капитализм, либерализм, рынок, индивидуализм, прагматизм, равенство, позитивизм — все эти идеи и не могли появиться нигде, кроме как в апокалиптическом мире, где все пропорции перевернуты, где торжествует пародия и извращение, где низшие занимают место высших, где правит темная фигура. называемая православным учением — антихристом, сыном погибели…

В атмосфере католичества даже намеки на апокалиптическую суть нашей эпохи считаются “политически некорректными”. Да и как они могли бы наличествовать в Церкви, пошедшей на тотальный компромисс с духом мира сего, солидарной с темными властелинами современной цивилизации, которые практически все без исключения причастны к миру темных парамасонских сект и сомнительных оккультных организаций!? Лишь на Святом Афоне у православных старцев. верных Традиции все пропорции соблюдены, все знаки восприняты, все истинные выводы сделаны —

Старец Кирилл к политической корректности безразличен:

“- Антихрист, возлюбленные дети, это тот, в ком человечество увидит своего высшего благодетеля, но который будет его худшим врагом. Это ради его пришествия трудятся безбожники и многие христиане, не сознающие последствий своих действий, а также люди, которые с радостью разделяют материалистические теории и, прикрываясь Евангелием, следуют за волками, обернувшимися пастырями (lykopoimenes), подлинными инструментами сил мрака (hypokeiria ton skoteinon dynameon). Антихрист хочет не уничтожить религию, он хочет поставить ее себе на службу. Но для этого ему нужно подорвать веру в Христа, ту веру, которую Господу при его Возвращении так нелегко будет найти, как он сам и предрекал. Старания Антихриста состоят в том, чтобы вначале заставить человека забыть все то, что позволяет ему возвыситься к Бесконечно Живому, к Богу, и заменить это технократическими удобствами, развлечениями, социальными гарантиями, всем этим мусором (skylaba) перед очами Бога. В его интересах заставить всех думать, что “хлеб”, просимый в “Отче Наш”, это только тот материальный “хлеб насущный”, который он может раздавать по собственному усмотрению. Очевидна скудость и серость подобной пищи. На самом же деле, речь в молитве идет о хлебе сверхсущественном (ton arton ton epiousion), т. е. о Духе Святом… В интересах Антихриста стереть человеческие личности, персоны, и заменить их индивидуумами, аморфной массой, анонимной и безответственной, непосредственные инстинкты которой Антихрист будет удовлетворять, соблазняя их при этом сомнительными лозунгами… Подобно нищему, Господь Исус Христос получит последнее место у стола мира сего, а лучшие места будут оставлены банкирам, политикам, спортсменам, актерам и в тысячах журналов и книг начнут прославлять тех, кто ежедневно богохульствуют, унижая величие Божие, и поносят Бога. Христос, Господь Наш, забыт и осмеян. На место его храмов пришли храмы богоубийственной культуры.

Жесткая и нелицеприятная характеристика современной и особенно западной цивилизации. Только таким и может быть истинно православное отношение к западным моделям и западническим реформам.

“Антихрист хочет не уничтожить религию, он хочет поставить ее себе на службу.”

Пророческие слова подлинно православного. Как будто уже тогда в пятидесятые годы афонский провидец созерцает адские картины грядущего. Свиные физиономии строителей “либерализма”, владельцев воровских малин и бандитских казино, устроителей мракобесных первертных концертов и богохульных монументов — позирующих со свечкой в храмах православной священной для всех истинных христиан столице Руси — благословенном граде Москва.

Знаки времени — Царство количества. Антихрист — его величество “человек”, человек свободного и просвещенного Запада.

Преклонись перед ним и он даст тебе счастье, кредиты, товары, ссуды, свободу…

Прими печать зверя…

Только и всего.

Одной из главных книг Жана Бьеса является “Возвращение к сущности” с подзаголовком — Что значит духовность для современного человека?

В ней он подробно раскрывает несостоятельность того, что современная культура пытается предложить людям в качестве искусственной компенсации за утрату подлинной Традиции, за отход от ее норм и догматов, от образа жизни, основанного на Предании. символе, таинстве и ритуале. В лучшем случае речь идет об искаженной фрагментарной пародии. В худшем случае об откровенной сатанинской подделке. Культура — с ее шедеврами, критиками, выставками, интерпретациями и т. д. — лишь блуждание по периферии вещей. Нигде или почти нигде вопросы не ставятся всерьез, глубоко и надлежащим образом. “Духовностью” сегодня называется плоская фикция, стремящаяся лишь завуалировать ту бездну, которая вопиет из глубин человеческой души, толкая людей к осознанию великой утраты, великой ностальгии… Но без этого чувства утраты, потери, катастрофы не может быть истинно духовного пути.

На эту же логику указывал великий немецкий философ Мартин Хайдеггер — “резкое ощущение несчастья дает нам первое представление о счастье; счастье подводит вплотную к священному; священное указывает на святость; святость связана с божественностью — божественность открывает нам Бога”.

На немецком языке это цепочка еще внушительней — Unheil (несчастье) — Heil (счастье) — Heilige (святое) — Gottliche (божественное) — Gott (Бог)

Современная духовность — это субверсия, подрывная доктрина. инструмент антихриста.

Она лишь изображает, имитирует наивность, симулирует заинтересованность в решении духовных вопросов. Как это доказать? Очень просто.

Если бы современные люди были всерьез заинтересованы в проблематике Духа, традиционалистская идея обсуждалась бы всерьез и широко. Имена Генона, Эволы, Кумарасвами были бы вынесены в центр всей полемики.

Но происходит нечто прямо противоположное. Имена и книги тех, кто выносит относительно нашей эпохи и судьбы Духа в ней наиболее строгие и адекватные суждения — намеренно замалчиваются, игнорируются, выносятся на периферию философских и культурологических споров.

Не о невинности и наивности в неуклюжей и обрывочной духовной культуре современности идет речь. Нет. Все это этапы логика страшного плана, заговора. Сознательная манипуляция общественным сознанием человечества, чтобы привить ему ложные взгляды и поверхностные суждения, чтобы плавно и постепенно вовлечь его в сети “темного сателлита”, чтобы подавить его и экономически и морально, заставив принять темные нормативы и сомнительную апокалиптическую власть “нового мирового порядка”.

Что способно противостоять режиму антихриста, спрашивает православный традиционалист Жан Бьес? Что можно и должно делать в такой ситуации людям, не желающим смириться с доминацией лжи и поклониться сыну погибели?

Только обращение к подлинной Традиции — Парадосис, причем в ее тотальном изначальном объеме. Неверно считать, как это делают многие современные верующие, что религия в определенных условиях может сводиться только к соблюдению ритуальных и моральных предписаний и что ее метафизическая, богословская, духовно-интеллектуальная сторона чревата лишь соблазнами и впадением в ересь. Если это опасение отчасти действительно оправдано из-за давления, оказываемого современным миром на круги Традиции — то существует и другой риск, не меньший, чем предыдущий. Как только религия, Церковь смиряется с минимальной ролью — с функцией морального и ритуального института, как только она устраняется от ответа на вопросы. поставленные актуальностью, как только она становится исключительно консервативным институтом, ее послание меняет смысл, ее нормы и утверждения перестают соответствовать Живой Истине, апостасия и отчуждение входят в ее лоно, искажают и ее дух.

Конечно, это не затрагивает мистический стороны — таинств, ритуалов, литургической канвы. в том случае. если они действительно осенены авторитетом изначальной Церкви и подтверждены духом и буквой предания… Но человеческий уровень Церкви (а она состоит из двух частей — небесной, вневременной, побеждающей и земной, исторической, сугубо человеческой) подвержен неумолимой логике циклического вырождения. Не само священное учение меняет смысл — деградируют люди, которое это учение исповедуют или принимают.

Текста без интерпретации не существует. Важно сберечь сам текст в изначальном состоянии. Это уже половина дела. Но не менее важно сохранить секреты его живой и истинной интерпретации. Если первый момент в Православие налицо. Второй гораздо менее очевиден. А если бы это было не так, разве возможен был тот альянс либерально-криминальных западнически ориентированных властей с духовными иерархами, который мы видим сегодня в России? Да врата ада не одолеют Церкви Христовой даже в последние времена. Враг зайдет с иной стороны. Со стороны человека, его природы, его естественных недостатков и малых слабостей. И в последние времена такая человеческая малость станет могущественным инструментом врага рода человеческого…

Слова, сказанные Жану Бьесу старцем Кириллом на Афоне в самом начале его духовного пути будут сопровождать его всю жизнь, став основным учением и духовным наставлением. Старец открыл ученику основы умной молитвы, некоторые секреты исихастской практики, передаваемые на Святой Горе по непрерывной цепи православного посвящения.

Именно эту исихастскую традицию, восходящую к православному святому Григорию Паламе и далее к первым отцам-пустынникам и еще далее к дидаскалам. харизматическим учителям первоначальной Церкви времен апостольских — и следует называть подлинным христианским эзотеризмом, наиболее глубокой, важной. метафизической и таинственной сферой православного домостроительного пути.

Метафизика “обожения”, световая мудрость Дионисия Ареопагита, отцов-каппадокийцев и наконец афонский исихазм — это самая ценная главная по духовной иерархии сторона Православия. Именно через прямой непосредственной переживаемый опыт соприкосновения христианина с миром нетварных Божественных Энергий, с обожающими благодатными лучами Пресвятой Троицы обновляется и сохраняется живая преображающая сила Церкви по ту сторону низшего человеческого и узко морального плана. Обмирщвленное католичество. давно уже утратившее право называться “христианством” отнеслось к учению исихастов как чистой ереси. Довольно сдержанное отношение было к этой уникальной традиции и в самом Православии в те периоды, когда оно более всего отходило от своего высшего идеала. шло на уступки духу современного мира, акцентировало узко моральные, страдательные аспекты традиции. Но испытания христианского пути, мытарства и муки лишь подготовление к заветному мигу преображения, к сладостной встрече с Фаворским светом.

Угрюмость самоограничения и самоистязания сменяются в этот миг радостным триумфом Света, Великим Спасением.

Зловещие тени антихристовой иллюзии падут как скорлупы, Новый Иерусалим снизойдет с небес.

Христианство это традиция не только безмерного вселенского страдания, трагического сораспятия вместе с Сыном Божиим всей реальности, но и традиция высшей радости и бесконечного вечного праздника Преображения.

Неважно, что большинство своим выбором ставит себя вне этой спасительной перспективы. Широкий путь — путь в ад.

Старец Кирил говорит Жану Бьесу:

— Большинство — это стадо, которое не спешит узнать и расшифровать благую весть о спасении и которое почти ничего не знающее… Один человек, да еще Бог, — вот вам и большинство!.. Церковь, которая никогда не получала обещаний земной победы, доживет до конца, даже превратившись в совсем небольшую паству… Я знаю, возлюбленные братия, что повсюду говорят, что мы, афонские старцы, сборище убогих, фанатичных невежественных монахов, а мы же здесь для того, чтобы несмотря на все наше ничтожество и наше невежество свидетельствовать о славе Всемогущего. Скоро скажут, что мы лишь секта, тогда как вся совокупность ересей, скопленных в течении 2О веков, будет считаться Истиной!.. Мы принимаем ненависть людей, так как мы навечно и нераздельно слиты с богочеловеческой любовью. Да, мы принадлежим к “остатку малому” — о чем говорит божественный апостол Павел — который никогда не преклонит колен перед Ваалом. Мы знаем вместе с Василием Великим, что “отнюдь не большинство будет спасено”, и вместе с Никифором Исповедником, что “даже если малое число остается верным православному благочестию, оно-то и составляет Церковь”.

Малое число. Не преклоняющее колен перед Ваалом. Высокий жертвенный и мужественный идеал утверждения Истины вопреки всем уловкам и нападкам современного мира.

Жан Бьес живет в настоящее время во Франции, посещает православный храм, соблюдает все нормы православного быта. Вместе с тем он продолжает развивать православное направление в традиционализме, публикует блистательные эссе и книги о православной традиции, исихазме, умной молитве, истории религий. С радостью и глубокой надеждой смотрит он на Россию, православную державу, хранительницу высоких тайн подлинной христианской духовности. Но за внешней обрядностью и возвратом интереса к Традиции он с возрастающей тревогой начинает замечать некоторые сомнительные элементы — поверхностность, конформизм, странный привкус фарисейства и фальши, просвечивающие сквозь внешние маски вновь обретенной религиозности…

Обращение к Западу — который он прекрасно знает и глубоко ненавидит — за рецептами реформ, заимствование худших сторон западной псевдокультуры и симулированной духовности, рынок, индивидуализм, демократия — все эти демагогические лозунги агрессивного западного вырождения — как все это вяжется с чистыми и высокими идеалами Христовой Церкви. Православной Церкви. единственной оставшейся верной изначальному откровению Божественного Слова?

Старец Кирилл когда-то прямо ответил на вопрос своего ученика:

“- Вы считаете Запад виновником современного кризиса Христианства?

— Увы, да, целиком и полностью… Его величество Человек Европы создал религию Человека, сослав Богочеловека на далекие небеса.

— Как так?

— Гуманизм, вышедший из древнего язычества, объявил человека высшим Божеством. В своей гордыне европейский человек возжелал быть Богом, мерой всех вещей, отрицая все, что его превосходит и что он не может постичь при помощи своего рассудка. Если он еще и признает Христа, то только как человека, а не как высшего Бога. Это бельмо на глазу Церкви, какодоксия, имеющая имя арианской ереси… Христос — истинный Бог, единосущный Богу Отцу (homousios). Вот почему Он — Спаситель, Искупитель и Господь. Отрицая единосущность, арианство лишает Бога его божественности. Оно стремится объяснить Бога с помощью одного лишь рассудка, причем рассудка падшего человека. Однако, “объяснимый Бог прекратит быть Богом” говорит Святой Афанасий, этот огненный язык Духа Святого. Логика не способна понять непонимаемое, постичь непостижимое. Сегодня современная мысль, все сводя к человеку, заключая лишь в него великое Все, воскрешает арианство во всей его красе!.. Им пропитана вся западная культура. Отсюда и борьба против Духа (pneumatomachia), которая в качестве своего оружия использует релятивизм и позитивизм. Отсюда величайшее банкротство современности.

— Но рассудок может служить для доказательства бытия Божьего. Святой Ансельм, к примеру…

— Бог сам о Себе свидетельствует, через свое Творение, через свое Откровение, через свое Воплощение. Ансельм начал доказывать Бога с помощью дедукции и онтологических аргументов: так появилась схоластика, дочь арабизированного аристотелизма, избравшая своим вожатым Рассудок вместо Святого Духа. Позже возник рационализм, а дальше — протестантизм, индивидуализм и его “свобода выбора” (libre arbirtre), отказ от метафизики, критика текстов и сциентизм. И параллельно этому западному дуализму, греческий мир, рожденный Платоном и Плотином, развил под библейским вдохновением Христианство, проникнутое мистерией и поэзией. Запад же выбрал культуру, вначале “религиозную”, затем профаническую. Восток сохранил “вещи, которые выше нас”, глубинное знание, gnosis.

Нельзя поклоняться Богу и Маммоне, наживаться на человеческих пороках, содержать казино или банки (ростовщичество не совместимо с православной этикой) и реставрировать церкви на неправедные деньги, декларировать возврат к Традиции и улыбаться правителям Запада, давно идущего страшными путями апостасии — отступничества.

Мы живем вплотную к Концу Времен, к Концу Мира. Это накладывает на нас особые обязательства, особую ответственность. При этом именно от нас русских, хранителей великой православной Истины. единственного подлинного христианства зависит во многом эсхатологический сценарий.

Одинокий, непонятый, обособленный традиционалист Жан Бьес, посланник Восточной Церкви в краях “западного изгнания”, наш духовный союзник и брат, зовет совершить “паломничество к Истокам”, двинуться на Духовный Афон, обратиться к нашей великий уникальной Традиции и громогласно утвердить ее истинность и исключительность, отвергнув все компромиссы и полумеры, все соображения политической корректности и социальной осторожности. Надо говорить в лицо извивающегося змея все, что думали об этой гадине святые отцы, не боясь последствий.

Час Славы Господней грядет. Подобно молнии, яркой молнии, разрывающей Небеса вселенской полночи. Внезапно Судия приидет и коегождо деяния обнажатся.

FINIS MUNDI № 5

МИРЧА ЭЛИАДЕ — ВЕЧНОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ

Последние тридцать лет характеризуются возрастающим интересом к культуре так называемых “примитивных” или “отсталых” народов.

А параллельно этому все отчетливее желание ввести архаические аспекты культуры и особенно фольклор и творчество экзотических народов — центрально африканцев, австралийцев, эскимосов и т. д. — в общекультурный контекст.

В последние годы это стало общим местом не просто интеллектуальных салонов или художественных выставок, но и расхожим штампом повседневной моды — привычным элементом дизайна, массмедийным клише, обычной формулой тех “звуковых обоев”, в которые превратилась сегодня музыка…

Но мало кто знает, что эта реабилитация архаического начала имеет автора. Изначально за этим стояла фигура отважного и мудрого исследователя, нонконформиста, разбивающего поверхностные скрижали современного мира.

Имя этого “реставратора архаического “ — МИРЧА ЭЛИАДЕ.

Именно он впервые ввел в культурный контекст многие сугубо традиционалистские понятия, которые раньше оставались достоянием только закрытых и крайне узких кругов.

Благодаря Элиаде такие термины как “инициация”, “сакральное”, “ностальгия по Истоку”, мифологическое время и т. д. стали привычными в языке наших современников.

Конечно, он был не одинок — такие глубокие персонажи как Отто, Юнг, Дюмезиль, Туччи, Корбен, Леви-Стросс т. д. — вели параллельную и важнейшую работу, но именно Элиаде обобщил, систематизировал и придал стройную форму тому комплексу уникальных исследований. который получил название “история религий”.

Да, да, именно Мирча Элиаде был первым представителем той науки, которая называется сегодня “история религий” в ее актуальной форме и закнченном виде.

Мирча Элиаде родился 9 марта 1907 года в Бухаресте.

Уже в самом его происхождении провиденциально отражена идея, которая станет для него осью всего духовного и жизненного пути.

Дело в том, что его родители происходят из противоположных областей Румынии — отец из самых восточных ее части — Молдавии, мать из крайне западной — Олтены.

Повторяя более глобальную картину сакральной географии континента Румыния в малом масштабе отражает основною модель — жители восточных областей склонны к созерцанию, поэзии, отвлеченным мыслям, мечтам, религиозности…

Жители Олтены, напротив, активны и энергичны в деловой, обыденной жизни.

В Мирче Элиаде эти противоположности сошлись воедино. Он в полной мере наследует от отца созерцательность Молдавии, зачарованность внутренними, метафизическими аспектами существования, а от материи трезвость, рационализм, работоспособность, деловые качества западной Ольтены…

Позже Элиаде сделает из теории совпадения противоположностей основу своей доктрины.

Какой бы области он ни касался, ему всегда было интересно промежуточное. парадоксальное и уникальное пространство, в котором сочеталось несочетаемое — мужское и женское, земное и небесное, дневное и ночное, духовное и материальное, бесконечное и ограниченное, древнее и современное…

С ранней юности Элиаде отличается поразительными способностями.

Уже в тринадцать лет он пишет и публикует в “журнале популярных наук” свой рассказ, посвященный ни больше, не меньше, как “алхимической трансмутации свинца в золото”.

Причем рецепт герою рассказа подсказывает во сне какое-то особое получеловеческое — полуживотное существо.

Рассказ получает первую национальную премию и совсем юный гений Мирча Элиаде вступает в самую сердцевину оживленной интеллектуальной жизни тогдашней Румынии, только что получившей возможность собрать воедино древние земли даков и гетов.

В двадцать один год Элиаде уже прекрасный знаток иностранных языков, он читает Лотреамона и Киркегоора, Ницше и Папини, интересуется Востоком — Миларепой, Рамакришной, Ганди…

Его привлекают рациональное исследование сверхрационального, осмысление тайных снов религиозного и мистического опыта. Он отправляется на Восток в Индию, чтобы освоить санскрит и главные принципы Йоги.

Пять лет он проводит в штате Бенгале в самом настоящем ашраме у ног учителя — гуру.

За это время он узнает секреты духовной традиции индии, теории Патанджали, тантры и дыхательных упражнений, элементы Санкхьи и базу Веданты.

Элиаде — первый румын, отправившийся в Индию для подобной прямой и тотальной встречи с этой уникальной арийской традицией…

Из Индии Мирча Элиаде возвращается через пять лет.

Теперь это уже не просто гениальный юноша, но окрепший и убежденный традиционалист.

Он пишет блестящую не имеющую аналогов книгу об индусской традиции “Йога свободы и бессмертия”.

В этом труде он показывает, что индуистские доктрине и практики не экзотика, не гигиена и не экстравагантность примитивной мракобесной цивилизации. Это сакральный полноценный мир, в котором все предельно разумно и обоснованно, только границы его намного шире, нежели границы современного западного общества.

То, что современные люди Запада относят к сфере “несуществующего”. Фантастического, нереального, иррационального, идеального, в конце концов, в индусской традиции анализируется и исследуется наряду с самыми обычными вещами. Так проясняются черты некой сверхреальности, охватывающей обычной мир лишь в качестве своей малой части…

За счет такого объемного, тотального отношения к Бытию, включающим в себя не только мир бодрствующего сознания, но и миры сновидений, а также высшие духовные состояния, еще более далекие от обычного, границы вещей и существ раздвигаются.

Элиаде делает тот же вывод, что и Генон и Эвола:

Традиция и мир Традиции — это не пройденный, детски-наивный этап эволюции — это полноценная и богатейшая реальность, бесконечно превосходящая современность.

Западный рационализм пытался “демифологизировать” мир. утверждает Элиаде.

Но сама эта попытка демифологизации не есть ни абсолютная истина, ни абсолютное благо. Прогресс — есть тоже лишь миф, наряду с другими.

Причем миф агрессивный, нетерпимый, тоталитарный…

Он сам нуждается в демифологизации…

Люди, стоящие на позициях эволюции, жертвы такого же гипноза, как и религиозные фанатики, только в данном случае “вера” имеет псевдонаучный характер и вместо обогащения духовного мира человека ведет к его оскудению.

Элиаде становится крупнейшим традиционалистом.

Знакомится с Геноном и Эволой.

Вместе с тем он берется и за чисто литературные средства и пишет серию блестящих мистических эстетико-философских романов — “Свет гаснет”, “Бенгальская ночь”, “Хулиганы”, “Мадемуазель Кристина”, “Змей, “Свадьба на небесах”” и т. д.

Элиаде утверждается в культурном контексте Румынии как один из самых ярких и блистательных выразителей “Консервативной Революции”…

Он жестко отстаивает мир Традиции, но не по инерции, как чистые консерваторы, а с глубоким пониманием самого духа современности, с блестящим и детальным знанием модернистской культуры, литературы, новейших научных данных…

Он — символ румынского интеллектуализма.

Наделенной прекрасными чертами лица, одухотворенный юноша-традиционалист, глубокий интеллектуал и блестящий эрудит, страстный полемист и одаренный литератор. В сфере политике в 30 годы в Румынии есть человек как две капли воды похожий на Элиаде.

Только на сей раз речь идет об общественном деятеле…

Пересеклись ли их пути?

Вы ведь сразу догадались о ком я говорю?

Этот эпизод старательно вычеркивают из биографии Мирчи Элиаде.

Именно из-за него он не получил в начале 80-х Нобелевской премии…

О нем принято молчать, как о политических симпатиях Хайдеггера, очень остроумных эссе Селина (40-х годов), радиопередачах Эзры Паунда, стихах графа Шатобриана, текстах Дрье Ля Рошеля, некоторых пьесах Юкио Мисимы.

Это вполне понятно.

Но мы знаем. что историю не перепишешь. И не надо, и не надо. Это было так здорово…

Стоит блистательный и загадочный, трагический и страстный 1937 год.

Барон Юлиус Эвола приезжает в Бухарест.

Причина очевидна — он хочет встретиться с самими Корнелиу Зеля Кодряну, мифическим Капитаном Железной Гвардии.

Он встречается с ним и тот производит на него такое сильное впечатление, которое не будет стерто никогда вплоть до самой смерти.

Эвола задаст вопрос Кодряну о перспективах легионеров на парламентских выборах, а в ответ тот начнет рассказывать ему о путях открытия высшего Я через аскетические практики. сосредоточение, опыт внутреннего молчания, героического самопреодоления…

Единственный политический деятель Европы, который в 20-м циничном веке больше задумывался о языке ангелов и о духовном преображении общины, нежели о узко политических проблемах.

Наш дорогой друг Клаудио Мутти встречался несколько лет назад в Бухаресте с вдовой великого Кодряну.

Это прекрасная даже в таком возрасте и полностью сохранившая память о тех события женщина, открыла ему такую деталь: Юлиуса Эволу представил Капитану никто иной как Мирча Элиаде, руководитель бухарсетского куиба “Акса” и лучший ученик и ближайший сподвижник Нае Ионеску, официального идеолога Железной Гвардии и крупнейшего интеллектуала современности.

Именно ему Нае Ионеску, своему учителю, посвятил Элиаде знаменитую книгу — “Йога свободы и бессмертию”. Да и он, и он, шагал вместе с Архангелом… Писал пламенные статьи в “Бона Вестире”.

Другой румынский гений — Эмиль Чоран — писал Элиаде, кандидату от Железной Гвардии на место в парламенте —

“Этот жест отмены демократии в Румынии через грядущую победу легионеров будет глубоко творческим, жизнеутверждающим актом”

Не какой-то взбесившийся лавочник произносит эти слова, а автор величайшей книги — “Философия декомпозиции” и в письме не угрюмому уличному оратору, а крупнейшему историку религии нашего времени.

Черт, победа была так близко…

В связи террором, развязанным против железной Гвардии, Элиаде попадает в концлагерь.

Демократический король Карол и либеральный властитель Арман Чалинеску всю национальную румынскую элиту, несогласную с буржуазно-капиталистической, проатлантистской диктатурой, бросают в концлагерь.

Только там и место подлинным героям и светочам духа в период доминации темных властелинов профанического современного мира…

В концлагере Элиаде читает лекции по метафизике, рассказывает заключенным о символизме библейских пророков, христианском эзотеризме, индусской йоге, пути реализации Абсолюта.

Да, заключенные, конечно, тоже неординарные — верхушка Железной Гвардии, сам Нае Ионеску, но вместе с тем и простые румынские политические солдаты, верные идеалу Верности и Чести, светлой фигуре Капитана. которого многие простые румынские крестьяне искренне принимали за Михаила Архангела, сшедшего с небес.

Элиаде вспоминает о том, как его благодарил какой-то простой легионер.

“Я не понял тонкости о том, что вы говорили о дыхательных упражнениях и о пророке Иеремии, но я понял, что достоинство человека заключается в его духе. Спасибо Вам, теперь я знаю, что сумею выдержать все, что бы с нами не приключилось…”

Разве может нечто более для человека, поставившего своей целью способствовать созданию “нового человека”, “нового героического гуманизма”, который включает в себя не только высоколобых академиков, но и простых людей, которые, озаренные лучами духа. поднимаются гораздо выше простых начетчиков или безответственных интеллигентов — в небесные, залитые светом ангелов регионы Высшего Духа…

Элиаде прекрасно знающий законченные и развитые религиозные учения — христианство. иудаизм, ислам, индуизм, буддизм — постепенно все более сосредотачивается на исследовании именно базовых архаических, наиболее глубинных аспектов Сакрального.

Его интересует не законченная рациональная теология, но базовый религиозный факт, тот уровень на котором только зарождается и получает первое оформление религиозное чувство. И в этом выборе он верен изначальной ориентации на совпадение противоположностей — его, блистательного интеллектуала, влекут изначальные, простейшие уровни человеческого сознания именно в них, в глубинных архетипах, а не во внешней культуре он стремится найти ключ к человеку, объяснение его страстного и непреходящего порыва к Абсолютному, к совершенному преодолению всех границ. к Свободе, к Бессмертию. к Вечности…

Он знакомится с Карлом Густавом Юнгом, крупнейшим психоаналитиком и автором теории “психологии глубин”, который идет в аналогичном направлении, только другими путями и используя иные методики.

Юнг исследует бессознательное в человеке, “коллективное бессознательное”, миры сновидений, грез, галлюцинаций. психических и половых расстройств. которые по его мнению, ведут к постижению изначальных архетипов человеческого бытия… Элиаде избирает иной путь — его интересует структура так называемых “примитивных обществ” и “архаических культов”, т. е. не столько психология. сколько собственно история религий, экстатических практик, древнейших инициатических ритуалов, изначальных миропредставлений человечества, сохранившихся в наиболее древних и нетронутых культурой формах верования…

Архаические традиции аборигенов Австралии, жителей Сибири, Полинезии, Африки, индейцев Америки, малазийцев и “дикарей” Новой Зеландии — вот что занимает его отныне больше всего…

Из концлагеря демократы Элиаде в конце концов отпускают, так как вся румынская общественность негодует по поводу этого либерального беспредела, но родину ему покинуть придется.

В 40-м году Мирча Элиаде становится культурным атташе Румынии в Лондоне, потом занимает аналогичную должность в Португалии, в 45 — м попадает в Париж, где сотрудничает с самыми интересными людьми нашего столетия — румынами Чораном, Ионеску, Лупаско, Вентила Хория и французами Анри Корбеном, Жаном Даньелу, Луи Масиньоном и т. д.

Позже в 1956-ом обосновывается в США.

Мирча Элиаде выбирает для себя научную карьеру.

Отныне он профессор и преподаватель истории религии.

Теперь он полностью посвящает себя исследованию архаических культур. Развивает свой тезис о новом гуманизме — о таком гуманизме, который включает в себя не только рационалистические и светские нормы западного общества последних столетий, но все разнообразие человеческого факта и особенно заложенную в сердце человека волю к Сакральному, к Духу, к Вечному Возвращению к Абсолютному Истоку.

Такой гуманизм предлагает приравнять культовые пляски австралийских аборигенов и изысканный балет Стравинского, наскальную живопись и полотна художников Возрождения, рационалистические проекты позитивистов и логику центрально-африканских каннибалов.

Мир множественен. человеческие культуры то же множественны. Никакой универсальной этики, эстетики. морали и теории искусств не существует. Жестокая садическая культовая дефлорация “невест-дракона” на островах Фиджи или женское обрезание у кочевников-бедуинов такие же сакральные ритуалы как и сложная и имеющая видимостьокультуренности католическая месса…

Сакральное — это суть человека и она постоянна. Но проявление сакрального, его самовыражение, его воплощение во внешнем мире, организация этого внешнего мира в соответствии во своей внутренней структурой — могут быьб самыми разнообразными.

Мы должны отказаться от высокомерного отношения к “дикарям”, утверждает Элиаде. Они ни в чем не хуже и не глупее. не ниже и не менее человечны. нежели так называемые “культурные белые народы Запада”. Они абсолютно полноценны, их вселенная логична и прекрасна. и во многих отношениях она богаче. полноценнее и ярче, чем плоские клише европейцев.

Мирча Элиаде пишет в своей блистательной книге “Мефистофель и Андрогин” —

“В 1945 гг. на острове Эспирито Санто (Новые Гибриды) появился странный культ. Его основатель, некий Тцек, распространил по деревням послание, в котором призывал мужчин и женщин отказаться от набедренных повязок, жемчужных ожерелий и других украшений. Кроме того, добавлял он, все предметы, полученные от белых, должны быть уничтожены, вместе с инструментами, используемыми для изготовления циновок и корзин. Он призывал сжечь все дома и построить в каждой деревне по две больших общих спальни: одна из которых предназначалась для мужчин, а другая для женщин. Супругам отныне запрещалось проводить ночи вместе. Пища должна была готовиться в одной большой кухне (готовить ночью строго запрещалось). Нужно было прекратить работать на белых и забить всех домашних животных: свиней, собак, кошек и т. д. Одновременно с этим Тцек приказал отменить многие традиционные табу: такие, например, как запрет браков в рамках одной тотемической группы, выкуп жены, изоляция молодых матерей после родов и т. д… Он требовал также изменить похоронные обычаи: не зарывать больше покойника в его хижине, а оставлять на деревянной платформе в джунглях. Но наиболее сенсационным в послании было сообщение о будущем прибытии на остров “американцев”. При этом все адепты культа получали бы товары в неограниченных количествах, более того, им было обещано бессмертие и вечная жизнь.

Нудистский культ Эспирито Санто продолжал распространяться в течение нескольких лет. Члены секты были убеждены в злокозненности старого порядка и превосходстве нового.

Основатель культа говорил, что, будучи естественной функцией, половой акт должен производиться публично, среди белого дня, как это происходит у собак и домашней птицы. Все женщины и девушки без разбора должны принадлежать всем мужчинам.

В своем послании Тцек провозгласил установление вечного Рая на Земле. Люди больше не должны были бы работать, они не нуждались бы в домашних животных и имуществе. Старый порядок был бы упразднен, законы, правила, запреты потеряли бы свой смысл. На смену запретам, обычаям, продиктованным традицией, пришла бы абсолютная свобода, в первую очередь, сексуальная, поскольку именно сексуальная жизнь во всех человеческих обществах является предметом наиболее строгих табу и запретов. Отмена всех законов и обычаев означает возврат к первоначальной красоте и свободе, к состоянию, предшествовавшему положению человека в актуальную эпоху, короче, к райскому состоянию. Поэтому маламала и нудисты с Эспирито Санто стремятся подражать сексуальному поведению животных, то есть отбросить всякий стыд, так как те считаются безгрешными. Поэтому же они ожидают одновременно бессмертия и прибытия “американцев”, нагруженных бесчисленными товарами.

Что касается “американцев”, то, очевидно, это покойные Предки, которые вернутся нагруженные товарами. Американцы были последними белыми, входившими в контакт с туземцами островов Океании… В глазах туземцев все белые — это духи покойников, то есть фантомы, ревенанты. Прибывающие издалека, с островов, с которых в мифические времена прибыли Предки меланезийцев, с тех самых островов, куда каждый туземец отправляется после смерти.

Именно потому, что Предки когда-то прибыли на корабле, мертвых помещают в маленькие лодки, отвозящие их на “родину”. Разумеется, речь идет о мифической стране, находящейся за Океаном… Страна Предков, находящаяся за Великими Водами, является сказочным островом, своего рода Раем, где души умерших ожидают момента своего триумфального возвращения к живым. Однажды они вернутся, но на этот раз на нагруженных товарами кораблях, похожих на суда, принимаемые ежедневно белыми в своих портах.

В них провозглашается неминуемость сказочной эры изобилия и красоты, когда туземцы вновь станут хозяевами своих островов и не будут больше работать, поскольку умершие привезут с собой фантастическое количество провианта.

Для современного рационального скептически ориентированного человека ожидание аборигенами возвращения мертвых в кораблях, набитых провизией, кажется дикостью, вершиной невежества и обскурантизма.

В таком отношении проступает все кичливое высокомерие белых, весь их врожденный бесстыдный и глупый бессознательный расизм.

Мирча Элиаде показывает, что на самом деле эсхатологический нудизм с островов Эспириту Санту и масса иных примеров Карго-культов являются выражением древнейшей архетипической идеи о Вечном Возвращении, о преходящести смерти, об абсолютности Жизни и особом магическом райском состоянии существовании, которое имеет место в самом начале и самом конце человеческой истории.

Начало Времен — это рай, а в конце Времен — Великая Реставрация, совпадающая с раем нового цикла. Наивная вера в близость такого состояния у дикарей, стремление пережить этот уникальный момент здесь и сейчас говорит больше о свежести и жизненности их религоиозного чувства, нежели об их ограниченности, недоразвитости и т. д.

Некогда и до христианства и в его Средневековый период люди Европы то же жили в сказочном, удивительном мире. в полной связи с космосом и его законами, руководствуясь широкой и сверхрассудочной логикой Традиции…

Эта логика не подрациональна, но сверхрациональна. И с ее точки зрения именно современная технократия, а отнюдь не архаические формы культов, представляет собой необоснованную, недоразвитую, дегенеративную глупость…

Вера в Вечное Возвращение, в новый рай вдохновлял и также некоторые сугубо современные идеологические течения, весьма далекие от нудистской наивности Меданизийцев. Удивительно напоминают архаические карго-культы первое годы Советской Власти, столь проницательно и глубинно описанные Андреем Платоновым.

К тому же идеалу — Возвращению Ангелов — финальной Реставрации Духа в Европе стремились и легионеры Железной Гвардии, под руководством героического Капитана…

Архаическое совпадает с самым ультрасовременным.

За коротким периодом торжества позитивистской науки, сомнительного рационализма легко провидеть Возврат к Истоку. реализацию мифа о Вечном Возвращении. как назвал одну из своих лучших книг Мирча Элиаде, теоретик “нового (подлинного) гуманизма”.

Враги и недоброжелатели писали, что Мирча Элиаде в своих текстах, якобы оправдывает пытки и убийства, ссылаясь не необходимость для обновления мира — renovatio mundi — перехода через период хаоса, промискуитета, дионисийского нечленораздельного восторженного опьянения…

Вряд ли в его текстах можно найти уж столь прямолинейные пассажи, скорее всего, это лишь истерические инсинуации и невротическая реакция тех, кто, сам ради достижения своих “рациональных” идеалов, сомнительных свобод и несостоятельных научных достоверностей не останавливается перед экстерминацией инакомыслящих, засорением окружающей Среды, жестококой экономической экспулуатации и пытками над невинными животными в целях научного эксперимента.

Обычный для нашей эпохи цинизм в подразумеваемом “фашизме” обвиняется тот, кто был главных культурным и духовным адвокатом цветных примитивных народов, защитником и интерпретатором их культур, внимательным исследователем их духовного послания…

Снова как тысячи раз в истории “люди, не верящие в богов, осудили человека верующего в богов за якобы неверие в богов”.

Мирча Элиаде не делает такого строгого вывода как Генон или Эвола. для которых современный мир был прямой антитезой Традиции, Сакрального. а следовательно, являлся чистым злом, которое необходимо уничтожить.

Позиция Элиаде в этом вопросе более нюансирована.

Современный профанизм с его точки зрения — лишь ничем не обеспеченная, голословная заявка.

Если присмотреться к самой современной и демифологизированной западной культуре мы тут же встретимся с многообразным проявлением именно самых архаических сюжетов, мифов, базовых представлений.

Сфера искусства — привилегированная область. Здесь все представляет собой ничто иное как проявление архаических архетипов.

И чем больше официальная идеология становится материалистической и рациональной, тем более архаическим и тяготеющим к сакральному становится искусства, как бы пытаясь заполнить разрастающийся вакуум своими средствами.

Так Элиаде анализирует современную литературу, вскрывая наличие базовых подсознательных архаических сюжетов у самых трезвых, реалистических и сухих авторов, не говоря уже о романтиках, сюрреалистах. авангардистах и т. д., которые без учета данных истории религии и психологии глубин просто не понятны.

Тоже самое в современной живописи, музыке и т. д.

Так вплоть до современных молодежных мод — особенно хиппи. потом панков, нью-вэйв и т. д. Все эти сугубо современные явления Элиаде трактует как всплытие древнейших пубертатно-инициатических ритуалов.

Особенно его привлекало течение панк — культовое самокалечение, экстравагантность внешнего вида, раскрашенный ирокез, специфический панковский танец — пого (нелепые прыжки со стиснутыми ногами), цепи, пирсинг, тату, наркотики — все это он рассматривал как классический набор из арсенала примитивных племен. связанные с преодолением маго-психологических барьеров полового созревания и вступления во взрослую жизнь племени. Другие стороны панка он связывал с архаическими практиками шаманизма…

Элиаде умер 22 апреля 1986 как раз в день рожденье Ленина, этого выдающегося теоретика евразийского “карго-культа”.

Нобелевской премии он так и не получил.

Его друг, бывший когда-то его секретерам — профессор Мариеску рассказывал мне в Париже в доме последнего представителя румынской ветви Палеологов о том, как грустно проходили его последние годы.

Вынужденная самоцензура, глубокая депрессия от того. что на его культурной родине — Западе — восторжествовала столь ненавистная ему профаническая, дегенеративная идеология экономизма, прагматизма, рынка.

А он полагал, что усилия тонких и глубоких интеллектуалов — такие как Корбен, Юнг, Хайдеггер, он сам, наконец, — могут все изменить, могут мягко и постепенно переориентировать настроения западной интеллигенции в сторону Вечного Возвращения, в сторону надвременного Истока, в сторону Традиции…

Последние годы — глубокое разочарование…

Эвола в своих письмах к Элиаде упрекал его в отказе от радикальной борьбы, предупреждая о том, что любой компромисс с ядовитым и агрессивно бессмысленным современным миром никогда не приведет ни к чему хорошему, что мягкими средствами изменить ничего нельзя, что только гигантское потрясение, глобальная катастрофа может заставить человечество отказаться от своего фатального пути в бездну, одуматься, встряхнуться…

Элиаде выбрал путь академизма сознательно, а не из конформизма.

Это было не признание поражения, а продуманная стратегия. Он обращался к новым людям, способным расшифровать и полностью освоить его послание. Его тексты не так безобидны, как это может показаться, если обращать внимание не на тональность высказывания, а не на его содержание…

Как бы то ни было он был СОЛНЕЧНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, настоящим СОЛНЕЧНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, ведь само его имя “Элиаде” содержит греческий корень helios, “солнце”…

Я думаю, он еще вернется…

Ведь завтра принадлежит НАМ

FINIS MUNDI № 6

БАРОН УНГЕРН — БОГ ВОЙНЫ

Петроград 1920 год. Феликс Эдмундович Дзержинский заканчивает рапорт товарищу Ленину:

"Похоже Унгерн более опасен, чем Семенов. Он упрям и фанатичен. Умен и безжалостен. В Даурии занимает ключевые позиции. Каковы его намерения? Вести наступление на Ургу в Монголии или на Иркутск в Сибири? Отойти к Харбину в Манчжурии, потом к Владивостоку? Идти на Пекин и восстановить на китайском троне манчжурскую династию? Его монархические замыслы безграничны. Но ясно одно: Унгерн готовит переворот. На сегодняшний день это наш самый опасный враг. Уничтожить его — вопрос жизни и смерти".

Товарищ Дзержинский приложил к рапорту в Верховный Совет отрывок письма, попавшего к сибирским партизанам:

"Слова «комиссар» и «коммунист» барон произносит с ненавистью, чаще всего добавляя: "будет повешен". У него нет фаворитов, он необычайно тверд, непреклонен в вопросах дисциплины, очень жесток, но и очень легковерен… Живет в окружении лам и шаманов… Из пристрастия к скандальному и необычному называет себя буддистом. Более вероятно, что он принадлежит к крайне правой балтийской секте. Враги называют его "Безумным бароном".

Барон Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг родился 29-го декабря 1885-го года в Граце (Австрия) в семье балтийских аристократов, живших в Эстонии. Его род восходит по меньшей мере к XIIIому веку. Два его предка по достоверным данным принадлежали к Рыцарям Тевтонского Ордена и пали от рук поляков. После этого представители рода служили поочередно Ордену, Германии и, наконец, Русскому Царю и Русской Империи. Согласно самому барону, его дед принял буддизм в Индии, после чего буддистами стали его отец и он сам. Барон закончил гимназию в Ревеле и посещал кадетскую школу в Петербурге, откуда в 19О9 году его направили в казацкий корпус в Читу. В Чите барон в ходе офицерской ссоры вызвал на дуэль противника и тяжело ранил его. Сам он также получил серьеное ранение, в результате которого на протяжении всей жизни он испытывал сильные головные боли, так что временами почти переставал видеть.

Из-за дуэли он был изгнан из корпуса в июле 191О года, и с этого времени начались его странствия по Сибири в сопровождении лишь одного спутника — охотничего пса Миши. Каким-то образом он добрался до Монголии, которой суждено было стать его судьбой. Странная, пустынная, дикая, древняя и жестокая страна очаровала Унгерна. В Монголии барону удалось войти в личный контактс живым Буддой, Кутукту, верховной фигурой монгольского ламаизма. В тот период Монголия переживала возрождение имперских настроений и стремилась обрести независимость от Китая. В Урге, столице Монголии, решительный характер барона был скоро отмечен, и сам Кутукту назначил его командующим монгольской кавалерией. Пользуясь беспорядками и революцией в самом Китае, монголам удалось изгнать из страны китайских оккупантов, и в 1911 году "живой Будда" учредил в Монголии независимый монархический строй.

Военные заслуги барона на службе Кутукту были отмечены, и он стал глубоко почитаемой фигурой в монгольском мире. Перед своим отъездом из Монголии, барон Унгерн в сопровождении своего друга, принца Джам Болона, и по его настоянию, посетил ясновидицу, принадлежащую к древнейшему и уважаемому шаманскому роду. В этот судьбоносный момент ясновидица в трансе открыла барону Унгерну тайну его духовной природы.

"Вижу Бога Войны…

Он едет на сером коне по нашим степям и нашим горам. Ты будешь править над огромной территорией, о белый Бог Войны.

Вижу кровь, много крови…

Конь…

Много крови.

Красной крови…

Больше не вижу ничего. Белый Бог Войны исчез".

В 1912 году Унгерн посетил Европу: Австрию, Германию, Францию. По сведениям, сообщенным Краутхофом в его книге об Унгерне "Ich Befehle" — "Я приказываю" — в Париже он встретил и полюбил даму своего сердца, Даниэллу. Это было в преддверии первой мировой войны. Верный своему долгу по призыву царя барон вынужден был вернуться в Россию, чтобы занять свое место в рядах императорской армии. На родину Унгерн отправился вместе со своей возлюбленной, Даниэллой. Но в Германии ему угрожал арест как офицеру вражеской армии. Барон предпринял чрезвычайно рискованное путешествие на баркасе через Балтийское море. В бурю маленькое судно потерпело крушение, и девушка погибла. Самому ему удалось спастись лишь чудом. С тех пор барон никогда уже не был таким как прежде. Отныне он не обращал никакого внимания на женщин. Стал предельно аскетичен во всем и невероятно, нечеловечески жесток. Юлиус Эвола в своей рецензии на книгу Краутхоффа писал: "Великая страсть выжгла в нем все человеческие элементы, и с тех пор в нем осталась только священная сила, стоящая выше жизни и смерти". Водоворот войны втянул его.

Он сражался с неподражаемым мужеством с австрийцами, получил несколько ранений и был награжден Крестом Святого Георгия и Шпагой Почета за храбрость и самоотверженность. После большевисткой революции Унгерн одним из первых вступил в беспощадную битву с красными под командованием атамана Семенова. И в этой войне он отличался безудержной храбростью и непреклонностью, а также великолепным знанием военной стратегии.

Постепенно Унгерн организовал свою собственную дивизию, состоящую из оставшихся верными законному Императору русских офицеров, козаков и представителей народов Сибири (в особенности бурят). Ее полным названием было — Азиатская Конная Дивизия. В частях Унгерна царила невероятная, нечеловеческая дисциплина. За малейшие провинности наказывали самым нещадным образом — вплоть до смертной казни.

Майор Антон Александрович, белый офицер польского происхождения, бывший инструктором монгольской артиллерии, писал:

"Барон Унгерн был выдающимся человеком, чрезвычайно сложным, как с психологической, так и с политической точки зрения.

1 — Он видел в большевизме врага цивилизации.

2 — Он презирал русских за то, что они предали своего законного государя и не смогли сбросить коммунистическое ярмо.

3 — Но все же среди русских он выделял и любил мужиков и простых солдат, интеллигенцию же ненавидел лютой ненавистью.

4 — Он был буддистом, и был одержим мечтой создания рыцарского ордена, подобного Ордену Тевтонцев и японскому бушидо.

5 — Он стремился создать гигантскую азиатскую коалицию, с помощью которой он хотел отправиться на завоевание Европы, чтобы обратить ее в учение Будды.

6 — Он был в контакте с Далай-Ламой и с мусульманами Азии. Он обладал титулом монгольского хана и титулом «бонза», посвященного в ламаизм.

7 — Он был безжалостным в такой степени, в какой им может быть только аскет. Абсолютное отсутствие чувствительности, которое было характерно для него, можно встретить лишь у существа, которое не знает и боли, ни радости, ни жалости, ни печали.

8 — Он обладал незаурядным умом и значительными познаниями. Его медиумичность позволяла ему совершенно точно понять сущность собеседника с первой же минуты разговора."

Это свидетельство о бароне Унгерне, оставленное человеком, который служил под его началом, напечатал в 1938 никто иной, как сам Рене Генон в главном традиционалистском органе — журнале "Etudes Traditionelles".

В этот период Монголия снова потеряла независимость, и ее столица, Урга, фактически была оккупирована китайскими войсками, которые активно сотрудничали с большивицкими агентами и провокаторами, действовавшими среди местного населения. Кутукту, живой Будда, был взят под стражу и из полновластного и одухотворенного, теократического правителя Великой и Свободной Монголии был превращен в жалкого узника.

Постепенно и Белое Дело проигрывало на всех фронтах. И после поражения Колчака только атаман Семенов и барон Унгерн продолжали оказывать серьезное и жестокое сопротивление на Востоке. Теснимая со всех сторон красными Азиатская Конная Дивизия вступила в Монголию. В ее составе были представители многих народов — как европейских, так и азиатских. Потеряв Российскую Империю, герои Азиатской Конной Дивизии, верные Принципу, шли восстанавливать Империю Монгольскую.

Постепенно у Унгерна рождается отчаянный геополитический план — создать в Азии, а точнее в Монголии уникальную зону, свободную как о большевицкого влияния, так и от присутствия войск профанического Запада. Речь идет об уникальном мире, где будут действовать древнейшие законы Священной Традиции. Унгерн знаком с книгами Сэнт-Ив- д'Альвейдра и знает о существовании тайной подземной страны Аггарта, в которой не действуют законы времени, и где пребывает Король Мира, Шакраварти. Подобно древним тамплиерам, которые охраняли не просто европейских паломников от сарацин, но великие тайны духовного знания от выродившегося католичества и секуляризирующейся французской монархии, Унгерн задумывает создать особую зону, располагающуюся между святынями Тибета, где и находится по преданию вход в Аггарту, и всем остальным миром.

"Имя Моголии — Халха — означает «Щит». Это древняя родина Чингиз-хана, восстановителя Империи Рам. Миссия Монголии служить преградой на пути взебисившихся орд осатанелого апокалиптического человечества — гогов и магогов большевизма и демократии, профанического мира. Выродков современного мира… Здесь именно здесь следует восстановить Традицию и дать бой против сил Запада — этой цитадели извращения, источника Зла. Вся судьба моего рода — это движение к Востоку, к Восходящему Солнцу. У меня нет наследников и сам я дошел до восточного края Евразии. Дальше некуда. От этой магической точки сакральной географии должна начаться Великая Реставрация… Халха — святые степи — Великий Щит…"

Унгерн вступает в Монголию не как предводитель последнего отряда громимой красными армии, но как "мифологический герой", инкарнация "Бога Войны", как исполнитель завета шведского мистика Сведенборга, говорившего что "только у мудрецов евразийских степей — Татарии — Монголии — можно найти Тайное Слово, ключ к загадкам сакральных циклов, а также подлинник мистического манускрипта, давно утраченный человечеством под странным названием "Война Иеговы"…

Отряды Унгерна подходят к Урге, занятой китайцами. 3 февраля 192О года барон приказал начать атаку на защищаемый китайским гарнизоном, намного превосходящим численность воинов барона, монгольский город Урга. Благодаря стремительной и отчаянной операции, в которой участвовал и сам Унгерн, группе его людей удалось освободить Кутукту, живого Будду, которого охранял большой и хорошо вооруженный китайский отряд. После этого Азиатская Конная Дивизия, вместе со всеми монгольскими отрядами, присоединившимися к барону, напала на Ургу. Это была блестящая и чрезвычайно важная Победа. Традиция и Порядок в Монголии были восстановлены. Кутукту назначил барона абсолютным диктатором Монголии. Барон Унгерн был первым европейцем, который получил титул Хан Войны, Хан-Чян-Чун.

Первая часть безумного плана, аналоги которого можно найти только в великолепном и блисталеьном Средневековье, а уж никак не в «скептическом» и «циничном» ХХ веке, кажется начинает сбываться. Отныне диктатор Монголии, Хан-Чян-Чун или просто Унгерн-хан, жестокий и благородный аскет начинает план по вросстановления сакрального значения Халхи — магического Щита земли.

Нет, это не сказка, не галлюцинация… Это было на самом деле… И относительно недавно…

Чистота героя в темные времена вызывает такое сопротивление дегенеративной среды, что для ее обуздания и подчинения приходится использовать экстраординарные средства. Естественно, что большинству офицеров и солдат Азиатской Конной Дивизии, русским казакам, служакам, совершенно непонятны сакральные идеалы "безумного барона". Неудачи Колчака и Врангеля, апатия, усталость деморализуют войско. Многие не могут удержаться от пьянства, воровста, мародерства, дезертирства… Тлетворный дух разложенческой эмиграции, харбинские рестороны и вакантные места среди паржиских такстистов — с русским плачем, слюнями и вздохами — неудержимо манит разбитые осколки Колчаковского войска. Хану Войны приходится прибегать к крайним мерам. Он организует систему суровых наказаний. За пьянство в мороз в бурную монглольскую реку брошены восемнадцать офицеров, кое-кто из них заслуженные ветераны, лично преданные Унгерну. Он не щадит никого и ничего. Из тех, кто выплыл, некоторые выжили. Некоторые нет. Но пить прекратили. И они, и те, кто видел посинелые обмороженные трупы товарищей. Своего рода насильственное обращение казаков в шаманизм — ведь типичной шаманской практикой является купание зимой в реке в одежде и путем внутреннего жара — тапас — высушивание одежды на берегу теплом своего тела. Нечего потворствовать национальной привычке в несоответствующих для этого условиях.

Еще мрачнее ведет себя полковник Сипайлов, тень Унгерна, прозванный в войске «Душегубом». Сипайлов — типичный "темный двойник", такие гротескные персонажи очнь часто сопровождают личный путь великих людей, воплощая в себе темные аспекты души героя. Если жестокость Унгерна основана на высокой духовной аскезе и сродни определенному виду святости, то полковник Сипайлов настоящий безумный садист. За издевательство над дворовым псом Сипайлов расстреливает лучшего казаческого камандира армии Унгерна и помещает труп на всеобщее обозрение. За провинности всех не смотря на звание нещадно порят, а некоторых забивают до смерти плетьми. Сипайлов — это Дзержинский Унгерна. Вообще, все методы наведения порядка Унгерном в Монголии и в своем войске удивительно напоминают большевистский террор, недаром сами большевики уважали Унгерна больше других вождей белого движения. За всем проглядывало какое-то внутреннее родство — единство общего типа в той магической точке, где крайне правое смыкается с крайне левым, где противоположности совпадают…

Сипайлов зверствует дико и бессмысленно. Лишь на коротокое время этот "черный двойник" Унгерна смягчается — он встретил девушку, которая растопила его черствое сердце садиста. На время офицеры и солдаты облегенно вздохнули… Сипайлов, казалось, отдает все свое время хорошенькой Машеньке…

По свидетельству очевидцев однажды в ставке Унгерна происходит такая сцена. Машенька приготовила для командиров пирог. Унгерн в виду исключения разрешил выпить немного шампанского. Сипайлов был чрезвычайно оживлен и неожиданно любезен. Когда офицеры потребовали позвать Машеньку, чтобы поблагодарить за удивительное блюдо Сипайлов побледнел, вышел и вернулся со странным мешком в руках. Оттуда он достал окрававленную голову любовницы и с желтым блеском в глазах вывалил ее на стол перед остолбеневшими офицерами. Потом бросил лаконично: "- Большевицкий агент…"

Монголия по прежнему в надежных руках, но обстоятельства становятся все более зловещими. Большевики побеждают на всех фронтах. Унгерн собирает офицеров в ставке в Урге и говорит:

— Господа, плохие новости. Атаман Семенов оставил Читу. Советский генерал Блюхер — красная тевтонская свинья — только что занял город; его штаб-квартира — в Верхнеудинске, рядом с озером Байкал. Вся Сибирь стала большевистской.

— А Крым?

— Крыма больше нет. Остатки врангелевской армии сбежали на кораблях наших западныых псевдосоюзников.

Ситуация была проста и смертоносна, как острие меча. В одной простой фразе Барон подвел итоги:

— Господа, осталась лишь одна боеспособная белая армия: Первая Азиатская Конная Дивизия.

— Ну вот, мы последние…

— Это катастрофа.

— Нет, Борис Иванович, это не катастрофа — это честь.

Для Унгерна Честь — это Верность. "Когда все предадут, мы верность сохраним, Но не забудем мы, и не простим," — Сказала по другому, но весьма схожему поводу проникновенная современная поэтесса Савитри Деви Мухерджи.

Тучи сгущаются. В книге Жана Мабира о бароне Унгерне есть описание последней встречи Унгерна с Кутукту перед тем, как Хан Войны навсегда оставил Ургу, чтобы двинуться на Север, в Сибирь и дать там большевикам свой последний бой.

"Кутукту, Живой Будда занял свое место… Его лицо в черных очках было по-прежнему непроницаемо, но страшная усталость чувствовалась во всем его облике; старик с трудом сдерживал нервную дрожь.

Огромный трон с высокой позолоченой спинкой, заваленный желтыми шелковыми подушками. Унгерн поклонился. Огляделся по сторонам.

Барон не собирался произносить длинных речей и ограничился лишь сообщением о принятом решении:

— Через несколько дней я ухожу из Монголии. Я иду в Забайкалье, сражаться с нашим общим врагом — с красными. Ваша страна отныне свободна, и ее сыновья, рассеяные по всему свету, должны вернуться на Родину. Скоро Империя Чингиз-хана возродится. Вы должны сохранить завоеванную свободу.

Но в его душе бушевала буря: без поддержки Унгерна он был ничто — просто слепой старик, немощно желающий выгнать из страны молодых революционеров — Сухэ-Батора и Чойболсана. Кутукту попросил Барона пройти с ним в рабочий кабинет для разговора с глазу-на-глаз.

Божественный Кутукту подошел к сейфу, странно выделявшемуся на фоне восточного убранства комнаты. Долго возился с замком. Наконец тяжелая дверь медленно открылась… Кутукту достал с металлической полки резной ларец слоновой кости. Внутри-рубиновый перстень с солнечным знаком, Hackenkreuz, символом древних арийских завоевателей.

— Чингиз-хан никогда не снимал этого кольца с правой руки.

Роман Федорович фон Унгерн-Штернберг ошеломленно смотрел на драгоценность. Он, как во сне, протянул Кутукту руку. Старца била дрожь, ему с трудом удалось надеть на палец Барона перстень великого завоевателя. Живой Будда благословил Унгерна: возложив руки ему на голову, он произнес:

— Вы не умрете: вы вновь воплотитесь в наиболее совершенной форме бытия. Запомните это, живой бог войны, хан обязанной вам Монголии.

Унгерну казалось, что перстень жег ему руку.

Принц Монголии и верный наместник Кутукту уходил из дворца Ногон Орга. Ламы расступались перед ним, и, решительно звякая шпорами, Унгерн быстро шел по коридорам. ни разу не обернувшись, он вышел за пределы дворца и бессильно рухнул на заднее сиденье машины.

— В штаб, — бросил он Макееву.

Барон чувствовал, как круг замыкается."

Отряд Унгерна снова входит на русскую землю. Теперь это уже не война, но партизанские действия. Тем не менее Унгерн весьма серьезно беспокоит красных. Он появляется то здесь, то там, неожиданно, молниеносно, внезапно, оставляя после себя разрушение, гибель и смерть. Для него — Бога Войны — это естественно. На борьбу с ним брошены лучшие части Красной Армии в Сибири, за всю операцию лично отвечает Блюхер.

Но это уже агония. В материальном мире все подходит к роковой черте. Но все больше при этом Унгерн погружается в иную реальность, видит картины триумфа и победы. осуществления заветной мечты. Незаметно его существо переходит на иной, субтильный план, который начинает мешаться с обычной действительностью. Его подчиненные все яснее начинают понимать, что их коммандир безумен.

"Унгерн поднялся, принес карты, развернул их. Положив одну на траву, бамбуковой тростью начертил воображаемый маршрут, И сказал обращаясь к своему верному помощнику генералу Резухину:

— Побольше фантазии, Борис Иванович. Мы поднимаемся вверх по Селенге. Тем хуже для Урги. Надо выбирать. В западной Монголии скрываются остатки белых армий. Они начнут стекаться к нам. Не все же атаманы и казаки умерли. И мы вместе идем дальше на Запад. Сейчас мы на Алтае. Горы, пещеры, ущелья, пастухи, которые все еще верят в воплотившегося бога войны. Мы без труда сможем перейти границу западного Туркестана.

— В Син-Цзяне тебя тут же арестуют китайцы.

— Мы быстро с ними расправимся и пойдем дальше. На юг. Надо пройти через весь Китай. Тебя пугает такая перспектива, Борис Иванович? Но страна разваливается, революция там в самом разгаре. Единственное, с кем мы можем столкнуться — это трусливые мародеры и дезертиры. Всего какая-то тысяча километров, и мы — в неприступной крепости. И можно начать все с начала. Абсолютно все.

— Тибет?

— Да. Крыша мира. В Лхассе — Далай Лама, высший жрец буддизма. По сравнению с ним Кутукту занимает третью ступень иерархии. Я с самого начала допустил ошибку: центр Азии не совсем в Монголии. Это только самый внешний круг — Щит. Нам надо идти в Тибет..

Он иступленно колотил бамбуковой тростью по карте там, где была горная цепь Гималаев.

— Там, на вершнах, мы найдем людей, которые еще не забыли своих арийских предков. Там, на головокружительной границе Индии и Китая, возродится моя империя. Мы будем говорить на санскрите и жить по принципам Риг-Веды. Мы обретем забытый Европой закон. И вновь засияет свет Севера. Вечный закон, растворившийся в водах Ганга и Средиземноморья, восторжествует.

Барон поднялся. Глаза его сверкали. Голос срывался на хрип. Ввалившиеся от усталости щеки покрывала светлая щетина. Он откинул волосы со лба, обнажив огромных размеров лоб. Одинокой и хрупкий командир поглощенного тьмой веков народа. Он продолжал:

— Мой Орден будет на вершинах гор. Между Непалом и Тибетом я открою школу, где буду учить силе, которая нужна еще больше, чем мудрость.

С лихорадочно-блестящими глазами он прокричал:

— Все готово! Меня ждут в Лхассе! Я открою секрет рун, пришедших с Севера и спрятанных в тайниках храмов. Мой Орден монахов-воинов превратится в еще невиданную доселе армию. И Азия, Европа и Америка затрепещут…

— Нет, — сказал Резушин, — нет.

Впервые маленький генерал посмел восстать против Унгерна. Но на этот раз это было выше его сил. Он больше не мог безоговорочно подчиняться. И забыл о дисциплине и дружбе. Его руки дрожали, а глаза наполнились слезами. Он снова повторил:

— Нет, Роман Федорович, нет.

Барон вздрогнул и посмотрел на него. Казалось, что это «нет» внезапно разрушило его мечту: так неожиданно сорвавшаяся лавина сметает приютившийся над обрывом буддистский храм, и он летит в пропасть с мельницами для молитв и бонзами в шафрановых одеяниях.

— Мне не дано понять твоих планов, — объяснил Резушин. — Я знаю только одну армию — царскую. И одну религию — христианство. Но дело не в этом. А в том, что мы никогда не дойдем до Лхассы. Посмотри на карту. Нам не преодолеть китайского Туркестана. А Маньчжурия от нас в двух шагах. Достаточно только захотеть и пойти на Восток.

— Никогда! — закричал барон, — только Тибет…

Унгерн почти один. С ним кучка тех, кто не погибли и остались верны. Чья Честь, как и у него, тоже Верность. Унгерн едет по алтайским нагорьям на любимой кобыле Маше и видения охватывают его…

"Вот над монастырем-крепостью развевается золотой стяг с подковой и солнечным знаком Чингиз-Хана. Волны Балтийского моря разбиваются о громаду Тибета. Восхождение, вечное восхождение на Крышу Мира, где царят свет и сила. Восхождение…"

Серая лошадь споткнулась о камень. И мечта тут же исчезла, поглощенная маревом, окутавшим знойную землю.

Грезы Бога Войны…. Предчувствие того, что обязательно случится — не сейчас, так на ином витке Вечного Врозвращения… Тот, кто подлинно жив, тот никогда не узнает смерти…

1921 год. Конец. Предательство. Унгерн схвачен красными. Генерал Блюхер приказал в случае ареста Унгерна обращаться с ним, как "с советским офицером". Красногвардейцы отвезли его на ротный командный пост при военном революционном совете Енисея.

Блюхер лично встречается с ним, предлагая перейти на сторону большевиков. Оба они говорят на немецком. Блюхер рассказывает о евразийцах, национал-большевизме, об особой национальной линии в советском руководстве, которая лишь внешне прикрывается "марксистской фразеологией", но на деле стремится построить гигантское континентальное традиционалистское государство, не только в рамках Монголии, но на всей Евразии… Блюхер обещает барону полную амнистию и высокий пост. Уже тогда в тайном отделе ОГПУ, возглавляемым мартинистом Глебом Бокием разрабатываются планы экспедиции в Тибет, духовного преображения большевизма в некую новую, спиритуальную реальность…

Барон отказывается от всех предложений. По крайней мере так утверждает официальная история. 12 сентября 1921 года барон Унгерн-Штернберг расстрелян. Умер Бог Войны…

Но разве Боги умирают? — Спросите Вы, и будете абсолютно правы. Они могут уйти, но умереть не могут.

До сих пор в религиозных монгольских и бурятских кругах циркулирует такое предание:

"С Севера пришел белый воин и поднял монголов, и звал их разбить цепи рабства, сковавпие их свободную землю. В этом белом воине воплотился Чингиз-хан, и он предсказал пришествие еще более великого…"

Речь идет о Десятом Аватаре. Мстителе, Триумфаторе, Грозном Судии. Все Традиции называют его различными именами. Но сути дела это не меняет. Поражение «наших» — лишь эсхатологическая иллюзия. Поддаваться ей — аморально. Наш долг — стоять до конца. Неважно, если мы проиграем все до последнего и потеряем все, что еще можно потерять… Наша Честь — Верность.

Бросить вызов року темных времен — в самом этом жесте уже содержится высшая награда.

А чуть позже подтянутся и мстители… Последний Батальон… Дикая Охота Одина… "Наши"-в-силах. С золотым знаменем, на котором красуется черная руна УР — знак Космической Полночи — личный штандарт Бога Войны — барона Романа Федоровича Унгерна-Штернберга. Предвестника Аватара.

FINIS MUNDI № 7

ГЕРМАН ВИРТ — ВЕЛИКИЙ ЮЛ

"Не существует более великой тайны в бытии человека, чем тайна жизни и смерти, умирания и становления. Год для человека есть высшее Откровение божественного действия во Вселенной. Он есть выражение данного Богом космического закона, в согласии с которым происходит в бесконечном и непреходящем возвращении становление мира. Волшебный, глубочайший образ является нам в природе — это Год Божий. Много дней составляет Год, и в каждом из дней снова открывается образ Года: рождение Света, из которого происходит вся жизнь, его подъем на высшую вершину, и его спуск, смерть, нисхождение, чтобы снова восстать. То, чем являются утро, полдень, вечер и ночь в сутках, соответствует в Году весне, лету, осени и зиме.

Весной "Свет Мира" снова пробуждает всю жизнь, выпрямляется, развивается, пока не достигнет полного развертывания и предела роста в полуденно-летнем времени, чтобы снова начать путь к ночи и зиме, готовясь к смерти, за которой неминуемо последует новое рождение. Нордический человек созерцал образ своего существования ежегодно и ежедневно: раннее утро — детство, позднее — юность, полдень и лето — взросление, полное созревание, потом увядание жизни, старость, ведущая к зимней смерти, а через нее к новой жизни, к возрождению и новому становлению, воплощенному в потомстве. Круговращение дня развивает в своем постоянном непрерывном повторении круговращение Года, а Год — круг человеческой жизни. Круговращение, движение по кругу, вращение само по себе является высшим космическим законом Бога, этическим Основанием Вселенной всего бытия. На этом принципе основывается всякое Богопереживание и всякое правосознание. Закон вечного вращения, чьим откровением является пространство и время, и особенно в Годе, был осознан атланто-нордической расой в символе Годового и Мирового Древа, Древа Жизни."

Это слова из книги великого голландского ученого Германа Вирта. Его имя мало что скажет современному человеку, даже весьма образованному. Его трудов нет в современных университетских библиотеках. Причина этого будет понятна позже. И тем не менее, Герман Вирт — один из тех людей, кто в нашем столетии, в этот мрачнейший период Железного Века, Кали-юги, сделал удивительно много для восстановления Великой Традиции, той, что пришла в Золотом веке из таинственных регионов Гипербореи, волшебной аполлонической земли, лежащей на крайнем Севере. Рене Генон и Юлиус Эвола поведали о Примордиальной Традиции и полярном рае. Их имена известны всем традиционалистам.

О Германе Вирте знают уже совсем немногие. И тем не менее именно он — этот высокий худой профессор, скромный и страстный, как всякий подлинный ученый — открыл тайну тайн этой Изначальной Традиции, восстановил ее язык, открыл секреты древних рун, расшифровал послание Золотого Века…

Это кажется невероятным, но это факт. Герман Вирт воссоздал ни больше, ни меньше как "Священный Изначальный Праязык человечества" — "Heilige Urschrift der Menschheit". "Heilige Urschrift der Menschheit" — так и называется одна из его толстых, поражающих воображение фундаментальных книг.

Герман Вирт родился в 1885 году в Утрехте в Нидерландах. Он происходит из рода древних фризов, жителей северных областей Голландии, отличающихся до сих пор ненормально высоким ростом и классическими индоевропейскими чертами лица. С детства Вирт интересовался историей своей страны и своего народа. Собирал предания и легенды, внимательно изучал знаки и символы, украшающие дома простых голландских крестьян.

Практически всю свою страну он исходил вдоль и поперек. В 1910 году он защищает диссертацию под названием "деградация голландских фольклорных песен". Уже в этом первом труде поражает невероятная эрудиция автора, который привлекает к сравнительному анализу практически весь материал, касающийся голландского фольклора. Более того, он пытается выстроить общую модель, некую протомифологию, которая стоит за народным творчеством, чтобы лучше понять общее миросозерцание древних предков. Отталкиваясь от символов и элементов голландской старины Вирт расширяет круг своих этнографических культурно-символических поисков вначале на все германские земли, потом шире на Европу, потом — территорию Евразии и, наконец, на самые отдаленные от Европы области — Америку, Океанию, Африку и т. д. В поисках формулы, обобщающей мировоззрение древних арийских предков, Вирт движется по спирали, уточняя, корректируя, расширяя или пересматривая все данные, собранные лингвистами, археологами, историками религий, искусствоведами. антропологами и т. д. Это труд невероятной интенсивности.

Герман Вирт осваивает несколько сотен — только задумайтесь, сотен! — древних языков, стремясь найти в них некие общие закономерности, восходящие к незапамятным временам. В этом Вирт предвосхищает создание "ностратической теории" Свитич-Иллича, которая появилась гораздо позже и согласно которой, на заре человечества все люди говорили на одном языке. Но Герман Вирт отличается не только поражающим воображение интеллектуализмом. В отличие от научного сообщества он категорически не согласен ограничиваться малыми пространствами, вся жизнь уточнять и перепроверять незначительные детали, как это модно в научных средах «критического» пессимистического века. Вирт — подобно ученым Средневековья — стремится охватить одновременно огромную область знаний. Его подход не аналитичен, но синтетичен. Поэтому в качестве основной исторической гипотезы он обращается не к хаотическим и разрозненным фрагментам исследований современных антропологов, преклоняющихся перед фактом, но к древним мифам, к Традиции, к сакральным источникам. Подобно Генону, Вирт понимает, что современный мир представляет собой аномалию, регресс, дегенерацию. И что истину надо искать в мифах, символах, преданиях, религиях, культах, обрядах, фольклоре.

"Йима — Первый человек — поступил по совету Ахура Мазда и построил на далеком Севере город ВАРА, окруженный стеной, и собрал туда семена всего лучшего от людей, зверей и растений, чтобы сохранить их от роковой зимы, пришедшей как наказание духа зла Ангро-манью на священную землю счастья. И поместил Йима город золотой стрелой и сделал врата, светящиеся и иные светильники.

И спросил Спитама Заратустра Ахура Мазду: "О, творец материального мира, достойный законодатель ариев и установитель аша! Что это за светильники, в городе, который построил Йима?" И ответил Ахура Мазда: "Светильники эти и вечные, и преходящие. Только раз в году заходят и восходят там в этом городе ВАРА Звезды, и Луна, и Солнце. И жители его считают весь год за один День."

Этот фрагмент из Бундахишна, священной книги зороастрицйев, можно трактовать по-разному, как и все другие многочисленные указания традиции на то, что на далеком Севере в незапамятные времена существовала удивительная райская страна Гиперборея, Туле, Варахи, где жили счастливые предки золотокудрых голубоглазых арийцев, божественная раса королей и героев. Герман Вирт воспринял это буквально. И это позволило ему создать уникальную теорию происхождения человечества — "Aufgang der Menschheit", расшифровать древнейшие знаки, объяснить тайные непостижимые стороны архаических символов, культов, ритуалов, постичь смысл сакральных обрядов, восстановить давно утраченный алфавит райского человечества. Это кажется невозможным. Почему такое фантастическое открытие осталось без внимания широкой общественности? Как можно пройти мимо столь потрясающих. головокружительных откровений? Почему имя такого ученого ничего не говорит не только простым людям, но и научному сообществу? Увы, снова политическая некорректность. Герман Вирт имел неосторожность примкнуть с самого юного возраста к патриотическому национальному движению Голландии, а позже Германии.

Он был вдохновителем голландского молодежного течения Dietske Trekvogels, аналога германских «Вандерфогель». Это было широкая молодежная организация, члены которой путешествовали по сельским местностям, собирали национальный фольклор, облекали обычную юношескую революционность в парадоксальный интерес к архаике. Они ненавидели современный мир, торгашеский дух городов и бирж, циничный настрой продажного космополитического ада, в который неуклонно превращалась Европа начала нашего столетия. Анархизм «Вандерфогель» сочетался с любовью к своему народу, к обычаям предков, к традиции. К 30-м годам все это направление не могло не стать составной частью другого политического движения, даже имя которого вызывает сегодня у благонамеренных граждан чувство ужаса. Идеи и труды Германа Вирта, великого реставратора и открывателя древнейшего праязыка человечества имели несчастье ассоциироваться с крайне непопулярным после середины 40-х годов политическим режимом. Ведь Север и его свет, его народ, его Традиция, его символы стали отныне политически некорректны.

В 1928 году Герман Вирт в книге "Происхождение человечества" формулирует основу своей теории. Он считает, что все упоминания о древнем континенте, лежавшем на Северном полюсе не мифы и не фантазии, а исторический факт. В качестве подтверждения такой гипотезы он ссылается на труды современных геологов в частности Вигенера, согласно которым континенты не пребывают в постоянном покое. но все время скользят по шельфу, а значит за довольно большие промежутки времени они перемещаются по территории земного шара. Некогда на северном полюсе существовал материк и там царили иные атмосферические условия. Память об этом сохранилась в древнейших преданиях, в мифах, в легендах и т. д. Именно из этого материка стала распространяться духовная культура человечества, единая в своей общей формуле.

Основой этой культуры, этого гиперборейского культа был ГОД, но Год созерцаемый в полярных условиях. Когда 6 месяцев стоит День, а шесть месяцев Ночь. Описание этого Полярного Года, согласно Герману Вирту, лежит в основе всех сакральных текстов и культов, символов и знаков от пещерных изображений и первознаков на костях мамонтов до самых изысканных и изощренных теологических и мистических конструкций. Тот факт, что до этого не додумались иные историки религии и антропологи, объясняется очень просто. Если применять календарно-культовые круги к природным условиям тех земель, на которых мы встречаемся с остатками древних культур — Шумер, Индия, Евразия, Пиренеи, Средиземноморье, Ближний Восток и т. д. — истинных соответствий проследить невозможно, так как часть иероглифов остается неизменной от гиперборейских полярных времен, а часть подстраивается под новые — не полярные и не арктические условия. Истинные ключи к интерпретации древнейшей символики может дать только принятие гипотезы о полярном, нордическом происхождении цивилизации, а эта гипотеза никем всерьез не рассматривалась. "День Богов равен году людей" — Это утверждение можно встретить и в Ригведе, и в Авесте, и в древнегреческих мифах, и в германских сагах. и в шумерском эпосе, и в архаических фрагментах Библии. Немецкий профессор Герман Вирт воспринял это буквально и… совершил невероятное, неслыханное открытие.

Первые люди были не неандертальскими идиотами, рассованными по пещерам и дубасящими друг друга палками как утверждают дарвинисты, марксисты и прочие профаны. Они были совершенными людьми с изысканным, простым, но предельно духовным мировоззрением, носителями Высшей Религии — Света, Чистоты, Духа. Они не знали отвлеченного бога-творца, выступающего по отношению к человечеству и природе как нечто внешнее. Весь мира был пропитан божественными энергиями, и сами люди виделись как дети Солнца, как потомки Божеств, как ангелические высшие существа, исповедывавшие особое мировоззрение — Бого-миро-воззрение, Gottesweltanschauung. Они не нуждались в морали и законах, нравственный и религиозный закон был в них самих. Это были высокие белокурые голубоглазые существа, чуждые дурных помыслов, духа наживы, властолюбия и прочих недочеловеческих пороков. Любопытно, что Вирт некоторое время был близок с голландскими коммунистами, в планах которых он видел возврат к изначальному высокому нордическому строю. Конечно, нордический арийский коммунизм профессора Вирта несколько отличался от марксистских утопий. Вирт выдвинул теорию о существовании полярного «Прамонотеизма», «Праединобожия». Все элементы этого древнейшего ритуала находились в строгом соответствии с гармонией космической Среды. Между человеческим, природным, социальным, религиозным и временным не существовало никаких строгих барьеров.

Дуализм был неизвестен — мысль и материя, дух и вещество, частное и общее, природное и социальное, божественное и небожественное — все это существовало в общей гармонии и определялось единой формулой, знание которой позволяло расшифровать не только языковые и символические фигуры — продукты искусственного человеческого происхождения, но и язык природы — голоса зверей, растений, камней и гор. Здесь Вирт окончательно выходит за грань общепринятого в научных средах скептического материализма. Он считает, что великая сакральная формула, лежавшая в основе полярной цивилизации была не просто описанием внешнего мира, но самой магической мыслью, обретшей плоть. "БОГ ТВОРИТ, МЫСЛЯ", — приводит Вирт знаменитую фразу из исландской рунической песни. Знание есть Бытие — и то, и другое совпадают, ничто не имеет права первородства. Поэтому понять и создать — это одно и то же. Традиция — не совокупность простого описания исторических фактов. Это абсолютно живая вещь. Она выше времени и пространства. Тот, кто сумеет открыть ее секреты, изменится не просто в смысле расширения информации, но преобразится внутренне. Такой подход к проблеме может быть понятен верующим, но не высоколобым и чванливым профессорам, с кривыми ртами, короткими мозгами, привыкших считать научной нормой ядовитое сомнение и себялюбивый скепсис. На Германа Вирта ополчается научное сообщество Германии. Его идеи признаются экстравагантными и слишком радикальными. По существо возражений практически не выдвигается — для того чтобы серьезно дискутировать с этим величайшим эрудитом, необходимо обладать качествами, которых оппоненты просто не имеют. Основные упреки касаются «идеалистического» подхода, излишнего доверия, которое Вирт якобы оказывает сакральным источникам.

Кстати, на сегодняшний день, после исследований Дюмезиля, Элиаде, Леви-Стросса, Крения, Юнга и т. д., тогдашние сомнения академических ученых кажутся совершенно необоснованными. Но в то время позитивистский подход еще доминировал. Вирт, впрочем, мало внимания обращает на завистливые нападки коллег и продолжает исследовать Нордическую Традицию, выяснять тайную формулу, знание которой, по его мнению, как рычаг Архимеда способно перевернуть мир.

В исследовании праязыка человечества Герман Вирт приходит к удивительному заключению. Рунические письмена и особенно рунические календарные круги, которые были обнаружены в Северной Европе, являются останками гиперборейской протописьменности. Это не искаженная латиница и не выродившийся вариант средиземноморского финикийского алфавита. Это, напротив, след того великого символического круга, из которого гораздо позже развились иные исторические алфавиты — в том числе и финикийский, не обладающий никаким первенством среди иных типов письма. Но руны и их значение можно понять, только приняв гипотезу о существовании Полярного Континента, Гипербореи, так как их значение, их название, их расположение на календарных кругах открывают свой смысл только применительно к природным явлениям, имеющих место в Заполярье. Поэтому исследователи и не могли сложить части исторической головоломки, соединить воедино разные детали археологической и антропологической картины. Конечно, изначальные руны значительно отличались от известных сегодня. Но восстановить их можно. Герман Вирт на тысячах страниц, написанных им, разбирал тысячи иллюстраций им приводимых — древнейшие символы. наскальные рисунки, узоры древних предметов быта, керамика, орудия и т. д. Bсе это в совокупности подводит вплотную к искомой тайне, к изначальному руническому кругу.

Центр этого круга — зимнее солнцестояние, Великий Юл, главнейший праздник Гиперборейского Года.

В нем секрет рун и Изначальной Традиции. Но вы знаете, что в Гиперборее Юл праздновали именно сегодня? Что сегодня в полночь, — истинный Новый Год, мгновение рождения рун, миг Вечного Возвращения, секунда Гипербореи вне времени и пространства, вырванная из силков темного века, южного смешения, ложных теория и жалкого забвения о Высшей Волшебной Чистоте… Вара, Варахи, Ultima Thule… Герман Вирт утверждает, что секреты рун хранили изначально не жрецы-мужчины, но жрицы, Белые Дамы. Weise Frau — Weisse Frau. Слова Мудрость и Женщина, а также Белизна, во многих языках являются близкими. Паллада — Богиня Мудрости. София гностиков также воплощение знания и женского начала в Божестве. Русское слово мудрость сходно с немецким Made — Maedchen, Дева, Девушка. Отсюда древнейший культ Весталок, хранительниц священного огня в Риме. Сюда же следует отнести и практику женского священства в ранне христианской Церкви, а также старообрядческую теорию "спасения черех жену"… Герман Вирт вслед за Бахофеном утверждает, что Изначальная Традиция была именно матриархальной. Это было царство Белой Дамы, Чистой Девы. Изначальный нордический пантеон возглавлялся Богиней, причем не женщиной в нашем, патриархальном понимании — этим капризным, глуповатым, жестоким и требовательным существом — но особым Чистейшим Созданием, своего рода Андрогином, стоящим по ту сторону дуализма, своей духовной интуицией проницающей суть вещей. Полярный рай, арийская раса, изначальная Традиция и доминация Белой Дамы, хранительницы рунических культов и жрицы дольменов и менгиров — это для Вирта синонимы. Вирт настаивает на изначальном матриархате полярной Традиции.

На практике это проявляется в том, что он проповедует особый вид "германского арийского феминизма". У Вирта складывается такая картина сакральных архетипов истории: Изначальный матриархат свойственен именно северным народам, изначальным носителям культуры. От них остальные племена земли получили основы культа, языка, ритуала, мифа. Но в результате смешения с народами Юга посланцы Севера постепенно теряют пропорции Традиции, забывают смысл рун, подстраивают религиозно-календарные обряды под новые природные условия. Вместе с этим возникает новый жреческий институт, в котором главную роль отныне играют мужчины. Германцы и особенно предки голландцев, фризы, были последними продолжателями арийского матриархата. Хотя к этой же категории относились и иные индоевропейские народы, у которых было принято определять свою принадлежность по линии матери — таковы легендарные Туата де Даннан — "племена богини Дану" из ирландских саг, фризы — "дети Фрейи" и т. д. Постепенно смешенные культурные формы породили патриархат, доведенный до совершенства в ближневосточных этносах, особенно у семитских народов. Но и сами индоевропейские цивилизации подверглись влиянию новых культов. Древние гиперборейские институты женского жречества были упразднены, демонизированы или сведены к рудиментарным формам. Эти идеи стоили Герману Вирту очень многого. Дело в том, уже тогда в 20-е годы, когда он стал излагать и широко пропагандировать свои арийско-феминистические взгляды, он нажил себе непримиримого врага в лице выходца из России, некоего Альфреда Розенберга, который, напротив, считал патриархат исконно арийским институтом. В отличие от Вирта, Розенберг был начетчиком, посредственностью и агрессивным плагиатором.

Дело даже не в идеях… Герман Вирт — архетип страстного ученого, визионера, провидца. Розенберг — жалкий доктринер, понахватавшийся отовсюду непереваренных фрагментов знания и претенциозно обобщивший обрывки в наглой и малоосмысленной книге "Миф двадцатого столетия". Но, к сожалению, именно этому замешанному на ressentiment балтийскому чиновнику довелось определять культурную политику победивших в 1933 национал-социалистов. Неудивительно после этого, что лучшие интеллектуальные и духовные силы немецкой Консервативной Революции — такие люди как Юнгер, Хайдеггер, Хильшер и сам Вирт, наконец, были вытеснены в оппозиционный лагерь.

В 1932 году Герман Вирт основывает общество исследования древнейших культур под кодовым название "Наследие Предков", «Ahnenerbe». В 1933 году эта организация становится под контроль Генриха Гиммлера, который является среди нацистского руководства главным противником и конкурентом Розенберга. Все это время Герман Вирт продолжает свои интенсивные исследования по выяснению тайн происхождения человечества, языка, древнейших культур, изначальных культов. «Аненэрбе» организует уникальные экспедиции в Северном море, где по предположению Вирта должны остаться следы древней цивилизации гипербореев. Отмель Дагерра. Дэггер Банк. Земли, затопление относительно недавно всего каких-то 12 тысяч лет назад. Это по реконструкции Вирта — земля Полсети или Форсети, Forsetiland, остаток еще более древнего континента Мо-Уру.

Экспедицией получены уникальные данные. Параллельно этому Вирт направляет экспедицию Шэффера в Тибет, для проверки своей гипотезы о сохранении останков гиперборейской культуры в пустыне Гоби и Западном Тибете, в горной стране Шань, родине религии бон. Таинственным образом попавшие в мои руки фрагменты съемок этой экспедиции я показывал по первому каналу в своей передаче "Тайны Века" несколько лет назад. «Аненербе» сопоставляет гигантский археологический и палеоэпиграфический, а также этнологический и лингвистический материал, оказавшийся в распоряжении этой организации. Ведутся уникальнейшие, не имеющие аналогов по масштабу и глубине исследования. Более того, большинство вождей «Аненербе» совершенно не разделяет тоталитаризм и шовинизм официального режима. По мнению Вирта и его учеников, потомки гиперборейцев, чистых ариев есть в настоящее время среди всех народов земли, независимо от цвета кожи, и европейцы, в том числе немцы, никаким превосходством в этом смысле не наделены. Все это приводит к неизбежной оппозиции Вирта. Ученик и последователь Вирта Вольфрам Зиверс является одновременно вместе с Фридрихом Хильшером главой антигитлеровского заговора. Они помогают многим преследуемым, в том числе евреям, скрыться от преследований и переехать в безопасное место…

Неудивительно, что в 1938 году Герман Вирт, возглавлявший «Аненербе» — не являясь при этом даже членом НСДАП! — отстранен от дел и находится отныне под неуклонным надзором ГЕСТАПО. В его доме произведен обыск. Многие ценнейшие экспонаты личной коллекции изъяты.

Все дело фактически разорено конформистами и идиотами. В истории это, увы, повторяется постоянно. Стоит только появиться какой-то уникальной, живой, творческой, фантастически авангардной инициативе, как тяжеловесные, угрюмо тупые, завистливые и бездарные поддонки грубо губят все дело… Так в науке, так в политике, так в искусстве… Истинным расизмом был бы расизм, направленный против агрессивных бездарей и тщеславных, но бойких пустышек, членов вездесущего "заговора посредственностей", тайного ордена "средних способностей", объединенных для того, чтобы постоянно и неизменно разрушать величественные планы героев и гениев… Итак, Герман Вирт в опале, под надзором тайной полиции. Если бы не вмешательство его друга и соратника, тонкого мистика и ценителя старины Вальтера Дарре, Вирту не избежать бы концлагеря. Что делать! Темный век. Торжество лжи и подлости… Несправедливость — вот закон эпохи, когда колесо дхармы слетает со своей оси…

Герман Вирт объясняет все. Почему, например, существует обычай ставить новогоднюю елку. Это — очень древний ритуал. Он символизирует ДРЕВО МИРА, которое корнями уходит в точку Зимнего солнцестояния, где самый короткий день, а кроной к летнему солнцестоянию — к 22 июня. Месяцы года — ветви Ели, а шары — дни. Ель — дерево вечнозеленое. В этом оно подобно Году или библейской неопалимой Купине. Год движется, но остается тем же самым. Хвоя не меняет свой цвет. Огненный куст на Синае горит и не сгорает. Русское название «ели» Вирт возводит к древнейшему коню Ил или Эл, он обозначал Свет и Божество, а также иные священные предметы, которые символизировали Свет. Подарки, которые кладут под новогоднюю елку — это Новый Год, обновленный мир, свежее и наполненное новой энергией существование. Существует обычай класть подарки в башмак или чулок. Причем он должен быть обязательно непарным. Это символизирует то, что Время перешагнуло одной ногой за волшебную черту Юла, зимнего солнцестояния. А другая нога осталась в старом году. Свечи на елки обозначают солнце в различных этапах его годового движения. По этой же причине у Деда Мороза. Санта Клауса на красной шубе изображается большой солнечный круг. Сам Дед Мороз некогда означал Световое Божество, Ветхого Днями. Позже его функции перешли отчасти на Святого Николая Угодника, чей праздник отмечается Церковью незадолго до зимнего солнцестояния. Даже наклоненные ветви ели имеют по Вирту символическое значение. Это многократно повторенный рунический знак ТИУ, Человек с опущенными руками. Он символизирует ту половину года, в течении которой полярное солнце спускается по спирали вниз, в темные регионы НОЧИ. ТИУ, ТЮР, ТУИСТО — по Вирту не просто имена древних божеств в немецком язычестве. Язычество было извращением древнейшего праединобожия. И пришло оно вместе с патриархальной узурпацией. Арийские предки никогда не признавали существования отдельных индивидуализированных божеств. Они почитали Единый Мир, пронизанный присутствием Единого Божества, меняющего знаки своего проявления, развертывающегося во времени и пространстве, но сущностно остающегося тем же самым, самим Собой. Язычество возникло как кризис изначального нордического матриархата. Поэтому Белая Дама, Снежная Королева, наша Снегурочка оказываются парадоксальным образом фигурами более древними и более аутентичными, чем дед Мороз. Истинной Госпожой Великого Юла, зимнего солнцестояния, является die Weisse Frau, die Weise Frau. Она рождает непорочно в этот фантастический миг Новый Божественный Эон, Новый Год, новое Божество. Все сходится. Неслучайно сам Герман Вирт называл изначальную гиперборейскую традицию странным сочетанием — "ПОЛЯРНОЕ ХРИСТИАНСТВО".

Новый Год. Великий Юл. Руна ТИУ, ЧЕЛОВЕК ОПУСКАЮЩИЙ РУКИ, нисходит к корням Мирового Древа. Это — точка смерти. Это центр ада. И сам Сатана в христианской традиции отличается всеми чертами символического комплекса, описывающего знаки зимнего солнцестояния. Сатана и черты имеют хвосты. Никогда не задумывались, почему? Потому что трезубец, обращенный вниз — это руна ЮР, наглядный знак корней Мирового Древа. И находится эта руна в Зимнем Солнцестоянии. Такой же смысл имеет и трезубец греческого Нептуна.

Подземное в мифологии связано с подводным. И по-литовски ЮР означает море. Хвост у чертей дополняет их двуногость до полноты сакрального знака. Кстати, Сатана хромает по той же самой причине, по которой под елку кладут непарный башмак с подарками для малышей. А трезубцы чертей, которыми они интенсивно ворочают грешников в котлах — сами эти котлы тоже символы Юла — окончательно дополняют картину. Они черные, живут под землей. Адский огонь, инфернальная версия Новогодних Огней и т. д. Благодаря формуле Германа Вирта можно интерпретировать все древнее и современное, фольклор и теологию, смысл обряда и даже послание Природы. И воплощено это в языке — в изначальном гиперборейском языке, началом которого был Бог. Gott ist Angang jeglicher Sprache. Мартин Хайдеггер утверждал нечто подобное, когда говорил, что в основе языка лежит Поэма. Язык, по Вирту, не инструмент для формулировке посланий и высказываний, он сам по себе есть высшее Послание и важнейшее Высказывание. Но современные люди глухи к этой реальности. Они используют утилитарно и грубо то, что подлежит вначале дешифровке, осознанию, пониманию, а лишь потом… А потом, кстати, и самим не захочется нести и слушать весь тот бред, к которому так привыкли и который кажется нам чем-то привычным и очевидным. Это a propos… Но вернемся снова к чертям.

Ведь известно, что в Новогоднюю Ночь сила ада поднимаются из-под земли и стужают и стращают двуногих. Все, что писал Гоголь — чистая правда, он еще о многом умолчал, чтобы нас пожалеть… Так вот, — у чертей есть рога. А это им зачем? Герман Вирт отвечает — это другая руна — руна КА, человек с воздетыми руками, две устремленные вверх под углом линии. Эти же световые рога изображались на челе Моисея. Две поднятые руки является египетским иероглифом, означающим воскресающую душу. И звучит он по-египетски не удивляйтесь — так же как обычная исландская руна — КА. Смерть ТИУ — Воскресение КА. Жертвенное нисхождение в ад — это предшествует Великому Юлу. Победоносное Восхождение — следует за ним. Перед этой волшебной точкой Бог — Свет Мира — Ель — Человек — Жрец — Жрица — Белая Дама — опускают руки. ТИУ. После нее они же руки воздевают. КА или КАЙ. Рождение НОВОГО.

Это смысл инициации — перейти от ветхого к новому, от профанического к просветленному, от смертного к бессмертному, от материального к духовному. Великий Юл — момент инициации. Посвящения. Внутри сердца, внутри маленького желудочка сердца, в пещере, в яслях, в месте Брахмы, рождается НОВОЕ СУЩЕСТВО, HOMO NOVUS. SONNENMENSCH.

Труд Германа Вирта — это метафизика НОВОГО ГОДА, воссоздание Нового Языка. Единого Языка, того, на котором говорили до Вавилонского смешения. Это нордическая полярная глоссолалия, систематизированная и объясненная. Перед такой картиной бледнеют все каббалистические конструкции, не говоря уже о жалких потугах современного оккультизма. Вирт оперирует с реальностями намного более древними, нежели само возникновение древнееврейского языка или финикийской письменности, которые в официальной средиземноморской науке считаются культурно древнейшими. Герман Вирт легко интерпретирует Библию, каждый ее сюжет, каждую лингвистическую трудность, каждый символ, каждый пассаж. Вся левитская теология рушится на глазах. Ветхий Завет развернутое повествование об изначальной Традиции, о гиперборейской формуле, но не единственный и уникальный, а равный среди других мифологических конструкций — индуизм, буддизм, греческая и иранская, славянская и германская мифологии, мифы индейцев, малайцев, африканцев или океанцев. Ритуальные татуировки народов маори и особый инициатический язык их знати, а также западно-африканский алфавит письма Бамун говорят нам о божественной реальности столь ясно (а может и еще яснее), как удивительные и поэтические пассажи Торы. Этой теме Герман Вирт посвятил свою огромную больше 1000 страниц книгу "Palestinabuch".

Но, увы, никто, даже при самом большом желании, не сможет ее прочесть. В 1969 году она была похищена из дома старого профессора неизвестными злоумышленниками. Кому-то очень не хотелось, чтобы подлинная интерпретация "Ветхого Завета" существовала даже в рукописи.

В 1945 году Германа Вирта из под надзора ГЕСТАПО, длившегося 7 лет передали в концентрационный лагерь для интернированных личностей. То, что от уникальной коллекции оставили звери гестаповцы, уничтожили «цивилизованные» американцы. Два года Герман Вирт проходил мучительную и унизительную денацификацию. Это он-то, заклятый враг узко немецкого шовинизма и антигитлеровский подпольщик! Но победителей нюансы не интересовали. Еще меньше они были озабочены духовным праязыком человечества, северной прародиной, довавилонским языком, секретами рун. Одна половина выигравших кроме денег и комфорта вообще ничем не интересуется, а другая полностью поглощена своим собственным тоталитаризмом и дурдомовскими и неостроумными конструкциями Энгельса. Уже тот факт, что Герман Вирт был «нордистом» и придерживался теории "культурных кругов" (Kulturkreise) — а это считалось показателем "человеконенавистничества" — оказался достаточным для вычеркивания его имени из официальной науки вместе с Клагесом, Боймлером, Коссиной, Тойдтом, Хорбигером и т. д. Вирту еще повезло — его ученик и приемник Вольфрам Зиверс, и вместе с тем ведущий подпольщик, замешанный в покушении на Гитлера и готовивший покушение на Гиммлера, вообще был казнен в результате Нюрнбергского процесса. Но в эпоху Зимнего Солнцестояния, когда в разгаре космическая Полярная Ночь, такой исход естественен.

Хайдеггер говорил: "Современные люди настолько удалились от света Бытия, что им более невдомек, что они живут во тьме. При полном отсутствие опыта Света сама тьма перестает быть тьмой, так как сравнивать ее не с чем".

Вирт утверждал то же самое, только смысл Света и Бытия он отождествлял с пониманием Божественного Года, источника языка, мысли, символов и духовных учений. Герман Вирт писал: "Священный смысл ГОДА совершенно неизвестен современному городскому человеку. Год для него — лишь отвлеченное, временное понятие, которое ничем не отличается ото всех остальных промежутков времени, которыми оперирует современная «хозяйственно-научная» жизнь. Год известен ему из настольного календаря, деловых записных книжек и определенной перемены гардероба. С ритмом же творения такой современный городской человек больше никак не связан. Его соприкосновение с Божьим Годом в природе происходит спорадически, во время отдыха или стихийных бедствий. Для того, чтобы вернуться к опыту Года, современный человек должен «излечиться» от своего цивилизованного существования, отрывающего от опыта бытия, при том, что темп труда и жизни становится все более и более быстрым, и разрыв с большим человеческим Годом — с циклом Судьбы-Жизни человека возрастает. Именно «излечиться» должны современные «социальные» люди, освободившиеся ото всех естественных законов Бога-Года, превратившие ночь в день, а день в ночь, ищущие "оптимально использовать время", тогда как время, на самом деле, использует их, уничтожая. Божий Год в природе дал бы им обновление, но они не могут более найти внутреннего пути к нему. Если бы они понимали еще свой собственный смысл, они никогда не пустились бы в безумную погоню за Маммоной, сделав из денег цель жизни, не начали бы считать неизбежностью бессмысленную индустриализацию и укрупнение городов, не погрязли бы в глубоком материализме, который опечатал их бедность, слабость и ничтожество их душ, душ "современного человечества".

А главная причина всех бед в отпадении современных людей от вечного жизненного ритма Божьего Года. Поэтому они не живут сами, но их проживает нечто постороннее, чуждое; они гниют телом и душой, и стареют уже в юности." Герман Вирт дожил до весьма преклонного возраста. Он умер в 1981 году. Вся его жизнь была борьбой, подвижнической деятельностью, подготовлением Духовной Революции. Незадолго до своей смерти он сказал в интервью маленького регионального немецкого журнала «Гумус» "Mein Leben ist immer geistige Revolutions-Arbeit gewesen" "Моя жизнь всегда была работой на Духовную Революцию" Как и всех героев в темные времена — на внешнем уровне поражение, на духовном — Триумф и Победа. Чем чернее ночь, тем ближе лучи Золотой Зари, Aurora Consurgens. Рядом с нами жил человек, который открыл великие секреты, тайные шифры Прошлого, восстановил полноту языка великой Изначальной Традиции, но при этом остался практически неизвестным. незамеченным. непонятым, непрочитанным. Не смотря на то, что Юлиус Эвола называет Германа Вирта одним из трех своих учителей (наряду с Геноном и Гвидо да Джорждо), несмотря на то, что сам Генон посвятил Вирту важнейшую рецензию о циклах и символизме человеческих рас (которую я опубликовал в альманахе "Милый Ангел") даже традиционалисты до сегодняшнего дня совершенно игнорируют этого великого автора. Это настолько странно, что вызывает у меня подозрение. Даже избранные — уж не тени ли и они в сгустке космической полночи? Не выдает ли их невнимательность и желание любой ценой удержаться за мнимую ортодоксию их пародийность, поддельность? Но дело Германа Вирта не пропало.

Свет Севера стучится в наши сердца. Снежная Королева похитила наши души, околдовав их чарами полярных сияний.

Там в арктической ночи на АРКТОГЕЕ мы под инициатическим именем КАЙ — то есть ВОСКРЕСШИЙ, ВОССТАВШИЙ, принадлежащий второй весенней половине БОЖЕСТВЕННОГО ГОДА — складываем из льдинок волшебное слово «EWIGKEIT» любимое слово немецкого профессора Германа Вирта.

FINIS MUNDI № 8

ФРИДРИХ НИЦШЕ — ПУТЬ К СВЕРХЧЕЛОВЕКУ

Придя в ближайший город, лежавший за лесом, Заратустра нашел там множество людей на базарной площади. Все ждали выступления канатного плясуна. И обратился Заратустра к людям:

— Я буду учить вас о Сверхчеловеке. Человек есть нечто, что следует преодолеть. Что сделали вы для этого? Все существа всегда создают нечто высшее, нежели они сами. Вы что хотите быть отливом среди этого прилива? Что такое обезьяна по отношению к человеку? Cтыд и жалкое уродство. Человек по отношению к Сверхчеловеку — тоже лишь стыд и жалкое уродство. Вы прошли долгий путь от червя до человека, но слишком много у вас осталось еще от червя. Когда-то вы были обезьяной — смотрите. как много в вас еще от обезьяны. Смотрите, я учу вас о сверхчеловеке! Сверхчеловек — смысл земли. Пусть ваша воля говорит: да будет сверхчеловек смыслом земли. Поистине человек — это грязный поток. Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и остаться чистым. Смотрите, я учу вас о Сверхчеловеке — он это море, в котором тонет ваше великое презрение. Не грехи ваши, но чванство ваше вопиет к небесам: ничтожество грехов ваших вопиет к небесам! Но где же та молния. которая лизнет вас своим языком? Где то безумие, которое необходимо привить Вам? Смотрите я учу вас о сверхчеловеке: он — эта молния, он — это безумие!

Пока Заратустра говорил так, кто-то крикнул из толпы:

— Мы слышали много о канатном плясуне, пусть нам покажут его!

И весь народ начал смеяться над Заратустрой.

В этих словах Фридриха Ницше кратко излагается и сущность его философии, и смысл его судьбы. Великий пророк, непонятый временем. Гениальный провидец, смотревший настолько выше человеческих высот, что представлялся шутом или безумцем… Вся философия двадцатого века будет ничем иным, как комментарием к Ницше. Он — свидетель современности. Он — обличитель человечества. Он — пророк Будущего. Он провозгласил о Неизбежном, Необходимом, Невозможном… Он оповестил нас о приходе СВЕРХЧЕЛОВЕКА.

Фридрих Вильгельм Ницше родился 15 октября 1844 года в немецкой деревне Реккен на границе Пруссии и Саксонии в семье протестантского пастора. По линии отца он принадлежит к польскому роду — графов Ницких. Для юного Ницше это славянское происхождение будет важным философским элементом — он любит все славянское, тяжело переживает потерю русскими Севастополя, считает свое отличие от германской Среды — следствием расовой инаковости… В юности Фридрих показывает себя чрезвычайно одаренным и углубленным юношей. Он великолепно осваивает музыку, иностранные языки. С детства он отличается невероятной волей, способен ограничивать себя, подчиняет жесткой дисциплине. Готовится к тому, чтобы стать пастором. С того времени сохранился следующий анекдот:

Нескольким соученикам Ницше по Пфорте показался неправдоподобным рассказ о Муции Сцеволе и они отрицали существование этого исторического эпизода, — "Ни у одного человека не хватило бы мужества положить в огонь руку", — рассуждали молодые критики.

Ницше, не удостаивая их ответом, вынул из печи раскаленный уголь и положил его себе на ладонь. Знак от этого ожога остался у него на всю жизнь… Сквозь весь жизненный путь пронесет Ницше осевой вопрос, запечатлившийся в этом эпизоде:

"Ist die Veredlung moglich?"

"Возможно ли сделать их благородными?"

Вначале он считает, что аскетический героизм, демонстрируемый элитой, способен увлечь за собой остальных — нерешительных и слабых. Особенно верится ему в это на франко-германском фронте, куда он едет санитаром и героически обслуживает тяжелобольных. в результате чего сам заражается тяжелой инфекцией, нанесшей непоправимый удар по его и так слабому здоровью. На войне Ницше видит то пробуждение духа, которое превращает презренных бюргеров в настоящих людей, вырывает у прохладных и вялых существ внутреннюю ценность.

Позже он напишет в «Заратустре»: "Любите мир как средство к новым войнам. И притом короткий мир больше, чем долгий. Говорят, что хорошая цель освящает любую войну. Я же говорю вам, что хорошая война освящает любую цель. Что есть добродетель, спрашиваете вы? Добродетель — смелость."

Ницше становится блестящим филологом, ему, совсем еще молодому человеку, неожиданно предлагают должность профессора в швейцарском городе Базиле. Но истинное духовное потрясение он испытает от знакомства с Рихардом Вагнером, великим композитором, горячим германским патриотом и теоретиком революционной силы искусства. Ницше лично знакомится с маэстро с его женой Козимой Вагнер, становится его учеником и под его сильным влиянием пишет свою первую книгу "Рождение Трагедии".

После выхода "Рождения Трагедии" жизнь Ницше начинает постепенно омрачатся. В этой книге он высказал очень резкие суждения относительно Сократа и Платона, противопоставив их аналитическому методу досократическую мифическую мысль Гераклита и Эмпедокла и особенно трагическое мировоззрение, свойственное Эсхилу. Искусство представляется Ницше самостоятельной философией, причем схватывающей наиболее тонкие и глубокие аспекты истины. В этом он следует за Вагнером, крупнейшим теоретиком «артократии», политической власти «искусства», которое он сосчитал исторической и общественной силой, превосходящей самые радикальные и революционные социальные учения. Книга встретила крайне скептический и холодный прием. Ее почти не заметили. Отныне горестное ощущение того, что его идеи никто не понимает, начинает постепенно нарастать. Все больше разочарования и горечи в текстах Ницше. Его ранний оптимистический романтизм сменяется темной печалью и раздражительной ненавистью. Ухудшаются и отношения с Вагнером, которого он так любил.

В "Рождении трагедии" Ницше писал:

"Мир отвратителен. Он жесток как дисгармонирующий аккорд. Душа человека такая же дисгармония, как и весь мир, сама в себе несущая страдания".

Хотя это и звучит довольно мрачно, все же речь идет еще лишь о подходе к тем безднам, которые встанут в центре его мысли несколько позже…

Мало-помалу Ницше подходит к ужасающей (первую очередь его самого), кошмарной формуле, которая сегодня автоматически связывается с его именем:

"БОГ умер! — От сострадания к людям умер Бог!"

"Бог умер!" — Вы убили его. Вы и я…

В этом никакой радости, никакого прагматистского цинизма, никакого французского остроумия или английского меркантилизма… Скорее глубокая истинно славянская или германская Трагедия, обнаружение страшной тайны, от которой хочется выть и с которой невозможно жить. Такая же страшная сила помещает Кириллова из «Бесов» Достоевского в желтую камеру добровольного суицида, — "если "Бога нет, то мы — Боги", — говорит Кириллов. К этой чудовищной, невыносимой мысли медленно и тяжело идет Фридрих Ницше. Для полноценной Традиции фраза о "смерти Бога" не означала ровным счетом ничего — в ней не было бы ни кощунства, ни парадокса, ни святотатства. Бог умирает и в христианстве. Именно Бог, и именно от сострадания к людям. Для полноценной метафизики Бог настолько выше жизни, что он тоже в некотором смысле «мертв», так как запределен, трансцендентен. Ужас откровения Ницше получает весь свой объем тогда, когда понятие о божестве сводится к узко этической, моральной категории, когда Традиция вырождается до фарисейского филистерского фарса, когда все ценности сведены "к человеческому-слишком-человеческому"… Ницше, говоря о "Смерти Бога", не стращает, но констатирует. Причем героически и жертвенно берет вину и на самого себя.

Бога убили люди.

Когда низвели его до своего уровня, превратили в моральную абстракцию, окутали в покрывала слабости и лжи… Но этот "моральный театр" вырождается на глазах, теряет свою убедительность. Европейский нигилизм — еще прикрытый этикой, гуманистической теологией и фальшивым псевдохристианством — разверзает свою страшную пасть. Чтобы объявить об этой катастрофе во всеуслышанье, чтобы довести до конца все содержащиеся в ней выводы надо обладать невероятной чистотой, удивительным мужеством и героической стойкостью…

Ницше ставит безотзывный, не подлежащий пересмотру диагноз: "Бог умер".

Наступило царство нигилизма. Жизнь остыла, дух рассеялся как утренние призраки, Истина вошла в неразрешимое противоречие с Добром и Красотой… Отныне героический гуманизм Вагнера видится Ницше как слабость и стремление примирить непримиримое. Если бездна есть, то мы не вправе затушевывать ее кошмарного присутствия. Оперы Вагнера — кич. Истинный героизм и истинный гуманизм в ином. Мы должны до конца осознать "смерть Бога", принять вызов ничто, ответить на самую суть безумного вопроса… или… Вопрос цены встает перед Ницше знаком мерцающего ужаса. Кошмар отгаданной тайны чреват полным одиночеством, тотальным непониманием и необходимостью нести все бремя мира на одних единственных плечах — плечах худого и болезненного немецкого профессора, страдающего приступами почти полной слепоты, бессонницы, нервными припадками…

"Пустыня растет. Горе тем, кто несет в себе пустыню…"

Вызов ничто фатален. Ницше все глубже погружается в кошмар неразрешимых проблем. Ему приходится вести борьбу по всем направлениям. С одной стороны, никто из его современников не хочет признавать факта духовной катастрофы. Все цепляются за отжившие мифы, малоосмысленные инерциальные решения, банальные отписки. Обращение к морали или к ее более современным эквивалентам — гуманизму, либерализму, всеобщему благосостоянию и демократии и т. д. — предохраняет от столкновения с бездной. Даже в том случае, если мораль совершенно экзотична или прикрывает собой невнятный и тлеющий порок. Мораль — это главный противник Ницше. Нет, не потому, что он гедонистически считает ее чреватой самодисциплиной или ограничением. Совсем нет. Сам Ницше любит дисциплину, даже аскетизм и считает их необходимым как для себя. так и для других. Более того, всей своей жизнью он являет пример высокой и последовательной морали… Он сам иронизирует над собой, — "В благословенные времена Средневековья такого отшельника как я признали бы святым."

Мораль противна для Ницше потому, что она отчуждает человека от чистого и сверхразумного ритма жизни, от первичного источника бытия — потому что она ставит между человеком и миром «иллюзию», успокаивает духовную тревогу, подменяет страшный и опасный вопрос — "Кто Я?" — "Где Я?" — поспешной системой неоплаченных и непродуманных ответов. Мораль — грех против Жизни и Истины. Она вуалирует Бездну, защищая слабых. Это Ницше еще мог признать. Но она посягает и на свободу высших людей, на расу господ, удерживает в узде присущую элите волю к Истине… И в этом она преступна. Ницше называет себя «имморалистом». Человеком Жизни, а не представлений, Истины, но не красоты… Но воля к Истине, вскрывшая Бездну нигилизма и разбивающая старые скрижали лживой морали, ставит новую проблему — что делать с Ничто, которое открылось в результате героического разрушения пророком "идолов Европы"? И здесь у Фридриха Ницше — второй фронт. Война с европейским нигилизмом. Фатальное столкновение с ничто. "Бог умер" — это истина, но она невыносима.

Она требует восполнения, жить с ней невозможно, она давит человека как нависшая скала в Сильс Мария — любимом месте, где Ницше пишет свои самые вдохновенные строки…

Снова и снова возвращается Ницше к вопросу юности:

— Ist Veredlung moglich?

— Возможно ли их облагородить?

Теперь ситуация представляется ему более сложной.

Он видит, что героический всплеск войны не долговечен и эфемерен, что на место героя снова приходит самодовольный бюргер, обративший победу в повод для чванства и умственно ожиревший в эпоху мира. Ницше полагал, что процесс пойдет в ином направлении. Он ожидал того, что в следующем столетии его блестящий ученик Эрнст Юнгер назовет "Тотальной мобилизацией". Отчаяние приводит Ницше к довольно жесткому выводу. Существует не единое человечество, но два типа людей — раса господ и раса рабов. Между ними бездна. Господа имеют источник бытия в самих себе. Они — сами себе жизнь и закон. Они сильны и правят не потому, что они лучше, но просто потому что они сильны и хотят править, не могут не править и не способны прикидываться слабыми. Раса господ не ищет успокоения или иллюзий. Она ищет Истины и Власти, она интересует безднами и угнетает и презирает тех, кто устроен иначе, то есть расу рабов.

Раса рабов, напротив, заимствует жизнь вовне, огораживается предписаниями, нравственными запретами и обязательствами, которые, однако, выполнять не торопиться…. Раса рабов предпочитает добро, мягкость, снисхождение, комфорт, безопасность, сытость, культуру — короче все то, что делает их существование закрытым для злых и бушующих энергий неразумной, дикой и страшной реальности… Такой «расизм» не имеет ничего общего с вульгарным национализмом, который Ницше беспощадно высмеивал. Грань между двумя расами проходит не по цвету кожи, языку, религиозной или государственной принадлежности. Эта черта, связанная со строением души. Внутреннее «я» человека заведомо принадлежит к определенной касте, и это чаще всего фатально. В индуизме такой порядок вещей был возведен в социальную норму. Ницше с огромной радостью открыл для себя законы Ману:

"Чандалам, низшей касте, запрещается пить из колодцев и источников, откуда берут воду высшие касты. Они могут утолять жажду, черпая воду из дождевых луж, скопившихся в следах диких зверей. Нарушающих запрет следует забивать палками".

Крайне гуманное и главное честное предписание, считает Фридрих Ницше.

Страшное напряжение разрывает душу Фридриха Ницше. Он пишет философские сочинения — "Шопенгауэр как учитель", "Утренняя Заря", "Несвоевременные размышления". Но все это практически не находит никакого отклика в Германии. Только несколько друзей находят в себе силы, чтобы похвалить произведения странного мыслителя, которые на самом деле они не понимают. Тиражи его книг не превышают тысячи экземпляров, и при том они совершенно не расходятся. Более того, постепенно издатели и вовсе отказываются его печатать, и он вынужден тратить свою небольшую профессорскую пенсию на издания за свой счет! В двадцатом веке, которого он уже не застанет, тиражи его произведений будут исчисляться многими миллионами. Они будут переведены на все языки мира. Он будет первым среди философов по знаменитости и популярности. Каждое его слово, каждая его оговорка или намек будут обдумываться лучшими умами столетия. Пожалуй, в истории, столь богатой несправедливостью и пренебрежением к гению, никогда еще не было такого разительного контраста между полной безвестностью мыслителя при жизни и такой безмерной и несравненной славой после смерти. Сам же Ницше прекрасно осознает свое значение.

Он говорит обитателям пансионата, которые лишь догадываются, что рядом с ними живет какой-то никому не известный литератор: "Поверьте, мои книги будут издаваться в будущем в гигантском количестве экземпляров."

Но на вежливую просьбу подарить случайным знакомым "экземпляр с автографом", он отвечает вежливым отказом. Друзьям он объяснял — "Не хочу давать свои книги "случайным".

Можно ли представить, какую боль переживал Ницше от сопоставления этих двух реальностей. Каждая из которых была для него кристально очевидна — осознание значимости своей философии для всего человечества и вместе с тем полную неизвестность и гонимость. Этого одиночества обычный человек представить себе не в состоянии…

У Ницше были сложные отношения с женщинами. Он никогда не был женат. Но один раз он сделал предложение той, которая его поразила. Это была русская дворянка — Лу Саломэ, красавица с необычайно развитым вкусом и странным интересам к истинно великим людям и великим идеям. Она была знакома со многими гениями того времени, это сочетание ума, силы и женственности покорили одинокого Ницше, который, будучи крайне изысканным человеком, вряд ли мог увлечься красоткой с бараньим интеллектом. Лу Саломэ выслушивает самые интимные откровения Ницше. Он открывает ей свою философию «имморализма», посвящает в самые тайные аспекты своего мировоззрения… Ему кажется, что его страдания и одиночество скоро закончатся. Великолепная и преданная уму женщина станет его спутницей и тогда, и тогда… Он с новыми силами утвердит свой закон, убедит слепцов и лжецов в наступающей страшной, но чреватой новой Жизнью Истине… Но… рок беспощаден. Ученик и друг Ницше Пауль Рэ оказывается более удачливым поклонником очаровательной Лу Саломэ. Проницательная и тщеславная русская мадемуазель, путешествующая с маман и гардеробом по европейским столицам, решает по-иному. Вместо того, чтобы стать шакти величайшего пророка Сверхчеловека, она выбирает более молоденького, но совершенно посредственного его ученика, имя которого известно только из-за связи с Ницше. Вот так всякие гады из-за легкомысленных в конечном счете дамочек и попадают на золотые страницы истории. А огненная душа провидца служит проходимцам триумфальным ковром.

Ницше, ясно осознававший своей значение и понимающий, с кем достойно сравнивать себя самого, прокомментировал этот драматический эпизод, означавший для него крушение последней надежды так:

"Если бы я был господом Богом, я бы создал Лу Саломэ иной."

Отчаянье, непризнанность, окончательный разрыв с Вагнером, ужасное состояние здоровье, приступы долговременной слепоты… Но среди этого телесного ада, мучимый адом духовным, масштабом открытых проблем и протяженностью вызванных бездн, Фридрих Ницше пишет нечто не имеющее аналогов в мировой культуре. Потрясающий, полный света и духа, прозрений и откровений текст, сопоставимый разве что с сакральными источниками и заветами пророков: "Так говорил Заратустра", "Also sprach Zaratustra".

Книга для всех и не для кого, завет, "пятое Евангелие", как называл его сам автор. Великая весть о «Сверхчеловеке» и "Вечном Возвращении". Решение для смерти Бога и развергшегося, всепоглощающего ничто найдено. Это СВЕРХЧЕЛОВЕК, Ubermensch. Ницше определяет его такой четкой формулой, под знаком которой будет проходит вся мистерия будущего и которая служит разгадкой тайного смысла всего самого интересного в двадцатом веке.

"Сверхчеловек есть победитель Бога и ничто."

Что это значит, каждый должен понять сам, опытным путем. Это магический ключ к Консервативной Революции, к той парадоксальной и удивительной идеологии, могущественной, утонченной и возвышенной, основателем которой был Фридрих Ницше. Отмена морального идола, выродившегося божества поздних европейцев, этой сомнительной фигуры, созданной моралью слабых, расой рабов — это первая победа Сверхчеловека. Здесь он тотальный революционер, ниспровергатель, отрицающий, ставящий под сомнение. Это священное преступление, высвобождение бездны от заржавевших оков лжи. Но, в отличие от левых и анархистов, Сверхчеловек не ограничивается великим отрицанием. Он и не может им ограничиваться, ведь он понимает, с телесной наглядностью безумия понимает, что это значит… Вкус ничто — мировой яд, лежащий на дне реальности. Тот, кто выпьет его, обречен. Победа над Богом — самая страшная победа. Она открывает победителю еще более великого врага — НИЧТО. Но ужасаясь и стеная, с развинченными нервами и нечеловеческой тоской Герой должен сразиться и с этой ускользающей, хохочущей бездной, с мраком европейского нигилизма, с цианистой тканью современного мира… Сразиться и победить… И тогда на пустом месте, после великого отрицания, после великого разрушения придет солнце Нового Дня. Сверхчеловек установит новые ценности и новые законы. Он откроет НОВУЮ ИСТИНУ.

Фридрих Ницше свидетельствует:

"Кто говорит мне, что любую найденную истину надо проверять огнем? Сверхчеловек должен из себя самого взять свою собственную истину и… проверить ее своим собственным огнем!"

Злой, ужасающий, великолепный образ чистого Духа, высшего существа, стоящего по ту сторону всех противоположностей.

Его спокойствие оплачено невыносимым страданием, его высокомерие проистекает из знания последних глубин, его жестокость оправдана силой и весенней роскошью его Любви…

"Победитель Бога и ничто", он разрушает только то, что падает, но после разрушает и само разрушение. Не плохой, не хороший, просто ВЫСШИЙ — Тот, по кому так истосковалась ЖИЗНЬ.

Мастер кристального бытия…

"Я с восхищением наблюдаю за чудесами. расцветающими под горячими лучами солнца. Это тигры. пальмы, гремучие змеи… На самом деле, даже зло имеет свое будущее и самый знойный юг еще не открыт человеку… Когда-нибудь на земле появятся огромные драконы… Ваша душа так далека от понимания великого, что Сверхчеловек с его добротой будет для вас ужасен."

Вторая весть «Заратустры» — Вечное Возвращение. Постижение его приходит к Фридриху Ницше внезапно, под скалой в Сильс Мария. Вдруг он понимает, что время нелинейно и никуда не исчезает. Что прошлое существует вечно также как настоящее и будущее. Что каждый миг времени будет повторен бесконечное число раз. Круг замкнут. Все повторится. Это высший удар. Сам Ницше назвал Вечное Возвращение учением "морального терроризма". Почему? Почему не радостное ощущение того, что все еще раз вернется и человек бессмертен? Для Ницше бытие невыносимая боль. Жить — значит страдать. Видеть людей — значит испытать непреодолимое, невыносимое отвращение. Menschliche-alzu-Menschliche не просто гнусно, оно преступно, недопустимо. Сверхчеловек рождается в муках. в страданиях, в тяжелой тоске и нервном срыве… Кажется там, в будущем, когда он наконец придет, когда он утвердит себя как новый Закон и Новую Жизнь, наконец-то наступит избавление страдающей расы господ, утихнет боль аристократических душ… А Вечное Возвращение отменяет восторг такой перспективы.

Да. Сверхчеловек грядет.

Это неизбежно, но это не отменит страдательного и мучительного пути к нему. Все будет повторяться вновь и вновь — червь, обезьяна, греческая трагедия, плебей Сократ, гений Наполеона немецкий бюргер и сам Фридрих Ницше, с расколотой душой. воспаленным мозгом и страстным взглядом, обращенным в суть Жизни… Вечно не только достижение, но и путь к нему. Жизнь настолько выше человека, что знает последнее средство ускользнуть от его хваткого ума, даже от жесткой длани Сверхчеловека, Господина Жизни. Жизнь — Женщина. И секрет ее — Непостоянство. Вечное Возвращение — вот скала, о которую разобьются самый совершенный корабль. Как вынести эту мысль о Вечном Возвращении? Как жить с ней? Человек не способен на это… Даже Сверхчеловек согнется под этой страшной тяжестью… Она по плечу только одному — богу. Но не всякому, а самому парадоксальному из богов, богу, совмещающему в себе противоположности, высокий экстаз и темную страсть, светлый ум и буйство ночного хмеля… Дионис. Ницше связан с ним не меньше, чем с древним персидским пророком Заратустрой. В своих письмах он сравнивает себя самого с сатиром, полубогом из свиты Диониса. Считает себя интерпретатора воли андрогинного божества, солнца полуночи.

1888 год. Напряжение мысли у Ницше достигает высших пределов. Здоровье окончательно расстраивается. Во всем в природе, в самочувствии, в окружающих выразительные приметы краха. Ницше больше не сдерживает всю накопленную злость, все разочарование. Он обрушивается на Вагнера с буйством и не признавая никаких границ. Теперь он для него — воплощение фарисейства, главный враг и главный лжец… Он пишет воинствующую книгу «Антихристианин», в которой изливает всю ненависть к католичеству и псевдо-христианскому лицемерию, которым была пропитана ненавистная ему мещански-буржуазная Германия (шире, Европа). В последнем философском тексте ECCE HOMO, "СЕ ЧЕЛОВЕК", он сам себе воздает хвалу и славу, не дожидаясь признания окружающих (которого так и не наступит при его жизни).

Главы называются так: "Почему я так мудр", "Почему я так умен", "Почему я пишу такие хорошие книги", "Почему я являюсь роком"

В отчаянии и высшей смертной тоске он отрывается от кошмара настоящего и заглядывает в будущее — в реальное будущее, когда такая постановка вопроса будет вполне естественной: "Почему Фридрих Ницше так мудр?", "Почему Фридрих Ницше так умен?", "Почему Фридрих Ницше написал такие хорошие книги?", "Почему Фридрих Ницше является роком?"

— Такие вопросы задают себе все интеллектуальные люди ХХ столетия, кроме мыльных философских карликов и расы рабов (эти вообще досужими вопросами не задаются).

Последняя фраза из этой последней книги звучит так: "Поняли ли меня?" — Дионис против Распятого.

Дионис против Распятого. Для Ницше это значит моральное божество против имморального. Положительный идеал против того, кто стоит выше противопоставления добра и зла. Поняли ли его? Надо спросить у самих себя. Мы поняли ли его? Это то же самое, что спросить: Ist Veredlung moglich? Возможно ли их облагородить?

Самые обнадеживающие примеры такого «облагораживания» — насильственные меры по установлению "идеалистического порядка" и "духовных ценностей". Раса рабов другого языка не понимает.

Veredlung ist unmoglich, aber notwendig.

Облагораживание невозможно, но неизбежно. И запылали огни…

Дионис. Точка совпадения противоположностей. Мысль слишком огромная даже для великого ума Фридриха Ницше. Темная ночь безумия уже стоит в плотную. 1888 год. Последние строки величайшего из думающих людей. Но уже не философия, лирика, видения, поэзия. Песня Песней Фридриха Ницше. Дифирамбы к Дионису. Последнее, что он написал, прежде чем прыгнуть в бледную ночь душевной болезни. Гениальный Евгений Головин утверждал, что всякий, кто сходит с ума, делает это сознательно и после серьезного размышления.

Солнце заходит. Die Luft geht fremd und rein. Schielt nicht mit schifem Verfuhrerblick die Nacht mich an? Воздух отчужден и чист Уж не косится ли своим зовущим взглядом Ночь на меня… Sei stark mein tapfres Herz Frag nicht warum? Будь сильным, храброе сердце! Не спрашивай, ПОЧЕМУ? Прыжок в бездну из бездны в окружении бездн…

Январь 1889. Фридрих Ницше рассылает своим немногочисленным друзьям непонятные письма, подписанные словом «Распятый». Все невысказанное обретает странную плоть. Вдова Вагнера Козима Вагнер получает совсем неожиданное послание — "Козима Вагнер, я люблю Вас. Фридрих Ницше."

На следующем витке Вечного Возвращения она снова получит его и также недоуменно и встревоженною будет вчитываться в строки, осененные священным безумием. Безумием великой Любви. Ученик Ницше Питер Гаст получает такое письмо —

"Моему маэстро Пьетро. Спой мне новую песню. Мир ясен и небеса радуются. Распятый."

Вот другое письмо:

"Я Фердинанд Лессепс, Я Прадо, Я Шамбриж, я был погребен в течении осени два раза… Дионис."

Друзьям кажется, что это бред. A propos, как назвать то, что в голове у самих этих друзей…

Овербек, старинный приятель Ницше приезжает в Турин и застает Ницше под наблюдением хозяев пансиона — за роялем, играющем на пианино локтем и поющим гимны во славу ДИОНИСА. Таинство свершилось. Противоположности преодолены. Фридрих Ницше и греческий бог Дионис одно лицо. Эвое, Эвое, Эвое…Йакх!

Ницше помещен в клинику для душевнобольных в Базеле.

Из записи в истории болезни:

"20 февраля 1889 года. Забыл начало своей последней книги. 23 февраля В последний раз я был Фридрихом Вильгельмом IV.

28 февраля. Улыбаясь, просит у врача: "Дайте мне немножко здоровья."

27 марта. "Это моя жена Козима Вагнер привела меня сюда".

27 апреля. Частые приступы гнева. 18 мая. Довольно часто испускает нечленораздельные крики. 14 июня. Принимает привратника за Бисмарка.

4 июля. Разбивает стакан, "чтобы бы забаррикадировать вход в комнату осколками стекла."

9 июля. Прыгает по козлиному, гримасничает и выпячивает левое плечо"

То самое плечо, на котором великий дух нес всю тяжесть мира…

Так длится до 25 августа 1900 года. Безумие не отпускает его. Лишь тогда. когда он садится за рояль, его черты преображаются и из под его рук звучат фантастические мелодии, достойные высших гениев музыки. Друзья и родные, когда слышат эту игру, сожалеют, что нет фонографа, чтобы записать ее…

25 августа 1900 года Фридрих Ницше умирает. Он прожил только шесть месяцев да и то в полном безумии того столетия, которое впоследствии безусловно получит имя — эра Фридриха Ницше.

Schield der Notwendigkeit! Hoechstes Gestirn des Seins! — das kein Wunsch erreicht, das kein Nein begfleckt, ewiges Ja des Seins, ewig bin ich dein Ja: denn ich liebe dich, oh Ewigkeit. Щит Неизбежности! Высшее созвездие Бытия! до которого не достает никакое желание, которое не замарано никаким НЕТ Вечное ДА Бытия: Вечно я буду твоим ДА. Потому что я люблю тебя, О Вечность. Так и не встретил он женщины, от которой хотел бы иметь детей. Потому что он любил только Тебя О ВЕЧНОСТЬ!

FINIS MUNDI № 9

АРХИМНАДРИТ КИПРИАН (КЕРН) — ТОРЖЕСТВО ПРАВОСЛАВИЯ

Восточная Церковь — Православная Церковь — представляет собой совершенно уникальное явление. Хотя для многих народов, в том числе для нас, русских, именно Православие является естественной и органичной духовной средой, по целому ряду исторических причин, употребление слова «христианство» чаще всего вызывает в сознании ассоциации, имеющие отношении скорее к католичеству или протестантизму, нежели к тому, что, на самом деле, и является единственным и подлинным Христианством, главной и неискаженной передачей Благой Вести о нашем Спасении и Обожении. Православие, являясь чем-то само собой разумеющимся, первичным, остается в то же время совершенно закрытым, загадочным, подлежащим новому осознанию и новому осмыслению, новому проживанию…

Православие одновременно является для нас и самым близким, и самым далеким. Такая ситуация сложилась во многом из-за трагической гибели Восточной Римской Империи, Византии, хранительницы Православия. Константинополь, священный град христианства и столица Православной Империи был взят турками в 1453 году, и многие православные народы утратили свою политическую независимость. Такой трагический поворот судьбы поставил Церковь Западную (католичество) и Восточную в неравные условия. На Западе христианство сохранило и духовную и политическую власть. Поэтому за долгие века именно католическая церковь и романо-германский мир стал ассоциироваться с понятием христианства, и на основании Ватикана судили о сущности и духе Христовой Веры. Лишь одно исключение было из этого правила. Загадочная, дикая, северная, снежная земля, Русь, Святая Русь, которая осталась верной и православной Вере, и сохранила политическое устройство, основанное на строгих канонах христианского учения. Русь осталась один на один и с католическим Западом, и с политически бессильным и зависимым от турков Константинополем, и шире — со всем не христианским миром… До определенного времени Русь строго держалась за чистые истины Православия, но в трагический момент раскола, и позже с приходом реформатора Петра, и она отступила от заветов святых отцов, сдалась перед напором темных сил последних времен — человеческого вырождения, внешней враждебности, национальной усталости…

Конечно, Православие сохранилось, догматы и таинства продолжились, но чистый огонь Изначальной Церкви, духовная ось высокого Византийского богословия и тайнозрения, сокрылись от внешнего взгляда, стали достоянием периферийных духовных течений и сил. Иногда дело доходило до откровенного сектантства. Официальная же церковь с Петра все больше тяготела к тому, чтобы воспользоваться католическим подходом, инструментами западного христианского богословствования. Конечно, догматы и ритуалы оставались православными, изначальными, но тонкое зерно православного богословствования уступило место западным влияниям.

В лоне одной и той же Православной Церкви после раскола жили как бы два течения — духовное, древнее, изначальное, подлинно православное — светлое, византийское, святоотеческое христианство Паисия Величковского, святого Серафима Саровского, старцев Оптиной пустыни, и внешнее, светское, имперское, синодально-петербургское официальное Православие, тяготеющее к западному настрою, конформистское, глухое к высокой мистике Афона, световому созерцанию Ареопагитик, к уникальной стихии преображения духа и плоти, которая была центром изначального, подлинного христианства — настоящего Православия. Если добавить к этому почти повальное западничество аристократии и тяготение русской интеллигенции к европейской учености и культуре, мы получим совсем удивительную картину — в описании своей собственной православной истории, в осмыслении Византии и ее наследия, в русской дореволюционной культуре доминирует совершенно западный подход. Как будто мы стесняемся самих себя, своих корней, своей Традиции, как будто мы изо всех сил стремимся быть на высоте высокомерной Европы и ради ее похвалы рабски перенимаем совершенно чуждые и ненужные нам черты… Все это объясняет такой парадоксальный факт — духовное возрождение Православие и русской Православной Церкви, новое обращение к богословию, византийской традиции, попытка громогласно утвердить самоценность своей духовной традиции приходятся на те периоды, когда внешнее православие и официозный, чиновничий романовский консерватизм, лишь стыдливо прикрывающий собой настоящее западничество, пошатнулся и рухнул. Расцвет русского собственно православного богословия, возрождения чистой Традиции Восточной Церкви в ее самом глубоком и духовном измерении, освобождение от пут "подсознательного латинства" наступает вместе с Большевистской Революцией. Конечно, в самой Советской России, эйфория по поводу установления на Руси патриаршества и конца ненавистного еще славянофилам санкт-петербургского, синодального православия, скоро сменились ужасом перед гонениями атеистической власти и замораживанием всякой мысли в лоне сергианской церкви, пошедшей на компромисс с сомнительным режимом. Эмиграция разделила православных из белого лагеря, в свою очередь, на две части. Гипермонархическая, ультрареакционная половина сосредоточилась вокруг Русской Православной Церковью За Рубежом, с центром в Джорданвиле в США, а самые тонкие, авангардные, консервативно-революционные силы православной эмиграции сплотились вокруг митрополита Евлогия, духовного вождя русской Церкви, обосновавшегося в Париже.

Именно эта европейская, парижская линия в Православии одновременно и не просоветская, и не монархически-реакционная, дала лучших православных мыслителей 20-го века, выдающихся богословов, высоких и мудрых подвижников Православия, которые подготовили духовное богословское и мистическое возрождение нашей Церкви, смогли снова, как во времена Византии, утвердить перед лицом Запада, современного мира, всеобщего отступничества — Торжество Православия, непревзойденное величие и неизмеримую глубину Истины Восточной Церкви. Непонятые, неуслышанные, невостребованные ни в эмиграции, ни на Родине, не говоря уже о профаническом Западе, эти великие люди заложили основы подлинного религиозного ренессанса православной Мысли. Именно они должны встать в центре нашей национальной культуры, именно они и их наследники, а не вчерашние просоветские конформисты или связанные с атлантистской американской разведкой «зарубежники». Философ Владимир Лосский, протоиерей Василий Флоровский, великолепный теолог Павел Евдокимов, отец Иоанн Мейендорф, протоиерей Василий Кривошеин, профессор Сергей Зеньковский, и, конечно, выдающийся ученый, священник, монах и мистик, архимандрит Киприан Керн.

Константин Эдуардович Керн родился в 1899 году в семье петербургского профессора. Учиться он начал в России, но потом вместе с родителями эмигрировал в Югославию, как и многие другие русские, не принявшие революции. На него сильное влияние оказали русские символисты — Соловьев, Блок, Белый, а также Сергей Булгаков — интерес к которым сохранился у него на всю жизнь. Очень важно, именно в Белграде закончил будущий архимандрит свое образование вначале юридический, потом богословский факультет университета. Сербия — страна глубокого, огненного Православия, маленькая балканская Россия. Более того, именно в Сербии были сильны связи с духовными практиками молчаливого созерцания Фаворского Света, исихии, которая станет центром всей жизни инока Киприана. Традиции "умного делания", "ангельского жития", "творения молитвы Исусовой" некогда не прерывались на сербской земле. а большинство сербских святых — начиная с самого святого Саввы — сами были исихастами. Символично и то, что именно сербы спасли в конце жизни великого православного святого Григория паламу от мусульманского рабства. И именно св. Григорий Палама явится для отца Киприана Керна главным центром внимания всей жизни. Именно ему архимандрит Киприан посвятит свою замечательную книгу, труд жизни — "Антропология святого Григория Паламы" — быть может лучшее произведение, написанное об этом уникальном святом в 20-м веке.

И снова — символизм судьбы. После вынужденных скитаний по Европе в 1927 году Константин Керн снова оказывается в Сербии, и именно там, в этом волшебном очаге Православной Истины, он принимает монашеский постриг. После этого он назначается начальником Русской Духовной Миссии в Иерусалиме, которую он возглавляет около десяти лет. Позже он снова возвращается в Сербию, чтобы некоторое время спустя — в 1936 году — окончательно обосноваться в Париже. В Париже отец Киприан преподает богословие, литургию, патрологию и греческий язык в Православном Богословском Институте. Кроме того, он является настоятелем Православного храма святых равноапостольных царей Константина и Елены в Кламаре под Парижем. Отец Киприан сочетает в себе таким образом все важнейшие линии цельного духовного существования — он ученый, он монах, он богослов, он историк, он священнослужитель. Духовное, мистическое, аскетическое, интеллектуальное и научное — все в нем соединено во едино, как образец полноценного и всестороннего, столь забытого сегодня подлинно православного бытия. Действительно — уникальный синтез. Не просто энциклопедически образованный ученый, но и монах-аскет. Не просто мистик, но и служитель культа, любовно и одухотворенно вовлеченный в ежедневное литургическое делание. Но эта духовная полноценность не могла не повлечь за собой тяжелые конфликты с реальностью, которая меньше всего готова сегодня понять и признать именно такой совершенный, идеальный тип человека. Так, близко знавший его писатель Борис Зайцев говорит об отце Киприане:

"В жизни он был настроен почти всегда горестно. В общежитии иногда нелегок, иногда восхитителен. К общественной деятельности совсем не приспособлен."

Что, интересно, Зайцев понимал под "общественной деятельностью"? Салонные чаепития или бессмысленные эмигрантские споры? Отец Киприан священнодействовал и богословствовал, служа Богу и Истине, а значит людям, их душам, их сердцам…

"Ему было трудно жить, как другим бывает трудно всходить по лестнице".

Так писал об архимандрите Киприане отец Александр Шмеман. Да, действительно, вся жизнь отца Киприана была духовным восхождением — по световым ступеням постижении и созерцании, по ступеням и уровням сложного духовного "умного делания". А оно не бывает простым. Если световой центр нежно зовет нас в глубине сердец неслышным шепотом, то тени периферии громогласно неистовствуют, опрокидывая восходящего в умозрении и самореализации прочь, назад, вовне к бессмысленным, маскарадным, демоническим, пустым, щелкающим маскам обыденного. Жить вообще трудно, а горящему вестнику Православия, посланцу древней Византии, духовному наследнику умного монашества, оторванному от Родины, от своего народа, от своей истории посреди светского, пустого, яркого, католического, атеистического и масонского одновременно Парижа, это представляется совершенно невыносимым.

Самые важные и выстраданные мысли архимандрит Киприан выскажет в своей главной книге, посвященной антропологии — "Науке о Человеке". Это важнейший труд, в котором в общих чертах излагается вся суть сугубо Православного Понимания мира и человека, его истока, его предназначения, его достоинства. В основе книги изложения учения св. Григория Паламы — афонского монаха, ярчайшего представителя «исихазма». Это не случайно. Для полноценного Православия мистика Паламы не просто один из возможных путей личной реализации, не только свод наставлений для созерцательных практик монахов и отшельников. Это духовная ось всей Восточной Церкви, вертикаль религиозного и метафизического идеала, дух, внутреннейшее зерно христианства как такового…

Западная Церковь тоже знала многих мистиков, но католичество и протестантизм относились к ним либо с настороженностью и недоверием, либо считая это частным и необязательным индивидуальным путем. Для Православной Церкви все обстоит совсем по-другому — св. Григорий Палама не просто прославлен лично как святой. Само его учение признано совершенно истинным и замыкающим линию богословского становления. Палама является омегой Православия, последним богословским и догматическим компонентом, дополняющим весь ансамбль Торжества Православия. «Исихазм», учение о нетварности, несозданности Фаворского Света, об умной молитве Исусовой и преображении плоти еще при жизни — все это составляет ядро жизни Православия. Разительное отличие православного учения Паламы от «Суммы» католического катехизатора — Фомы Аквинского — является самым законченным и близким к нам по времени выражением богословского дуализма между христианским Востоком и христианским Западом, между Православием и не-Православием, между истинным Христианством Востока и псевдо-христианством Запада.

Святой Григорий Палама, его исихастское богословие, основанное на учении восточных отцов, а более всего на удивительных, уникальных текстах псевдо-Дионисия Ареопагита — это становой хребет Восточной Церкви. Учение Паламы созерцательно, сверхразумно, основано на метафизике и личном опыте. Это сам дух Востока, но не просто Востока, а Востока Христианского, Православного, Церковного. Ему противостоит рациональная, деятельная, отчетливо посюсторонняя, мироустроительная линия Запада, озабоченность практикой и моралью, но отнюдь не созерцанием Истины или духовным восхождением. Христианский Восток символизируется круговой архитектурой византийского храма. С порога верующий попадает в самый центр Церкви, мгновенно вовлекается в созерцание вечного. Христианский Запада преимущественно знает продолговатые, прямоугольные Церкви. Между входом и алтарной частью долгий путь, символизирующий "моральную практику", «пилигримаж». Католичество озабочено юридической почти светской стороной церковного устройства. Оно заключено в узкие рамки морали. Православие более всего живет мистическим опытом преображения, созерцания высших световых реальностей. Оно настолько всерьез и искренне, ревностно озабоченны "горними мирами", верхом, что часто пренебрегает низом, прозой жизни, бытоустроительством… Конечно, можно легко распознать в этом дуализме древнейшую двойственность греческого и латинского. Досократики, Платон, неопатоники Греции, чья мысль устремлена к вершинам бытия, и жесткие завоеватели Рима, прохладно безразличные к метафизике, но крайне практичные в быту и государственном строительстве. В этом смысле, безусловно, все тексты "восточных отцов" Церкви, и, конечно, самого Григория Паламы, являются продуктами именно греческого, отнюдь не римского духа. Но в случае христианства культурный и исторический фон второстепенен. Церковь и ее учение не условность, но абсолютная Истина. И в этом вопросе не может быть снисхождений — особенно если одна из сторон, а в нашем случае это именно Западное христианство — стремится навязать свой взгляд как единственно верный. Причем сила заключается не столько в убедительности богословской аргументации, сколько в эффективности политических интриг и далекоидущих международных заговоров… Неслучайно такое уродливое явление как "Орден иезуитов" появился именно в католическом мире.

Архимандрит Киприан Керн напоминает нам: сущность учения святого Григория Паламы сводится к очень важному утверждению, к утверждению о Нетварности, несозданности Фаворского Света. Для того, чтобы понять всю остроту проблемы, необходимо сказать несколько слов о том, как христианство понимает мир. Следуя за Ветхим Заветом Церковь утверждает, что мир не безначален и не бесконечен, что он был некогда создан Творцом, пришел к бытию. Следовательно, мир конечен и смертен. В этом его главное отличие от самого Бога, который единственный, кто является воистину бесконечным и бессмертным. Из этого следует очень серьезный вывод, который характерен исключительно для монотеистических религий — между миром и Богом нет никакой общей меры. Мир и все, что в мире, взято от ничто, ex nihilo, и в сущности всегда остается ничто. Если у иудеев такая перспектива совсем трагична, то христианство знает особое событие, которое и отличает верных Новому Завету от тех, кто остается под действием лишь Ветхого Завета, то есть иудеев. Сын Божий, Слово Божие, Христос-Спаситель-Мессия приходит в отчужденный, тварный мир, чтобы радикально изменить ситуацию. Бог становится Человеком, Бог плоть бысть. Благая Весть, неожиданная и незаслуженная благодать, жертвенный, немыслимый акт Божественной Любви. Здесь проходит первая важнейшая грань различия — между евреями и христианами. Для евреев приход Христа не просто историческая ложь, но богословская нелепость. Бог един, не троичен. Он Творец, а следовательно, никак не может сочетаться с плотью, с тварью, ее низшим уровнем… Христианская религия для иудея — чистый абсурд.

В самом христианстве также есть важная грань. Она заключается в том, как следует понимать Благую Весть Боговоплощения? В чем состоит последний смысл немыслимой сверхрассудочной божественной Жертвы? Берем два противоположным полюса. Одни христиане считают, что Сын Божий Исус Христос лишь исправляет катастрофическое положение тварей и людей, спасает их от последних следствий грехопадения. Но при этом Христос проявляет себя более как моральный идеал, как образец для подражания, как герой. Предельное выражение такой позиции воплощено в еретическом учении несторианства и арианства, которое вообще отрицает Божественность Христа, считая его высшим Человеком, а не богом. Другая крайняя позиция настаивает на том, что Сын Божий Исус Христос, вочеловечившись не просто «улучшил» судьбу падшего человечества, но открыл людям такие перспективы, которые были закрыты даже для жителей рая. Святой Афанасий, великий восточный богослов так сформулировал эту мысль: "Бог стал человеком, чтобы человек стал Богом."

Иными словами, добровольная жертва Любви Бога открыла людям как тварям выход по ту сторону твари, выше самых высоких ангелических небес. Это путь называемый «теозисом», «обожением». Итак, два полюса христианства. Один полюс ближе всего к иудейской, трагической перспективе неснимаемой разнородности Творца и Твари. Это то, что православные называет "латинской ересью" — Католичество, Ватикан. Отсюда рационализм, Фома Аквинский, идея тотальной непознаваемости Бога. Второй полюс дальше всего от иудаизма, ближе всего к эллинской и неоплатонической доктрине. Это Пресвятое Православие, учение "святых отцов", дух и истина Святой Соборной и Апостольской Церкви. Святой Григорий Палама доводит формулировку православного учения до последней стадии. Он провозглашает учение о "нетварном Свете", т. е. о силах или энергиях Пресвятой Троицы, которые пронизывают насквозь все творение, образуя как бы световой мир, в котором семена вещей и существ пребывают не конечным образом как в обычном творении, но бесконечно, вечно, непреходяще. Благодаря Христу и сами люди могут причаститься этого нетварного мира, выступить за фатальные границы творения, просветиться и преобразиться нетварным Светом. От этого не нарушится ни абсолютность Творца, ни увеличится количество лиц в Троице… Божественные энергии — не новое лицо, но и не созданная сотворенная реальность. Это вечное действие Божественной Любви, изливающейся не только когда мир сотворен, но и когда он не сотворен, или уже закончился… Световая реальность Любви, в которой каждый христианин должен обрести свое вечное место, преобразившись в лучах нетварной Энергии, как некогда сам Спаситель преобразился в лучах таинственного света на горе Фавор.

Архимандрит Киприан Керн ставит своей целью показать, что учение Паламы о "нетварном свете" не является ни нововведением, ни частным мнением великого афонского мистика и созерцателя. На самом деле, вопрос о «нетварности» Фаворского Света является ключевым в самоопределении пути всего Православия. Налицо два мировоззрения — западное христианство, как впрочем и иудаизм, настаивает на безблагодатном механистически-рационалистическом космосе, в котором духовный путь сводим к нравственности и моральной деятельности. И такая картина неснимаема. Лишь впереди, в момент Страшного Суда произойдет некоторое изменение положения дел — праведники получат райские наслаждения — почти как зарплату, а грешники отправятся в трудовые-исправительные колонии ада, откуда их больше не выпустят. Кроме того, католики, перенося земную психологию на потустороннее бытие, фантазируют еще и существование чистилища, где полуправедники и полугрешники могут и после смерти постараться исправить свою участь… Восточная Церковь учит совсем о другом — мир лежит во зле постольку, поскольку силится удалиться от Световой Вселенной Божественной Любви. И добро, и зло мира одинаково не имеют отношения к истине. Сам Христос демонстрирует это, предпочитая общество мытарей и грешников обществу вельмож и фарисеев. Погружение в центр вещей, вскрытие их световой природы, развеивание химер дуального существования, преображение сердца человека, обнаружение стяжание Святого Духа и нетварного Света — вот цель христианина.

Бог в Евхаристии дал нам свое вечное тело и свою вечную кровь. Он взял нашу человеческую периоду не просто на небо, но выше неба, одесную нетварного безначального Отца. Теперь каждый человек имеет и возможность и задачу личного преображения, просветление. И, по мере просветления и погружения в бездны света, сам мир перестает быть механической машиной, открываясь как световой и вечный замысел троической Любви. Страшный Суд, рай и ад уже сейчас еще в этом бытии в нас, вокруг нас, под нами, над нами… Вся реальность и реальность человеческой судьбы или ткань природы состоит из символов, знаков, восходящих к ангельским мирам вторых светов и к самим энергиям Пресвятой Троицы… Значит не горизонтальный деятельный путь вперед, в фатально заданной полосе между добром и злом, но волевой, сосредоточенный и решительный прыжок внутрь, в собственное сердце, в неподвижность застывшего безмолвия, в недеяние, в созерцание нетленной и просвещающей Истины… Исихия, безмолвие, путь в тишину сердечного сосредоточения и умного делания. Архимандрит Киприан не делает различия между теорией и практикой. Быть православным значит быть исихастом. Значит быть монахом, значит быть созерцателем, значит быть взыскующим света и исполняющим в таинственном ритме в глубине сердечной молитву Исусову: "Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного".

Архимандрит Киприан Керн приходит к удивительно важному выводу. Православие, духовное наследие Византии, а следовательно, и русская Церковь, и русская культура, шире — русский этнос, взращенный на тысячелетии Православия, основаны в тайне и в ядре своем на уникальном миросозерцании, на особой антропологии — учении о человеке, где все аспекты бытия нераздельны и сводимы к искрам божественной любви, рассеянным вечно и непреходяще сквозь Творение, когда оно есть, и просто рассеянным в нигде — от преизбытка Божественной полноты, когда его нет. Человек, точнее — христианин, еще точнее — православный — при этом ключ в общей картине мира. Он свободное существо, наделенное всеми возможности высших — ангелических и низших животных иерархий. Не мораль проблема человеческой свободы, не выбор того или другого поступка, действия… Но Синтез, охватывание всех противоположностей. Удивительны рассуждения архимандрита Киприана о соотношении человека и ангельских миров. По иерархии внутри Творения человек бесспорно ниже ангелов, так как он телесен и нагружен животными соками и чувствами. Но от этого полнее и совершенней его свобода. И Бог не случайно воплотился среди людей, а не среди ангелов. Человек, точнее — христианин, еще точнее — православный — печать творения, и как таковой он становится не просто господином и распорядителем дольнего мира, но спасителем всех тварей, включая самих ангелов. По словам апостола Павла: "Чаяние бо твари откровения сынов Божиих чает." — "Ожидает все сотворенное откровения человечества, усыновленного Богом через Христа."

Высшее напряжение человека и его бытия лежит не в пространстве поступка, но в пространстве преображения. Не плоды и результаты действий, и тем более никак не бытоустроительство составляют смысл драмы человеческой свободы. Откровение, преображение, пресуществление человека — всего человека — его духа, но и его плоти в лучах немирной и предвечной Славы — вот истинная цель Церкви, но также и общества и культуры, из Церкви проистекающей. То, что представляется традиционным недостатком «византизма», позже славянства или «русскости» — созерцательность, углубленность в себя, пренебрежение материальными свершениями, предпочтение мистического богословия строгим рационализациям — все это оказывается есть наше высшее и совершенное достоинство. Мы должны иметь мужество и ум, чтобы утвердить учение о Фаворском Свете как наше церковное, духовное и религиозное достижение, как нашу Православную, Восточную и абсолютную Истину. Как проявление нашей богословствующей и тайнозрительной Свободы и Воли. Мы, русские, византийцы. Мы носители Православия. Мы последние прямые и законнорожденные наследники всего святоотеческого предания. Перед лицом надвигающейся отовсюду апостасии, перед соблазнами западничества, отпадением антихристового современного мира, перед безумствами протестантских проповедников и осколочной религиозностью сект мы должны триумфально утвердить высшую доктрину нетварного Света, свидетельствовать о великой силе Божественной Любви, способной преобразить все бытие. И в центре всего должен стать Человек, свободный, независящий от влияний агрессивной апокалиптической Среды, от преходящих и эфемерных интересов, интриг или давлений. Вопреки всем тем, кто думает иначе или вообще никак не думает, наша цель — свидетельствовать о реальности и преображающей действительности нетварных лучей. На всех путях — в духе, культуре, общественной жизни, политике, в конце концов, должны руководствоваться мы светлым образом Фавора. Для божественных энергий нет «низкого» и «высокого», «малого» и «большого», нет «сейчас» и «потом», нет «важного» и «неважного». Они раздельная цельность, они целокупное различие. Они все связывают и все пропитывают. С Запада идет большая Ложь. Она не только в материалистической, убогой культуре современности, в грязных и сомнительных подачках Международного Валютного Фонда, в высокомерном и циничном международном давлении атлантизма. Уже в католичестве, а еще раньше в Риме можно легко распознать этот тлетворный, практицистский дух — это прагматизм, это механическое, утилитарное, рационалистическое отношение к тайне мира.

Запад — совершенное зло. Все лучшее в нем — от Востока, от нас, от эллинов, византийцев-славян… Такие выводы можно сделать из прекрасной книги архимандрита Киприана Керна. Конечно, прославление византизма не является его личным мнением. И неслучайно книгу свою он начинает с эпиграфа великого апологета византизма блистательного Константина Леонтьева. Вот так Константин Леонтьев пишет в своем "Втором письме с Афона":

"Первоначальная, Православная Церковь, эта византийская высокая культура, столь оклеветанная враждебными ей церквями — вся эта особого рода культура, весь этот особый род просвещения был лишь развитием, объяснением основного евангельского учения, а никак не искажением его, как думают те, которым бы хотелось из христианства извлечь один лишь осязательный практический утилитаризм."

"С чего надо начинать национальное возрождение?" — спрашиваем мы сегодня себя. Никак не с рынка, не с иллюзорной демократии и не с бутафорской, отдающей фарсом чиновничьей религиозности… Необходимо начинать с православного богословия, с «исихазма», с монашеского умного делания. Пусть рухнут все материальные институты, пусть расстроится торговля и падет администрация — все это не так важно. Религия — не пустое слово, не условность, не дело рук человеческих. Нельзя служить Богу и Маммоне, нельзя считать себя русским и православным и принимать условия грязной космополитической культуры, которой нам и подавно не надо… Мы не можем оставаясь самими собой произвольно избрать себе прошлое, поменять историю, примерить традицию как фрак или бабочку. Те, кто не приемлют византийского наследия, Торжества Православия и нетварности Фаворского Света свободны покинуть наши святые земли со своими сервизами, дипломам, телевизорами и зловещими пластиковыми карточками…

Поражает такое несоответствие — великие русские умы, такие, как архимандрит Киприан Керн — искусственно оттороженные от Родины, от своего народа, помещенные в агрессивную профаническую или католическую (что немногим лучше) среду, в изгнании и скитальчестве имели в себе силы высказать полно и глубоко всю истину, все сокровенные и глубокие мысли об уникальности нашей Традиции и о всепобеждающей Истинности нашей веры. И не шли они ни на какой компромисс… И не боялись никаких реакций, и не ждали ни от кого похвал. Сегодня у нас на Родине, в нашей восхитительной и святой стране, где даже природа, земля и воздух дышат нездешним Троическим светом, мы от лени духовной и слабости животной попускаем горстке мерзавцев ежедневно и ежечасно втаптывать в грязь и издеваться над нашим великим духовным наследием, над вверенной нам национальной и религиозной принадлежностью — Истиной Преображения. У нас пока за инакомыслие, за несогласие с омерзительной русофобской и зловеще неправославной — либо фарисейской — культурой и политикой не убивают… Так что же мешает, что сдерживает нас от того, чтобы восстать и утвердить нашу волю и нашу власть во всем ее самобытном, уникальном и световом объеме. Мало ли что Запад и местные его марионетки посмотрят на это косо. Откажут в кредитах и невкусных продуктах, в соблазняющих упаковках… Будем питаться как высшие существа, ведь: "Свет — брашно для ангелов". Все умные ангелоподобные существа питаются чистым составом Мудрости и Любви.

Совершенно ясно, что с нами происходит абсолютно не то, что должно было бы происходить. С религией заигрывают для выпускания пара. Национальные традиции используют лишь в рекламных целях. Воры в доме. Ведь как совместимы развязность и цинизм, вовсю пропагандируемый во всех средствах массовой информации скудоумный порок с высоким предназначением Человека в святоотеческом предании? Пробуждайтесь, вставайте, небесная Родина созывает вас на последнюю брань…

Архимандрит Киприан Керн отошел 11 февраля 1960 года. Он похоронен в предместье Парижа Кламар — рядом с тем храмом, настоятелем которого он был много лет. Недавно у нас переиздали его великолепный труд "Антропология святого Григория Паламы". Это не сухое отвлеченное критическое исследование, но живая проникнутая болью и огромной Любовью поэма. Не справочник, но руководство к действию. В житии святого Григория Паламы говорится, что последними словами этого величайшего из христианских мистиков были слова:

"В горняя, в горняя, к Свету…"

Нет сомнений, что та же траектория была и у души чистого православного инока, мудрого и нежного, глубокого и мужественного мыслителя архимандрита Киприана Керна.

"В горняя, в горняя, к Свету…"

FINIS MUNDI № 10

ЖАН ПАРВУЛЕСКО — ОТ СИМОНА МАГА ДО ФАНТОМАСА

"Лес Рамбуйе — это лес крови.

И я не устану повторять что — лес Рамбуйе — это лес крови. Там происходит жертвенная казнь Доротеи.

Вначале полиция находит белоснежного оленя с перерезанным горлом, потом обнаженную женщину с такими же ранами… Может быть, я тоже был убит когда-то в лесу Рамбуйе?

Мне также надо сказать об этой одержимостью раздвоением, которое бесконечно и неотвязно преследует высшие существа, изначальные сущности, это раздвоение, которое силой навязывает себя, при каждом биении сердца врезается в нашу плоть, жизнь…

Все, что приближается к сущности раздваивается…

Добавлю: белый олень был таинственно зарезан посреди озера стариком с белыми длинными волосами, который когда-то так любил Мишель Морган.

Ни живые, ни мертвые не могут противиться фундаментальному голосу крови, никто не способен сопротивляться кровавому притяжению лесу Рамбуйе."

Эти энигматические пассажи принадлежат перу французского писателя и визионера, поэта и идеолога Жана Парвулеско.

Это человек не просто загадочен и странен, даже самых глубоких знатоков энигматики и любителей оккультного он заставляет вздрагивать.

Странный румын, появившийся в конце пятидесятых в творческой европейской богеме, пропитанный мистицизмом, связанный со всеми тревожными, таинственными сторонами современной реальности — от французского издания Лавкрафта и Кроули и дружбы с Эзрой Паундом, Раймоном Абеллио и Юлиусом Эволой до участия в таинственном ордене "45 секретных компаньонов", который возглавлял генерал Де Голль.

Политика, поэзия, расшифровка сновидений, тайная история, визионерство, кинематограф, оперативная магия, каббала, тревожное пространство между мифом и жизнью, промежуточный пласт, когда вы уже начали просыпаться, но странно застряли между сном и бодрствованием, оказались в лабиринте загадочного мира, где все ровно наполовину знакомо, а наполовину невероятно — вот что такое Жан Парвулеско, Superior Inconnu, Высший Неизвестный.

Последний "L'Homme de Desire " нашего проклятого века…

Жан Парвулеско родился в Румынии 13 сентября 1929 года. Подростком вместе с сестрой он покидает Румынию и в 40-е обосновывается в Европе. О его биографии мало что известно наверняка, так как реальные факты перемешиваются с вымышленными, и сама его личность раздваивается, расстраивается, учетверяется в спектре многочисленных двойников — командор д'Альтвилла, Тони д'Антремон, Сильванус Репробатус и т. д. Не исключено, что в это время он занимался какими-то не вполне законными делами, а быть может, этот период таит в себе еще более зловещие и опасные тайны. Доподлинно известно, что у него было десять жен, некоторые из которых принадлежали к королевским домам Европы. У него десять дочерей, которые замужем за видными политическими деятелями Европы и Азии. Одна из них супруга старшего представителя императорского рода Японии, следующего за нынешним императором страны восходящего солнца. Не вызывает сомнений также, что он принадлежит к высшим степеням иерархии европейских тайных обществ, являясь кроме того связующим звеном между оккультными организациями Запада и чем-то гораздо более таинственным… Он был активно вовлечен в политику 50-60-х годов, выполнял деликатные поручения секретного характера в Испании. Возможно именно подготовил странную встречу Де Голля с Франко. Наконец, в 70-е, Жан Парвулеско окончательно появляется в новом амплуа — литератора, писателя, публициста.

Но все это более, чем странно

Кто он, Жан Парвулеско?

Человек-тайна…

Человек-ужас…

Человек-догадка…

Таинственный, таинственный, misterioso…

"Роже Жильбер Даньели утверждает, что Франсуа Миттеран, которого он хорошо знал во время войны, принадлежал к масонской "ветви Мемфиса", а сам он был посвящен в "братство по Гелиополису"…

В тот момент когда бы «Мемфис» встретился бы с «Гелиополисом» и с еще более таинственным "Третьим Элементом", который должен принадлежать к "ветви Фив" — но это более чем загадочный "третий элемент" в тот момент скрывался по серьезным политическим и не только политическим причинам, особенно по иным, неполитическим причинам "где-то в Египте", под охраной ветеранов СД, работавших отныне на Насера — в этот день "древнее пророчество", хранившееся в письме — это письмо некоторыми считается вымышленным и зря — в письме Сен-Жермена главе Кордельеров — это пророчество было бы близко к своему исполнению.

Линия Мемфиса — линия Гелиополиса — линия Фив.

Таинственные намеки на "Третий Элемент".

Когда Жан Парвулеско опубликовал эти строки в его романе "Тайна виллы Атлантис" в 1990 году, еще никто не подозревал о том, что стало всефранцузским скандалом незадолго до смерти Франсуа Миттерана — факт его коллаборационистского прошлого, связь с оккультными ложами, старинная принадлежность к германским секретным организациям.

Парвулеско знал все и обо всем давным давно.

Более того, факт посещения Миттераном и канцлером Колем великого немецкого писателя и виднейшго теоретика Консервативной Революции Эрнста Юнгера был для Парвулеско понятным и логичным.

Тогда как остальной — культурный, естественно — мир недоумевал.

Все, что приближается к сущности, раздваивается…

Есть истинная история — она известна только Богу.

Есть внешняя история, ею довольствуются двуногие животные, профаны, обычные люди, унтерменшы, у которых внутри кишки.

Но есть и еще одна история — ее называют «скрытой», "параллельной".

Не то чтобы она истинна, на это она и не претендует.

Но она намного, намного реальнее, чем это может показаться, хотя и представляется непосвященному фантасмагорией…

"Скрытая история" — в чем, в чем, а в ней Жан Парвулеско понимает все. Не только понимает, но и активно участвует.

"Американский ученый" доктор Гудавидж утверждает. что между 2 и 6 февраля 1962 года — слушайте внимательно — произошло уникальное астрологическое событие — выстраивание в одну линию пяти планет с полным солнечным затмением — и в целях экспериментального доказательства некоторых астрологических закономерностей доктор Гудавидж приглашает всех родившихся в этот период обратиться по адресу:

Analog time twin study 350 Madison Avenue

New York 10017 USA

(Не вздумайте туда писать, почему сейчас поймете).

Но за этим невинным объявлением, опубликованным 30 июня 1976 года, скрывается страшная тайна. Есть древнее пророчество, что ребенок, родившийся 6 февраля 1962 года, будет "Великим Царем «Ужаса», о котором говорится у Нострадамуса, и что "он потрясет мир".

Напомню, что в 1165 году в Персии знаменитый астролог предрек правящему тогда принцу, что в 1167 году произойдет страшное астрологическое событие, которое повлечет за собой хаос и разрушение персидской державы. Два года Персия жила в постоянном страхе, ожидая землетрясений или какой-то иной естественной катастрофы. Но пришла фатальная дата, ничего не случилось и несчастный астролог потерял свою репутацию и заслужил лишь насмешки благоразумных людей. Единственно, в тот самый день 1167, на который указал астролог, в монгольской степи родился младенец, которого в впоследствии нарекли Ченгиз-ханом. Он объединил под своей властью вначале Монголию, а потом разрушил царство харезмских шахов, чтобы они не стояли у него препятствием для взятия Иерусалима.

Так вот, теперь самое интересное. Я открываю вам, что положение планет, в день, когда родился Ченгиз Хан и которое было вычислено персидским астрологом повторилось в точности 6 февраля 1962 года, и никогда ранее между этих двух дат ничего подобного не случалось. Итак вы поняли, кто интересуется детьми, рожденными 6 февраля 1962 года?"

— Неужели Новый Ирод?

— Америка, Terra Verde…

— А вы слышали, что 22 июля 1962 года тайная корона Гогенштауфенов была обнаружена в Мадриде в ходе сноса древнего дворца?

— А вы знаете, что один из нас также родился в это год, причем в день важного христианского праздника?

— А какой это праздник — 11 ноября?

— Вы сошли с ума, речь идет не о том, упаси Господи, но о его антиподе…

— Mission grandcontinental de Monsieur Douguine?

— Mais bien sur, tout se tient…

Все, что приближается к сущности, раздваивается…

Эротика — альфа и омега всякой духовной реализации. Все, имеющее отношение к миру более тонкому, нежели телесная оболочка — этот эфимерный гравитационный карцер — с необходимостью проходит через врата секса. Здесь есть два пути — путь тотальной аскезы или путь тантрической маго-эротической реализации. Они не взаимоисключают друг друга, напротив между ними есть тайная близость, как между всеми противоположностями, заключен тайный союз.

Лишь вялый обывательский, профанический секс, вырожденческий компромисс между яростным эротокоматозом тантрических посвященных и аскетическим переводом секса в сферу духа у аскетов и отшельников, лишь такой мерзский полуфабрикат является подллинным и настоящим грехом и свинством — как, впрочем, и все остальные проявления так называемых "обычных людей". Тема Тантры, магической эротики центральна в творчестве Жана Парвулеско, автора одной из лучших книг на эту тему — "Милосердная Корона Тантры".

Вот фрагмент из другой книги "Тайна Виллы Атлантис":

"В замке Рауля де Вальдека рядом с парком Монсо — с тем парком, под которым проходит подземный ход к черной пирамиде Запада…

Тогда внезапно сквозь прозрачное зеркало я увидел дикую сцену.

Пьер-Андре де Тальен, наследник португальских королей и агент русской разведки насиловал на столе прекрасную лэди Джэйн. Пьер-Андре двигался все быстрее и быстрее, задыхаясь, тяжелая китайская ваза упала на пол — нечаянно сброшенная Джейн — и разбилась об пол.

Тут Джейн попыталась подняться, рыдая, уперлась ему коленками в грудь — в жесте тотального насилия — и в этот момент у нее вырвался сдавленный крик, короткий, почти неслышный крик, ей не удалось подавить его до конца — этот крик не мог лгать, нет, не мог лгать — да, на самом деле, она произнесла что-то, чего я не понял, не смог разобрать, а потом, обмякнув, откинулась назад, рука безжизненно свесилась сто стола, правая нога тоже, свисла и слегка-слегка подрагивала.

Все кончено.

Ее рука так и весела, лишь кольцо с пятью изумрудами сверкало — о это кольцо!

Я слишком хорошо его знаю, это знаменитое кольцо императрицы, "секретный талисман", "сверхъестественный талисман", пароль заговора, который организовали во имя Императрицы "Выдры Компьеня", "мистические слуги" той, которую в тот период некоторые привилегированные посвященные имперского эзотеризма называли "Красно-Коричневым Единорогом", LICORNE MORDOREE.

Вы конечно помните этих "Выдр Компьеня", последней госпожой которых была Эухения Мария де Монтихо де Гусман?

Так неужели она пережила все это и не погибла, как считалось в 1920 году?"

В тайной истории и параллельной литературе Жана Парвулеско нет строго деления на эротические сцены, герметические дискурсы или политологические обобщения.

Одно переходит в другое, персоны становятся идеями, страсти — партиями, оргии — революциями, умершие — живыми, бодрствование — сном, автор — персонажем.

Тотальный мир, постоянно двоящийся, так как все время приближающийся к сущности. Субтильное пространство подвижно, динамично, многозначно.

Нет такого политического заговора, который не был бы связан с религией, нет такой эротики, которая не воплощала бы в себе древний архетип — иерогамию, великий брак Земли и Неба.

Все, что приближается к сущности, раздваивается…

Жанщины в романах и в жизни Парвулеско играют роль доктрины.

Соитие

— смотря какое! -

равно прочтению оккультной книги.

— смотря какой!

И наоборот — осмысленный философский текст тождественен половому акту.

Все связано.

Tout se tient.

Нет серьезного и профанического, высокого и низкого.

Нити заговора, нити смысла, нити онтологии и антионтологии пропитывают все.

Заговор — одно из самых частоупотребимых слов в литературе и публицистике Жана Парвулеско.

"Вначале был Заговор".

Вернее, сразу два заговора — Заговор сил Бытия против Заговора сил Небытия.

Потом, раздваиваясь и переливаясь в промежуточном мире, подвергаясь дифракции и распадаясь на тысячи лучей, нити заговоров пронизали Вселенную, разделив на два войска ангелов и духов, религии и народы, элиты и массы.

Агенты Света и агенты Тьмы наполнили собой невидимые миры и человеческие общества. К ним восходят тайные истоки всех событий материального и нематериального уровней, даже явления природы управляются заговором — заговором духов стихий. Кстати, именно так и понимали мир все полноценные традиции, принадлежащие к сакральной цивилизации.

Но для визионера Парвулеско все остается по-прежнему.

Если мистический компонент перестал быть очевиден массам, — знаем мы эту очевидность масс, ничего более иллюзорного просто не существует — он остается основным критерием в принятии важнейших решений на уровне скрытой элиты, которая, в действительности, и правит современным миром, руководствуясь именно этим полноценным магическим мировоззрением.

Что это за элита?

Масоны?

Не все так просто…

Парвулеско говорит:

"Пора намекнуть, не то чтобы прямо указать, нет это не соответствует нашему методу и характеру нашего знания, именно намекнуть, что быть может раньше и быть может даже теперь существовала и существует абиссальная, онтологическая ФранкМасонерия, не имеющая ничего общего с мрачными евнухами Великого Востока, под надзором и сверху и снизу и представляющими собой дурацкую пародию — ведь кто кроме идиота и вырожденца может верить в демократию и либерализм."

Масонерия бездн, головокружительных парадоксов, тайных ритуалов, пересекающихся троп того, что по обычной логике никак не должно пересекаться…

Asia Misteriosa

La Societe des polaires

— Не слишком ли мы откровенны на радио?

— Имеющий уши — осел…

— Тритемий в письме Агриппе?

— Нет, там было иначе — "давай солому ослу, попугаю сахар"…

Я должен был встретится с Жаном Парвулеско в два часа дня на набережной Сен-Мишель. Мы договорились о месте и времени на нашей предыдущей встрече.

Утром же я по делам должен был отправиться с вокзала Сен-Лазар в банлье.

Поднимаясь по эскалатору у вокзала, я увидел, что передо мной чуть выше поднимается он. Полный лысый человек пожилого возраста со специфическими очками и безошибочно угадываемыми несмотря на все внешние атрибуты чертами выходца из Восточной Европы.

Я испытал какое-то неприятное чувство. Мы договаривались на 2 часа, у меня неотложные бытовые дела и как-то так, среди будничного Парижа сталкиваться с Жаном Парвулеско, что-то объяснять…

Так в нерешительности я поднялся за ним, и понял, что все-таки стоит подойти, он стоял в пол-оборота и возможно заметил меня. Иначе будет невежливо. Какого же было мое удивление когда я увидел, что он исчез. Вокзал был почти пуст, никаких укромных мест или поворотов поблизости не было. Я осмотрелся, сделал ряд беспорядочных движений…

Его не было.

Лишь вдали, на перроне маячили без дела традиционные подозрительные арабы.

"Куда он мог подеваться, нас разделяли несколько ступенек?" — подумал я.

Потом в недоумении пошел к поезду.

В 2 часа я был на кэ Сен-Мишель. Жан Парвулеско ждал меня.

"Cafe pour Vous reveiller" — предложил он, повторяя шутку, которую сам услышал от Юлиуса Эволы.

La dottrina del risveglio…

Я рассказал ему тут же как встретил его утром на вокзале Святого Лазаря, первого из воскрешенных людей. Он помрачнел.

— Дубль, снова начинается… Это плохо. Видимо, сердечный приступ был на этот раз серьезным…В следующий раз возврата может и не произойти…

— Что Вы имеете в виду, Жан?

— Конечно, меня там не было. В этот момент у меня как раз был слабый сердечный приступ. В такие моменты, если билокация есть, как сегодня — значит будет осложнение.

Признаюсь, я не люблю бытовую мистику, она лишь вызывает помехи в подлинном метафизическом (и физическом) созерцании. Это дело неспиритуалистической урлы.

Но в этот раз я был потрясен.

Я глотнул кофе и… пробудился.

Невидимая Вселенная Парвулеско кипит. Она насыщена энергиями, токами высокого напряжения, озарениями, тенями, грозными разрядами и молниеносными материализациями. В ней личность постоянно меняет свои имена и маски, растворяясь в потоке световых догматов, погруженных в невидимую конкретность психики. Это спиралевидная оккультная страна, чья столица находится в бездне метафизики, религиозных формул и мистических доктрин, но чья провинция граничит с нашим обычным миром, его политикой, культурой, рекламой…

— Kala-Kelula…

— Mathronita…

— La Juive Solaire…

Связь же между столицей Империи Парвулеско и обыденной реальностью осуществляют особые «агенты», человеческие и нечеловеческие, часто сбивающиеся на сложном пути исполнения миссии на побочные ответвления Великой Пророческой Спирали и попадающие в оккультные ловушки Антимира, в реальность Темной Мантии, которая ведет непрерывную извечную борьбу с мирами Света.

Там, в промежуточном пространстве, между Небом Духа и землей людей завязываются нити страшных заговоров, дублирующихся иными контрзаговорами, переплетающихся друг с другом, обменивающихся агентурой и информацией, пока не достигают человеческой цивилизации, где воплощаются в политические, религиозные и экономические интриги, путчи, диверсии и идеологические конфликты.

"Тайна виллы Атлантис" страница 199,

"Итак Андреа вспомнила все, и сомнамбулически вызвала на себя, в себя, вокруг себя наиболее тайные вещи океанических глубин, из которых она сама вышла, и самым агрессивным, страстным, но в тоже время замаскированным агентом влияний, которых она была среди нас. Экзальтация Нептуна, новые судьба СССР, сама принадлежа к природе Нептуна Андре конвульсивно, бесстыдно и покаянно всегда испытывала невероятное притяжение к Великой России, к континентальному Хартланду от Карпат до Синьцзяна, сталинистка до конца, более чем это — сталинистка выше и по ту сторону всякого сталинизма — прошлого и грядущего.

— Поскольку есть еще один сталинизм — сталинизм будущего, сталинизм Финального Райха, планетарный сталинизм 3-го монголо-германского Рима, о котором грезил Унгерн-Штернберг: но этот Рим и по состоянию фактов и геополитически в настоящее время есть лишь потенциальный и абсолютно новый виток мировой истории, виток предполагаемый и предуготовляемый тайно особой осью — тайно сегодня, но завтра, скорее всего, больше не тайной — виток интеграции тотальности Великого Евроазиатского Континента от Токио до Азорских островов."

— Это великолепная мадам Андреа говорит о "фундаментальном океанском проекте адмирала Горшкова", Monsiur Douguine?

— Mais oui, она цитирует его эксплицитно на той же 199 странице и добавляет:

"Русские в глубине своей могут быть мобилизованы только посредством сновидений, но единственным великим русским национальным сном является с незапамятных времен — СОН ОКЕАНА".

"Россия должна стать хозяйкой Европы и Азии. Она должна колонизировать и покорить Китай и Индию. Европа тогда будет Грецией под контролем Рима," — так говорил великий Фридрих Ницше.

А цитирует Ницше великий Жан Парвулеско в своей лучшей книге "Португальская служанка".

"Португальская служанка" — проходящий персонаж, случайно замеченная — во сне или полусне или в бодрствовании — главным героем в ванной, в прозрачных струях разбавленного слегка кровавого душа.

Кто она, полутелесная и полуинтеллигентная прислуга, тень в резиденции богатой и умной любовницы, женское никто — без платья и характера…

Но в ней — уж совсем никчемной — отблески смещения звездных извержений. Ее неразличимый и невыделенный жест повествует о авантюрах самой Бетельгейзе, великой звезды, стоящей в центре нашего заговора.

Того самого заговора, который начинал еще крупнейший русский мартинист, евразиец и синархист — будущий маршал Тухачевский.

— Вы знаете, что он был во время первой мировой войны в немецком плену в Ингольштадте вместе с генералом Де Голлем?

— А вы знаете, что Бетельгейзе отмечает своим движением по эклиптике дату Конца Времен?

— А вы знаете об Ордене Полярных?

Все, что приближается к сущности, раздваивается…

— Как из четырех прекрасных обнаженных женщин, белых — немыслимо, патологически, нереально белых, латунно-белых — схватываете ли Вы намек? — сделать… сделать ПЯТЬ?

Jonction de Venus…

Per nomen stellae quae est Venus et per sigillum ejus quod quidem est sanctum…

Люди "фиолетовой крови", люди "фиолетовой расы," пришельцы со звезды, которая вращается в противоположную сторону…

Все это мерцает в "Португальской служанке" как в таинственной воде — воде сновидений, великонтинентальных, геополитических сновидений…

"В экстатически героические времена абсолютно иррационального, наш шанс выйти на сцену — шанс хрупкий еще, девственный, стыдливый, едва покинувший фонтан Аретузы — мы снова и снова будем возвращаться в него — наш шанс тайных агентов догматического марша вещей, разве он отныне не открывается как немыслимое провозглашение ВНУТРЕННЕГО ПЕРЕВОРОТА терминов всего нашего чудовищного теургического и метанекромантического предприятия в действии? Сомнамбулические паломники на острова Ортагии, не поклялись мы однажды покончить раз и навсегда с Великой Засухой?" — Фредерик Пардо.

— Теперь откроем ужасный секрет…

— Может не стоит?

— Парвулеско считает, что время, время совсем близко…

— Как хотите…

"Есть на небе Черная Звезда, которую кое-кто называет Звездой Гниения, поскольку она захвачена подобно куску тухлятины, куску зеленого, разлагающегося мяса, между Клещами Севера и Клещами Юга.

Между Цубенешамали, клещами Севера и Цубенельгенуби, Клещами Юга, Цубенешамали, Цубенельгенуби:

Клещи Скорпиона, привязанные в невидимом мире к красному Антаресу, который зовется звездой Убийств.

Цубенашамали, Звзеда Полынь древних инфернальных культов, предшествующих нынешнему циклу. Цубенельгенуби Зеленая Звезда "новой веры", которая восходит сегодня и которая тайно утверждается на пенящемся разломе решающего столкновения, фатального столкновения между Атлантикой и Тихим Океаном, между Евразией и Америкой.

Там все происходит.

Там."

Endkampf.

Секс и геополитика, мистицизм и кровь, политический заговор и магическая эвокация…

— В одной фотографии из итальянского «Плеймен» он узнал таинственную Марию де Луна Монсениго, Лиссабонскую возлюбленную лорда Гамильтона, убитого доминиканцами в монастыре Обезглавленного Святого Андрея Шотландского…

— Ту самую Марию де Луна Монсениго, которая была замурована землетрясением живой в фамильном склепе с отсеченной головой возлюбленного в руках?

— Какую же еще!

— Все, что приближается к сущности раздваивается… Вы и сами знаете…

Жан Парвулеско передал мне все документы, какие нужно.

Кое-кто теперь не уйдет от ответа.

По меньшей мере диверсионная миссия «Башмачка» обнаружена в "Великой Войне континентов" ясно.

Но это только первые шаги.

Перед нашим эфиром я звонил Жану Парвулеско. Осенью он перенес тяжелый инфаркт, от которого едва отделался.

Он сказал, что его последняя книга "Возвращение Великих Времен" — "LE RETOUR DE GRANDS TEMPS" — готова к печати, и он уже поправил все гранки. Мне трудно поверить в это, но посвящена она будет… (нет не скажу, сами узнаете)

Парвулеско, прощаясь, сказал:

— J'apercois votre coup de fil comme le Signe des Temps

— Ваш звонок я воспринимаю, как один из Знаков Времени.

И добавил:

— Все, что мы говорим — Правда, потому что мы сами — Правда.

Какая тонкая аллюзия в телефонном разговоре на величественный конец одного сожженного муллами гения, выкрикнувшего в восторге преображения — "Ана-ль-Хакк".

Самые безумные идеи рано или поздно начинают обретать плоть.

Мы наблюдаем созвездия, читаем правильные книги, беседуем с нужными людьми…

Этот безумный маскарад там вовне, эта пошлая и плоская видимость бытия, эта темная сутолока истеричных теней перед лицом воздвигающейся Бездны Конца — это Наша Бездна, она расставит все по своим местам — никто и не принимает всерьез.

Пусть "внутренний голос" дискредитирован наивными анекдотами, а "внутренний мир" приравнен психиатрией к форме помешательства.

Внутри есть много чего.

Ждите ГОСТЯ оттуда, ГОСТЯ ИЗНУТРИ.

Так говорит вам тот, кто носит титул:

"ТАЙНЫЙ ПРОТЕКТОР НАШЕЙ ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ",

"PROTECTORUS SECRETUS DE NOSTRA STELLA POLARIS",

Местоблюститель трона Евразийской Империи Конца,

Невидимой Империи ЖАНА ПАРВУЛЕСКО.

К Фавору, к Спасу-в-силах, к энергиям Пресвятой Троицы, к занесенной снегами и сном, небесной России, великой и светлой Родине…

"Задача каждого человека — стать святым," — писал архимандрит Киприан.

Он сделал на этом пути все, что мог.

FINIS MUNDI № 11

ЖАН РЭЙ — ЛЮГЕРЫ БЕЗУМНОЙ МЕЧТЫ

"Три дома. Совершенно одинаковые. И в каждом доме — чистая кухня, тусклая мебель, бледный, холодный сумрак, полное спокойствие и нелепая лестница, утыкающаяся в нелепую стену, не ведущая никуда. И в каждом доме одинаковое блюдо, одинаково украшенное чеканкой, одинаковые подсвечники…

Я каждый раз забирал эти предметы. Но… На следующий раз находил их на том же самом месте. Ростовщик Гокель покупал все это, расплачивался, улыбался… Безумие. Монотонное безумие вращающегося турникета, кружащегося дервиша. Воровать постоянно, в том же самом доме при тех же обстоятельствах те же самые предметы. Мстит ли таким способом мне неизвестность — простая и прозрачная? Не совершаю ли я тем самым первый круг в вечном спуске — в вечном спуске обреченного на нескончаемую пытку? И не является ли вообще самым высшим наказанием вечное, неизбывное повторение греха? Такое чувство, что я разбил копилку ребенка или залез в старухин чулок… Это переулок святой Берегоны…

— Святой с таким именем не существует… Святые это вам не еврейские сосиски — раз и готово!

— Нет, действительно, такого тупика нет в городе, мне ли не знать все его улицы…

Переулок святой Берегонны… Его не существует ни для кучера, ни для студента, ни для полицейского, ни для жены трактирщика… Когда они проходят мимо поворота в него, то их тела — тела всех этих обычных людей — перестают отбрасывать тени… Он существует только для меня.

Sanct-Beregonnengasse…"

Это фрагменты из рассказа бельгийского писателя Жана Рэя, одного из высших мэтров — наряду с Майринком и Лавкрафтом — литературы "черного жанра", "беспокойного присутствия". Великий Евгений Головин сказал о нем… Но что я, пусть мэтр расскажет сам:

"…туманы, дожди, ланды, дюны, зыбучие пески, вампирические болота, неведомые гавани, моря, не обозначенный на картах, мертвые корабли, сумасшедшие буссоли, тайфуны, мальстремы, подвалы, чердаки, обители бегинок с дьяволом квартиросъемщиком, невидимые улицы, блуждающие могилы, ствол тропического дерева, оживленный разрушительной волей, обезьяны, карлики, инфернальные полишинели, пауки, спектры, гоулы, крысы, средневековые химеры, зомби, убийцы-эктоплазмы, входящие и выходящие через зеркало… Мир Жана Рэя… "Магический гептамерон" — несуществующая (или существующая?) книга о входе в запретный, на такой манящий, такой притягательный, такой любезный усталой душе романтика, аристократа, авантюриста и матроса мир АБСОЛЮТНОГО УЖАСА…

Рэймон Жан Мари де Кремер, написавший большое количество книг под псевдонимом "Жан Рэй", родился в 1887 году в Бельгии. По его собственным словам он прожил опасную, бурную, таинственную жизнь. Дважды прострелянный, он сто раз рисковал жизнью, переплывал Атлантику на своей шхуне и доставлял контрабанду в Америку, стонущую под гнетом сухого закона, умирал от голода и жажды в австралийских джунглях, увлекался поножовщиной в наркоманских кварталах Шанхая, обменивал жемчуг на виски и виски на жемчуг в Полинезии — работал укротителем львов! Недоброжелатели ставят под сомнение все эти автобиографические подробности… Как можно при таком существовании написать столько книг и такого неплохого качества? Есть альтернативное мнение, что он все время просидел в родном городе Генте, сочиняя себе жизнь и литературу… Но некоторые друзья утверждают, что видели на его теле следы от ран и удостоверились в его прекрасном умении обращаться с яхтой… Он любил, когда о его гипотетическом прошлом строили предположения и догадки, когда его называли пиратом, гробокопателем, злодеем, растленной личностью… Лжец, мистификатор, авантюрист южных морей, блистательный сочинитель, феноменальный изобретатель сюжетов, человек с дурной репутацией, творец беспокойного дикта — кто он, Жан Рэй? Человек, который знал слишком много…

Вряд ли сегодня надо натужно доказывать кому-то, что с нашим миром все далеко не в порядке. Раньше наивно верили в рассудок, в гармонию, в триумф цивилизации, технологии, науки… В наше время даже критиковать эти иллюзии не надо. Всем очевидно, что попытка защититься рационалистическими, позитивистскими конструкциями от ужасающей, недоброй и агрессивной кислоты обезумевшей реальности никак не возможно.

Хаос, диссолюция, "черная пневма" — как говорите Вы, Евгений Всеволодович, — разъедают жалкий комочек растерянной человеческой цивилизации последних времен. Не только сны, фосфорисцентные призраки подсознания, но и эксцентрика монструозной масс-культуры, предъявляют себя современного человеку извне и изнутри, разлагая рациональные цепи умозаключений, сопоставлений, планов… Сами научные концепции принимают все более сюрреальный, тревожный характер, впервые давший о себе знать в теории Эйнштейна, Фрейда, Юнга, структуралистов и французских теоретиков "социального бреда"… Стенка между посюсторонним и потусторонним истончена, размыта, надломлена. И все более настойчиво из зияющей пустоты той стороны звучат сомнительные призывы жителей "ближнего зарубежья"… Вы знаете, что количество психических заболеваний растет с каждым годом в геометрической прогрессии?

Я читал пару лет назад в газете интересное интервью с главным психиатром города Москвы (человек с армянской фамилии, которую точно не помню). Так вот, он утверждает, что более трети пациентов, обращающихся в поликлиники по месту с жительства с жалобами на физическое недомогание — больны не физически, а исключительно психически.

Но душевная болезнь настолько гармонирует с внешним м безумием окружающего мира, что ее замечают только тогда, когда она начинает причинять физическую боль. Так что если у вас болит рука или нога, не спешите обращаться к терапевту, может быть вам лишь кажется, что у вас болит именно рука или нога, а на самом деле просто в ваше тело бесцеремонно залезли «стрейги», "бесплотные, но навязчивые скитальцы" тонкого плана, "бродячие влияния", «духи»… Именно такую объективную, но, увы, распадающуюся, прогнивающую реальность, проедаемую злостными струями "черной пневмы" изучает и описывает проницательный, пугающий и ироничный Жан Рэй, специалист по провоцированной паранойе, по географии не совсем нашего мира.

"— Мадемуазель Мари — прошептал Теодюль Нотт.

Продолжить он не успел… Что-то обрушилось на плечи, вдавило голову в подушку, возможно это были чьи-то руки… возможно нет…

Он принялся нелепо бороться с неуловимой и напряженной сущностью и каким-то диким усилием сбросил ее с кровати… Лунный луч скользнул ближе к постели, и Теодюлль наконец разглядел бесформенную, угольно-черную массу; это была — он сразу понял — мадемуазель Мари… вечно страдающая мадемуазель Мари… Похороненная 30 лет назад…

Умрет ли теперь он?

Нет это будет куда хуже смерти. И тут звучание странное и чудесное расслышал Теодюль, угадывая блаженную прелюдию скорби… совершенно иного присутствия. Звучание угасло в молчаливой отрешенности и далеко-далеко рассыпалось жалобное арпеджио клавесина.

Угрожающая, угольно-черная масса дрогнула, заклубилась и, расползаясь по лунному лучу, постепенно исчезла. Плавная, томительная нежность обволакивала напряженное сердце Теодюля: сон мягко всколыхнул его спасительной волной и опустил в свои недра. Но перед тем как погрузиться в роскошь забытья, он увидел высокую тень, закрывшую мерцание ночника. Он увидел склоненную к нему гигантскую фигуру… потолок, казалось, выгнулся над ее головой… лоб пересекала диадема блистающих звезд… Ночь посерела от густоты ее тьмы… Присущая ей печаль была столь глубокой, столь нестерпимой, что душа Теодюля оледенела от неведомого горя. И таинственное откровение резануло напоследок засыпающий мозг: он понял, что находится в присутствии Великого Ноктюрна."

Жан Рэй коснулся здесь непростительной сферы, о которой ему лучше было бы не упоминать… По мнению неизвестного комментатора, — "невозможно достичь сферы действия падших ангелов: для них люди представляют столь мало интереса, что они не считают нужным покидать свое пространство, дабы непосредственно вмешиваться в нашу жизнь.

Но необходимо признать, что в данном случае необходимо наличие интермедиарного, связующего плана — пространства Великого Ноктюрна".

"Великий Ноктюрн не хочет раскрывать людям секрет своего бытия, ибо в таком случае они смогут защищаться от него и тем самым ослаблять его власть."

— Вы цитируете книгу Самуэля Поджера?

— Нет. Это "Магический Гептамерон"…

Великий Ноктюрн….

— Получается, для того чтобы тобой заинтересовались существа из потустороннего мира, надо еще ох как постараться…

— Не совсем так. Жан Рэй лишь подчеркивает, что причастность к миру освобожденного Хаоса, того самого, который разъедает перегородки реальности и сосуды вашего головного мозга, на индивидуализированном уровне осуществляется лишь в исключительных случаях. Для того, чтобы зайти по дороге АБСОЛЮТНОГО УЖАСА достаточно далеко, надо обладать массой достоинств и редких качеств — знание иностранных языков, например, выдающиеся способности в математике, химии, языкознании, истории, летаратуроведении…

Или… быть в родственных отношениях с довольно подозрительными сущностями… Но это касается только прямого и полноценного контакта, как в случае Теодюля Нотта из рассказа Жана Рэя "Великий Ноктюрн"… Обычные люди тоже подлежат юрисдикции потустороннего, но в гораздо менее почтительной и персонифицированной форме. Смешливые и злые духи используют обывателей для потехи и измывательств.

Кап, кап, кап — вода в кране, какое-то странное чувство вдруг охватывает вас, внезапно в логову медленно как чужеродный объект вползает, нет! Точнее — вваливается, внедряется, вторгается какая-то бесформенная мысль…

Это, конечно, не Великий Ноктюрн. Нет… Случайный эфеальт, бродячее влияние. Они пьют Ваше дыхание и потешаются над вашим сомнамбулическим существованием: "позвоню приятелю, загляну в холодильник, проснусь и пойду на работу, нет завтра, не пойду, завтра, завтра…"

— Не будет для этой сволочи никакого завтра. Для них, забывших священные нормативы Традиции и сдавших своих богов грязной своре банкиров, торговцам, чиновникам, менеджерам обескровленной реальности, ростовщикам, наживающимся на социальной энтропии — не будет для них никакого завтра. Одичалые стрейги порвут в клочья эту мразь, выползая из переулка Святой Берегонны…

— Но Вы уж слишком, не надо никого пугать. И не злитесь так… Люди и умрут, а не заметят. Что им до эфеальтов и стрейгов. Нехорошие, бесчувственные куклы.

— Занятные существа…

— Вы находите? Я ничего занятного в них не вижу…

— Смех хорош для вызывания определеннной породы демонов, судя по опыту и свидетельствам закрытых ритуалов "Голден Доун"…

— Особенно невеселый смех…

Но есть ведь и исключения. Помеченные тайным притяжением Норда. И Жан Рэй знает о них… Да, "Люгеры безумной мечты".

"Несколько лет тому назад из белесого тумана появились маленькие парсуники, оснащенные на латинский манер: тартаны, саколевы, сперонары. Они швартовались у пристаней ганзейских городов. Здоровым немецким гоготом встретили их появление в городе. Хохотали на пирсах и в глубинах пивных погребов: досыта насмеявшись, хозяева пивных заведений чуть ли не даром отпускали горячительные напитки, а голландские матросы, с физиономиями похожими на циферблат, от восторга прокусывали чубуки своих длинных трубок. Однажды я услышал:

— Вот люгеры безумной мечты.

И почувствовал зудящую боль в сердце: как просто, оказывается, быть раздавленным массой тупого немецкого юмора… Говорили, что эти парусники прибыли с берегов Адриатики и Тирренского моря, где люди до сих пор грезили о земле обетованной, которая, подобно волшебному Туле, затеряна в страшных полярных льдах. Не слишком обогнав ученостью своих далеких предков, они верили в легенды об изумрудных и даимантовых островах, в легенды, рожденные без сомнения в те минуты, когда их отцы встречали искрящиеся обломки айсбергов.

Из всех достижений науки, они ценили только компасы и буссоли — вероятно потому, что постоянное стремление синеватой стрелки к Северу было для них последним доказательством тайны Септантриона. И однажды, когда фантазм, как новоявленный мессия, взлетел над постылыми волнами Средиземноморья, сети принесли рыбу отравленную коралловым летозом, а из Ломбардии не прислали ни зерна, ни муки — самые отчаянные и самые наивные из них поставили паруса и… До Гибралтара все шло благополучно, но затем изящные, хрупкие кораблики попали во власть атлантических ураганов. Гасконский залив изрядно обглодал флотилию, а несколько уцелевших парусников остались на гранитных клыках верхней Бретани. Деревянные остовы были проданы за гроши немецким и датским оптовикам. Только один крылатый голландец погиб, добравшись до границ своей Мечты, раздавленный айсбергом на широте Лафотена…

Но Север начертал над могилами этих корабликов гордые слова — "Люгеры Безумной Мечты"…

На Север, на Север, на Север

Неистово рвется пропеллер…

В рассказе "Майенская псалтырь" Жан Рэй повествует об этом путешествии к магическому Норду еще более подробно… Странный "школьный учитель", в котором нетрудно узнать некоторые зловещие черты одного довольно сильно дискредитированного веками христианства персонажа, нанимает команду бывалых моряков для участия в научной экспедиции к заброшенным и опасным уголкам земли. Уже с самого начала все идет как-то не так. Самый интуитивный член команды — каторжник и пьяница Тук — предчувствует безумие зла с первых дней странного вояжа.

"Напряжение ползло, сгущалось тяжелым молчанием.

— "Посмотрите на море мистер Баллистер."

— "Вижу, как и Вы," — пробормотал я и опустил голову.

Что тут добавить, уже два дня море было на себя не похоже. За двадцать лет навигации я ни видил ничего подобного ни под какими широтами. Его пересакают полосы немыслимых цветов, там и сям закручиваются воронки, при полном затишье вздымается огромная, одинокая волна; из невесть откуда рожденного буруна доносится хриплый хохот, заставляющий людей вздрагивать и оборачиваться.

— "Не одной птицы на горизонте," — вздохнул брат Тук. Верно.

— "Вчера вечером," — продолжал он, — "крысы, что гнездились в отсеке для съестных припасов, выскочили на палубу, сцепились и единым клубком покатились в воду". Такого я не видел никогда.

— "Никогда," — подтвердили остальные.

— "Что-то стягивается вокруг нас, что-то хуже смерти…"

Бедные моряки, Zeeman…

"Когда спустилась ночь, Джелвин сделал мне знак подняться на палубу и указал на топсель грот-мачты. От изумления у меня закружилась голова. Море — пенистое и рокочущее — объяло невиданное небо. Наши глаза тщетно метались в поисках знакомых созвездий. Новые конфигурации новых созвездий слабо мерцали в серебристых изломах ужасающей черной бездны.

— "Господи Исусе! Где мы?"

Тяжелые облака заволакивали небо.

— "Так пожалуй лучше," — холодно сказал Джелвин, — "Не стоит им видеть всего этого. Где мы? Откуда мне знать?"

— "Уже два дня компас бездействует."

— "Знаю."

— "Но где мы?"

— "Похоже мы заплыли в другую перспективу бытия…"

"Иная перспектива бытия"… Но она не сулит никому ничего хорошего. Один за одним гибнут члены экипажа, страшно разорванные неясными массами, появляющимися из воздуха или вылезающими из моря в промокших фраках с восковыми руками. Потустороннее поворачивается своим особенно чудовищным оскалом к тем, кто силится строить свою жизнь на торжестве посюсторонних, бытовых ценностей, на доминации профанизма, обыденности и скепсиса…

Дьявол — школьный учитель, страж порога.

Dweller on the treshhold.

Он бдительно хранит вход в иную реальность, тщательно испытует отважных, жестоко расправляется с теми. кто не выдержал испытания, оказался слишком приземленным или робким… Но это педагогика. Жестокая, верно, но необходимая… Будь мы повнимательней уже сейчас, сейчас и здесь, интересуйся мы поактивней некоторыми запретными темами и ненужными в повседневной жизни дисциплинами, путешествие на магический Север, в страну "небывалых созвездий" могло бы окончиться иначе… Но… Жана Рэя такой поворот не интересует. Книги о посвященных и их инициатических путешествиях вряд ли будут успешно продаваться. Идиот-обыватель хочет, чтобы его пугали. И готов за это платить… До какой-то степени можно пойти ему в этом навстречу. Только однажды "черная литература" перейдет черту условности, нарушит договор о неприкосновенности мещанских мозгов и особенно физической интегральности буржуазного туловища. Кого-то побеспокоят, как говорит граф Хортица". Тогда… Тогда… Тогда… Сами узнаете, что тогда…

"Черная фантастика" возникает как жанр, становится актуальной и в каком-то смысле провиденциальной в ситуации, когда полностью утрачивается представление о целостном мире, характерное для традиционной цивилизации, то есть о мире, где равным образом разумны и размечены и сны и впечатления бодрствования, опечатаны мистическим символизмом материальные объекты, но вместе с тем и рационализированы и топонимически описаны пейзажи посмертный реальности. Цельность, Целое, Единое, монадическое, пронизывающее разнообразные миры, как мировая Ось — все это рассыпается, забывается, стирается. Тут-то и начинается неснимаемый и фатальный отныне конфликт между фрагментами демонтированной реальности. Рассудок, привычка и внятное эгоистическое чувство собственной шкуры обосабливаются в отдельную экзистенциальную камеру, баррикадируются от мистицизма, безумств, страстей и видений. Вторая половина, "проклятая часть", "иррациональная составляющая" демонизируется, становится агрессивной, неприятной и разрушительной. Так попранная Цельность мстит дегенератам Кали-юги за соглашательство с объективным роком циклического процесса.

Понятно, что солнце ночами заходит. Но зачем же немедленно отдаваться мраку. Даже в полночь солярный глаз не закрыт. Он все запомнит и за все отомстит.

Эта "солнечная месть", это "напоминание о неизменности нордической Цельности", это болезненный и садический приказ пробудиться — и составляет сущность послания "черной литературы". Подлинной "черной литературы" — Майринка, Эверса, Лафкрафта, Оуена, Синьоля и, конечно, самого Жана Рэя, "мастера беспокойного присутствия".

— Евгений Всеволодович, вы так это точно сформулировали… В вашем тексте об инфернальной метафоре…

"Суть метафоры заключается в полной необъяснимости перехода одного в другое. Однако, есть метафора сакральная и есть метафора инфернальная. Сакральная метафора — формула посвящения. Хотя неофит и не может объяснить процесса, он, тем не менее, знает цель. Современный человек, для которого бытие потеряло принципиальный смысл, подозревает, что после смерти возможно "что-то будет", но уверен лишь в одном — в полной необъяснимости перехода. Инфернальность подобной метафоры предполагает тайну трансформации схематически известного в совершенно неизвестное. Здесь современная фантастическая беллетристика отличается от фольклора или классики. В сказках и легендах этнос потустороннего мира приблизительно известен: колдун к примеру знает, что ему необходимо превратиться в ликантропа, а не в кого-то еще. Ему внушено или доверено «имя», заклинание, действенный субстантив. Герои новой фантастики отравляются в потустороннее без компаса, без карт и путеводителей. И единственные их гиды поэтому — интуиция и страх. Жан Рэй относится к писателям, для которых объективная реальность только эпизод в фантастической вселенной."

Короткая эксцентрическая реприза в кабаре иллюзий… в Kabaret der Illusionen.

Тема моря, гигантских и безбрежных водных поверхностей преследует воображение Жана Рэя. Это тоже не случайно. Его эксцентричная интуиция тянется на Запад и на Юг, т. е. к тем ориентациям, которые в сакральной географии сопряжены с адом, с инфернальными мирами. Море, Атлантика, коррозийные воды Запада… Действие у Жана Рэя редко когда помещается в глубь материка, в пейзажи гор или равнин континентальной массы. Можно назвать его предпочтения — атлантическими симпатиями. Именно корабли и их обитатели, матросы, нищие, грубые, обездоленные, полностью оторванные от корней и домов, бродячие души становятся в центре инфернального столкновения с обратной стороной реальности.

В рассказе "Конец улицы" речь идет о странном корабле «Эндимионе». Корабль предельно уродлив. Полуяхта — полупараход. Он безобразно сделан и отвратительно выглядит. Его внешний вид оскорбляет воображение мореплавателя. Но команда у него еще мрачнее. Южно-американские каторжники, с лицами погруженными в ничто, рабы-индейцы, первертные сомнамбулы-матросы, гниющие от малярии, и зловещий капитан Ольтена. Жестокий по ту сторону всякой жестокости. Корабль окутан мрачной атмосферы отвратительной тайны и сверхъестественного порока. Но самое страшное, инфернальное сердце «Эндимиона» — пустая каюта, в которой поселяется невыносимо чудовищное, невыразимое, явно нечеловеческое присутствие.

Когда наивные каторжники, подозревая, что капитан Ольтена хранит там сокровища, отваживаются заглянуть туда — в эту пустую каюту — они вылетают оттуда подобно мешку с перемолотыми костями, распластываясь на палубе как гротескные чайки под звездным небом…

Они лежат на животе — на том, что было когда-то животом — но головы повернуты в обратную сторону — к звездам, к которым они взывают в кощунственном искаженным последним ужасом славословии…

Жан Рэй так говорит о скрытом кошмаре Океана:

"На земле призраки лишь стонут и выкрикивают глупости в полуночном ветре, но фантомы моря поднимаются на борт и тихо душат вас или выбивают последние остатки разума"… Фантомы моря, атлантистские миражи…

— Я понял, или мне кажется, что я понял…

Даже на берегу в конвульсивных порывах садистического чарльстона или в объятиях портовых девиц Бангкока в коротких платьях, вырывающих последние банкноты из черных ладоней сифилитичной команды не оставляет бродяг в покое морской призрак, фиолетовые огни «Эндимиона», удушающий зов ужаса из пустой — так ли она пуста — каюты… Тот конец улицы…

— Еще одна звезда потеряна на небе чьей-то любви…

— Тот, конец улицы. Вы знаете что там находится?

— Таверна у Джарвиса…

— Да, это отвратительный Джарвис…

— Особенно мерзок его китайский слуга — Фу Мань.

— Джарвис и Ольтена похоже как близнецы, тот же запах голландского табака, тот же не улыбающийся профиль, та же отеческая жестокость, торговца черными душами…

— Когда некуда идти, вы идете к Джарвису, к этой бойне душ, влекомые сгорбленным призраком вашей судьбы, мои братья по виски, братья по нищете… Вы растворяете последние остатки сознания в водах внутреннего ужаса…

Вы ведь знаете, что у Джарвиса всегда наливают бесплатно, вы можете там веселиться и петь сколько угодно, и никто не попросит у вас монету, тем более ее все равно нет. Но лучше бы туда никогда не появляться…

— Почему?

— Однажды когда все уже пьяны, а китаец Фу Мань все еще подливает и подливает вам крепчайшего виски, Джарвис делает резкий жест руками, его локти изгибаются как страшная стрелка, указующая на неведомый полюс… Это знак. Один из нас должен идти туда, к другому концу улицы… Все замолкают, мгновенно протрезвев от невыразимой тяжести догадки…

— А что там на том конце улицы?

— Тот самый ужасный корабль с фиолетовыми огнями ложного света, с отблесками сверхчеловеческой тоски, и… та самая каюта…

— Гули, земляные спруты, неслыханные вампиры, тайные монстры, населяющие леса Гайаны или Бразильского сертау… Вы намекаете, что нечто подобное скрывалось в пустой каюте "Эндимиона"?

— Нет, там было нечто иное, совершенно другой, фантастически чудовищный смысл…

— Так кто был в этой каюте?! Чем кончается "та сторона улицы"?!

— Эта улица без надежды, она хуже смерти… О, если бы смерть стала полным штилем! Но нет, для завсегдатаев таверны Джарвиса дорога простирается за занавес и, можете мне поверить, за занавесом ничего хорошего вас не ожидает.

— Я понял, или мне кажется, что я понял…

"Черная литература" Жана Рэя является литературой фатальной. Мы обречены на ее познание, на ее изучение, на ее проживание. Она черна, потому что правдива. Она пугает, потому что показывает вещи такими как они есть. Чем причудливее тревожные фантазии Жана Рэя, тем они убедительнее и достовернее.

Жан Рэй умер в 1964 году. Большой литературной известности он не получил. Это, в принципе, вполне естественно, ведь он описывал вещи, которые для одних представляются бульварным гротеском низкопробного магического триллера, а для других ничем не выделяющимся примером "черной иронии"…

"Аморальным" в наше время его признали бы свихнувшиеся бюргеры протестантского воспитания. В провинциальной Бельгии, в прочем, есть и такие…

Он умер, а ужас, принесенный им остался.

Этот ужас Рэй завещал, предпослал, навязал нам. Мы не свободны от него, как не свободны от мести дополнительного измерения, которое мы настолько восстановили против себя невниманием, пренебрежением, дурацким чванством жалких двуногих существ, возгордившихся пустой машинкой слабосильного рассудка, что заведомо разрушили всякую возможность к нормальному (хотя и невыносимо сложному даже в лучшие времена) диалогу… Теперь остается только ждать, когда Оld Ones вернутся…

Темная воронка мальстрема, океаническая бездна, наполненная мириадами маслянисто-плотских, плавниковоносных, массивных и скользких туш, агрессивное население несуществующей улицы, норы, забитые стрейгами и канавы, кишащие гоулами, весь этот этнос, вся ядовитая мощь, колышущихся от нехорошей жизни пейзажей — все они ждут своей секунды, методично прогрызая щели в нашем подсознании, в нашем восприятия, в осколках импрессий и ожоге интуиций. Тот, кто первым заметит зависшую в пустотной сердцевине мглы разящую опасность, кто первым ступит за запретную черту, кто первым скажет «да» Великому Ужасу, тот имеет шанс в решающий момент оказаться по ту сторону от груды бессильных жертв, внезапно понявших и вспомнивших ВСЕ под занесенным топором вздыбившегося ада…

Это маленький шанс, но и его достаточно, для безнадежного пути по ту сторону, на призрачный корабль с фиолетовыми фонарями ложного света. Не стройте иллюзий — каждый из вас уже взвешен, подсчитан, опознан и учтен хлюпающими ордами океанического растворения. Вы провалили Благую Весть, проспали Брачный миг. "Школьный Учитель" завершит историю тех, кто оказались неисправимыми двоечниками в онтологической гимназии смыслов.

— Как странно звучат далекие раскаты смеха…

— Как раскаты грома…

— Как сладостные, призывные звуки Страшного Суда…

— Просто сегодня у них вечерника…

— И каждый предпочитает напевать тра-ля-ля! Chaque prefere chanter tra-la-la!

FINIS MUNDI № 12

ПЕТР САВИЦКИЙ — ИДЕОЛОГ ВЕЛИКОЙ ЕВРАЗИИ

"Горького гнетет как кошмар страх перед поворотом России к Востоку… России к Востоку. Но сама Россия не есть ли уже Восток? Много ли найдется на Руси людей, в чьих жилах не течет хазарской или половецкой, татарской или башкирской, мордовской или чувашской крови? Многие ли из русских всецело чужды печати восточного духа: его мистики, его любви к созерцанию, наконец, его созерцательной лени? В русских простонародных массах заметно некоторое симпатическое влечение к простонародным массам Востока, и в органическом братании православного с кочевником или парием Азии, Россия является поистине православно-мусульманской, православно-буддистской страной.

В безмерных страданиях и лишениях, среди голода, в крови и в поте, Россия приняла на себя бремя искания истины за всех и для всех. Россия — в грехе и безбожии, Россия — в мерзости и паскудстве. Но Россия — в искании и борении, во взыскании града нездешнего… Пафос истории почиет не на тех, кто спокоен в знании истины, кто самодоволен и сыт. Пламенные языки вдохновения нисходят не на beati possidentes, но на тревожных духом: то крылья Ангела Господня возмутили воду в купели."

Крылья Ангела Господня возмутили воду в купели…

Так говорит Петр Николаевич Савицкий. Духовный и политический лидер уникального национального движения, получившего в двадцатые годы нашего века название «евразийство». Это движение было беременно "великим предчувствием".

"Мы во власти предчувствия", — писал Петр Савицкий в первом манифесте евразийцев "Поворот к Востоку". Во власти великого предчувствия, во власти дрожи от приближения к сути той немыслимой, свехразумной, волшебной, тревожной и кровавой, в слезах и восторге зачатой, зачинаемой, не разрешившейся, вопящей, стонущей и возносящей высокую молитву тайной реальности, которой было суждено получить гипнотическое имя Россия. Россия, Россия, Россия…. Евразийцы упивались ее духом, выли от ее скорби, вдыхали всеми легкими гарь ее горького парадокса.

Петр Савицкий был их главой и вождем. Человек русской тайны. Патриот национальной Мечты. Ученый, политик, поэт, заговорщик, философ, православный христианин, страстный дух, преданный удивительному полуреальному, полупредчувствуемому миру — сакральной Евразии — России, России, России…

Петр Николаевич Савицкий родился на Черниговщине в дворянской семье в 1985 году. Позже в своих статьях он будет подчеркивать свое малороссийское происхождения в полемике с украинскими самостийниками, упрекавшими евразийцев в великоросском империализме. Образование Савицкого было техническим.

Он окончил Петроградский политехнический институт по специальности экономист-географ. Блестящее знание иностранных языков и компетентность в области международных отношений способствовали тому, что уже в ранней юности он занимает в Русской миссии в Норвегии должность секратаря-посланника.

Его политические взгляды изначально сформировались под влиянием партии кадетов, он был умеренным национально ориентированным либералом. Идеологи кадетов — П.Струве и знаменитый ученый В.И.Вернадский — были для него основными учителями. В полном соответствии с кадетской логикой, Савицкий не принимает Октябрьской революции и становится на сторону белых. Он участвует в правительстве Врангеля, где занимает важную должность — первого помощника-секретаря Петра Струве, министра иностранных дел в этом правительстве. Однако уже в этот период поражает такой факт — его вера в Россию выше его веры в белое дело. Он уверен, что тайна русской истории не выражается в терминах принадлежности к той или иной партии. Она трансцендентна.

В статье "Очерки международных отношений", которую Савицкий пишет в Екатеринодаре в 19 году он делает совершенно диссидентские для белого чиновника — причем высокопоставленного — утверждения.

"В этом и заключается существо великодержавных народов," — пишет Савицкий, — "что они остаются великодержавными при всех поворотах своей истории".

И пророчески добавляет (не забывайте, это написано в 1919-ом, Гражданская война в разгаре): "Если бы Советская власть одолела бы Колчака и Дениника, то она воссоединила бы все пространство бывшей Советской Империи и весьма вероятно в своих завоеваниях перешла бы прежние ее границы."

Уже в то время у Савицкого ясно проступает классическая для всего евразийского направления любовь к парадоксальному мышлению, к стремлению преодолеть фатальные пары классической рациональности — консервативзм-прогрессизм, белые-красные, хорошие-плохие. Фетовское поэтическое сравнение у евразийцев применяется к области политологии, истории. идеологии…

"Россию умом не понять, потому что эта реальность выше разума, это сфера мистического, парадоксального, истинно живого". Все внешнее, якобы очевидное, якобы понятное и простое, на самом деле, иллюзии. Россия как духовная истина, выше оппозиций и противоречий. Поэтому постижение ее судьбы и активное соучастие в ее святой, мучительной и прекрасной истории должны проходить в особом анормальном духовном ии интеллектуальном ритме. В ритме уникальной евразийской цивилизации, созданной из невозможного брака арийского и туранского, оседлого и кочевого, цивилизованного и дикого, свободного и тиранического, консервативного и революционного, ангелического и плотского…

После поражения белых Савицкий оказывается в Галлиполе, а позже в Праге, традиционном пристанище для белой эмиграции. Здесь в Праге и начинается история евразийства как идеологического течения.

Первым и краеугольным камнем для этого мировоззрения становится книга крупнейшего русского лингвиста и этнолога Николая Сергеевича Трубецкого "Европа и Человечество". Главный тезис этой книги предвосхищает более поздние открытия Тойнби. Трубецкой убедительно доказывает, что в двадцатом веке на планете сложилось два лагеря, противостоящих друг другу в духовном, культурном, идеологическом, религиозном и расовом смысле. С одной стороны, это «Европа», романо-германский мир. С другой стороны — все остальные — "вся совокупность славян, китайцев, индусов, арабов, негров и других племен…" «Европа» выработала свою собственную цивилизационную модель, которую посчитала наиболее совершенной, и которую отныне стремится навязать всем без разбора, не особенно принимая во внимание мнение остальных.

Европа возомнила, что рынок есть универсальный знаменатель всех ценностей, а деньги — высшее мерило жизни. Эффективность материального развития и скептический критический рассудок поставлен европейцами выше религиозных и национальных верований и культов, а все, имеющее отношение к Традиции, сакральности, мирам духа, насмешливо приравнено к примитивности, архаизму, пережитку, темному мракобесию. Следовательно, считает Трубецкой, всему «Человечеству» необходимо осознать опасность, исходящую от Европы, восстать против ее планетарной доминации, утвердить свои собственные Традиции и культуры вопреки агрессивному высокомерию и навязчивой экономико-материальной экспансии незваных благодетелей, т. н. «цивилизованных», но отнюдь не культурных, людей.

Эти идеи Трубецкого удивительно напоминают идеи Рене Генона, Юлиуса Эволы, Освальда Шпенглера, Артура Мюллера ван ден Брука, Эрнста и Фридриха Юнгеров и других европейских консервативных революционеров, которые, также как и Трубецкой, отвергли Европу ради Человечества, ради Востока, а современный мир — ради мира Традиции. «Человечество» против «Европы». Восток против романо-германского мира. Эти принципы легли в основу нарождающегося русского евразийства, этого уникального, удивительного мировоззрения — высшей и самой законченной формы русской Консервативной Революции. Со знакомства с этой брошюрой Трубецкого начинается евразийская карьера Петра Савицкого. Показательно, впервые сам термин «евразийство», «Евразия», употреблен Савицким именно в его рецензии на книгу Трубецкого "Европа и Человечество".

Итак Петр Савицкий однозначно становится на сторону Человечества и выступает против Европы. Но один делает на этом пути еще один важнейший шаг.

Итак, "Европа и Человечество". Так ставит проблему князь Николай Сергеевич Трубецкой. А Петр Савицкий, не оспаривая существа дела, напротив всячески солидаризуясь с основным пафосом такого противопоставления, добавляет следующий важнейший момент. Да, Европа высокомерна и агрессивна. Да, она кичится материальной силой и уступает многим неевропейским культурам и религиям в духовности, созерцательности, сосредоточенности, глубине. Да, угроза идет с Запада. Но… Сможет ли «Человечество», т. е. не-Европа, неромано-германский мир само по себе дисциплинированно собраться и дать бой агрессивному противнику? А кроме того, материальная сила Европы не нуждается в доказательствах — она очевидна. Сможет ли не-Европа сладить с агрессором без аналогичного технологического рывка? Ведь не произойдет же такой мобилизации по мановению волшебной палочки… Надо учитывать реальное положение дел. Не для того, чтобы опустить руки перед натиском объективного рока, не для того, чтобы замкнуться в этно-резервациях или религиозных мечтаниях. Нет, надо прямо смотреть в лицо кошмарной опасности, и искать эффективное средство противодействия ей. Тончайшую мечту, Дух надо защищать и утверждать еще и силой. Безответственно принимать западный дуализм, строгое деление на сферу духа и сферу тела. Они взаимосвязаны. Дух и Тело лишь различные стороны единого органического существа. Поэтому против материального насилия Запада следует выдвинуть духовно-материальное сопротивление Востока.

Надо найти нечто, что было бы сильнее Запада духовно, но и не слабее или по крайней мере сопоставимо с ним на уровне материальном. И здесь Савицкий прямо называет то, от чего бессознательно, инстинктивно, сублиминально отталкивается Трубецкой. Противостоять агрессии гибельной материальной цивилизации может только Россия. Она эта волшебная, удивительная страна, страна снов и технологического гения, страна мечтаний и великих материальных свершений, страна фанатичной религиозности и пронзительного, гулкого вкуса плоти — западная и восточная одновременно, арийская и туранская, современная и архаическая, красная и белая, национальная и интернациональная, авторитарная и народническая — только эта реальность может быть сопоставима по универсальности своего самосознания, по глубине и укорененности духовной миссии, по темной силе и одновременно лучезарному созерцанию с ядовитым змеем, ползущим из Атлантического океана на весь мир. Не "Европа и Человечество", но "Европа и Россия", Россия как континент, как империя, как материк, как Евразия — вот два полюса, под знаком которых будет вершится отныне мировая история. Россия-Евразия — высшая реальность планетарного сопротивления, оплот и рычаг всечеловеческого Восстания, Восстания Традиции против современного мира. Пойте тувинскую песнь войны…

После написания статьи "Европа и Евразия" Петр Савицкий становится признанным вождем Евразийства, нового направления среди белой эмиграции, которое завоевывает себе все больше и больше сторонников. Революция расколола русскую нацию на две составляющие. Политически и идеологически они оказались по две стороны баррикад. Но и те и другие были русскими, и те и другие исповедывали часто в тайне от самих себя, боясь ясно отдать себе в этом отчет, тайный культ — культ Великой России, удивительной Страны, стоящей выше ада и рая, выше «да» и «нет», этой волшебной Родины, очертания которой просвечивали в сочной духоте божественной русской природы, в мерцающем Китеже, в языках старообрядческих гарей — Огненной России, Нездешнего Града…

Культ кроваво-влажной, головокружительной, животворящей, спасительной Матери Земли, русской Земли.

А значит, по ту сторону идеологических баррикад всех русских и в эмиграции и в СССР объединяло нечто большее, чем их разъединяло. Надо было только сделать усилие — усилия с двух сторон — страшное, подчас невыносимое усилие, чтобы схватить абрис этого не проговоренного тайного культа, понять другую сторону, очертить и осознать логику тех, кто оказался в роли врага. Евразийцы начали гигантский духовный и интеллектуальный труд именно в этом направлении.

Действовали они в среде белой эмиграции, а значит, двигались к синтезу с определенной стороны из лагеря антисоветского, антибольшевицкого, антикоммунистического… Но речь шла не о компромиссе, но о глубоком понимании иного, не под давлением обстоятельств, по воле жаждущей Истины горячей души искали евразийцы ключ к тайне большевизма, глубокую интерпретацию такого странного, неожиданного, такого безумного, на первый взгляд выбора, который привел Россию к Революцию… Они искали этого, они это нашли… Или, почти, нашли…

Савицкий и его коллеги по евразийству пытаются понять смысл большевизма. Они все более ясно приходят к выводу, что это не помрачение и не случайность, не заговор темных сил и не провокация тайных обществ, как считала тогда практически вся белая эмиграция. Напротив, Революция для Савицкого явление глубоко национальное, глубоко русское, вскрывающее в кошмарной, драматической форме глубинную русскую проблему, коренящуюся в темноте веков. "Россия Романовых была православной, самодержавной и народной, лишь номинально," — утверждает Савицкий. Уваровский лозунг — Православие, Самодержавие, Народность — прикрывал собой как фиговым листком совсем иную реальность: глубокое отчуждение озападненного дворянства от народных масс; почти полную утрату официальной синодальной Церковью мистических традиций и юридических уложений истинного Православия, поколебленных во многом уже расколом; жестокую и циничную антинародную буржуазную капиталистическую эксплуатацию обездоленных новоявленными нуворишами. За фасадом Романской России скрывалось вырождение и гибель, предательство и отчуждение. Большевики не породили катастрофу, они стали ее выразителями. Революция была неизбежна и объективна предуготовлена всем ходом последних веков русской истории. Вот важнейший вывод из евразийского анализа большевизма. В великом разрушении, кровавом кошмаре и исступленном нигилизме большевиков обнаружили себя отнюдь не чуждые, но национальные, русские стихии, которые воплотились в столь мрачные формы как раз потому, что их наличие, их голос, их вой и их скорбь упорно игнорировали самовлюбленные российские бюрократы — коррумпированные, ограниченные, фарисействующие, конформистские, бесхребетные, но жадные, юркие и неизбывно подлые — точно такие как теперь. Эти гниды из любой самой светлой идеи и идеологии легко умеют сделать нечто прямо противоположное. Революция, повергнувшая Православие, Самодержавие и Народность, по мнению Савицкого, была закономерным наказанием за то, что Православие перестало быть православным, самодержавие — самодержавным, а народность — народной. И наказание это было воплем страдающей народной души, лишь использовавшей чужеродный инструментарий марксизма для выражения своей болезненной, но духовно обоснованной воли.

В этом евразийство Савицкого смыкается с анализом коммунизма у другого сходного идеологического направления русской эмиграции. Я имею в виду национал-большевизм Николая Устрялова. Сам Петр Савицкий прекрасно осознавал эту близость и не раз в письмах друзьям самого себя называл "национал-большевиком".

Искренность Савицкого и евразийцев в их мучительном и сложном переосмыслении Революции не подлежит сомнению. Им воспитанным на православной этике и патриотических ценностях, на горячем идеализме и высокой преданности идеалам, на ценностях долга и служения Императору, невыносимо трудно было признать правоту комиссарского буйства, кровавую оргию новой власти, опьянение пытками и насилием, святотатством и мракобесием, нигилизмом и скепсисом, которыми был до судорог напоен большевизм. Но… Но вкус к истине сильнее вкуса к душевной успокоенности. Ницше писал, — "Не тогда когда вода истины мутна, но когда она мелка неохотно ступает туда нога мыслителя." Воды большевизма темны, но скрывают под собой глубину. Поэтому успокоительная, но ничего не объясняющая логика белогвардейских мифов о "еврейском заговоре" или о повальной "одержимости нации бесами", не говоря уже о совершенно безответственных западниках, которые тупо списывали большевицкий кошмар на "русскую дикость, необразованность и недостаточную цивилизованность" — все это было отвергнуто Савицким как банальное и уже только поэтому неверное упрощение. В какой-то момент складывается впечатление, что навстречу евразийцам и национал-большевикам из эмиграции из самой Советской России движется встречено течение. Будто бы сами большевики отдают себе отчет в национальном измерении собственной системы, отстраняются от холодных догматов марксизма, ищут нового взаимопонимания с теми, против кого они безжалостно сражались и кого так жестоко и решительно разгромили. Но в случае большевиков от такой уверенности в искренности намерений как в случае евразийцев мы далеки.

Оторванные от чудесной Родины и проникнутые идеалами чести, белые евразийцы открыты и беззащитны. Красные евразийцы исповедуют уже новую классовую мораль, живут на своей земле — и от этого менее ярко ощущают ее святость, мелкое бросается в глаза, выпирает, гигантские контуры духовного континента скрываются за дымом обыденности… А значит и доверия им меньше. Савицкий и евразийцы смутно предчувствуют это, но… все равно бдительности им явно не хватает. Они становятся жертвами искусной внешнеполитической интриги советской разведки.

Да, мы имеем в виду операцию ТРЕСТ. Смысл ее известен. Чекисты создали видимость существования в СССР разветвленной конспиративной организации антибольшевистского толка, основанной на евразийских принципах. Эта организация якобы готовит в скором времени переворот, чтобы восстановить национально-патриотическое правление в России. Под видом руководителей этой организации агенты большевиков выявили почти всю белогвардейскую литературу и получили контроль над подрывной деятельностью белых в СССР. Одним из главных коллег ТРЕСТа в эмиграции был Петр Савицкий, который рассматривался тогда как один из идеологических лидеров всей эмиграции. На его лекции в Праге или Софии собиралось до двух тысяч человек! Мы знаем чем окончился ТРЕСТ.

На политическом уровне советский режим смог нанести серьезный удар по антисоветскому пробелогвардейскому националистическому подполью, а на уровне идейном евразийское мировоззрение равно как и национал-большевизм были сильно дискредитированы в глазах эмигрантской России. Правда Петру Савицкому легко было доказать свою полную непричастность к хитрому плану советской разведки. Да никто его в этом и не упрекал. Во-первых, потому, что его репутация была безупречно чиста, а во-вторых, потому, что больше других пострадал он сам, его мировоззрение, все евразийское движение, которым он фактически руководил. К сожалению, в великому сожалению, операция ТРЕСТ была началом угасания евразийства. А следовательно, поворотной точкой судьбы самого Петра Савицкого, который отождествил свою жизнь и свою судьбу с этим уникальным, невероятно интересным и пророческим прозорливым явлением в национальной мысли.

Петр Савицкий как и все и евразийцы утверждал необходимость именно Третьего Пути — не большевистского и нецаристского, но вместе с тем, радикально противостоящего модели западного либерализма, который оставался (и остается) главным врагом «Человечества» (в терминологии Трубецкого), главным врагом Евразии (в терминологии Савицкого). Поэтому евразийство никогда не было прямой работой на большевиков и против белой эмиграции. Нет, речь шла именно о синтезе, о новом глубинном понимании, о дерзкой и головокружительной догадке… О совершенно самостоятельном и законченном мировоззрении, в конце концов. Савицкий всерьез считал, что после краха марксизма в России политическая ситуация затребует нового типа идеологии, которая отличалась бы двойной преемственностью — преемственностью национально-государственной, православной, церковной, патриотической — с одной стороны, но вместе с тем и преемственностью Революции, в которой выразился доселе старательно удушаемый голос того же русского народа — богоносного народа, идущего по мученической стезе своей богоизбранной и драматической истории. Иными словами, евразийство должно было заменить собой большевизм, сохраняя ее динамику, его индустриальный порыв, его военно-промышленный и геополитический модернизм, а с другой стороны, возродить традиционные консервативные ценности дореволюционного периода — в первую очередь истинное Православие, истинное Самодержавие и истинную Народность.

Евразийство Петра Савицкого было законченным идеологическим синтезом, всерьез претендовавшим в какой-то момент на место ведущей идеологии России — взамен диктатуре марксизма и реваншистским планам, вынашиваемым белыми реакционерами. О копировании либеральной системы Запада русские люди, чаще всего вообще не помышляли, ведь вся мерзость капитализма была очевидна и наглядна и в России, а отвратительный облик западной цивилизации особенно болезненно прочувствовали на себе несчастные эмигранты, выброшенные из родной страны, очутившиеся в холодном, безразличном, эгоистическом аду "западного изгнания". С этой идеей Третьего Пути для России, Русского Пути, русской цивилизации, континента России как оплота всех антизападных, антисовременных сил и народов прожил Петр Савицкий всю жизнь. И когда парижское крыло евразийцев — философ Лев Карсавин, муж Марины Цветаевой Эфрон, Петр Сувчинский и т. д. от отчаяния (ведь большевики не только не спешили уходить, но укрепляли свою власть и расширяли свои территории) встало на путь прямого коллаборационизма с Советами, Савицкий резко осудил это ликвидаторство, справедливо считая, что даже в самые страшные минуты нельзя приносить в жертву Идеологическую Чистоту мировоззрения эфемерной очевидности фактов.

Савицкий верил — час евразийства пробьет. Марксистская фразеология настолько чужда России, что рано или поздно она прейдет в противоречие с национальными тенденциями, пошатнется, падет. И тогда придет время Евразии, новый Эон, миг пробуждения величайшего народа Истории, пробуждения к святому делу строительства Новой Империи, Евразийской Империи, не красной, ни белой, но абсолютной, синтетической, выше всех противоречий, превосходящей пары противоположностей — расовых, религиозных, географических, культурных… Черная волна из глубин небытия смоет шелуху исторической эфемерности, и придет волшебный миг Восстания, Созидания, Консервативной Революции… Он видел, он предчувствовал, он предвосхищал…

Вот уже Крылья Ангела возмутили воду купели…

Вот уже идет зыбь по телу русской нации… Вот уже рождает этот волшебный народ Новую Правду, Вечную Правду, схватывая волей и болью лучи Нездешнего Града, Светлого Града… Евразия — Новый Иерусалим, Спасение Миру, с Востока, с Востока Свет, с Востока…

Из Новой Преображенной России. России Конца Времен.

Петр Николаевич Савицкий был первым русским геополитиком в полном смысле этого слова. Именно в его трудах слово «геополитика» употребляется на русском языке. «Геополитика» — это слово сегодня употребляют все, но значение его не ясно никому. Надеюсь скоро это положение будет исправлено. В ближайшее время выйдет мой учебник — "ОСНОВЫ ГЕОПОЛИТИКИ". Там все объяснено подробно и обстоятельно. Более 600 страниц. Чтобы не оставалось двусмысленностей и бездарные, бескультурные дикторы и идиоты-журналисты перестали ссылаться на эту важнейшую и совершенно неизвестную у нас дисциплину всуе. Кроме того, в издательстве «Аграф» выходит книга самого Савицкого, где целый раздел посвящен его геополитическим теориям. Так вот — геополитический подход Савицкого заключается в том, что он принимает основное для этой науки противоположения морской торговой цивилизации — Мировой Карфаген (Запад) и сухопутной героической трудовой воинской цивилизации — Мировой Рим (Восток). Геополитики Запада, такие как Макиндер, Мэхэн, мыслят себя и свою стратегию как Стратегию Моря, атлантизм, поэтому Евразия как сухопутная масса и особенно центр Евразии — Россия — предстают в такой концепции главным врагом Запада. Иными словами, океаническая змея — морское чудовище Левиафан — хочет хватить по берегам и удушить мир Суши, Евразию. Об этом геополитики Запада говорят и говорили довольно открыто и прямо. Савицкий, естественно, выступает от лица второго полюса — от лица Евразии, Суши, героической цивилизации созидания, религии, труда, нравственного подвига, от лица России и ее мировой миссии.

Поэтому так важны сегодня его собственно геополитические и географические работы. "География — это судьба". Миссия России и русского народа независимо от преходящих идеологий или мировоззрений всегда сопряжена с пространством. С почвой больше, чем с расой, чем с кровью. С Империей и Огромным континентальным Государством больше, чем с узкоэтническим образованием или Государством-Нацией светского французского образца. Россия — либо Империя, либо ее не существует. Но Империя особая, противоположная колонизаторскому империализму англосаксов, лишь истощающих колонии, ограбляющих и эксплуатирующих "остальной мир", «Человечество». Нет, это Империя Свободы и Духа, Империя дающая, а не отбирающая, интернациональная, открывающая путь в элиту всем народам и сословиям, Империя Света и Добра против американской атлантической Империи Мрака и Зла, эксплуатации, коварства и лжи.

География — это судьба.

Геополитика — вот истинная национальная идеология России. Поскольку для русских понятия геополитики и евразийства совпадают. Как для американцев и западноевропейцев совпадают понятия геополитики и атлантизма. Петр Николаевич Савицкий — первый русский геополитик. Опасный, опасный кое для кого автор.

Поэтому, естественно, замалчиваемый… Ничего, мы прорвем вашу блокаду, марионетки Системы. Слово Свободы достигнет ушей и сердец лучших сынов народа… Дело Савицкого отнюдь не закончено. Не историческая случайность того или иного режима, генсека или президента определяет наш величественный, страстный путь по истории. "География как судьба". Это более глубоко и серьезно. От русской геополитики мы никуда не уйдем, а значит мы снова и снова будем перечитывать тексты Савицкого — "Географический обзор России-Евразии", "Геополитические основы евразийства", «Континент-океан», "Миграция культуры", "Степь и оседлость"…

И сразу станет ясно всем нам, что делать? Кто друг? Кто враг?

Личная судьба Петра Савицкого трагична. Что это за постоянная, неизменная формула, обязательно вторгающаяся в рассказ о любом гении, о любом высоком и чистом человеке, о любой великой личности… Его судьба трагична. Что это, в конце концов, за Вселенная, где самого Сына Божьего, Господа нашего, принесшего Спасение и Свободу всем людям, безжалостно и глумливо распинают псы, его апостолов жестоко казнят и вплоть до сего века, всякий, выступающий за Свет и Истину, подвергается лишь преследованиям, гонениям, мучениям, притеснениям, пыткам…

Что это за Вселенная… Петр Николаевич Савицкий не исключение. С середины тридцатых евразийское направление в эмиграции резко идет на спад. Кое-кто переходит к большевикам. Кое-кто встает на более привычную право-реакционную точку зрения, не выдерживая тяжести постоянного искания, постоянной творческой, парадоксальной работы мысли. В 1938 умирает князь Трубецкой, самый близкий друг и сподвижник Савицкого. Вскоре начинается Вторая мировая война. В этот период Савицкий живет в Праге, преподает в гимназии, пишет новые тексты, которые уже практически невозможно напечатать. Создается впечатление, что тема евразийства закрыта. В 1945 году Савицкий арестован представителями НКВД сразу же после взятия Праги советскими войсками. Осужден на 10 лет лагерей. Возврат на Родину, но в какой ужасной обстановке. Ведь он мечтал, что станет духовным вождем русской нации, поведет ее к победе, могуществу и процветанию, что утвердит над гигантскими просторами континента Великую Весть и глубокую Мысль — Мысль о мировой миссии ЕВРАЗИИ. Теперь он едет вглубь континента, по бескрайним материковым просторам любимой Евразии в арестантском вагоне. Сибирь, надежда Шпенглера и Никиша, встречает его километрами колючей проволоки, пустотой, бесконечными снегами, тяжелой арестантской долей. Десять лет.

В эти десять лет в лагерях он встречает множество русских интеллигентов, всю элиту старой России и кое-кого из ее будущих гениев. Так в лагере Савицкий знакомится с сыном великого русского поэта и великой русской поэтессы — Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Лев Гумилев, наш великий историк, лучший и ни с кем не сравнимый историк, становится учеником Петра Савицкого, знакомится со взглядами евразийцев, становится евразийцем сам. Вот откуда тянутся нити особого знания, особого подхода, который отличает Льва Гумилева и его теории, от белесой и крайне невыразительной банальности позднесоветских историков. Лев Гумилев получил посвящение от самого отца-основателя евразийства, Петра Николаевича Савицкого. Теперь все встает на свои места.

Все десять лет Савицкий отбывает строго по приговору. Бог наказует тех, кого любит, кого очень, очень любит…

Якоже древле…

Лишь в 1956 году он освобожден и даже амнистирован. В скором времени он получает разрешение вернуться в Прагу, где осталась его семья. Но его оставляют в покое ненадолго. Вскоре в 1961 его снова арестовывают на это раз за публикацию в эмигрантском сборнике стихов и записок о лагерной жизни в СССР, которые Савицкий написал под псевдонимом «Востоков». Только вмешательство философа Бертрана Рассела спасает пожилого человека от новых унижений. Петр Николавич Савицкий умер в 1968 году в Праге. Умер как православный христианин, после последнего причастия и похоронен по православному обряду.

Вряд ли это событие было кем-то замечено. Умер носитель дерзкой мечты — мечты о Великой Евразии.

Все случается, все происходит немножко не так, как мы предвидим, и несколько позже, чем мы ожидаем. Все, о чем говорили евразийцы сбылось и осуществилось. Только с опозданием на несколько десятков лет, на несколько потерянных, загипнотизированных тяжелой, давящей массой псевдообъективности поколений. Если бы люди смотрели чуть дальше в будущее и чуть дальше в прошлое, если бы они интересовались географией и этнографией, историей религий и культур, они бы не придавали такого значения сиюминутному и локальному положению дел, не поглощались бы обескравливающей вампирической иллюзий «очевидности». Где сейчас непоколебимые истины советской идеологии или твердая уверенность в своем реакционной белой эмиграции. Все рассеялось как дым.

Также как дым, еще быстрее, еще безвозвратной рассыпятся и фиктивные достоверности сегодняшнего дня, оголтелые цензоры, ополоумевшие чиновники, осатаневшие стяжатели и шепелявые братки, бесстыдные гутаперчивые уродцы шоубизнеса, эксплуатирующего мелкий порок и поверхностную грязь сонных душ… Да, они повсюду и их диктат кажется тотальным, но уже завтра, самое крайне послезавтра от них не останется и следа. Только большое, масштабное, великое живет в рамках веков и континентов, только подвиг и самопреодоление, жертвенное служение идеи имеют шанс попасть в таинственную книгу Бытия — Книгу Жизни. Все случилось так как предвидел Петр Савицкий, как предвидели евразийцы. Действительно, советский строй увеличил мощь и территории России до небывалого уровня. Действительно, за этим подъемом стояла собственно русская, имперская стихия. Но… И здесь евразийцы, увы, оказались правы… Марксистские догматы, атеизм и материализм не позволили воплотить деяния и импульсы народа в адекватные термины, не позволили восстановить связь времен, не смогли совершить необходимый евразийский синтез.

А поэтому Советская Держава рухнула. Пала. Самоликвидировалась. Это произошло несколько позднее, чем думали евразийцы, но все же произошло. Теперь смутное время, у всех головокружение, одичание, растерянность, оглушенность агрессивными химерами Запада, нашего извечного и непримиримого врага, нашего ласкового палача, нашего коварного атлантического душителя. И снова триумф зла, мощь национальных предателей кажутся фатальными, непобедимыми, абсолютными. Но нет, снова — призрак, снова иллюзия. География — это судьба. Жизнь великих народов и континентов измеряется веками.

И сейчас мы не потеряны и не заброшены. У нас есть путеводная нить — нить духовного, государственного, религиозного и идеологического спасения — ЕВРАЗИЙСТВО. Руководство по построению Новой Империи, по осуществлению небывалого, по Творению Невозможного… Книги Савицкого — новый катехизис Русского Возрождения, Евразийского Пробуждения. Мы все органически, природно, духовно и телесно ЕВРАЗИЙЦЫ. Лишь наведенные химеры, поверхностный гипноз, инерция, умственная лень не дают нам осознать этого в полной мере. Но и сейчас полнится наше сердце предчувствиями. Из марка и хаоса настоящего уже едва едва проглядывают лучи нового Дня. И снова слышатся слова Петра Николаевича Савицкого из его прекрасного манифеста "Исход К Востоку": "Не уходит ли к Востоку Богиня Культуры, чья палатка столько веков была раскинута среди долин и холмов европейского Запада?.. Не уходит ли к голодным, холодным и страждущим? Пламенные языки почиют на тревожных духом: то крылья Ангела Господня возмутили воду в купели."

Нет неизбежного. Есть возможное.

И наша с вами задача сделать это возможное действительным. Во имя Великой Евразии.

FINIS MUNDI № 13

ГИ ДЕБОР — КОШМАР "ОБЩЕСТВА ЗРЕЛИЩА"

В веселую эпоху начала 50-х, когда авангардист Мишель Мурр, переодетый доминиканцем, провозглашает во время пасхальной седмицы в Нотр-Дам длинную суперрадикальную ницшеанскую проповедь, когда "ателье экспериментального искусства", выставив работы некоего «Конго» и получив позитивный отзыв авангардных критиков, объявляет, что автором работ была обыкновенная шимпанзе, в нонконформистскую вселенную врывается молодой гений Ги Дебор, радикальный и беспощадный.

Первым скандальным подвигом Дебора был страшный выпад против Чарли Чаплина по случаю его приезда в 1952 в Европу. Ги Дебор с друзьями разбросал листовки против Чарли Чаплина и сорвал ему пресс-конференцию…

Дебор обозвал этого сопливого псевдо-гуманиста "мошенником чувств и шантажистом страданий". Воззвание, обращенное против Чаплина заканчивалось словами: "Go home, Mister Chaplin!"

Уже в этом заметна основная линия будущего ситуациониста Дебора — неприязнь к буржуазным суррогатам масс-культуры, особенно тогда, когда они отмечены лживым прогрессизмом и фарисейским гуманизмом.

"Мы живем в полностью поддельном мире, где все ценности и чувства, переживания и события тотально фальсифицированы.

Здесь несмешные шутки и недобрая доброта.

Здесь отрицание возведено в абсолют, поскольку оно предельно завуалировано и фактически отрицается."

"Иллюзорность, отчуждение, разделенность, изоляция, мягкий концлагерь системы — вот что такое современная буржуазная действительность, самая тоталитарная, самая порочная и самая жестокая из всех когда-либо существовавших систем подавления и насилия."

Ги Дебор родился во французской провинции в 1932 году в семье мелких буржуа.

Так как строгий секрет относительно своей личной жизни и биографии был для Ги Дебора законом, трудно что-то сказать наверняка о его жизненном пути. Известно только, что он прервал учебу в институте без каких-либо серьезных причин и переселился в Париж, где в скором времени стал завсегдатаем самых экстремистских эстетических и политических кругов.

"Я исповедывал экстремизм независимо от какого-то конкретного повода, без всякого ясного проекта и рациональной цели. Мой экстремальный нигилизм ничего не хотел знать или тем более продолжать из того, что раньше было признано смыслом жизни или задачей искусства," — так говорил он о самом себе в редчайших фрагментах биографического характера.

Такой настрой сопровождал Ги Дебора вплоть до конца жизни. Это был один из величайших нонконформистов нашего времени — несгибаемый, радикальный, неподкупный, несоблазняемый, бесстрашный. Такой темперамент и наклонности предопределили и выбор друзей.

Ги Дебор так говорил о них: "Больше половины людей, которых я лично знал, один или несколько раз отбывали тюремное заключение в разных странах. Большинство, естественно, по политическим причинам, но не мало среди них было и тех, кто бросил вызов обществу без всяких ясных политических мотивов, просто следуя естественному желанию преступить буржуазные нормы и законы."

Подстать друзьям были и литературные предпочтения. Больше всего юный Ги Дебор восхищался великим графом Лотреамоном и главным персонажем его невероятно жестокой поэзии — Мальдорором. В том же духе сформировались и привычки юного экстремиста. Более всего его характеризовало стремление к непрерывному пьянству.

"Хотя я очень много читал, но пил я значительно больше. Я написал намного меньше книг, нежели многие литераторы и публицисты, но выпил я намного больше самых усердных пьяниц. При этом меня удивляет то, что множество людей, писавших против меня гневные и обличительные тексты, разоблачая во мне множество несуществующих пороков, ни разу не упомянули о том действительном, а не мнимом, грехе, которым я занимаюсь всю жизнь — то есть никто не укорял меня всерьез за мой беспробудный и бесконечный алкоголизм".

В июле 1957 года в Коза д'Аросса Ги Дебор вместе с несколькими сподвижниками из радикальных политических и артистических кругов основывают уникальное движение — "СИТУАЦИОНИСТСКИЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ". Это особая политико-художественная организации, которая ставила своей целью тотальную борьбу с буржуазной Системой. В каком-то смысле можно назвать движение Ги Дебора анархо-марксистским, но при этом важно, что в нем ясно различимы и мотивы довольно далекие от новых левых — мотивы Третьего Пути, отрицающего как социализм, так и капитализм, как бюрократическую диктатуру Советов, так и мягкий тоталитаризм капиталистического общества потребления.

В первом манифесте Ситуационистского Интернационала, составленного, естественно, Ги Дебором, говорилось:

"В первую очередь, мы считаем, что необходимо радикально изменить весь мир. Мы настаиваем на абсолютном освобождении всего того общества, в котором мы заключены как в темнице. И мы знаем, что такое освобождение возможно только с помощью самых радикальных и жестких действий."

Буржуазная реальность представляется Ги Дебору и ситуационистам триумфом эксплуатации, лжи, порабощения, смерти. За блестящими оболочками общества изобилия, за яркими красками городов и улыбающимися с рекламных щитов розовощекими младенцами и подмигивающими красотками скрыто иное ужасающее лицо.

Это — Великая Чума, ласковый тоталитаризм отчужденных отношений.

Стеклянные полосы витрин непроходимее толщи тюремных стен.

Камень темницы заставляет работать активное воображение — там, по ту сторону, есть воздух свободы и жизни, счастья и воли. Арестант признанный таковым и обществом и самим собой, даже если никогда не выйдет за пределы камеры, знает, твердо знает, что там есть, точно есть, настоящий мир, чистый воздух, телесный и душевный праздник яркого восприятия бытия.

Современный человек внешне свободен, кроме одной детали.

У него украли реальность, поместив ее за стекло.

Его чувства как протезы, его сознание — машинальное повторения непонятых фраз, его ощущения спровоцированная массмедиа симуляция.

Вечный холод стекла отделяет его от товара, от того, что творится по ту сторону телеэкрана, от властей и других людей. От пейзажей, ландшафтов, событий…

Что-то не-то… Во всем что-то не-то…

Буржуазия и принципы ее экономической доминации украли и извратили основу реальности — к такому выводу приходит Ги Дебор, и зная его темперамент, можно быть уверены, что дела его в скором времени не разойдутся с убеждениями.

В 1967 году выходит главный труд Ги Дебора, своего рода «библия» современного нонконформиста, экстремиста, революционера. Эта книга принесла ему международную известность, его имя стало синонимом той концепции, которая излагается в этом произведении.

"Общество Зрелища", "Общество Спектакля", "La Societe du Spectacle"…

Это не просто констатация, это глубинное открытие, прозрение, пророческое постижение самой сути той ситуации, в которой довелось жить нашим современникам — "последним людям", о которых с таким презрением и брезгливостью говорил Заратустра Фридриха Ницше.

Ги Дебор. "Общество Зрелищ".

Что такое в его понимании зрелище:

"Точно также, как отдых не есть работа, точно так же зрелище не есть жизнь."

Зрелище, общество Зрелища есть "конкретное отрицание жизни".

Зрелище разделяет то, что некогда было соединено в человеческом опыте, что составляло сущность этого опыта — спонтанное, прямое, цельное и объемлющее схватывание реальности, ее неповторимый, прямой и нерасчленимый вкус бытия, ощущение истории, момент аутентичного переживания, размышления, восприятия.

Трудно объяснить людям, воспитанным в Обществе Зрелища, сформированным Обществом Зрелища, подчиненным и рабски преданным Обществу Зрелища, запуганным и подкупленным Обществом Зрелища, трудно объяснить таким людям, что есть, было, может быть и будет еще нечто, кроме привычной для них отчужденной имитации, вездесущего Зрелища, вытеснившего собой Жизнь.

Ведь Общество Зрелища хочет быть тотальным, хочет представиться себя вечным, хочет придать каждому из своих эфемерных, бессмысленных, быстротекущих моментов видимость бесконечной серьезности, весомости, единственности…

Ги Дебор в своей главнейшей книге "Общество Зрелища" продолжает линию радикальных революционеров, разоблачавших фиктивность и бытийное убожество буржуазного мира.

Эрих Фромм определил сущность буржуазного порядка вещей как переход Бытия в Обладание.

У Шекспира в «Гмалете» постановка вопроса была метафизической, онтологической.

"Быть или Не Быть"…

Это вопрос чистой экзистенции, человеческого духа, поставленного непосредственно перед бездной своей неочевидной, сокрытой, испытующей Причины. Но так могут рассуждать только принцы, аристократы, избранные, индивидуально ответственные за Историю перед лицом Бытия.

Далее следует Маркс с его разоблачением сущности капиталистической эксплуатации и формулировка Эриха Фромма — "Быть или Иметь". О возможности "Не быть" уже не упоминается, так как нисхождение проблемы в материальную конкретность заставляет ставить вопрос было грубо. Быть — значит двигаться изнутри вовне, давать, дарить, расточать, как солнце, как мужчина, как звезда, как божество. Вернер Зомбарт называл это "путем героя".

Иметь — значит двигаться извне вовнутрь, заимствовать, копить, присваивать, приватизировать, тащить, расхищать, красть. Тот же Зомбарт называет это "путем торгашей".

Когда человек или социальная система выбирает тезис «ИМЕТЬ» происходит отчуждение от жизни, подмена, узурпация, фрагментация реальности. Но это не последний этап.

Ги Дебор утверждает, что за фазой обычного капитализма, то есть за фазой «Иметь» приходит фаза особо мерзкого капитализма, в котором отчуждение и подмена достигают своего пика. Это и есть Общество Зрелища.

В нем даже исчезает Обладание, даже шкурное Иметь.

Вместо этого наступает царство чистой видимости.

"Теперь уже речь идет не о накоплении, но о пассивном созерцании уже Накопленного, но не вами, а кем-то еще, иллюзорным субъектом, с которым каждый стремится отождествиться, но тот все время ускользает, ведь он есть чистая иллюзия, химерическая масса абсолютного капитала.

Сфера обладания расширяется в той мере, в какой само это обладание становится все более и более фиктивным. Теперь уже человек не имеет, но ему кажется, что он имеет."

На самом деле, он просто смотрит бесконечную пьесу об Обладании и Богатстве, он потребляет не вещи, но их зрелищные муляжи, имиджи, образы, голографические, рекламные химеры…

"Свободное время, которое современный человек урывает из трудовой деятельности, он в огромной степени отдает пассивному созерцанию телевидения.

Он не живет и не отдыхает, но смотрит, как живут и отдыхают другие в телевизоре, но и те на самом деле, не живут и не отдыхают, они симулируют и трудятся в осуществлении Великого Зрелища, тотальной Иллюзии, в которой воплощается суверенный Капитал в момент своего высшего расцвета.

Общество Зрелища."

Если раньше Система бросала непокорных в лагеря и их сторожили тысячи вооруженных охранников, сегодня она приковывает их невидимой цепью к зловещему экрану. Здесь все позволено, но ничто не возможно.

И чем больше люди смотрят в чарующую электрическую поверхность, тем меньше они видят. Чем больше слушают, тем меньше понимают.

Общество Зрелищ не только капитализм в его классической форме.

Пусть не строят иллюзий апологеты Советской системы.

Ги Дебор не щадит и ее.

Он уверен, что и это тоже лишь Зрелище, что прекрасная коммунистическая идея, счастье истинной Революции и подлинного уничтожения буржуазного строя, были лишь спародированы и искажены в советском опыте, причем почти сразу после Октября.

Там, где есть бюрократия, как носительница власти, там есть отчуждение, там есть капитал, там есть Зрелище.

Ги Дебор, говоря об СССР сознательно избегает употреблять термин социализм.

С его точки зрения, это скорее госкапитализм, в котором чиновничество и бюрократия выполняют роль эксплуататорского класса, тиранически насилующего тружеников и пролетариат.

Такой строй — строй "централизованного Зрелища".

В нем ложь и отчуждение гротескны, абсурд и фальсификация очевидны, спектакль неуклюж, коряв и недоделан. У актеров постоянно спадают маски, и даже суфлер теряет листки со словами ролей. Конформизм интеллектуалов чрезмерен и подчеркнуто экстравагантно раболепен, а поэтому неубедителен, как бы вскрывая нелепость всего предприятия. Централизованное Зрелище агрессивно, тоталитарно, уродливо и поэтому не так эффективно.

Поразительно, что уже в 1967 году Ги Дебор фактически предсказывает крах Советизма и причины этого краха. Слишком глупая ложь эксплуататоров и слишком акцентированная покладистость эксплуатируемых свидетельствуют о грубости, а значит неустойчивости всей Системы. Общество "централизованного Зрелища" оставляет незадействованным слишком большой сектор периферии. а поэтому оно обречено на исчезновение или перерождение в более совершенную по степени эксплуатации и обмана форму — в капиталистический порядок.

Капитализм это Общество распыленного Зрелища. Распыленного, а не централизованного, как в случае советского чиновничьего госкапитализма. Распыленность вуалирует реальную централистскую тираническую власть Капитала, порождает видимость спонтанности и плюрализма, соблазняет больше, чем запугивает, гипнотизирует, больше, чем наказывает. Распыленный Спектакль.

Это высшее и самое совершенное детище Капитала.

Вершина его могущества.

Если раньше Капитал стремился к накоплению реальных товаров и реальных денег, то теперь он достиг этого, и накапливает Репрезентации, имиджи, образы, эфемерные фрагменты спровоцированной реальности, которые становятся все более реальными по мере того, как сами люди становятся все более фиктивными.

"Над сонной империей тотальной пассивности зрителей царственно висит незаходящее зловещее солнце Зрелища."

Советский марксизм был марксизмом потешным, пародийным, анекдотичным.

Его преподавателей, которые сейчас попрятались по щелям или быстро сменили имидж, можно было бы назвать идиотами и подонками. Но они были не просто унтерменшевскими стукачами. Они предали и извратили очень ценные интуиции, превратили в скучнейший и пошлейший фарс острые догадки и проницательные предвидения. Сейчас, когда мерзавцы спешно побросали томики Маркса и затарились более подходящим Адамом Смитом, самое время обратиться к этому автору, без комплексов и боязни быть неправильно понятыми.

Надо всегда делать прямо противоположное, чем это говорливое, но бессмысленное, агрессивно эфемерное большинство. Так делал Ги Дебор, так будем действовать и мы. А с клятвопреступниками даже чужих и совсем не наших воззрений, мы будем разбираться по всей строгости.

Итак, Карл Маркс, учитель Ги Дебора.

У него есть фрагменты, опубликованные впервые только в 1841 году и начавшие распространяться еще позже — с 1953 года. В мертвой оледенелой, отчужденной глыбе советского марксизма эти идеи вообще никак не учитывались и не обсуждались. Мы имеем в виду "Экономико-филоософские рукописи", Grundrisse, фрагменты «Капитала» и т. д. Так, ни слова в советской политиэкономии не было сказано о т. н. циклах Капитала, с гениальной точностью предугаданных Марксом.

В эпоху индустриализации и после буржуазных революций Капитал обладает Формальной Доминацией над Трудом. Т. е. он контролирует Труд, эксплуатирует пролетариат, правит над ним, воюет с ним. Да, он все время побеждает, но все же речь идет о противостоянии двух противников, одного более сильного — Капитал, другого более слабого — Труд. Сам Маркс считал, что Труд в какой-то момент может сравняться по силе с Капиталом и через Революцию победить его.

Но…

Но может и не сравняться.

И не победить.

И проиграть

В таком случае начнется новый цикл — цикл Реальной Доминации Капитала.

Это уже не борьба, но абсолютное господство Капитала, как единственного субъекта экономической истории. Труд более не самостоятельная величина, но лишь функция от Капитала. Рабочий, пролетарий, труженик более не один из двух противоборствующих начал, но просто фикция, учреждаемая Капиталом по его воле и его прихоти. В принципе, Капитал теперь может производить себя сам.

Эта жуткая апокалиптическая картина мрачного пророчества из малоизвестных произведений Маркса полностью согласуется с концепцией "Общества Зрелища" — осевой концепцией Ги Дебора. Реальная Доминация Капитала проявляется в производстве Зрелища, Спектакля, который отныне становится единственным содержанием реальности. Зрелище, как высшая стадия Капитала, эксплуатирует не только труд рабочего, но и его досуг через контроль над потреблением, через рекламу, через искусственное создание все новых и новых потребностей. Если раньше рабочий подвергался эксплуатации строго в течении трудового дня, создавая прибавочную стоимость, теперь он во власти Капитала круглые сутки. И досуг, и отпуск, и развлечения и даже сны — все подконтрольно Великому Спектаклю, потому что он не просто момент современной действительности, один из аспектов, но сущность современного мира, секрет его устройства, последнее основание его механизма.

Ги Дебор разоблачил Общество Зрелища, он нашел верные проникновенные слова и формулировки для вскрытия сути того кошмара. который называют современной Системой.

Что дальше?

Каковы выводы?

Тотальный пессимизм?

Пораженческая имитация жизни?

Ги Дебор и Ситуационистский Интернационал не просто заклеймили Общество Спектакля. Они создали альтернативный мир, непересекающийся с мажоритарной реальностью тотального капиталистического обмана. Как дифференциированные люди ситуационисты — последователи Ги Дебора и его друзья по Отрицанию — двигались сквозь химерический пейзажи современности, старясь превратить каждое происшествие в спонтанный ситуационный акт, в непредсказуемое творческое реальное столкновение с миром за пределом "распыленного Зрелища". Они создали творческое направление, школу жизни, политико-эстетический стиль, которым были отмечены целые поколения бунтарей Европы. Но звездный час Ги Дебора пришел в мае 1968 года.

1968 год. Франция. Париж. На улицах в центре и особенно вокруг Сорбонны, такие долгожданные, такие прекрасные, такие манящие и головокружительные баррикады.

Непокорность.

Вызов, брошенный грязным полицейским свиньям, этим марионеткам Капитала, привыкшим к безнаказанности и насилию.

Весна и любовь.

Восстание и готовность к войне и смерти.

Наконец-то, наконец-то…

Ситуация, лучшая из возможных.

Когда, задыхаясь от восторга и ненависти, ты можешь крикнуть кастрирующей псевдо-отеческой мумии Системы:

"Moi je m'en fous!"

"Allez-y vous, salauds!"

"Faites l'amour et la guerre!"

"Soyons realistes — demandons l'imposssible"…

"Imagination au Pouvoir!"

Во главе студенческого восстания, Парижской весны, во главе юности и бунта против всесильной власти Общества Сна, Общества Зрелища, естественно, Ги Дебор и весь Ситуационистский Интернационал.

Дебор организует комитет Восстания в Сорбонне, который радикально возражает против всех компромиссов, предлагаемых парламентскими леваками, профсоюзами, догматическими ханжами от ленинизма или маоизма. Только Революция, только бунт, только тотальное неповиновение.

Не из страсти к беспорядкам.

Не из нигилизма.

Не из бравады.

Ведь скоро придется расплачиваться за все и весьма, весьма серьезно…

Нет, слишком глубоко заглянул Ги Дебор в бездну современного мира.

Слишком хорошо понял он силу кошмарных чар зловещего Зрелища.

Слишком ясно осознал, с чем имеет дело.

Восстание — это не игра.

Радикализм и экстремизм не просто поза или фраза.

Это настоящий трагический, пророческий реализм, ужасное понимание того, какова подлинная природа той отвратительной власти, которая носит лицемерное название "демократии".

Война с ней, война до смерти, до последней капли крови — подвиг не просто политический, но настоящий религиозный императив, более чем религиозный, метафизический. На карту поставлена сама реальность, пробуждение, высшее достоинство человека, как Деятеля, как активного и благородного субъекта, способного подняться на один уровень с Историей, пробиться к ней, причаститься к ней, утвердить себя в бытии суверенным жестом Героя…

Ситуационисты — это миф революции 68 года. Это элита Восстания. Это символ предельного радикализма, несгибаемости, безупречного личного мужества. Они впереди на всех баррикадах. Они яростнее всех выступают против всяких переговоров и компромиссов. Они бросают бутылки с зажигательной смесью, булыжники и арматуру в шеренги полицейских. Именно ситуационисты призывают восставшую молодежь к оружию и реальному террору. Террор оправдан, поскольку он осуществляется против террористической Системы.

Кстати, безупречная логика. Она может быть оспорена только теми, кто признает сущностную правоту Системы, либо из симпатии (значит мы имеем дело с полицаем), либо из запуганности и надломленности (значит мы имеем дело с рабом).

"Империя тотального Сна", "Доминация распыленного Зрелища" как конкретное отрицание жизни. Советские шестерящие идиоты из идеологических отделов посмеивались над французскими «леваками», брюзжали что-то о "мелкобуржуазном дух", о "левом уклоне", о безответственности и метаморфозах нигилизма. Эта грязная мордатая сволочь также сонно и брюзгливо прозевала и предала великую страну, зевая наблюдала, как агрессивные стервятники распыленного Капитала развевают в прах остатки социальных институтов, построенных и отлаженных ценой неверного, искаженного, но все же отважного и героического эксперимента. Предавая и в теории и и на практике ситуационизм и пестуя своих недееспособных марионеток, которые подло ответят в скорости Москве еврокоммунизмом и легко переменяют хозяев на заатлантических боссов, вожди СССР только подтвердили страшную догадку Ги Дебора о сущностном единстве Общества Зрелищ как в его тоталитарно-советской форме, как Зрелища централизованного, так и в форме сугубо капиталистического распыленного Зрелища.

Но в момент Восстания все это было неважно.

Важно было бросить Системе вызов, сделать в этой впервые настоящей, впервые достойно масштабной ситуации мощный, хлесткий, яркий, полноценный жест…

И летели камни и зажигалки в дрогнувшие ряды марионеток Системы!

Восстание 1968 года, как известно, окончилось поражением. Студентов разогнали. Умеренные и осторожные по крови и боли героев вползли во власть, тут же продав и предав все предшествующие идеалы.

Все повторяется, как в кошмарном сне.

Героический жест, всплеск неотчужденной, глубинной, онтологической воли, поражение, отчуждение, превращение в пародию, в карикатуру, в нечто прямо противоположное.

Восстание молодежи так потрясло Западное общество и особенно Францию, что в скором времени победили социалисты, и в конечном итоге, именно 68 году Миттеран обязан своим неоднократным президентством.

Общества Зрелища превратило восстание против Зрелища в очередное Зрелище.

Ги Дебора, естественно, обвиняли во всех тяжких грехах, но прямым преследованиям не подвергали. Распыленное Зрелище действует хитрее и осторожнее тупого подавления открыто тоталитарных обществ. Ситуационистский Интернационал и сам по себе стал постепенно разлагаться, а в 1972 годы самораспустился. Ги Дебор продолжал ту же дифференциированную жизнь, что и раньше.

Он снял несколько авангардных фильмов, используя новаторские методы, разоблачающие Зрелище и его суть. Так в некоторых моментах экран оставался на долгое время темным, чтобы зрители отвлеклись от пассивного наблюдения за тем, что им навязывают и обратились бы пусть мысленно к тому, что не является Зрелищем, Спектаклем, то есть к Жизни.

Или к Смерти…

Это не просто парадокс или противоположность: Ги Дебор считает, что без представления о Смерти, без мысли о Смерти, без ощущения Смерти невозможно схватить вкус реального бытия.

"В Обществе Зрелища смерть обнаруживает себя только тогда, когда дело заходит о страховке. Особенно эта циничная процедура развита в США. В этом проявляется гиперкапиталистическое стремление американцев извлечь прибавочную стоимость даже из факта умирания. Это "American way of Death"… "Американский образ смерти"…

Во всех остальных случаях Общество Зрелища тщательно скрывает смерть, удаляет ее из социального пространства.

Но это социальное отсутствие смерти выдает социальное отсутствие жизни".

Спектакль заменяет репрезентациями всю реальность. Вся реальность становится всем Зрелищем. А ее аспекты, ее части становятся отдельными видами Зрелища. Реальное время становится рекламным временем, тем промежутком длительности, на протяжении которого Общество Зрелища или его компонент, это может быть ваша собственная жена или ваш собственный друг — стремятся презентовать вам свой товар в максимально привлекательном виде. Товаром в таком обществе становится все — эротика, общение, высказывание, чтение, речь, жест, пейзаж… Все ориентировано на производство Иллюзии и соучастие в иллюзии.

Начало этого процесса очевидно из классического марксизма — творения отчуждается от творца и становится товаром.

Следующий шаг — результат Труда (прибавочная стоимость) отчуждается от Труда и становится Капиталом.

Последний шаг — реальность в том числе человеческая реальность отчуждается от себя самой и становится муляжом, имитацией, Зрелищем.

Всякое современное время — время Спектакля.

Тоже верно и для пространства. Реальное пространство через развитие транспорта, урбанистический рост городов, коммуникации становится пространством фиктивным, так как равно удаленность близких и дальних, известных и экзотических мест уравнивает их между собой, снимает их особенность.

Подменено время, подделано пространство, спародировано мышление, инсценирован выбор, даже Революция и та, и та превращается в пародию в кривых устах марионеток Системы Спектакля, загримированных по случаю в нонконформистов…

В 1987 году Ги Дебор после многолетнего молчания публикует последнюю книгу — "Комментарии к Обществу Зрелища". В ней нет ничего особенно нового. Лишь несколько нюансов, уточняющих чудовищную глубину и вместе с тем чудовищную иллюзорность доминации Общества Зрелища. Важнее всего в «Комментариях» новая концепция — концепция "Интегрированного Зрелища".

Напомним, Централизованное Зрелище, централизованный Спектакль — это псевдосоциалистические тоталитарные системы, в которых доминирующим классом является бюрократия. Это разновидность государственного капитализма. Распыленное Зрелище, Диффузный Спектакль — это буржуазно-демократический строй, более эффективный с точки зрения эксплуатации и порабощения Жизни отчуждением и Капиталом.

Ги Дебор не дожидаясь ни 1989-го, ни 1991-го, уже в 1987-ом году провозглашает как данность — (изумительна эта черта у провидцев — они часто говорят о будущем, как об уже наступившем, а читатели не обращают внимания на даты) — провозглашает как данность, что Централизированное Зрелище уступает Распыленному Зрелищу по всем параметрам и должно вот-вот исчезнуть из истории.

Но он предвидит и появление новой формации.

Общество Интегрированного Зрелища.

Вот это и есть пик инфернального пути по спиральной дороге усугубляющейся Лжи.

Общество Интегрированного Зрелища.

Это — результат своеобразной конвергенции двух версий Отчуждения. Нечто третье, берущее от обоих форм самые ядовитые стороны. Общество Интегрированного Спектакля, Зрелища основано на победе либеральной модели, так как она эффективнее в деле мягкого порабощения и усыпления Человека. Но и от Централизированного Спектакля заимствуется кое-что. Власть Капитала за ширмой телеэкранов и витрин становится все более централизованной и тоталитарной. Демократия даже на словах отходит в сторону, уступая место тоталитарному Либерализму, Мировому Рынку. История кончается. Ги Дебор говорил, предвосхищая Фукуяму, — "конец истории приятный отдых для существующей власти Капитала."

Вот этой-то модели и предались все ренегаты, фарисеи и конформисты настоящего этапа истории. От бывших советских секретарей обкомов и преподавателей марксизма-ленинизма до псевдо-революционных подонков таких как Бернар-Анри Леви, Андрэ Глюксман и прочей сволочи, поспешивших очиститься от всех пятен даже смутно напоминающих «ситуационизм» и смиренно поступить в лакеи либеральной Системы, чтобы говорить банальности и снимать бездарные репортажи для Общества Зрелища…

Общество Интегрированного Зрелища.

Самое страшное.

То, в котором живем мы с вами.

Нет, это не называется жизнью.

Это не называется жизнью пока зловеще светится экран в вашей комнате, пока кривляется в нем колченогий идиот в трико, и неестественная восковая тинэйджерша рекламирует прокладочные крылышки…

Это не называется жизнью, пока в вашей голове то, что там сейчас есть, а ваши губы двигаются и также безвольно и расслаблено…

Вы — лунные швейцары у дверей пустого Ресторана, в котором празднует свой триумф невидимая темная пятнистая масса Капитала.

Ги Дебор пустил себе пулю в сердце в 1994 году.

Он всегда хотел умереть насильственной смертью, как многие из тех, кого он любил и с кем дружил.

Но его не убили, подобно его другу и издателю Жерару Любовичи, застреленному при странных обстоятельствах у порога своего дома в 1984 году.

Пришлось сделать все самому.

Действительно, не жить же в этом безумии, как пенсионер или пациент санатория.

Франция уже давно представляет собой настолько омерзительное место, что удивительно как там еще выдерживают несколько последних приличных людей.

А впрочем, Жиль Делез бросился в окно, Феликс Гваттари умер сам… Вместе с Ги Дебором спустя несколько дней покончили с собой двое его друзей, старых ситуационистов.

Это напоминает случай с группой французских сюрреалистов — Жак Вашес, Жак Риго, Жюльен Торма и Артюр Краван (кстати Артюр Краван был любимым автором Ги Дебора) в ответ на упреки обывателей, в том, что они занимаются лишь легковесной чепухой и болтовней, игнорируя серьезные жизненные вещи, взяли и покончили с собой на глазах у зрителей, чтобы доказать всю остроту проблематики, поставленной искусством.

Ги Дебора нет.

Есть Общество Интегрированного Зрелища.

Есть мерцающие рекламы и призывные витрины.

Есть много банков и много бирж.

Есть Единый Мир, маленькая планета, уловленная сетями Капитала, достигшего реальной доминации.

А Ги Дебора нет.

Стоп.

Ведь так легко здесь, переставив некоторые слова и заменив некоторые формулировки, перейти к сфере Религии и назвать вещи своими именами.

Для нас русских это будет возможно ясней, ближе и понятней.

Напрягитесь, вспомните, кто творец иллюзий?

Кто князь мира сего?

Кто властвует над человечеством в последние времена и заставляет склониться перед ним?

И как называется тот, кто отдает всю свою жизнь, всю свою волю, всю свою силу, всю свою душу для борьбы с этим пугающим, зловещим существом, концентрирующем в себе как в призме все негативные моменты Мировой Истории?

Ну, ну, вспомнили?

Поняли?

Нет?

FINIS MUNDI № 14

ГРАФ ЛОТРЕАМОН — КРЫЛАТЫЕ СПРУТЫ СОЗНАНИЯ

"Глупый представитель человеческого рода, человек-идиот, ты раскаешься в своем поведении, раскаешься, это говорю тебя я, граф Лотреамон, раскаешься…"

— И раскается…

"В течение всей моей жизни я наблюдал этих людей, всех без исключения узкоплечих, совершающих бесконечные и глупейшие поступки, растлевающих своих ближних, извращающих свои души всеми возможными способами. И они еще называли побудительными причинами таких действий — славу! Наблюдая за этим зрелищем я хотел смеяться как и все остальные, но… не мог, эта странная имитация оказалась мне недоступной… Тогда я взял бритвенное лезвие, острое, очень строе, и взрезал себе кожу вместе с мясом в том месте, где начинается раздвоение губ. На какое-то мгновение мне показалось, что я добился искомого результата. И принялся рассматривать в зеркале этот изувеченный по собственной воле рот. Но это была ошибка! Потоки льющейся крови, хлещущей из ран не позволяли мне рассмотреть, похожа ли моя улыбка на улыбки остальных смертных. Но более пристальное изучение изображения в зеркале скоро привело меня к убеждению, что все же моя улыбка была абсолютна не похожа на привычную человеческую гримасу. Иными словами я так и не засмеялся…"

Эти слова вы безусловно узнали. Конечно, Лотреамон, кто же еще… Сейчас странное время, кто бы мог подумать, что графа Лотреамона издадут (хотя и в очень плохом переводе) значительным тиражом у нас, в этой стране…

— Странный тревожный дух этого величайшего из современных поэтов, самого современного из современных поэтов, настолько не вяжется с традиционной сусальной ложью нашей культуры, что нам казалось, нет более антисоветского и радикально нонконформного чтения, более неприемлемого автора, более неусвояемого дискурса.

Лимонов рассказывал, как Вы, Евгений Всеволодович читали ему Ваши переводы Шестой Песни Мальдорора еще до его эмиграции в московском подполье, и как он понял все значение Лотреамона только много позже, во Франции спустя 20 лет, когда, кстати, петицию о предоставлении Лимонову французского гражданства подписал знаменитый сюрреалист Филип Супо, лучший иллюстратор Лотреамона и один из тех, кто открыл для человечества этого гения… Сейчас поразительное время, когда становятся известными ранее тщательно цензурируемые вещи, но вместе с тем как бы исчез читатель, от которого имело бы смысл скрывать их и далее… Граф Лотреамон опубликован, каждый может войти в кристаллически-жестокую вселенную этого ослепительного гения, но…

Этот «каждый» оказался фикцией, то как раз тем «идиотом», борьбу с которым — и с чьим создателем Граф Лотреамон сделал целью своей странно короткой, абсолютно энигматической, но бесконечно осмысленной жизни.

Изидор Дюкасс 4 апреля 1846 года родился в Монтевидео в семье французского посланника. Уже одна эта подробность — Монтевидео — делает его уникальным. Много ли знаменитых людей мировой культуры родились в Монтевидео? Конечно, не много. Вообще, никто кроме Изидора Дюкасса там не родился. И сам он прекрасно отдавал себе в этом отчет. Отныне когда в культурологии упоминается "дитя Монтевидео" ясно, что речь идет именно о нем, о самом ужасном авторе современной поэзии, о графе Лотреамоне, настоящим именем которого было "Изидор Дюкасс". Настоящее имя….

— Стоп. Так выражаться неосторожно. Имея дело с тем, с кем мы его имеем, надо тщательно подбирать слова. Что такое "настоящее имя"? То, которое записано в метрике? Это слишком поверхностный взгляд. Тема «имени» является центральным моментом духовной магической реализации индивидуума. Не случайно во всех посвятительных обществах при вступлении существует обряд смены старого имени на новое. Так дело обстояло в рыцарских орденах, в эзотерических братствах, так дело обстоит и в церковной иерархии, а также в монашестве. Так что Изидор Дюкасс — имя «метрическое», формальное… Гораздо ближе к сущности уникального существа, о котором мы говорим, будет имя "граф Лотреамон". Это и есть его настоящее имя… А то, что было записано в документах Изидор Дюкасс — всего лишь псевдоним…

— Пусть так. Но если продолжать эту логику, можно сказать, что и Лотреамон — это не последнее определение… Еще более тайным, еще более магическим и тревожно-оперативным догматическим именем является имя…

— МАЛЬДОРОР!

"Зло Зари". "Зло Золотой Зари"? Золотой Зари во внешнем пространстве, in the outer…

"Мальдорор поет только для самого себя, не для других. Он не поверяет свое вдохновение весами человеческих мнений. Он приходит свободным как буря. Он замкнулся однажды в необозримые просторы своей воли. И он не боится никого кроме самого себя. В своих сверхъестественных битвах он снова и снова атакует человека и его создателя, всегда выходя победителем, так рыба-меч вонзает свой отросток в китовый живот."

Изидор Дюкасс, граф Лотреамон написал в соей жизни очень мало произведений — 6 песен Мальдорора и афоризмы, объединенные в сборник «Поэзия». Эти тексты были напечатаны мизерным тиражом и остались совершенно незамеченными. Но он создал целую Вселенную, краткую, но бесконечно экспрессивную. Он выразил великое послание, разгадка смысла которого преследовала лучшие умы двадцатого века, и надо сказать, что, наверное, мы так и не приблизились к пониманию того, кем он был и что он сказал. Ясно лишь, что он вынес какой-то чудовищный приговор, что сообщил о немыслимой по жестокости и адской напряженности драме, пронизывающей всю Вселенную, от которой не спасает ни смерть, ни тем более жизнь, ни совершенствование в мудрости, ни опасные дороги безумия… Тот, ужас, который принес Лотреамон находится в такой головокружительной и вместе с тем такой плотски ощутимой, интимно близкой нам сфере, что многие другие суровые и действительно ужасные вещи кажутся плоскими и мало интересными. Если поддаться на бритвенный, холодно кровавый, математически ясный, метафорический, текстуальный террор Лотреамона, почти все остальное станет вполне приемлемым. Никогда еще ужас, жестокость и красота не были такими холодными, такими леденяще прозрачными, такими неизбывно острыми…

"Есть в жизни моменты, когда человек, чьи кудри полны вшей, пристально пригвождает свой дикий взгляд к зеленым мембранам пространства. И тогда ему чудится, что он слышит рядом с собой ироничные слова фантома. Его трясет, он охватывает руками голову — ведь этого голос его собственной совести. И тогда с головокружением душевнобольного он бросается прочь из дома, и не разбирая направления разрывает горькие гребни свежих пашен. Иногда мучительными ночами, когда легионы крылатых спрутов, похожих издалека на ворон, кружат над облаками, направляя свой прямолинейный полет к городам людей, исполняя миссию предупредить их о необходимости резко поменять стиль поведения, мрачноглазый булыжник в видит в свете молний двух существ — одного за другим. И роняя беглую слезу сострадания, соскальзывающую с минеральных век он восклицает: "Видимо он заслужил этого, это лишь акт возмездия". Сказав это, он снова вернется к стоической невозмутимости и будет наблюдать с нервной дрожью за охотой на человека, за гигантскими срамными губами мрака, откуда безостановочно выпрыскиваются бесчисленные сперматозоиды мглы, вовлекающиеся в полет по зловещему эфиру и прячущие под перепончатым размахом своих гигантских крыльев всю природу, за одинокими легионами крылатых спрутов, которые немеют перед картиной этих глухих и невыразимых вспышек тьмы. Но все это время продолжаются скачки двух неутомимых бегунов, и фантом выбрасывает изо рта струи пламени на раскаленную спину человеческой антилопы. Но если на пути фантома совести, исполняющего свой долг, встретится жалость, и преградит охотнику путь, он с неохотой сдается ее увещеваниям, отступает и дает человеку уйти от преследования. Фантом щелкает языком, говоря себе этим жестом, что преследование окончено и что теперь пора возвращаться в свое логово до следующих приказаний. Его обреченный рев доходит до самых отдаленных уголков пространства, и когда его отвратительный вопль достигает человеческого сердца, человек предпочитает… Как говорится, лучше умереть с матерью, чем терпеть угрызенья совести с сыном. Он прячет голову по плечи в земные валы песка, но совесть развеивает эту наивную хитрость. Все что он нарыл, испаряется как капля эфира, свет появляется в кортеже лучей, как стайка птиц, падающая на заросли дикой лаванды. И снова человек наедине с самим собой с открытыми сметенными глазами. Я видел, как он шел к морю, как он забирался на отвесный и омываемый морской пеной утес и как стрелой он бросился с него вниз. Но, о чудо — его труп появился снова на поверхности океана на следующий день и волны выбросили этот осколок плоти на берег. Человек внезапно отделился от выемке в песке, которое оставило его тело, выжал воду из своих промокших волос и снова продолжил шествие по своему жизненному пути с усталым и мрачным челом. Совесть жестоко судит наши мысли и наши самые потаенные деяния, и она не ошибается. Хотя часто ей и не удается предотвратить зло, совесть не устает обвинять человека как если бы он был лисицей, особенно она любит это делать в темноте…."

Эта история, рассказанная в предпоследней части Второй песни Мальдорора заканчивается плохо. Больше всех страдает, естественно, совесть. Те, кто знают Лотреамона, не удивятся. Все кончается тем, что Мальдорору надоедают муки совести, которую подсылает к нему его извечный антипод — демиург-Креатор — и он одной рукой расплющивает ее тельце в порошок, а другой — отрывает голову. С этой головой он и бродит посреди бездн, прыгает в пропасти, путешествует по многочисленным мирам, объединенных общей осью — осью бесконечного зла и неизбывного безумия. Как трофей Паллады, как голова Медузы, обглоданный череп совести служит Мальдорору, чья кожа на груди неподвижна как могильная плита, для борьбы с его антиподом — его силу и непобедимость он сознает, но и отступать не собирается. La lotta continua. Борьба продолжается.

Первое полное издание "Песен Мальдорора" появилось в 1924 году спустя 50 лет после его смерти. Оно вызвало общую эйфорию у сюрреалистов и первая книга Эдгара Кине "Лотреамон и Бог" вполне отвечала такому порыву: Творец, под сильным влиянием фрейдизма трактовался как "отец первобытного племени", жестокий и кровожадный, а потому столь яркое свидетельство богоборчества вызвало столь некритический восторг. Гастон Башляр в своей книге «Лотреамон» уже более сдержан и берет "Песни Мальдорора" скорее в качестве иллюстрации к своей доктрине четырех элементов космогонии. Морис Бланшо рассматривает Лотреамона в экзистенциалистской перспективе. Любопытная вещь: любая литературоведческая или философская школа всегда выбирала "Песни Мальдорора" полигоном своих интеллектуальных маневров. В конце концов, французские структуралисты на основе текстологического анализа пришли к выводу, что произведения Лотреамона не более чем пародия на романтиков — Шатобриана, Байрона, Гюго, Ламартина и т. д. Ничего другого и нельзя было ожидать в этот обескровленный садо-мазохистический век. Люди нашей эпохи не активны, но реактивны: они жаждут, чтобы их оскорбляли и били — только таким образом скапливаются силы для ответного удара, только тогда возникает «оправдание» для действия. Поэтому спонтанный, резкий, жестокий Лотреамон стал идеальным объектом для реакций и комментариев.

— Но вряд ли его миссия сводится к тому, чтобы дразнить и стращать двуногих космической полночи, пугать их кошмарами и извращениями, поражать их скудное воображение нескончаемой феерией противоестественно жестоких преступлений и патологически безумных метафор.

— Да, на самом деле он и не ставит таких целей (если он вообще ставит какие-то цели). Просто для Лотреамона нет запретных тем, а потому рассказы о странных перверсиях и диких агрессиях, изложенные в его этически возвышенной манере, воспринимаются как назидание и напоминание — в жизни нет таких категорий как «больное» и «здоровое», «молодое» и «старое», мир открыт нормальным, спокойным глазам.

— И эти нормальные спокойные глаза созерцают такое…

"Я сделаю следующее: сконструирую и реализую котлован в сорок квадратных лье и соответственной глубины. Там будет жить колония вшей, да, омерзительно девственных вшей. Они будут свиваться, извиваться серпантином, змеиться во всех направлениях. Замысел у меня такой: я вырву вошь из волос человечества и после трех ночей спаривания брошу в котлован. Человеческая сперма, бесполезная в любых случаях, будет принята на сей раз, принята фатально. Через несколько дней множество монстров, сжатое, сконцентрированное в материальное ядро, вырвется на свет божий. Это отвратительное скопище со временем расширится, обретет гибкую текучесть ртути, разветвится в бесчисленные ветви, займется взаимопожиранием — рождаемость все равно превышает смертность. Время от времени я смогу подбрасывать в яму какого-нибудь ублюдка, проклятого матерью или, допустим, руку… Оглушу хлороформом какую-нибудь девушку и ночью отрежу…

Если вши покроют планету, как песок морской берег, род человеческий будет уничтожен в чудовищных страданиях. Я с крыльями ангела, распростертый в пространстве, созерцатель."

Невыносимо одиночество высшего существа посреди одиноких толп. Ты приближаешься к существу, внешне удивительно похожему на тебя, ты насчитываешь найти в общем и целом сходный организм с похожими реакциями и общим набором реакций и жестов, но вдруг — о ужас! — перед тобой стопка холодца, аляповатое чучелко, набитое шлягерами, обрывками не своих фраз и несмешных шуток, призрачными пленками чувств, опьяненное безградусными нищими соками постыдно пошлых сновидений… Они говорят, двигают руками и ногами, улыбаются, сетуют, призывно стреляют глазками — этими странными дырами, с обратной стороны которых — тоненькая полоска фольги… От созерцания фигур и движений этих бессмысленных скорлуп становится невыносимо одиноко. Как чудовищно это одиночество, известное только психически больным, поэтам и ангелам. Поразительно какой странный выход из этой фатальной ситуации нашел Мальдорор…

"Мальдорор сидя на прибрежном утесе размышляет, какое счастье иметь друга, родственную душу. Поднимается ураган. Мальдорор замечает большой парусный корабль, который терпит крушение — штормовой ветер разносит паруса в клочья. Усилия команды бесполезны, корабль тонет. Какой-то юноша борется с бурными волнами и похоже у него есть шанс добраться до берега. Однако по мнению Мальдорора никто не должен спастись. Он прицеливается, стреляет, голова навсегда исчезает в волнах. И здесь появляются акулы — вода смешивается с кровью, кровь с водой. Самая крупная и великолепная акула бросается на своих соплеменниц и затевает бешеную схватку. Восхищенный Мальдорор с ножом в руке ныряет, плывет ей на помощь. Вдвоем они расправляются с врагами. Они долго, несколько минут смотрели друг другу в глаза и удивлялись беспримерной жестокости взглядов. Плавали кругами, не теряя друг другу из виду и каждый размышлял: "Нет подобного еще не встречалось. Подобное зло могущественней моего зла." И увлеченные сократили дистанцию — акула рассекала волны плавниками, Мальдорор — руками. Озаренный, ошеломленный, каждый созерцал собственный портрет. Их разделяло не более трех метров и тогда… скользнули, соприкоснулись как любовники, обнялись нежно и деликатно словно брат и сестра. Ласковая привязанность возбудила плотские желания: руки раскинулись, сомкнулись, нервные бедра всосались пиявками в эластичную клейкую напряженную кожу монстра: руки, плавники переплелись, груди, животы втиснулись, образуя темно-опаловую массу в терпких выделениях водорослей: в бушующем урагане, в зигзагах молний, извиваясь на брачном ложе пенистых волн, они унеслись, вращаемые подводным течением, в неведомую глубину бездны и соединились в безобразном, целомудренном, непрерывном соитии. Наконец! Я более не одинок в этом мире. О моя первая любовь!"

Это было прекрасно, также прекрасно, как изъеденная проказой звезда, как случайная встреча дождевого зонта и швейной машинки на операционном столе".

Лотреамон уникален тем, что он единственный поэт, причем живший не так давно, у которого полностью отсутствует биография. Мы не знаем о нем абсолютно ничего. Он остался только в форме литературного текста, в котором он живет, существует, обосновывает свое бытие. Лотреамон — это не человек, но текст, особое текстовое существо. Это напоминает латинский термин — Intelligentia, которым схоласты и маги называли "умные сущности" сверхчеловеческого, развоплощенного плана. Энигматичность Лотреамона столь велика, что существует целая серия реконструкций его личности, которые варьируются от фигуры пародиста и юмориста до "извращенного ангела" и "иерарха темных сил". Неясно, шутник ли, демон ли, ироничный эрудит ли, революционер ли… Никакой определенности. Но раз он совершенно неизвестен, значит на то есть причины. Я думаю, что непроницаемая пелена мистерии, окружающая личность Лотреамона, это выразительный знак, заставляющий нас пересмотреть наше представление о реальности литературы, об онтологии текста. Когда говорят о доминации Логоса, интеллектуально-вербального начала над комплексом субстанциальных реальностей, имеют в виду нечто весьма смутное, некую игру ума, некую абстракцию. Первый Ум или Первый Логос выносится далеко за рамки человеческого опыта, а все составляющее наш обычный язык считается профанической, низкой, материальной реальностью. Это могли бы оспорить маги, которые подобно персонажу рассказа Гофмана вызывали духов по школьной азбуке. Это фонетическая кабала, оживленное слово, эвокация. Но, увы, под магами сегодня понимают исключительно закоренелых проходимцев, да и сами представители этой странной и тревожной профессии в ее изначальном значении, вряд ли стали бы применять к себе это затасканное, окончательно опошленное шарлатанами слово. Лотреамон восстанавливает оперативно-магическое, теургическое измерение языка. Когда мы прикасаемся к его тексту, невозможно отделаться от ощущения, что мы на самом деле вступаем в какой-то реально существующий, но совершенно неожиданный, новый, с телесной наглядностью новый мир, где нет самого главного и привычного для нас элемента — нет личности автора, нет человека. Текст без автора. Слово без того, кто его написал. Тревожное свидетельство, оставленное существом без качеств. Сгустившаяся в слова и знаки препинания зловещая ткань невместимого знания. Leatreamont, L'Eau Tres Amont. По фонетической каббале — это звучит как "Вода из самого Истока, из Верховья реки"… Безусловно, эта Вода растворяет, это коррозивная жидкость. Все это очень стильно напоминает герметическую традицию, алхимию. И многие пассажи из Песен Мальдорора явно содержат намеки на Великое Делание алхимиков.

Как иначе можно истолковать следующий пассаж — знаменитый пассаж Лотреамона из второй Песни об Андрогине. Этот пассаж, если я не ошибаюсь, невеял Вам, Евгений Всеволодович, Ваше изумительное стихотворение о Terra Foliata, об алхимической земле, занесенной золотой листовй осени…

Тот, кто знает о Terra Foliata, может забросить книги, и кто не знает Terra Foliata, никогда не научится читать. Это — перистая снежная земля, усыпанная оранжевыми листьями, огненная неподвижность ускользающей ртути, щупалец розово-невидимый, произрастающий на планете Сатурн. На луговых одуванчиках спит андрогин В его волосах змеится двойная спираль. Рядом спит книга — "Cosmocophia" Роберта Фладда. И в Лебеде леденеет Леда. Это древняя, древняя легенда…

У Лотреамона — два врага. Один Человек, другой — его творец.

"Моя поэзия состоит единственно из атак всеми возможными средствами из атак на человека, этого ублюдка, и на его создателя, который не должен был бы, по моему мнению, создавать подобную сволочь. Тома моих книг будут копиться и копиться до скончания моей жизни и однако, вы не найдете в них никакой другой идеи, кроме этой, неизменно, вечно присутствующей в моем сознании".

Кажется, яснее не выразится, и банальный морализирующий разум услужливо подсказывает — "откровенный сатанизм", «богохульство». Если бы все было бы так просто, то мир представлял бы собой примитивный механизм, духовный путь был бы подобен путешествию на электричке, а история представляла бы собой распорядок дня в детском саду — с мудрыми воспитателями и бессмысленным времяпровождением, в котором ритм незамысловатых наказаний и поощрений прививает недорослям элементарные социальные навыки. Бог, конечно, любит простецов и юродивых, но это еще не значит, что он любит мещан, лицемеров, моралистов и агрессивных посредственностей. С Лотреамоном так просто не разобраться. Элементарное чувство вкуса подсказывает, что все намного сложнее. И внимательному взгляду сразу же открываются многозначительные детали. Так, например, Лотерамон нигде в своих текстах не употребляет слово «Бог». Ни разу. Случайно? У этого автора либо все вообще чистая случайность, тогда и говорить не о чем, либо все, вплоть до малейших деталей, до знаков препинания нагружено абсолютным смыслом. Когда Лотреамон говорит о «творце», «Креаторе», «демиурге», на которого обращена его уважительная ненависть, он имеет в виду нечто особое.

Современный человек и его «создатель», возможно, принадлежат к особой, весьма не очевидной реальности, не имеющей никакого отношения к тому, что понимает под человеком" и «творцом» Традиция. В обнаружении этого головокружительного факта, в разоблачении этой кошмарной Истины состоит величайший смысл послания Лотреамона. То, что на первый взгляд представляется вершиной богохульства и святотатства, оказывается, на самом деле, выразительным и впечатляющим изложением сугубо традиционной доктрины. Путь мира согласно циклической логике священной Традиции двигается от Блага ко Злу, от позитивного полюса к негативному, от Золотого века к Железному, от Крита юги индусов к Кали-юге. Вначале времен человечество пребывает под правой, благословляющей, милосердной дланью Божества. И Творец и творение в этот райский период благи и отношения между ними гармоничны, исполнены любви. В конце времен все меняется радикальным образом. Человечество подпадает под левую, карающую длань, живет в режиме раскола, безумия, помрачения, хаоса и вырождения. Это апокалиптическое человечество есть уже порождение иной сущности, выдающей себя за «создателя», порождение «узурпатора», «обманщика». Световое Божество удаляется, на его место приходят мрачные могущества теневых сторон высшей реальности, "иные боги" Лавкрафта. Высшей формой обмана и гипноза является стремление привить человечеству последних времен иллюзию того, что между ним и «божеством» сохраняются те же отношения, что и в начале времен. Та же гармония, то же послушание, та же любовь. Апокалиптическое человечество воздвигает над собой химеру, поганого идола, возведенного в чин «создателя». А на самом деле, вся эта псевдо моралистическая пастораль лишь прикрывает реальную бездну извращения, порока, греха, низости и лжи. Против такой реальности и восстает златокудрый Мальдорор, противник «демиурга», волевая, героическая антитеза «Креатора» современного мира. Это — мэтр "Пути Левой Руки", и именно под этой дланью настоящего абсолютного Бога и находится наш исторический цикл. Любопытно, что и в христианстве, этой уникальной, головокружительной религии Любви и Света, идет речь о двух пришествиях Сына Божьего. Первое — в страдании и Спасении. Это — проявление Божественной милости. Второе будет Страшным. Это богословское догматическое определение нагружено важнейшим смыслом — Суд — Страшный. Пришествие — Страшное. Так сугубо христианский цикл истории, лежащий между Первым Милостивым и Вторым Страшным Пришествиями, повторяет в сжатом виде, как финальное, эсхатологическое резюме всю историю мира — от земного рая до земного ада. И Конец христианского века совпадет с Концом мира вообще. Но это — отдельная тема.

Путь левой руки — путь героя. Древние понимали, что в определенных случаях сам факт «богоборчества» может быть сугубо религиозным, духовным инициатическим путем. Вспомним хотя бы патриарха Иакова, названным «Израилем», а это имя по одной из этимологий означает "Сражающийся с Богом", как раз в память о его ночной битве с Божеством. Тот же Иаков и в том же месте — в Вифиле увидел знаменитую лестницу, ведущую на небо (и с неба!). По этой лестнице поднимались на Олимп греческие герои, бросавшие вызов олимпийским богам и доказывавшие в битве и войне с ними свое право на соучастие в божественной реальности. "Силой нудится Царство Небесное".

— Обратите внимание на то, что его ненависть направлена только на Шестой День Творения, когда был сотворен человек. Дикая природа, напротив, вызывет в нем бесконечный, орфический восторг. Чего стоит его восторг перед "старым Оеканом", восторг не только тематический, но и стилистический — песнь — поэма в прозе, каждый фрагмент — стихотворение, текст разворачивается неторопливо, торжественно, ритмически напоминая величавое спокойствие океана.

— Океана Безумия.

"На сей раз я хочу защитить человека. Я ненавистник всякой добродетели. Я не забыл Творца после того, как в день славы сбросил колонну, соединяющую небо и землю, на которой уж не знаю каким жульничеством были начертаны знаки его могущества и его вечности. Четыреста присосок впились в его подмышку и он зашелся отчаянным криком…. но Креатор сохранял поразительное хладнокровие в жесточайших страданиях и исторг из своего лона ядовитое семя на жителей земли. Но к его изумлению Мальдорор обратился в спрута. Восемь чудовищных щупалец каждое из коих могло легко захлестнуть планету, рванулись к телу творца. Из последних сил Креатор боролся с беспощадными, влажными, гибкими кольцами, что сжимали его все тесней… но я боялся подвоха, насосавшись как следует его крови, я скрылся в своей пещере. После бесплодных попыток он перестал меня искать, но отныне знает, где мое логовище и не торопится туда войти. Теперь мы живем наподобие двух монархов, знающих силу друг друга, не могущих друг друга победить".

Борьба против Создателя-демиурга. Она проходит у Мальдорора почти на равных. Оба персонажа и Креатор и его кристально жестокий антипод довольны яркие, могущественные, циничные и безжалостные типы.

— Хочу заметить Мальдорора при этом ни в коем случае нельзя смешивать с дьяволом или сатаной иудео-христианского ареала, то есть со специалистами довольно ограниченного профиля.

— Здесь вообще все другое. И так называемое «добро» и так называемое «зло» у Лотреамона лежат в особой изогнутой плоскости, касательной по отношению к конвенциональным моральным категориям. Например, и «благой» Креатор, демиург, и его противник белокурый Мальдорор часто превращаются в монстров, оба напиваются, убивают, совершают множество кошмарных преступлений. Вся лишь разница в том, что Креатор лжет и лицемерит, а Мальдорор предельно честен — в особом, конечно, абсолютно безумном смысле — ведь он только и занимается тем, что обманывает подростков, чтобы их потом жестоко покарать за доверчивость, романтизм и наивность.

— Печальнее всего судьба Мервина из 6-й песни, этого юного гения, соблазнившегося предложением Мальдорора бросить добропорядочную семью и отправиться с мэтром в галлюцинативные поиски новых земель и нереальных пейзажей…

— Я не могу без дрожи перечитывать описание встречи Мервина с Мальдорором на мосту в то роковое утро, когда юноша окончательно решил отдаться во власть приключений и дальних странствий в кампании своего нового друга, об истинных намерениях которого он не подозревал.

"Утренний пар рассеялся. Два пешехода с двух разных сторон одновременно взошли на мост Карусель. Хотя они и не виделись раньше, общаясь только посредством писем, они сразу же опознали друг дуга. Действительно, трогательно было наблюдать, как два существа, столь разделенные возрастом, так сильно притягивались друг к другу высотой чувств. По крайней мере так думали все те, чье внимание в тот момент было привлечено этой картиной, и картину эту многие, даже самые математические умы не могли не признать трогательной. Мервин, с лицом залитым слезами, думал про себя, что так сказать в самом начале жизненного пути он встречается с надежной опорой в будущих лишениях и подвигах. Другой же, будьте уверены, не говорил про себя ничего. Вот посмотрите, что он сделал. Поравнявшись с юношей он внезапно открыл мешок, который нес с собой, с силой схватил подростка за волосы и быстрым движением сунул его в грубую ткань. Мгновением позже он накрепко перевязал мешок бечевкой. Так как Мервин принялся истошно орать, Мальдорор схватил мешок как если бы он был полон стиранным бельем и принялся бить им о парапет моста. Жертва, услышав как хрустят ее кости, замолкла. Уникальная сцена, помыслить которую не придет в голову никакому режиссеру. В этот момент по мосту проезжал живодеры со своей повозкой. Человек с мешком подбежал к нему, заставил остановиться и сказал:

— В этом мешке находится собака. У нее бешенство. Убейте ее так скоро, как это только возможно.

Собеседник выказал соболезнование.

Четыре живодера принялись стучать своими молотками по извивающемуся в конвульсиях мешку.

И так далее…"

Демиург еще попытается спасти Мервина, превратившись в носорога. Но Мальдорор не даст застигнуть себя врасплох. В решающий момент, уже приготовившись забросить мальчика на купол Сорбонны, стоя на высоком столпе на Вандомской площади, при виде кавалькады, возглавляемой Креатором-носорогом, Мальдорор вытащит свой пистолет и всадит своему врагу пулю. Хотя тот и не может умереть, но вынужден будет ретироваться.

Дюкасс умер 25 ноября 1870 года. Ему было всего двадцать четыре года! Вдумайтесь, 24 года! Заблудившийся ангел, кристальный дух далеких утонченных сфер, пронизавший наш апокалиптический мир на краткое мгновение. Оставивший после себя документ о реальном положении дел и здесь и по ту сторону, ничего не объяснивший, но намекнувший на все, более чем намекнувший, погрузивший во все, в это герметическое «Все» самых внимательных мыслителей грядущего века, он мгновенно скрылся из виду, поспешно спрятав свое тело под тяжелую гладкую холодную кладбищенскую плиту. Для нашего века он значит, наверно, также много как Артюр Рембо или Фридрих Ницше.

Мальдорор говорит с нами от имени неведомых и всесильных богов языческого пандемониума, от имени такой невероятной беспредельности, по сравнению с которой наша бесконечная вселенная со всеми ее метагалактиками — просто обывательское захолустье. Он вне жизни и смерти, он мастер метаморфоз, его образ — одна из немногих удачных попыток искренне ответить «да» на вечный вопрос о свободе. Но этот ответ слишком безмерен, слишком сногсшибателен, Мальдорор слишком велик для любого человеческого порыва. Судите сами как трудно вообразить «свободу», если столь тяжелы даже предварительные условия освобождения от рабства. В середине нашего века Эрих Фромм сказал на конференции посвященной теме "Дзэн-буддизм и психоанализ": "Большинство людей блуждает по дорогам жизни, оставаясь симбиотически связанным с матерью, отцом, семьей, родом, государством, общественным статусом, деньгами, богами и т. д. Не желая или не в силах порвать пуповину, они остаются рожденными лишь отчасти, более или менее живыми…"

— Ваша Ванна наполнена, die Wanne ist voll…

В одну из первых встреч с Вами, Евгений Всеволодович, около двадцати лет назад, — мы были в состоянии плавания, естественно, под Москвой в Мытищах у друзей, выбрав подходящий, как мне казалось момент, я спросил Вас, — "что такое Putrefactio, алхимический режим гниения, что такое "работа в черном", nigredo, "l'oeuvre au noir?" Вы удивились такому вопросу, я был тогда еще совсем молодым человеком, и ответили словами Гете из «Фауста», — "гниение — это та операция, которая впервые делает монету ценной".

Это абсолютно верно в случае Графа Лотреамона — прочтение "Песен Мальдорора", постижение и проживание текстов Лотреамона, прохождение сквозь миры абсолютной жестокости, расплавления своего жалкого эго, своей отвратительной, тщедушной, наглой и уродской индивидуальности в кристальных водах священного безумия этих песен — это восхитительное, фасцинативное текстовое Nigredo, инициатическая путрефакция "ветхого адама", этого "внутреннего обывателя" — только это делает наше сознание, наше интериорное зерно, наш вкус в конце концов "впервые ценным". Диссолюция, коррозивные воды жестоко трансцендентного смысла. Грамматика как инструмент абсолютного ужаса. Математически точное описание Абсолютно Иррационального… Граф Лотреамон.

Неизбежный призрак, с которым мы сталкиваемся сквозь время и пространство. Вы идете по улице, смотрите на витрины, углубившись в рваный ритм своих не очень интересных мыслей или разглядывая аляповатые фигуры прохожих, колышущихся в туманном движении к совершенно неясной, конечно, отсутствующей, но скрывающей свое отсутствие гипнозом бытового идиотизма — цели… Но по параллельной улице, по череде переулков и дворов движется какая-то зловещая фигура. Она то приближается к вам и ее уже можно различить на перекрестке, то снова уходит в глубь… Как бумеранг, как ритмичные часы, как смутный абрис того, что вы увидите сразу после вашей неизбежной смерти — ведь не думаете ли вы, в самом деле, что будете жить вечно? Как бумеранг. Вы не ошиблись — это Мальдорор. Он совсем не состарился. Его волосы такие же светлые, кожа такая же белая, а глаза — эти глаза — они столь холодны и лазурны. У него, естественно, есть американский складной нож — тот самый, которым он выпотрошил столько тушек — и будьте уверены, он знает как с ним поступать. Последний раз его видели на Тверской. Мальдорор с его неизменным одноглазым бульдогом. В руках он нес аквариум, прикрытый фиолетовой парчой. Внезапно порыв ветра из подворотни приподнял материю и я… И я заметил, что было в его стеклянном ящике. С этого момента я уже больше не могу смотреть людям прямо в глаза. Ведь там, ведь там была…

FINIS MUNDI № 15

НИКОЛАЙ КЛЮЕВ — ПРОРОК СЕКРЕТНОЙ РОССИИ

"Я посвященный от народа, На мне великая печать, И на чело свое природа Мою прияла благодать"

Эти слова Николая Клюева, сказанные о себе самом, не следует понимать как простую поэтическую метафору. Слово «Посвященный» он понимал в самом прямом смысле. Не как интуитивно догадывающийся о тайной стороне вещей, но как хранитель секретного учения, как продолжатель особой традиции, связывающей человека с духовными уровнями нечеловеческого, сверхчеловеческого порядка. В раннехристианской церкви существовал особый чин, позднее отмененный, чин "харизматических учителей", «дидаскалов», пророков, способных "говорить на языках" (глоссолалия) и расшифровывать таинственные послания прямого вмешательства Святого Духа. Эта традиция "христианского пророчествования" не исчезла окончательно, но скрылась от внешних взглядов по мере того, как перед Церковью вставали все более и более конкретные задачи, обращенные более вовне, нежели вовнутрь. Линия тайнозрения, провидения передавалась в скитах, пустынях, монастырях Византии, Востока, позже Руси. В 15 веке эта традиция вспыхнула с новой силой в Афонском исихазме. В определенные критические моменты истории Православия, когда антиэзотерические тенденции становились особенно сильными, эта традиция уходила на периферию жизни, часто ошибочно принималась за «сектантство», «ересь» и т. д. На самом деле, речь шла о христианском эзотеризме, об уникальном учении "православного посвящения". Часто носители этого посвящения вынуждены были обращаться к узким и закрытым религиозным кругам, далеким от официальной Церкви. Иногда, напротив, как в случае Паисия Величковского и Оптиной пустыни, эта традиция продолжалась в рамках церковной ортодоксии. Николай Клюев принадлежал именно к такой линии духовного христианства, православного эзотеризма. Поэтому, когда он называет себя «пророком», и это следует понимать буквально. Говорит не он сам, через него говорит иная реальность, свидетельствующая об особом глубинном измерении бытия, истории, жизни. О световом измерении. Посвящение — это переход от человеческого к более чем человеческому. А значит, дуализм между человеком и природой преодолевается. И объект и субъект проявляются как две стороны единого божественного замысла, как две стороны одной реальности. Святым, священным, сакральным становятся не только культовые предметы и ритуалы, но и все бытие. Для Посвященного нет большого различия между разумным и неразумным, одушевленным и неодушевленным. Он понимает язык птиц, лесов и камней, но вместе с тем может воспринимать человеческую речь как бессмысленный набор звуков. Он прекрасно ориентируется в мире видений и снов, но может легко заблудиться на базаре, споткнуться на ровном месте. Поэзия Николая Клюева — поэзия Посвящения. Национального, русского Посвящения. Так ее и надо понимать.

Николай Клюев родился 22 октября 1884 года в деревне Коштуги Олонецкой губернии. На потерянном Севере России в крае старообрядчества, традиции, органичной русской стихии, вдали от космополитически дворянских столиц и суматохи нарождающегося капитализма. Отца своего, крестьянина по происхождению, служившего урядником и сидельцем в винной лавке, Клюев вспоминал не часто. Зато образ Матери был для него святым не только лично, но религиозно, мистически, поэтически… Мать появляется постоянно почти во всех стихах, поэмах, мыслях, видениях. Для него это не вопрос сантимента или чувства, но сакральная доктрина, культ, тайная инстанция глубинного Посвящения. Мать Клюева, Прасковья Дмитриевна, принадлежала к фанатичной староверческой семье. К ней тянулись нити тайного духовного русского христианства из глубокой древности. Она была для молодого поэта не просто любящей матерью (кстати, не так уж она его и любила, на что сам Клюев иногда жаловался в частных беседах, но чего избегал даже приближенно касаться в стихах). Она была Посвятительницей, Хранительницей древнего знания, особой загадочной парадоксальной и уникальной традиции Спасения и Преображения. Клюев писал об этом:

"Памятовала она несколько тысяч словесных гнезд стихами и полууставно, знала Лебедя и Розу из Шестокрыла, Новый Маргарит — перевод с языка черных христиан, песнь искупителя Петра III, о Христовых пришествиях книги латынской удивительной, огненные письма протопопа Аввакума, индийское евангелие и много другого, что потайно осоляет народную душу — слово, сон, молитву, что осолило и меня до костей до преисподних глубин моего духа и песни…"

Русский национальный духовный гнозис. Тайная традиция. Секретные книги, потаенные предания. Физическая Мать — ипостась Матери Небесной, напитующая духовными соками юного пророка. Инициатическая атмосфера простого народа, органической национальной стихии и уникальный русский эзотеризм, "внутренняя доктрина", привыкшая к катакомбам и бегам, к мучительствам и преследованиям уже со времен раскола, с эпохи первых признаков профанизма и светских антидуховных, антисакральных реформ западника Петра. Нация, ее тайное духовное зерно давно, давным-давно в бегах… В скрытничестве, в потерянных селениях и тайных монастырях. Клюев происходит из этой "второй России", параллельной Родины, из бездонной, как бы заблудившейся во времени, в лабиринтах современного мира таинственной реальности — огненной невидимой страны нашего Духа. Страны Матерей, которую так отчаянно искали доктор Фауст и Герман Вирт.

"Россия плачет пожарами, Варом, горючей золой Над перинами, над самоварами, Над черной уездной судьбой. Россия смеется зарницами, Плеском вод, перелетом гусей Над чертогами и темницами, Над грудой разбитых цепей. Россия плачет распутицей, Листопадом, серым дождем Над кутьею и Троеручицей С кисою, с пудовым замком. Россия смеется бурями, Блеском молний, обвалами гор Над столетьями, буднями хмурыми, Где седины и мысленный сор. Над моею заклятой тетрадкою, Где за строчками визг бесенят… Простираюсь перед укладкою И слезам и хохоту рад, — Там Бомбеем и Ладогой веющий, Притаился мамин платок… О твердыни ларца, пламенеющий, Разбивается смертный поток. И над Русью ветвится и множится Вавилонского плата кайма… Возгремит, воссияет, обожится Материнская вещая тьма!"

Староверы…. Старообрядцы… Ревнители древлего благочестия… Духовные христиане… Old Believers… Когда чуткий русский человек слышит эти слова, душа его наполняется тревожным, внимательным предчувствием, необъяснимой тревогой, темным гулом, идущим из недр крови, из бездн коллективного бессознательного, из запретных провинций души. Староверы… Старообрядцы… Ревнители древлего благочестия… Духовные христиане… Как будто задавленное воспоминание, как на утро после тяжелой изнурительной пьянки мы сквозь туманную росу похмелья силимся вспомнить и одновременно силимся забыть что-то чудовищное, страшное, что произошло или нам кажется что произошло вчера. Cны и подавленные мысли услужливо подсказывают реконструкцию полустертых событий — развороченная плоть, визгливое богохульство, хрусткий скрежет ломающихся костей, вопли пыток, холодное от безумия тело красных языков бритвенно острого пламени. Староверы. Это случилось не с нами, это было недоразумение, историческое отклонение, тупиковый поворот, соблазн, помутнение, прелесть, одержимость. Об этом надо забыть, это надо замять, мы не имеем к этому никакого отношения, мы другие, наша история более разумна и интеллигентна, мы чураемся этого безумного всплеска духовного Восстания, это неудавшейся Консервативной Революции 17 века, мы сторонимся тех, кто в темных углах и безгласных страданиях рассеянные по России продолжают настаивать на том, что проиграло исторически, что изжито, что неубедительно, что бездоказательно… Так говорит наш рассудок, и уже по истеричности его интонаций можно легко догадаться, что он лжет. Мы не свободны от проблематики старообрядчества, от этого духа, от этой психологии, от этой глубинной национальной внутренней драмы. И не стоит спасаться бегством. Раскол, его осознание, его постижение. его проживание — наша неизбежная, неизбывная судьба. Нашя Страстная Пятница — испытательный страшный канун перед Великой Матерью Матерью Субботой… И от этого нам никуда не деться, как не деться от самой параллельной Родины, тайной России, страны Матерей, пророком и глашатаем которой был величайший русский поэт, традиционалист, революционер Николай Клюев.

"Псалтырь царя Алексия, В страницах убрусы, кутья, Неприкаянная Россия По уставам бродит кряхтя. Изодрана душегрейка, Опальный треплется плат… Теперь бы в сенцах скамейка, Рассказы про Китеж-град. На столе медовые пышки, За тыном успенский звон… Зачураться бы от наслышки Про железный неугомон, Как в былом всхрапнуть на лежанке… Только в ветре порох и гарь… Не заморскую ль нечисть в баньке Отмывает тишайший царь? Не сжигают ли Аввакума Под вороний несметный грай?"

Клюев, его поэзия, его пророчество, его миссия, секретное доктрина, зашифрованная в его стихах и поэмах останутся непонятными, если не учитывать главную формулу духовной русской истории. Формулу, которую тщательно обходят молчанием представители самых разных идеологических лагерей, ведь сокрытие правды всегда выгодней, чем ее обнаружение. Ложь приносит более всего дивидендов. Существует не одна Россия, а две. Одна — официозная, административная, бюрократическая, конформистская, следующая за траекторией властей и тяжелой инерцией исторического рока. Эта Россия явная. Не всегда плохая, не всегда хорошая, не демоническая, но и не святая, она вращается вокруг конформиста, обывателя, чиновника. Это касается и политики, и Церкви, и культуры, и духа. Внешняя Россия приняла вначале патриарха Никона, потом его гонителей — Царя Алексия и новоявленных русофобских льстецов из "ближнего зарубежья" (типа подонка Паисия Лигарида), потом Петра с его голландскими реформами, потом Николая 1-го, потом Брежнева. Сегодня она, насупясь, прислуживает совсем уже нелепым и никуда негодным временщикам. Эта Россия известна и описана, проанализирована и запротоколирована. Она стремится быть единственной и не подлежащей сомнению… Но есть иная Россия. Россия потаенная, глубинная, существующая не в сознании, но в подсознании, как в водах, продолжающих отражать город, которого уже больше нет в реальности. Россия града Китежа, уничтоженная, стертая с лица земли, но сохранившаяся, чудом сохранившаяся в темных и странных, мракобесных по видимости, таежных, лесных, сокровенных поселениях, скитах, деревнях, пустынях. Эта Россия не меняется со временем и не подстраивает себя под требовательные указы каждого нового высокопоставленного самодура — будь он царем, генсеком или президентом. Она — это вторая Россия — ясно понимает, что сейчас сбывается апокалипсис и все внешнее, все видимое упруго подчинено удушающей власти "князя мира сего". Его отвратительный лик вторая Россия видит в России первой, явной, а потому не доверяет ей, уходит от нее, спасается от нее, бежит, скрывается, ищет лишь мук и страданий, лишь преследований и пыток. Николай Клюев был самым ярким голосом второй нонконформистской России, темной, поскольку царство тотальной тьмы склонно считать мраком само Солнце. Вторая Россия, это национальный эзотеризм, восходящий к Византийскому тысячелетнему царству, к спасительной, и особенно к той короткой эсхатологической эпохе, когда после падения Константинополя, Москва стала Третьим Римом, последним вместилищем Православия, оплотом истинного христианства, а значит, она вступила в полное наследие христовых таинств, преобразилась в лучах избранничества, приняла тяжелый крест мученической богоносной судьбы. Истинное Христианство как воплощение истинной Традиции стало в 15 веке практически исключительным национальным достоянием русских.

На Руси распространяется легенда о "Белом Клобуке". "Белый клобук" — символ чистоты православия и "светлого тридневного Воскресения Христова" — был дарован императором Константином папе Сильвестру. Из Рима Белый Клобук попал в Константинополь — второй Рим, — который в течение 1000 лет был центром православия. Оттуда Клобук был "переслан в Новгород", на Русь, так как "там воистину есть славима вера Христова". Нахождение Белого Клобука на Руси очень многозначительно, по словам легенды, так как оно указывает не только на то, что "ныне православная вера там почитается и прославляется больше, чем где-либо на земле", но и обещает духовную славу России. В третьем же Риме, еже есть на русской земле — "благодать святого Духа воссия".

Окончательную формулу богоизбранности Руси дал псковский инок старец Филофей, в самом начале XVI века. Филофей особо уточнил сакральную миссию Москвы и московского царя. Обращаясь к великому князю московскому, Филофей писал:

"Старого убо Рима церкви падося неверием аполинариевы ереси; второго же Рима, Константинова града церкви, агаряне-внуци секарами и оскордми рассекоша двери. Сия же ныне третьего нового Рима державного твоего царствия святая соборная апостольская церковь, иже в концах вселенныя в православной христианской вере во всей поднебесной паче солнца светится… два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти: уже твое христианское царство инем не останется."

Третий Рим — Москва и православный царь наделены эсхатологической функцией, собрать под свою спасительную сень все народы мира перед концом света:

"Все христианские царства снидоша, придоша в конец и снидошася во единое царство нашего государя, по пророческим книгам, то есть Российское царство. Два Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти," — писал тот же Филофей.

Эти эсхатологические доктрины относительно богоизбранности Руси нашли свое отражение и в идее особой чистоты русского церковного обряда, сохранившего, по мнению русских XVI века, древнюю структуру, утраченную или попорченную во всех остальных православных церквях. Все эти учения — и о национальной избранности, и о совершенстве русского обряда — были закреплены постановлением "Стоглавого собора" 1551 года.

По этой богоизбранной России, России "Белого Клобука", Китежа, по Третьему Риму, Третьему финальному Царству был нанесен непоправимый удар вначале реформой Никона, потом совсем уже разрушительными инновациями восточных патриархов на соборе 1666–1667 годов. Каковы цифры! 666. Старообрядцы распознали в этих событиях, в обмирщвлении, секуляризации, десакрализации Руси несомненный знак прихода антихриста. И Русь раскололась.

Хранители древлего благочестия во главе с великим протопопом Аввакумом, староверы были носителями пронзительно страстного ощущения краха Святой Руси, мучениками десакрализации, людьми настолько сросшимися с мистической преображенной плотью Третьего Рима, что отказ от этой концепции со стороны Царя и реформистского духовенства, заставило их прозреть в катастрофе книжной справы и отказа от старого Студийского устава приход антихриста. Поэтому они видели любой компромисс с новой Системой как продажу души, искали мученичества и смерти, огненного крещения в гарях, поста до смерти… В огонь прыгали целыми семьями, сестры, взявшись за руки, матери прижимая грудных младенцев, мужчины с суровым мужественным спокойствием. Огненное крещение, Святая Русь отошла от России светской, и те, кто был ей предан пошли по ту сторону, радикально, в Китеж, к Христу Сыну Божьему Свету. Протопоп Аввакум писал о проповедниках самосожжения: "русачьки же, миленькия, не так! — во огнь лезет, а благоверия не предает…" Сравнивая самосожженцев с комарами, он говорил в своем превосходном несравненном стиле: "так же и русаки бедные, пускай глупы, рады: мучителя дождались; полками во огнь дерзают за Христа Сына Божия — света". В физический огонь ради метафизического света. Это тождество огня и света в эсхатологической ситуации как бы предвосхищает сам миг Второго Пришествия. Возвращение на Святую Русь, путь в Новый Иерусалим через огонь. Клюев напоен этим Огнем, этой русской жаждой мученичества, этим провидением в чуде русской природы отсутствующего Града, призывного и ласкающего с той стороны. С той стороны мученичества и огня. Теперь Русь скорее в природе, нежели в культуре, в мужицкой избе, а не в царском дворце, в простой и ярой народной вере, а не в чиновничьем, лицемерном морализаторстве отчужденного от духовной церкви послушного Системе клира.

"Я хочу алилуить как весны Андрея, как сорочьи пролетья, овчинные зимы. На тебе, самоварное пузо — Рассея, Мечут жемчуг и лал заревые налимы. На тебе в хлеборобье по теплым овинам Паскараги псалмят, гомонят Естрафили. Куманике лиловой да мхам журавлиным Эти свитки бересты, где вещие были… Любо ассис творить, зеленец с полуярью, — То начальные вапы "Сказанья о Сифе", О лопарской свирели про тундру комарью. Там олений привал, глухариные токи, На гагарьем желтке ягелевый бакан, Чтобы охрить икону "Звезда на Востоке" Щиплет гуся на снедь — ледовитый туман. Челмогорский Кирилл, Иринарх соловецкий, Песнолебедь Макарий на Желтых Водах, Терем красок невидимых, рубленный, клецкий, С ароматом столетий в дремучих углах. Имена — в сельделовы озерные губы, Что теребят, как парус, сосцы красоты… Растрепала тайга непокорные чубы, Молодя листопад и лесные цветы, — То горящая роспись "Судище Христово", Зверобойная желть и кленовый багрец, Поселились персты и прозренья Рублева Киноварною мглой в избяной подавец. …… Барабинские шляхи, бесследье Турана Убаюканы лаптем, тверским бадожком Есть икона: змея и глава Иоанна Перевязаны розой, как брачным венцом… Это отцет Руси: ложесна Даниила С карим коршуном в браке — с Андрея брадой. Про любовь-купину от Печоры до Нила Ткут морянки молву, гаги — гам голубой."

Природа Клюева, русская природа понятая по-русски — это природа старообрядческая, потаенная, скрытая, исполненная бесконечной тоской, намекающая бездонностью красоты, насыщенности, плотности, чувственности и боли на мир иной, на Светлый Град, такой недоступный, но вместе с тем такой близкий.

"Ракитник рыдает о рае…"

Гениальная клюевская строка, суть эзотеризма России. Наша природа не просто прекрасна, ни с чем не сравнима, исполнена невероятной силы и таинственной мыслию. Она природа преображенная, богоизбранная, сохранившая со Святой Русью Спасения несравнимо больше связей, нежели светская культура десакрализованной Руси. Это не язычество, не пантеизм, не впадение в прелесть мира сего. Нет, это богословский факт, прямое следствие духовного пробуждения и преображения русского православного человека, тянущегося всеми силами души к осознанию бескрайней как сама Родина Истины, Истины Большого и Последнего Света, Света с Востока, Света Невечернего. Только русский ракитник рыдает о рае… Только русские осины так дрожат иудиной дрожью… Только русские ивы роняют в протоки и запруды слезы Вечной Скорбной и Счастливой Памяти…

Николай Клюев, выразитель мыслей и чувств тайной России. Не просто один из талантливых поэтов. Нет, именно русский христианский мистик, национальный харизматик, носитель Важнейшей Вести. Поэтому его судьба обладает архетипическим смыслом. Клюев ставший известным поэтом в начале века принимает Октябрьскую Революцию. Это не просто индивидуальный выбор. Это решение тайной Руси, без санкции которой, на самом деле, строго говоря, ничего никогда и произойти не может. Сквозь мутный язык большевизма Клюев провидел явный разрыв с Романовской Петербургской Россией, столь ненавистной всем радикальным народникам, славянофилам, органическим и страстным, а не казенным патриотам святой Родины. Клюев, как и Блок, Есенин, сторонники «скифства», национал-большевики, левые евразийцы и многие другие, утверждает, что в большевизме проявляется возврат к дониконовским временам. И действительно. В 1917 году восстановлено на Руси Патриаршество, отмененное Петром. И очень важно, что большевики переносят столицы снова в Москву, ведь Санкт-Петербург и был как раз выразительным осознанным реформаторами жестом по окончательному разрыву с традицией Москвы Третьего Рима. Даже цареубийство позитивно толковалось староверами как месть Романовым за отказ от великой миссия «катехона», «держащего», оси мироздания, от миссии, перешедшей к русским царям после падения Константинополя и попранной десакрализацией Алексия и особенно Петра Первого. Николай Клюев посвящает ленину цикл замечательных, потрясающих стихов.

"Есть в Ленине керженский дух, Игуменский окрик в декретах, Как будто истоки разрух Он ищет в "Поморских ответах". Мужицкая ныне земля И церковь — не наймит казенный, Народный испод шевеля, Несется глагол краснозвонный."

В этой строфе — сущность отношения к Революции "второй России", тайной Руси. Она видела в вожде большевиков не реального, но мифологического персонажа, а в самой Революции распознавала за масками нигилизма Архаику и Великое Возвращения. А значит и сама Революция была сущностно Консервативной, лишь облаченной в современные формы нонконформистской экономической теории. Революция убила не нечто живое, но лишь поставило точку на затянувшейся агонии.

И далее:

"Куда схоронить мертвеца", Толкует удалых ватага…. Поземкой пылит с Коневца, И плещется взморье-баклага. Спросить бы у тучки, у звезд, У зорь, что румянят ракиты… Зловещ и пустынен погост, Где царские бармы зарыты.

Это важнейшее свидетельство о признании духовным христианством конечной правоты большевизма. Но важна в этом следующая деталь. Ленин в мифологии Клюева «Лев», "красный, пурпурный, багряный Лев".

"Багряного Льва предтечи Слух-упырь и ворон-молва. Есть Слово — змея по плечи И схимника голова".

Образ парадоксален. Внешне — это зло, змея, дьявол, нигилизм, воплощение народного «Низги». Но в пространстве "второй Руси" все парадоксально и перевернуто — Система с ее моралью фальшь и зло. Правящий класс и романовская монархия — отчуждение и ложь. Это праведник с головой змеи. Против него идет обратный монстр — змея с головой схимника, большевизм, "багряный Лев" ленинизма. Но такой напряженный мистико-политический парадокс, балансирующий на грани между двумя безднами, обеспечивается еще одной фигурой — фигурой Пророка, хранителя парадоксальной ортодоксии, ортодоксии "параллельной России". Это — сам Клюев, "посол от медведя".

Заканчивая цикл о Ленине Клюев пишет о себе:

"Я — посол от медведя К пурпурно-горящему Льву, — Малиновой Китежской медью Скупаю родную молву. Китеж, Тайна, Финифтяный рай, И меж них ураганное слово, — Ленин — кедрово-таежный май, Где и солнце, как воин, сурово. Это слово кровями купить, Чтоб оно обернулось павлином, Я — посол от Медведя, он хочет любить, Стать со Львом песнозвучьем единым".

Медведь — сама тайная Русь, спящая, стремящаяся проснуться, обнаружить себя, проявиться. В романовской России это было невозможно. Красный Лев подавал тайные знаки.

Большевизм был подлинным только как национал-большевизм, как Советская Русь, как платоновский «Чевенгур», как реализация невозможного, как тотальная отмена энтропии, отчуждения и смерти. И в таком большевизме у великого сына России Николая Клюева была миссия пророка нового мира, посредника между тайной русской сакральностью и внешней политической социальных новаторов и революционеров. Поэтому принятие Клюевым Революции, и Революцией Клюева, развитие их взаимоотношений было индикатором духовного знака большевизма. Гармония, единое песнозвучие длилось недолго. Уже в двадцатые годы начинаются первые нападки в прессе. Клюева обвиняют в религиозности и кулачестве. Троцкий обрушился на поэта, обвинив его в "самодовольстве и эгоизме". Это его-то, сплавленного с духом русской природы, распластанного, разлитого по нации, вмещающего в свои посвятительные видения всю полноту сакральной географии, все расы и народы, которые переплетаются в его поэзии в едином ковчеге эсхатологического спасения через Русь! К 1927 году существование Клюева становится нестерпимым. Он подвергается постоянным нападкам и откровенным преследованиям. Его в первый раз арестовывают, и лишь личное вмешательство Крупской спасает этого на этот раз от тюрьмы. В 1932 году Клюев вторично арестован ОГПУ и за кулацкую деятельность осужден на пять лет лагерей. Но вместо тюрьмы дело ограничивается ссылкой в Западную Сибирь, в город Колпашев. В ссылке Клюев страшно бедствует. Наконец его переводят в 1934 году в Томск. Потом снова арест — обвинения в ношении бороды, посещении церкви и отказ от скоромной пищи. В тюрьме поэт тяжело заболевает у него распухает нога и отнимается рука. По состоянию здоровья его снова выпускают. Ненадолго. 5 июня 1937 года Клюева снова арестовывают. Это в последний раз.

Клюеву предъявлено обвинение в том, что он является "активным сектантским идеологом" и состоит в "Союзе Спасения России". 23 октября 1937 года пророк России расстрелян. Он, как всякий пророк, знал это заранее:

"Я все ищу кольцо Светланы, Рожденный в сумерках сверчковых, Гляжу на буйственных и новых, Как смотрит тальник на поляны, Где снег предвешний ноздреватый Метут косицами туманы — Побеги будут терпко рьяны, Но тальник чует бег сохатый И выстрел… В звезды или в темя?" На этот раз выстрелили в темя.

Среди всех убитых во время большевицких репрессий, которые, на самом деле, унесли жизни множества замечательных настоящих личностей (хотя многие были и ничтожны), расстрел Клюева наделен самым большим символическим значением. Красный Лев отказался принять и признать ту Весть, которую принес ему Посол от Медведя. Тем самым власть лишила себя тайной сакральной легитимации, вычеркнула саму себя из тайны книг Спасения. Большевизм порвал связь с "параллельной Родиной", сдал оккультный мандат на пропуск в национальный рай. Снова старый вполне романовский привкус отчуждения, бюрократии, чиновнического полновластия, идеологического диктата. Только теперь изменилась фразеология. Но суть осталась прежней. И снова староверов и вообще всех истинных христиан стали подвергать гонениям и пыткам, причем в беспрецедентном объеме. Убийством Николая Клюева советский режим подписал себе смертный приговор. Отныне он был мертв в духе тайной России. И пусть пройдет еще несколько мучительных десятилетий, исполненных кошмаром тяжелого советского сновидения, в сущности, все было решено именно тогда, в Томске. В звезды или в темя… В темя, но не ему, он выше смерти, ведь сам он часть нетленной Руси, Светлого Града. В темя Системы, в темя самим себе. Убивать поэтов и пророков нельзя никогда и не при каких условиях, даже если они сами к этому стремятся. Это всегда кончается очень плохо. Они беззащитны и открыты четырем ветрам — четырем ориентациям магической географии… Но тот, кто коснется их пальцем, будет смывать вину в десятках поколений.

Все близится к завершению и разрешению. FINIS MUNDI, Конец Мира. Клюев оставил нам "Русский Завет", открыл тайны Великой Матери, Матери Мира, Матери Субботы.

Материнская вещая мгла.

Первоматерия герметических философов, тайный растворитель внешнего. Живая и Мертвая Вода Посвящения. Тот, кто знает Россию, кто понимает язык ее природы, кто способен разобрать загадочные руны ее величайшего поэта и пророка Николая Клюева, тот не будет сомневаться относительно того мига, в котором мы живем. И будет ему внятен, кристально внятен импульс двигающий русским человеком, когда он решительно вступает в очистительный огонь за Христа Сына Божия Света. Плоть "параллельной Родины", России Китежа и рая, России Нового Иерусалима настолько сочна, светла и прекрасна — ведь она обожена, ведь она вечна, ведь она вездесуща — что ради нее можно и должно пойти на любой подвиг, претерпеть любые страдания, пожертвовать не только телом, но и душой. Скоро, совсем скоро, уже совсем скоро… Это спасительное для одних и ужасающее для других пламя можно почувствовать на нашей коже уже сейчас. Мать Суббота Облаченная в Солнце. Как жгутся ЕГО лучи…

FINIS MUNDI № 16

Карл Хаусхофер — Континентальный Блок

"На всех парусах спустили они корабль В пролив, полный рифов и скал. В бурю. Они слишком рано исторгли победную песнь, Но проиграли. Их поражение стало нашим поражением. И на ином конце пролива штурвал выпал из наших рук. Наша судьба предрешена. Сейчас море поглотит нас."

Так писал в своем последнем стихотворении перед расстрелом в Моабитской тюрьме сын Карла Хаусхофера Альбрехт, участник неудавшегося покушения на Гитлера 20 июля 1944 года. В этих строках он имел в виду своего отца, Карла Хаусхофера, которого с горечью обвинял в том, что тот способствовал историческому становлению Третьего Райха и косвенно содействовал тому, что некомпетентные вожди сорвали реализацию величайшего плана мировой истории — создания эсхатологического Третьего Царства, Великой Евразийской Империи Конца.

Прав ли был Альбрехт? Скорее всего — да. Это не значит, что впредь стоит отказаться от всякой великой мечты, от борьбы за осуществление Чистейшего Идеала, от битв за Нацию, Империю, Идеальный Строй, что стоит навсегда забыть геополитику, волшебную дисциплину планетарной власти…

Это значит, что хранители высокого знания, носители величайших тайн параллельной истории и ее закономерностей обязаны тщательно отбирать и жестко контролировать всех тех, кто — даже из самых лучших побуждений — рвется к политической власти и лидерству.

Никогда нельзя пускать такие вещи на самотек. Никаких полуфабрикатов, компромиссов, снисхождений, полумер.

Либо на корабле вся полнота власти принадлежит посвященным и мудрецам — т. е. НАМ, а назначенные капитанами строго следуют советам посвященных, либо никакого плавания не будет.

"Сейчас море поглотит нас".

Какой ужас! Перед гестаповским выстрелом в затылок. Левиафан празднует победу. Англосаксонская атлантистская агентура. Рок, некомпетентность и удачный атлантический шпионаж сорвали уникальное начинание…

"Мы не простим и не забудем никогда…"

Карл Хаусхофер родился в Мюнхене в 1869 году в профессорской семье. Он решил стать профессиональным военным и прослужил в армии офицером более двадцати лет. В юности он поступает в баварский офицерский корпус в чине младшего лейтенанта. За свою военную карьеру он пройдет её почти до самых вершин — от лейтенанта до генерала. В армии Хаусхофер видел высшую свободу:

"Что есть более благородного и свободного, нежели готовность сражаться и умереть за высокий идеал Родины, за свою нацию… Что есть чище и возвышенней полной жертвенности солдата, солдатской дружбы, готовности к добровольному подчинению во имя служения высшему идеалу."

Хаусхофер, как маршал Мольтке, говорит:

"Война рождает лучших людей, высших личностей. Она пробуждает к жизни благородные стороны человеческой природы, которые в иных случаях крепко спят".

Еще более проникновенно скажет о войне Эрнст Юнгер, соратник Хаусхофера по Консервативной Революции в одноименной книге — "Война — Наша Мать".

В 1896 Карл Хаусхофер женится на Марте Майер-Досс, дочери еврейского юриста и чистокровной арийки с севера Германии, из земель фризов, которых Герман Вирт считал последними прямыми потомками мифической Гипербореи.

Марта Хаусхофер прекрасна, не в меру умна, бесконечно предана идеалу и мужу. Этот брак в последствии дорого станет Хаусхоферу — ведь идиотские расовые законы Гитлера сделают жизнь для всех, кто имеет хотя примесь еврейской крови невыносимой, даже если в отличие от действительных подрывных элементов речь шла о искренних патриотах Германии, во всем солидарных с ее судьбой (а таких было среди немецких евреев множество, не говоря уже о полукровках и квартеронцах). Но как Марта Хаусхофер никогда не оступится от своего муха и его идей, несмотря на самые сложные и драматические периоды их жизни — вплоть до самой смерти — так и сам Карл Хаусхофер сохранит верность этой удивительной женщине, солидарности и вере которой он во многом обязан своей научной и военной карьере, своему вхождению в историю Мировой Мысли. Именно жена поощряет Карла Хаусхофера на написание его первых книг, поддерживает его в самые тяжелые минуты отчаяния и безнадежности. Она печатает на машинке все его тексты, готовит для него подборки важнейших материалов, исполняет роль целого института при своем выдающемся муже.

Редчайшая женщина эта Марта Хаусхофер… Красота в сочетании с умом и волей. Интересно, что у Германа Вирта жена принадлежала к тому же самому типу. И тоже была фризского происхождения. Белые Дамы Великой северной Фризии, дочери Фрейи. Как тайные агенты континентальной реставрации, хранительницы солнечной силы, они появляются в нужное время рядом с людьми, отмеченными гениальностью и судьбоносностью…

Или… не появляются.

Тогда планы великого континентального заговора могут быть расстроены. Какую гигантскую роль в тайной параллельной истории играют женщины… Об этом многое мог бы рассказать великий Жан Парвулеско.

В 1903 году у четы Хаусхоферов рождается первый сын Альбрехт, который впоследствии станет правой рукой отца и важным интеллектуальным и политическим деятелем Третьего Райха. Если бы не его еврейский дедушка (бывший, кстати, крещенным и ярым немецким патриотом, чего не хотели принимать во внимание бюрократы нацизма), Альбрехт Хаусхофер мог бы стать одним из ведущих фигур Германии. В 1906 году — второй сын Хайнц. В 1908–1910 годах Хаусхофер отправляется в Японию в качестве германского военного атташе. Здесь он познакомился с семьей японского императора и с высшей аристократией. Имперская традиционалистская Япония произвела на Карла Хаусхофера огромное впечатление, которое не стерлось до конца жизни. Хаусхофер увидел ярчайший пример традиционного общества, сохранившего в полной мере иерархию, воинскую самурайскую кастовую систему, ценности верности и чести, презрения к смерти, жертвенности перед лицом нации, которая виделась как нечто намного превосходящее отдельного человека, как особый пространственный этнический организм, несопоставимо превосходящий отдельную личность. Япония, страна восходящего солнца, мир Традиции, культа предков, культа стихий — Солнца, Луны, Воды, гор, протоков, рощ. Уникальный этикет самураев. Воинственная и жестокая нация, мобилизованная на общее и тотальное служение высшему солнечному идеалу. Все это резко контрастировало с тем, что Карл Хаусхофер видел у себя на родине, в Германии и в Европе в целом: Космополитические города, эгоизм, капитализм, рынок, продажность, забвение высших идеалов… Но в то же время, как близка была Япония романтической душе немецкого патриота, влюбленного в германские сказания и легенды, исполненного ностальгией по тому золотому феодальному веку, когда Традиция цвела и на европейском континенте — веку рыцарей и прекрасных дам, Священных Империй и магических королей…

Карла Хаусхофер тесно сближается с японской самурайской элитой. Он обсуждает тайну происхождения самурайских традиций, узнает о странной близости древнеяпонских символов с руническими знаками европейского Севера, родины Хаусхофера. Постепенно перед его взором выстраивается цельная картина древнего единства, некоей забытой цивилизации героев и воинов, объединявшей просторы Евразии в едином духовном политическом синтезе. Так закладываются у Хаусхофера основы того, что станет позднее делом всей его жизни. Теория геополитического объединения Евразии в континентальный блок — от Азорских островов до Токио. Основные ориентации Хаусхофера выкристаллизовываются именно в Японии. Именно здесь происходит интеллектуальное становление того, кому в скором времени предстоит стать величайшим геополитиком ХХ века. В Токио Карл Хаусхофер получает свое посвящение. Он становится членом таинственного японского Ордена "Зеленого Дракона", о котором на Западе в оккультистских кругах будет распространено столько невероятных легенд. "Зеленый Дракон"… Не о нем ли упоминала последняя русская императрица в своем предсмертном послании под окладом иконки великого русского святого Серафима Саровского:

— Green Dragon… You were absolutely right…

— Зеленый Дракон… Вы были абсолютно правы…

Это было последним завещанием, оставленным в Ипатьевском домике Александрой Федоровной. Имеет ли этот "Зеленый Дракон", упомянутый Императрицей перед чудовищной кончиной, отношение к японскому тайному обществу, куда был посвящен Хаусхофер? Трудно сказать… Ясно лишь одно, нельзя в столь деликатных вопросах делать скоропалительные выводы и делить мира оккультных обществ на две половины — на «белых» и «черных». Дракон, конечно, символ, тревожный, но… Но Рене Генон, высший и несомненный авторитет в вопросах символизма Традиции, подчеркивает, что в дальневосточной Традиции, а японская традиция, безусловно, относится именно к этой категории, символ «дракона» означает сам Небесный Логос, то есть высшую духовную и поэтому чисто позитивную инстанцию религиозной космологии.

Green Dragon… Тайна не раскрыта. Она ждет своего часа.

Также в Японии и в тех же самых кругах Карл Хаусхофер сталкивается с темой геополитики. Императорская Япония в то время планирует реорганизацию всего стратегического пространства Тихого океана. Определенные державы слабеют. Колониальные европейские форпосты смещаются в хаос. Новые горизонты и новые проблемы встает перед воинственным и мужественным народом страны Восходящего Солнца. Планы по реорганизации тихоокеанского ареала в интересах Японии получает кодовое название "НОВЫЙ ПОРЯДОК". Изначальной формулой было "Новый тихоокеанский порядок". Германские националисты в будущем и итальянские коммунисты Грамши возьмут в качестве лозунга термин "Новый Порядок" — Neue Ordnung Гитлера, Ordine Nuovo Грамши, именно их японского опыта. Таким образом и современный атлантистский американский "новый мировой порядок" обязан своим названием инициативе японских самураев по перераспределению зон влияний в Тихом океане с учетом антиколониальных выступлений.

Новый Геополитический Порядок.

Для Хаусхофера это станет синонимом Евразийского Проекта. Не случайно в последствии он станет вдохновителем конгресса народов, борющихся против империализма.

Хаусхофер начинает отдавать себе отчет в сходстве геополитических судеб Японии и Германии, шире — континентальной Европы, еще шире — Евразии. Во всех случаях один и тот же враг, противник, конкурент.

Англосаксонский мир. Англия, США. Англия противостоит как Европе, так и Азии. Силой морского могущества, путем колонизации и ловкого стратегического захвата прибрежных зон англосаксонский мир постепенно достиг гигантского контроля над всем миром, заставил народы и государства Европы и Азии подчиняться навязчивому диктату торгового, антитрадиционного, капиталистического, рыночного строя. Итак постепенно выкристаллизовывается формула Хаусхофера: либо рабство у англосаксонского космополитического капитализма, либо единая геополитическая революция Европы в тесном союзе с Азией.

Геополитическая революция… Вызов брошен.

Слабое здоровье заставило Хаусхофера оставить довольно успешную военную карьеру, и он вернулся в 1911 году в Германию.

Он занялся наукой, получив в Мюнхенском университете звание "доктора".

С этого времени Хаусхофер регулярно публикует книги, посвященные геополитике в целом, и в частности, геополитике тихоокеанского региона. Первой его книгой была "Дай Нихон", посвященная геополитике Японии. Уже в этом первом произведении ясно изложены основные черты всего великого проекта, грандиозного плана Карла Хаусхофера, который получит позже имя "Континентального блока" — или оси Берлин-Москва-Токио.

Не удивительно, что первая книга (равно как и две последующие) Хаусхофера посвящены Японии — это закономерная дань той стране и той культуре, которая более всего повлияла на Карла Хаусхофера. Отныне перед ним стоит гигантская задача — перевести основы японского традиционализма на родную германскую почву. Разработать аналог японского Нового Порядка для Европы. Наметить такие перспективы геополитического развития родной Германии, чтобы они встали в единый ряд общей антианглийской, антикапиталистической, антиамериканской планетарной революции. Для этого необходимо сделать из геополитики — общеобязательную, широко пропагандируемую дисциплину.

Хаусхофер говорит в своем радиобращении к германскому народу — в одном из тех регулярных радиообращений, который он регулярно делал в Веймарской республике с 1924 по 1931 год:

"Национальная пресса, аппарат политического образования нации, наконец каждый ответственный политический деятель должны ясно сознавать с какими живыми в душе и сознании народа идеями они постоянно имеют дело. В одной из лучших книг, написанных о Японии, в книге Уэхары, автор указывает на следующий факт — каждый японец настолько живо переживает и ощущает границы своей империи, что малейшую опасность, направленную против этих границ он воспринимает всей своей кожей и действует соответствующим образом. Такое состояние народной души представляет собой бесценную поддержку для ответственных руководителей государства. Оно намного облегчает исполнение геополитической миссии нации. Каждый гражданин может и должен поставить над самим собой следующий эксперимент, чтобы выяснить является ли он геополитически полноценным или геополитически ущербным.

Стоит лишь спросить себя — представляю ли я с такой же отчетливостью как очертания государственного герба или форму популярного спортивного значка — границы национальных и культурных земель, населенных представителями моего народа, моей нации? Ведь японец видит свою империю в форме дракона, пересекающего великий океан, и уже в школе он учится именно так рисовать свою Родину."

Также отчетливо и ясно должны научиться видеть земли, населенные германцами, сами немцы, утверждает Карл Хаусхофер.

Это не его пожелание, это объективный закон. Также ясно должны видеть и земли Великой России, земли, населенные своим народом и русские. Если вся нация живет на одной территории и эта территория, жизненное пространство достаточно — все в порядке. Следует работать на мир и поддерживать его. Если это не так, и часть нации отторжена от остального целого, необходим пересмотр границ. Теория подвижных границ — основа геополитики и ее метода.

Карл Хаусхофер в Германии оказывается в среде патриотического национального движения. Но это движение на самом деле не имеет ничего общего с примитивными картинками людоедов нацистов, бьющихся с фанатиками коммунистами в Германии, ввергнутой в хаос и разложение Версальским договором и либерал-демократическим (полумарионеточным) правительством. Национальное движение в Германии до прихода Гитлера к власти и даже после его прихода было крайне многообразным и разнородным.

В нем участвовали самые разнообразные и противоречивые силы и партии — левые националисты, консервативные революционеры, консерваторы, реакционеры, сторонники национал-капитализма, монархисты, мистики, визионеры, клиники и проходимцы, но также и гении и провидцы. Гитлер был самым ловким организатором и самым хватким менеджером этого широкого течения, но ему не принадлежит ни авторство национал-социалистической идеологии, ни какой-либо существенный теоретический вклад в нее. Гитлер был прагматиком, а его Майн Кампф и другие тексты свидетельствуют о крайне поверхностном и неглубоком понимании основных аспектов того, что составляло сущность национальной немецкой идеи, от имени которой он выступал. Да, через своего ученика и друга Рудольфа Гесса Карл Хаусхофер был знаком с Гитлером. Да, он с ним часто общался особенно во время заключения в Ландсбергскую тюрьму. Но вряд ли есть основания считать Карла Хаусхофера духовным отцом нацизма, как это принято в некоторых популярных изданиях. В этом круге все друг друга знали, но это еще ни о чем не говорит. Хаусхофер был консервативным революционером, патриотом и противником буржуазной системы. В этом нет сомнений.

Едва ли также можно заподозрить его в симпатии к марксизму. Но в то же время вся его теория является вопиющим опровержением национал-социалистической экспансии, теоретическим опровержением антиславянской, антисоциалистической практики гитлеризма в его Drang nach Osten, броске на Восток. Хаусхофер, напротив, был посланцем Востока, проводником евразийской, и в конечном счете прорусской линии в национальном германском движении. В его журнале печатались русские евразийцы и Рихард Зорге. Он теоретически обосновал не самоубийственную акцию 22 июня, но, напротив, блистательный пакт Риббентроп-Молотов, который поставил англосаксонскую банкократическую систему на смертельную грань.

Гитлер испортил все дело. Сорвал грандиозный проект. Обрек на поражение и мучительные десятилетия маргинального существования самые интересные и чреватые небывалыми перспективами начинания ХХ века. Не почтение к геополитике, а напротив, полное пренебрежение ее законами, привело Германию и мир к ужасам Второй мировой войны. Дорвавшиеся до власти недоучки и демагоги везде и во всех режимах одинаковы.

Хаусхофер вместе с другими национальными немецкими мыслителями Консервативной Революции убежден, что Судьба Германии в обращении к почве, к Традиции, к корням. Но это означает, что союзником Германии является Восток, а противником — Запад. Что Германия принадлежит к миру Традиции и является ее форпостом, а не наоборот. Мало помалу окончательно складывается грандиозный проект Карла Хаусхофера. Континентальный блок. Kontinentalblocke.

Идея евразийской стратегической интеграции по магической геополитической оси Берлин-Москва-Токио.

Евразия германо-славяно-японская. Антилиберальная, Традиционная, феодально-социалистическая… Великая Континентальная Утопия, единственная, которая не сбылась в наше страшном, но захватывающем ХХ веке. Хаусхофер полностью принимает модель английского геополитика Хэлфорда Макиндера, согласно которой существует извечное противостояние морской цивилизации и цивилизации сухопутной.

Морская цивилизация — основана на торговле и плутократии, на колониализме и экономической эксплуатации, на торговой этике и приоритете рынка. Такой морской цивилизацией является англосаксонский мир, Англия и Америка. Ей противостоит сухопутная цивилизация, основанная на этике почвы, созидания, труда, иерархии, справедливости и воинской доблести, на принципах Верности и Чести. Территориальным центром такой цивилизации является heartland, сердцевинная земля, чьи очертания совпадают с землями России. Хаусхофер делает однозначный вывод: Германия — часть континентального ансамбля — мощная, развитая, самостоятельная, но все равно не законченная и не достаточная. Следовательно, ее стратегическая судьба лежит в необходимости крепкого геополитического союза с Востоком — с Москвой, Россией и любимой Хаусхофером Японией. Хаусхофер пишет в своей знаменитой статье "Континентальный блок":

"Евразию невозможно задушить, пока два самых крупных ее народа — немцы и русские — всячески стремятся избежать междоусобного конфликта, подобного Крымской войне или 1914 году: это аксиома европейской политики."

Эта идея прекрасно гармонирует с идеями левых националистов, национал-большевиков и даже русофильского крыла нацистской партии Германии — с Эрнстом Никишем, Фридрихом Хильшером, Отто Штрассером, Фридрихом Геогром Юнгером, Вальтером Николаи, Мартином Борманом и т. д.

При том, что Хаусхофер довольно резко отзывается о большевистских лидерах, он в целом симпатизирует Советам. Особенно ему импонирует, что большевики "смогли избавить Россию от диктатуры международных банков и космополитического капитала, а это уже очень, очень многое."

Да, это был огромный успех. Почему же в конце концов все провалили и впали в еще большее рабство, чем раньше?

Не потому ли, что самоуверенно пренебрегли важнейшей, жизненно необходимой наукой — геополитикой?

Карл Хаусхофер становится центральной фигурой новой головокружительной науки — Геополитика. Начинает выходит первый в Германии геополитический журнал под его руководством. Geopolitik, позже переименованный в Zeitschrifft fur Geopolitik Геополитика… Динамичная наука, синтез многих наук, наука о "живом пространстве", выражающем свою тайную, но царственную волю в мировой истории в истории народов земли.

Качественное пространство. Земля, почва как выражение и резервуар таинственных сил и предрасположенностей, диктующих какой быть цивилизации и культуре, расположенной на тех или иных пространствах, территориях.

Территории, создающие народы и государства, просторы и пейзажи, формирующие этнос и его психологию, его коллективное бессознательное. Уникальная наука, которая занимает самыми острыми вопросами на стыке увлекательнейших дисциплин — мифология, этнология, социология, лингвистика, военная стратегия, антропология, психология глубин, политэкономия, правоведение…

Наука наук. Но не просто теория — практика, методология, наука править, претендующая на то, чтобы занять место идеологии и диктовать власти конкретные и самые важные направления в осуществлении внутренней и внешней политики… Очень претенциозная, но вместе с тем поразительно эффективная дисциплина. Не случайно кое кому крайне выгодно либо вовсе ее отрицать, либо держать в тайне в узком кругу посвященных. Ведь если широкие круги узнают о некоторых очевидных геополитических закономерностях, деятельность определенных сил и определенных личностей предстанет в зловещем свете и их, естественно, придется привлечь к ответу.

Кстати говоря, я только что выпустил первый на русском языке учебник по геополитике, в котором без всяких купюр и умолчаний излагаются основы этой дисциплины.

Чтобы лучше понять Хаусхофера и науку, которой он посвятил жизнь, желательно это изучить. Итак геополитика… Наука, призванная заменить собой идеологию. Не то чтобы отменить идеологию, заставить все партии и движения подчиняться тоталитарной централизованной доктрине. Отнюдь нет.

Свобода политических и идеологических убеждений вполне может сохраниться. Геополитика только устанавливает рамки, в которых может протекать политическая дискуссия. Под сомнение не должно ставится естественные, природно-исторические тенденции нации и государства. А это подразумевает то, что все партии и движения — как левые, так и правые обязаны согласовывать свою деятельность и свои проекты с общенациональными государственными интересами, выбираемые не произвольно и не партийно, но геополитически. Каждый великий народ имеет право жить в едином государстве. Каждый великий народ имеет право проводить самостоятельную национальную политику, проистекающую из своих органических интересов. Интересы нации, ее историческое процветание, независимость и территориальная достаточность не могут быть поставлены под сомнению никакими политическими силами под страхом их немедленного запрета. Агенты влияния, проводящие внутри страны линию конкурирующих геополитических держав и образований должны быть отстранены от ответственных должностей. Вожди нации и руководители государства в свою очередь обязаны руководствоваться геополитическими моделями и отвечать за их реализацию перед всем народом. А для этой цели сам народ должен быть геополитически образован и компетентен в оценке основных жизненно важных решений, принимаемых руководством.

Таковы основные пункты программы Карла Хаусхофера, которые он пытался сделать основой германской политики как в период Веймарской республики, так и в Третьем Райхе.

До поры до времени все шло более или менее нормально. Благодаря усилиям Рудольфа Гесса, которого Карл Хаусхофер считал своим ближайшим другом и приемным сыном, семье Хаусхоферов удалось избежать расовых гонений. Альбрехт получил высокую должность в Министерстве Иностранных дел. Сам профессор преподавал геополитику в немецкой Академии и параллельно издавал журнал. Как и всегда в бюрократической системе и человеческом обществе нет-нет вспыхивали хаотические нападки завистников, недругов, недоброжелателей, ретивых партийцев, но все это удавалось преодолеть.

Карл Хаусхофер планомерно продолжал свою научную и просветительскую деятельность, старался влиять в геополитическом ключе на принятие важнейших решений германским руководством. Через своих учеников, последователей, друзей он стремился придать внешней политике Третьего Райха максимально рациональный и геополитически последовательный характер, с тем, чтобы национальное и государственное строительство проходило в рамках его глобального евразийского проекта. Особенно ценным проводником в жизнь концепций Хаусхофера был Рудольф Гесс. Изолированность Германии и враждебность окружения, а также полярность идеологий Германии и Советской России создавали на этом пути множество препятствий.

Приходилось действовать в реальной политической ситуации, и сознавая это Карл Хаусхофер до конца жизни отказывался издавать учебник по Геополитике, так как рассматривал эту науку в динамической перспективе, что требовало постоянных коррекций и учета развития актуальных событий.

Сам Карл Хаусхофер признавался перед смертью, что он верил в возможность позитивной геополитической эволюции Третьего Райха вплоть до 1938 года.

"Последний раз я видел Гитлера 8 ноября 1938 года. Мы кричали друг на друга. После этого момента, я окончательно впал в немилость у фюрера," — писал Хаусхофер в 1945.

Что произошло в ходе этой встречи? Мы никогда не узнаем наверняка. И почему профессор, не имеющий никаких постов в национал-социалистической партии, мог «кричать» на самого Гитлера? И это останется тайной. Судя по письмам Карла Хаусхофера и его жены этого периода, Карл Хаусхофер понял, что Гитлер принял окончательное решение действовать военными методами и отказаться от реализации евразийского блока. Это означало конец. С этого момента Карл Хаусхофер пребывает в постоянной депрессии. И даже заключение в 1939 году пакта Риббентроп-Молотов, который был теоретически подготовлен именно им, а осуществлен его единомышленниками в нацистском руководстве, не вызвало у него энтузиазма.

Он уже знал, что Гитлер не собирается придерживаться провосточной ориентации и использует евразийские ходы, диктуемые геополитической целесообразностью, в своих узкошовинистических целях.

Это был крах.

Хаусхофер мыслил в терминах пространства, земли, почвы, а не в терминах расовой чистоты, которую он считал произвольной и двусмысленной реальностью. Германия должна была выбирать между альянсом с Западом и альянсом с Востоком. Она не могла биться на оба фронта, это противоречило законам геополитики. Расовая солидарность предполагала союз с Западом, но одновременно, это противоречило континентальной ориентации самой Германии. Союз с Москвой был совершенно логичен геополитически, а также общей платформой могла бы стать антикапиталистическая направленность обоих режимов. Хаусхофер безусловно склонялся исключительно к этому решению. Хотя для этого надо было отказаться от расистского чванства в отношении к славянам и от неуемной юдофобии, дискредитирующей большевизм (чьи вожди были в значительной степени евреями). Гитлеру надо было выбирать между "кровью и почвой". Если «кровь», то союз с Англией и война с Россией. Это расистский и антигеополитический подход. Если «почва», то союз с Москвой и Токио, вопреки антибольшевизму, антиславизму и юдофобии. В Третьем Райхе повсюду заметны следы этой скрытой, но беспощадной тайной войны между атлантистами (сторонниками союза с Англией) и евразийцами (сторонниками союза с СССР). Гитлер метался между этими двумя лобби, постоянно меняя установки и ориентации, делая судорожные скачки от одной линии к другой. Война на оба фронта была самоубийством. С геополитической точки зрения это было безумием. Причем даже худшем (для Германии, естественно), чем союз с Англией.

Гибель богов… Не смотрят на впечатляющие успехи первых этапов войны, посвященные уже ясно видят все признаки краха. Эрнст Никиш был абсолютно прав — "Гитлер оказался роковой фигурой для Германии". Он похоронил или отодвинул на неопределенно далекий срок реализацию великого национального строительства, создания Священной Евразийской Империи. Теперь оставалось ожидать только самого худшего…

Деятельность Карла Хаусхофера парализована. Полет Рудольфа Гесса в Англию, отчаянно попытавшегося урегулировать отношения с англичанами — кстати, Гесс пытался сделать это через друга Карла и Альбрехта Хаусхоферов Дугласа Хамильтона — полностью провалилась. Хаусхофер потерял поддержку в высших эшелонах руководства. Хотя Мартин Борманн, занявший место Гесса, также был проводником евразийской ориентации, но теперь уже все было бесполезно. Отныне до конца жизни в записках и письмах Карла и Марты Хаусхоферов чаще всего встречается слово — депрессия, отчаяние, уныние. Поражения 1943 года и постепенная гибель Райха уже нисколько не удивляют Карла Хаусхофера. Отказ от континентального блока Берлин-Москва-Токио уже изначально означал все это. Но сын Хаусхофера Альбрехт настроен более решительно. Он принимает участие в заговоре консервативных революционеров фон Штауффенберга и в покушении на Гитлера в "львином логове". По подозрению в соучастии Гестапо вначале арестовывает самого пожилого профессора, который — как сообщили гестаповцы его жене Марте — находится в концлагере в "почетном заключении" в Дахау.

Через месяц, однако, его отпускают. Скоро, правда, отца отпускают, а сын переходит на нелегальное положение. Альбрехта схватили 7 декабря 1944. В ночь с 22 на 23 апреля 1945 года он убит выстрелом в упор в затылок.

В скором времени зверства гестаповцев сменяются зверствами союзников. Французы врываются в дом старого профессора и великого ученого, переворачивают все вверх дном и выносят все мало-мальски ценные вещи. Американские солдаты аналогичным образом расправляются с квартирой Хаусхоферов в Мюнхене, которая разорена до основания вместе с бесценной библиотекой и уникальными архивами. Грубые американцы периодически пинками выгоняют старого профессора из дому и волокут на нескончаемые допросы. Только в августе 1945 Хаусхоферы узнают окончательно о расстреле любимого сына Альбрехта Гестапо.

9 октября 1945 года Хаусхофера везут в Нюрнберг на очную ставку с Рудольфом Гессом. Гесс, симулируя амнезию, делает вид, что не признает своего приемного отца. В декабре 1945 Карлу Хаусхофер окончательно теряет всякое желание жить. Он подчеркивает красную дату в откидном календаре с цифрой 1946 году, обводит ее и делает запись: "Надеюсь нам не придется его прожить". В январе 46-ого у него апоплексический удар, но долгожданной смерти не наступает. Хаусхофер разочарован. 10 марта 1946 года Хайнц Хаусхофер, младший сын, приезжает проведать родителей в их резиденцию в Хартшиммельхоф. На пустой кровати он находит записку с планом и стрелками, написанную рукой отца. Хайнц бросается в указанное место. Его отец принявшую большую доху яда лежит вниз лицом на земле. Рядом на суку, также отравленная ядом — но видимо доза была недостаточна — повешенный труп матери. Они ушли из жизни, исполнив самурайский ритуал сеппукку. Вместе, как прожили всю жизнь.

Великий ученый, посвященный, горячий и чистый немецкий патриот со своей верной супругой, дочерью Фрейи. Есть, правда, версия, что старого профессора с женой, жестоко убили враги Евразийского проекта, ведь инсценировать самоубийство в тех условиях было предельно легко. Кто может сейчас сказать наверняка? Последние слова русской императрицы:

Green Dragon. You were absolutely right.

Зеленый Дракон. Вы были абсолютно правы.

Все это немыслимо, невыносимо трагично… Но..

Но вы что, думаете, что мы сдадимся так просто?

Когда будет казаться, что потеряно абсолютно все, тогда и прийдет Спасение.

FINIS MUNDI № 17

БОРИС САВИНКОВ — МИСТИКА РУССКОГО ТЕРРОРА

(текст запрещенной программы)

В гостинице все знакомо до скуки: швейцар в синей поддевке, золоченые зеркала, ковры. В моем номере потертый диван, пыльные занавески. Под столом три кило динамита. Я привез их с собой из-за границы. Динамит сильно пахнет аптекой, и у меня по ночам болит голова. Я сегодня пойду по городу. На бульваре темно, мелкий снег. Где-то поют куранты. Я один, ни души. Передо мною мирная жизнь, забытые люди. А в сердце святые слова:

“Я дам тебе звезду утреннюю”.

Я привык к нелегальной жизни. Привык к одиночеству. Не хочу знать будущего. Стараюсь забыть о прошедшем. Но ведь надежда не умирает. Надежда на что? На “звезду утреннюю”? Я знаю: если мы убили вчера, то убьем и сегодня, неизбежно убьем и завтра.

“Третий ангел вылил чашу свою в реки и источники вод и сделалась кровь”.

Строки из книги Бориса Савинкова “Конь Бледный”. Все сходится — апокалипсическая эпоха, небесная кара, воды земли, превращающиеся в кровь… Утренняя звезда. Борис Савинков — социал-демократ, революционер, террорист, поэт и писатель, ясно кристально ясно, преступно ясно понимает ужасающий смысл современности, проницает ее мистическое драматическое дно. Он — свидетель и участник Апокалипсиса, ставшего единственным содержанием бытия. Он не сетует на судьбу, он мужественно и мрачно, жестоко и страстно исполняет свой долг — долг превращения воды в кровь, долг Наказания, долг Преступления, долг великого эсхатологического восстания против современного мира. Путь в ночи и во мраке, в крови и смерти, путь к новой заре, золотой заре, путь к Утренней Звезде.

“Побеждающему дам звезду утреннюю”

Как страшно и тревожно звучат эти слова, исходящие из огненных уст с мечом вместо языка.

“Звезду утреннюю”.

Звезды Бориса Савинкова, русского всадника Апокалипсиса.

Борис Савинков родился в 1879 году. Студентом ступил в революционную социал-демократическую организацию, стал одним из активистом, вскоре был исключен из Университета и подвергся первому аресту. Его отец был русским чиновником в Варшаве. Любовь к Революции была в семье общим местом. Старший брат Бориса погиб в якутской ссылке за верность тем даже идеалам, которые стали жизненным кредо брата.

Юный Савинков вдохновлялся примером народовольцев и социалистов. Романовское самодержавие и бюрократический диктат Системы ему отвратительны в высшей степени. Уже в самые первые годы политической борьбы проступают основные черты его психологического типа, его характера. Он, безусловно, человек крайностей, максималист, экстремист. То, что он любит, он любит до конца, он предан этому всем существом, не задумываясь готов отдать этому самое ценное — жизнь, душу, мысль, чувство. То, что он ненавидит, он не ненавидит также страстно, самоотверженно, жертвенно, также глубоко и чисто. Удивительная для нашего времени личность — все до конца, все подлинное, все оплаченное, прожитое, выстраданное, доведенное до логического заключения. Казалось бы такая последовательность и стройность жизненной концепции должна быть для людей нормой, ведь в этом то и состоит достоинство человека — в способности свободно выбирать себе идеал и жертвенно служить ему ставя на карту все. Так поступают не только герои — вообще все люди, каждый должен быть таким. Не тут то было. Стаи оголтелых обывателей, слюнявых интеллигентов и мещан предпочитают всю жизнь проковыряться так, чтобы избежать любой мало-мальски глубокой мысли, ускользнуть от любого мало-мальски сильного чувства, вывернуться от любого мало-мальски ответственного деяния, поступка. Не удивительно поэтому, что пока вся эта трусливая и лживая и тупая мразь задает тон в человеческом обществе, такие люди как Борис Савинков будут считаться крайне опасным типом, изгоями, экстремистами, париями, отверженными, преступниками, психопатами, выродками. Темная эпоха во всей ее красе — быть покорным подлецом — это норма. Нормальный человек рассматривается как постыдный извращенец. Все перевернулось. Но Борису Савинкову, как и его коллегам по активной революционной практике, на мнение большинство наплевать. Революция Революция Революция — это единственное содержание их жизни, это огненный воздух, опьяняющий их мозг, прекрасная мечта по “новому бытию”, по “реальной жизни”, в котором все естественные справедливые пропорции будут восстановлены, герои поставлены в центр, идиоты и холуи Системы сдвинуты на периферию. Революция — на латыни означает круговращение, переворачивание колеса вещей. Революция — термин из арсенала Солнечного языка. Так солнце после вечернего нисхождения в глубине полночи поднимается к новому Рассветы. Так зимнее солнцестояние переворачивает фатальное нисхождение света к сердцу зимы и восстает на вселенский холод, чтобы раскинуться в распахнутой роскоши новой весны. Революция — Судьба и невеста Бориса Савинкова. Выбор сделан естественно, быстро, без колебаний. Раз и навсегда. Отныне — траектория жизни и судьбы предначертана. Путь Солнца, путь Восстания, путь социалистического солярного переворота. За народ, за Нацию, за Россию, любимую, драгоценную, волшебную Родину, томящуюся в силках романовского мракобесия. Борис Савинков бросает вызов.

Савинков ищет в Революции самых последовательных и радикальных форм. Вначале он примыкает к социал-демократам, и вносит некоторый вклад в это движение. Так в первой своей ссылке он пишет статью — “Петербургское рабочее движение и практические задачи социал-демократов”. На эту статью Владимир Ленин пишет положительный отзыв, хваля за искренность и живость. Но Савинков все время ищет чего-то более радикального, более соответствующего его натуре. Он находит это в Партии Социалистов-Революционеров, в партии эсеров. Это движение наследовало традиции “Народной Воли”, русского мистического народнического социализма, но вместе с тем разделяло и некоторые положения крайних социал-демократов. главное отличие от социал-демократов заключалось в крестьянской, народнической, национальной ориентации эсеров, которые видели позитивный идеал в традиционной русской общине, а не в пролетариате. Кроме того, эсеры чаще всего были религиозно (хотя и нонконформистски) ориентированы. И наконец, самой главной отличительной чертой эсеров был культ героического жертвенного индивидуального подвига, идеал Героизма, подвижника. высшей личности, приносящей себя на алтарь революционных свершений, отказывающейся от своего “эго” ради великой цели национального и социального освобождения народа. Эсеры — крайний предельный фланг революционного движения в России, и именно они привлекают к себе юного Бориса Савинкова, который в скором времени станет одним из главных фигур этой партии, ее мифом, ее символом, ее архетипом. Но Савинков не был бы самим собой, если бы он остановился на теоретическом эсеровском экстремизме и хоть и подпольной, но чисто пропагандистской, книжной, литературно-агитационной работе. В его книгах и воспоминаниях постоянно упоминается важный мотив — “психологический настрой некоторых членов партии социалистов-революционеров был таким, что не позволял им довольствоваться только нелегальной работой по агитации и пропаганде, их страстные натуры требовали чего-то большего. Великая мечта и истовая жажда страдания и подвига заставляла их искать немедленного выхода той давящей и сверхчеловеческой силе, которая и привела их в Революцию. Такие люди искали даже в экстремизме своего экстремума, своей крайности. И они находили свое призвание…” Находили свое признание в Терроре.

В 1904 году Борис Савинков по своему настоятельному требованию вступает в БО. Таинственную “Боевую Организацию социалистов-революционеров”, основанную легендарным террористом Гиршуни, и возглавляемую Евгением Филлиповичем Азефом. Имя Азеф стало синоним слова “провокатор”, двойной агент, продажный и алчный, жестокий предатель. Это известно всем, а раз на лицо такой консенсус в общественном мнении, то ясно одно, все на самом деле, далеко не так просто. Обыватели не мог быть правы даже в самых очевидных вещах. Тот, кто ходит дорогами Лжи, обманывает и обманывается всегда и во всем. Поэтому довольно объективное, не лишенное симпатии описание Савинковым Евгения Филипповича Азефа в его “Воспоминаниях террориста” внушают полное доверие. Азеф, безусловно, поддерживал отношения с Охранко й, но сообщал он малозначимые, а зачастую и совершенно ложные сведения, способствуя тем самым беспрепятственной работе подпольщиков. В то же время именно Азеф планировал и всячески способствовал успеху самых ярких и сложных террактов Боевой Организации — убийство Плеве, московского губернатора великого князя Сергея и т. д. Не все так просто… Настоящие провокаторы сидят дома и лениво смотрят как отчаянные рыцари Судьбы обреченно и безнадежно сражаются со свинцовыми волнами энтропического Рока. А если человек имеет достаточно мужества и силы, чтобы вступить в самый центр опасного кровавого рискованного исторического процесса, в водоворот революционной борьбы, представлявшейся безнадежной и обреченной с самого начала, одно это вызывает симпатию. И у меня тоже. Итак Савинков под началом Евгения Филипповича Азефа становится членом Боевой Организации солциалистов-революционеров. Первое задание — ликвидация министра внутренних дел Плеве, жесткого реакционера, символической личности, олицетворявшей в глазах революционеров и народа — каменный лик Системы, ощерившийся оскал защитника капитализма и эксплуатации, жестокого представителя отчужденной от нации, выродившейся, омертвевшей, коррумпированной позднеромановской элиты. Боевая Организация видела в предстоящем терракоте — символический жест. Надо доказать народу, что Система не всесильна, что она держится на гипнозе и иллюзии, что ее мощь фиктивна, основана на всеобщей покорности и безгласности, пассивности и конформизме. Ликвидация Плеве, демонстрация решительного революционного террора представлялась Савинкову и его соратникам по Боевой Организации жестом, направленным не просто против конкретной личности, но против всеобщего сна, против сервильной бараньей покорности, против бесконечной подпитки самой Системы страхом и коллаборационизмом масс и нерешительностью умеренных эволюционных, а не революционных сил. Революция против эволюции. Героический жест жертвенного террора против нерешительных и трусоватых протестов умеренных. Не Плеве в сущности было наплевать. Задача Савинкова — разбудить народу к жесту, показать, что — не вошь дрожащая, и что право имеет… Не отдельный индивид, он вообще не в счет, его дело сгореть в огне восстания. Народ, нация, тайная параллельная Русь, затравленная и перекореженная отчужденным, псевдопатриотическим и западническим по сути, капиталистическим по экономическим формам эксплуатации отвратительным десакрализированным, порвавшим все связи с национальной Святостью, с Москвой — Третьим Римом петербургским романовским самодержавием.

В подготовке убийства Плеве участвуют знаменитые фигуры русского революционного террора — Дора Бриллиант, народоволец Егор Сазонов, изготовитель бомб и самодельного динамита Максимилиан Швейцер и самый яркий и обаятельный персонаж всей этой линии — Иван Каляев, который возможно был самым близким и духовно родственным человеком для Савинкова, с которым он постоянно сверял свои самые интимные переживания и мысли. Ваня Каляев, архетип русского революционера. Если сам Савинков — Сверхчеловек, Ставрогин, герой тевтонского мифа, идущий по драматической дороге по ту сторону добра и зла, некий мужской, сугубо мужской тип, то Иван Каляев — Шатов и Кириллов в одном лице. Это парадигма русской мятущейся, бездонно религиозной, бесконечно жертвенной, интимно этической, женственно эсхатологической натуры. Каляев относится к Боевой Организации эсеров, к самой партии как к малой Церкви, к ордену, объединяющему людей в чистом и парадоксальном стремлении к Новому Миру, новой живой реальности. Поэтому и сам Савинков и его жена, Вера Глебовна, также безусловно преданная революции, становятся для него настоящей семьей. Иван Каляев мучим духовной проблемой — Вера и Революция. Как совместить это? Великий вопрос Руси Вера и Революция Вера и Революция Вера и Революция.

В своем автобиографическом романе — прекрасном романе “Конь Бледный” Борис Савинков так описывал беседы с Каляевым в ходе подготовки убийства губернатора.

“Ваня пришел в высоких сапогах в поддевке, переодетый в извозчика. У него теперь борода и волосы острижены в скобу. Он говорит:

— Послушай, думал ты когда-нибудь о Христе?

— О ком? — переспрашиваю я.

— О Христе? О Богочеловеке Христе?… Думал ли ты, как веровать и как жить? Знаешь у себя на дворе я часто читаю Евангелие и мне кажется есть только два, только два пути. Один — все позволено. Понимаешь ли все. И тогда Смердяков. Если, конечно, сметь, если на все решиться. Ведь если нет Бога и Христос — человек, то нет и любви, значит нет ничего… И другой путь — путь Христов ко Христу… Слушай, ведь если любишь, много по-настоящему любишь, можно тогда убить, или нельзя?

Я говорю:

— Убить всегда можно.

— Нет, не всегда. Нет, убить — тяжкий грех. Но вспомни: нет больше той любви, как если за други положить душу свою. Не жизнь, а душу. Пойми: нужно крестную муку принять, нужно из любви для любви на все решиться. Но непременно, непременно из любви и для любви. Иначе опять Смердяков, то есть путь к Смердякову. Вот я живу. Для чего? Может быть доля смертного моего часа живу. Молюсь: Господи, дай мне смерть во имя любви. А об убийстве ведь не помолишься. Убьешь, а молиться не станешь… И ведь знаю: мало во мне любви, тяжел мне мой крест.

Я молчу.

— Помнишь, Иоанн в Откровении сказал? В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее, пожелают умереть, но смерть убежит от них”. Что же скажи, страшнее, если смерть убежит от тебя, когда ты будешь звать ее и искать ее? А ты будешь искать. Как прольешь кровь? Как нарушишь закон?”

Борис Савинков идет иным путем, нежели Ваня Каляев, но эти пути неразрывно переплетены — путь народного, рыдающего, жертвенного, женственного мистика и трагический путь холодного сверхчеловека. На самом деле, они повязаны глубинным родством — нервный религиозный фанатик-парадоксалист не так слаб, как можно было бы заподозрить. Он истинный аскет, он подчиняет свое существо невероятной дисциплине. Он в некотором смысле не менее жесток и холоден, чем Савинков. Он встает, идет и убивает. Высокий и чистый идеал для него затмевает всякую реальность. Но и сам Савинков, предстающий в своих текстах отрешенным и спокойным, рассудительным и бесстрастным, постоянно выказывает удивительную тонкость души. Он с нежностью смотрит на то. как чистые, красивые и возвышенные юноши и девушки жертвенно приходят, чтобы отдать свои тела и души, главное души — эти тонкие, чувствительные, алчущие истины и красоты души — в жестокое, мученическое дело Революции, дело Террора. Для Савинкова они братья и сестры, дети, возлюбленные, родные, ангелы. Он с тихой строгостью всматривается в смерть — свою и чужую, в смерть товарищей и жертв. Там, за бархатной завесой, за опадающей известкой скудного материального мира — торжественный, бархатный покой Истинного Бытия, лучи Нового Града. В Боевой Организации Бориса Савинкова, в революционном терроре сходятся воедино в призматической концентрации все силовые линии русской истории, пошедшей после жутких лет Раскола. после аввакумового сожжения. по страшным и тайным путям, где святость уже более не отделима от преступления, а бунт чреват высокой страстью к Возврату. Революционный нигилизм русских революционеров — прямое и нетронутое продолжение восстания “параллельной России”, загнанной уже Тишайшим и окончательно забитой Петром в скиты, болота, леса, горы и безлюдные берега окраин. Мы никогда не поймем русскую историю, если мы не поймем раскола, внутренней двойственности Руси и России, тайного противостояния, где восстание и бунт, Революция глубоко, отчаянно консервативны, а реакция — либеральна и прогрессивна. После 1666 го года все в России перевернуто с ног на голову. Узурпация считается легитимной, защитники Традиции приравнены к ниспровергателям устоев. Там, только там корни жизни и жеста Бориса Савинкова, великого русского национального террориста, убийцы, освященного высоким призванием, палача, исполняющего ангельскую миссию… Борис Савинков, самое интересное, самое нагруженное смыслом, самое символическое и трагическое, самое знаковое в истории русской революции, в трагической и парадоксальной летописи национального террора.

Покушение на Плеве удается. Хотя не с первой попытки. Сам Савинков описывает его в своих “Воспоминаниях террориста” так —

“Прошло несколько секунд. Сазонов исчез толпе, но я знал, что он идет по Измайловскому проспекту параллельно Варшавской гостинице. Эти несколько секунд показались мне бесконечно долгими. Вдруг в однообразный шум улицы ворвался тяжелый и грузный, странный звук. Будто кто-то ударил чугунным молотом по чугунной плите. В ту же секунду задребезжали жалобно разбитые в окнах стекла. Я увидел, как от земли узкой воронкой взвился столб серо-желтого, почти черного по краям дыма. Столб этот, все расширяясь, затопил на высоте пятого этажа всю улицу. Он рассеялся также быстро, как и поднялся. Мне показалось, что я видел в дыму какие-то черные обломки.

Когда я подбежал к месту взрыва, дым уже рассеялся. Пахло гарью. Прямо передо мной, шагах в четырех от тротуара на запыленной мостовой я увидел Егора Сазонова. Он полулежал на земле, опираясь левой рукой о камни и склонив голову на правый бок. Фуражка слетела у него с головы, и его темно-каштановые кудри упали на лоб. Лицо было бледно, кое-где по лбу и по щекам текли струйки крови. Глаза были мутны и полузакрыты. Ниже живота начиналось темное кровавое пятно, которое, расползаясь, образовывало большую багряную лужу у его ног.

Странно, но в этот момент я совсем не заметил, что в нескольких шагах от Егора Сазонова лежал изуродованный труп Плеве.”

Покушение удалось. Плеве нет. Магия Системы подорвана. Как много, как много добиться лишь индивидуальным террором! Все в нерешительности и даже если ненавидят, люто ненавидят, то молчат, от страха от обессиливающего влажного гипноза всемогущества Власти. И в этот момент, когда тяжесть всего карательного, репрессивного аппарата парализует волю и действия, находятся мистические воины, пробужденные, восставшие, братья по апокалиптическому ордену Утренней Звезды — находятся и поднимаются над словами и укорами восходят к солнечным и жертвенным. мученическим пикам Террора. Террора как самопожертвования, как трагического прокладывания пути остальным. Ведь кто-то должен быть первым, кто-то должен начать, кто-то должен погубить себя, даже свою душу, чтобы открыть нации путь к Свободе, Справедливости и солнечному великому Будущему. Плеве нет. Свершилось. Брешь в каменной стене Системы прорвана. Поднимается пламенный воздух свободы. Качаются троны тиранов и узурпаторов, про западных, марионеточных карикатур на истинно духовные и истинно национальные ценности.

“Идет дело крестьянское, христианское…

Так говорит друг и брат Бориса Савинкова, Иван Каляев, тот. кто убьет губернатора —

Слушай, я верю: вот идет дело крестьянское, христианское, Христово. Во имя Бога, во имя Любви. Верю народ наш русский — народ Божий, в нем любовь, с ним Христос. Наше слово — воскресшее Слово: ей, гряди Господи! Иду убивать, а сам в Слово верую, поклоняюсь Христу. Больно мне, больно.”

Каляев, Сазонов, Дора Бриллиант, сам Борис Савинков — все они боевики-эсеры-террористы, народники исполнены мистическим переживанием бытия и общества. И снова вялый тлеющий мозжечок посредственности, трусоватого молчаливого большинства, брюзжит — вырожденцы, фанатики, извращенцы, инородцы, заговорщики, масоны, фашисты, экстремисты, садисты…

Ничего не понимают люди, брошенные в разверстое кровоточащее лоно вселенской полночи, изуродованные кукольные душонки слушателей, зрителей, читателей, тружеников и отдыхающих. Мы живем в сердце великой мистерии, апокалиптической драмы, финального акта Истории. Все силы, все энергии бытия. все смысловые и духовные линии Времени напряжены до предела. На карту поставлен исход и смысл самого творения. Решается все. Выбор тяжелее вселенной… И именно сегодня… И именно нами… И именно в России… Политика, общество, даже экономика не что-то отдельное — это лишь наиболее внешние, наиболее грубые и материальные области Великой Битвы, сумасшедшей, драматической борьбы, пронизывающей мир сверху донизу — от головокружительных высот ангелических небес до жгуче кровавых, плотских бездн раскаленного ада. Выбор касается всего и всех. Каменно нависло небо, тяжелая, мутная масса последней Луны над тем, кто выбирает между партией или идеологией, между тем или иным вождем, между тем или иным политическим проектом. За все будет сполна заплачено кровью, потоками крови, океанами крови. Не отговоритесь и не отсидитесь, не отмахнетесь и не отвертитесь, не спрячетесь и не прикинетесь простыми “телезрителями”, наивно вверяющими газетам и телеведущим, несущим преступную чепуху, змеино гипнотизирующим стадо покорных и восприимчивых ублюдков. последних людей заканчивающегося Железного века. Боевая организация социалистов-революцинеров поставила на карты свои жизни и души не из личной патологии. Просто наиболее тонкие и глубокие натуры переживают эсхатологическую драму остро и телесно — как собственно и следует ее переживать достойным и полноценным человеческим существам. Поэтому вопрос социализм или капитализм, свобода или рабство, нация, русский народ или космополитическая каста эксплуататоров — имеет для них метафизическое значение. Стоп. Кажется на лицо парадокс. Каким образом эсеры, нигилисты, ниспровергатели оказываются в числе защитников Традиции? Дело в том, что на самом деле, консерватизм — это еще не традиция. Русский раскол и особенно собор 1666–1667 годов лишил империю и официальную церковь эсхатологической легитимации, основанной на апокалиптической функции симфонии властей в православной державе, а русская монархия утратила смысл “держащего”, “катехона”. Истинная Святая Русь ушла в бега, под воду Китежа, в леса и скиты, в тайны логова бегунов и скрытников, в темные радения духовных христиан… На поверхности же осталась подделка, скорлупа, имитация, суррогат, картонный фасад с нарисованными зданиями. Этот омерзительный, безвкусный, малярийный, гниющий и чванливый Петербург… Консерваторы, по видимости, стали исполнять функции либералов и реформаторов, а истинные хранители Святой Руси, национального ковчега Спасения ушли в Революцию.

Здесь-то мы и встречаем их… Их страждущих, мучащихся, верующих, свято верующих русских людей, русских по духу, по посвящению, по масштабу великой, кровавой и солнечной. брачной и возвышенной, страстной Национальной Мечты….

Против петербургской России Системы — народный, загнанный, забитый и униженный, сосланный, обессиленный, но живой, такой живой в коллективном бессознательном Третий Рим. Последний Рим. Это его голос слышен в треске револьверов и гулком взрыве бомб. Красный Рим. Рим Бориса Савинкова.

После Плеве группа Савинкова готовит покушение на московского губернатора великого князя Сергея Александровича. На этот раз счастье улыбнулось Ивану Платоновичу Каляеву. Убийца страдает и счастлив. Оба чувства вместе. На высотах человеческого духа пропадает деление на плохое или хорошее, на восторг и боль, на огонь и свет. Все едино и сильно. Все по ту сторону. Это — таинственная печать Бытия, тайного голоса вещей. То, что причастно к нему не разлагается на составляющие, все цельно, слито, головокружительно сильно. Иван Каляев повешен в Шлиссельбургской крепости. “Я счастлив за себя, что с полным самообладанием могу отнестись к моему концу.” — последние слова из его последнего письма. Через год в Севастополе схвачен и сам Савинков. Его арестовывают целым взводом — такой ужас он вселяет Системе. Миновать виселицы нет никакой надежды. Но спасение и не входит в планы Савинкова.

Ведь “он не представлял себе своего участия в терроре иначе как со смертным концом, более того, он хотел такого конца: он видел в нем, до известной степени, искупление неизбежному и все-таки греховному убийству”.

Так Борис Савинков писал об одном из товарищей по террору, но в полной мере это может быть отнесено и к нему самому.

В романе “Конь Бледный” Савинков так описывает свое заключение и его исход.

“Помню, я сидел в тюрьме и ждал казни. Тюрьма была сырая и грязная. В коридоре пахло махоркой, солдатскими щами. За окном шагал часовой. Иногда через стену с улицы долетали обрывки жизни, случайные слова разговора. И было странно: там за окном море, солнце и жизнь, а здесь одиночество и неизбежная смерть… Днем я лежал на железной койке и читал прошлогоднюю “ниву”. Вечером тускло мерцали лампы. Я украдкой влезал на стол, цепляясь за прутья решетки. Видно было черное небо, южные звезды. Сияла Венера.”

Да, это она — “утренняя и вечерняя звезда”,та, которая обещана в Апокалипсисе побеждающему. Сияла Венера. Сияла Борису Савинкову, приговоренному к смерти, ждущему смерти, покорного смерти, вестника и жениха смерти… смерти и новой жизни, нового воскрешения…

“Я говорил себе: еще много дней впереди, еще встанет утро; будет день, будет ночь”

Обратите внимание — в текстах этого безжалостного террориста постоянно проскальзывают религиозные, библейские и евангельские мотивы и

“был вечер и было утро” — день шестой…

“Я увижу солнце, я увижу людей. Но как-то не верилось в смерть. Смерть казалась ненужной и потому невозможной. Даже радости не было, спокойной гордости, что умираю за дело. Было какое-то странное равнодушие. Не хотелось жить, но и умирать не хотелось. Не тревожил вопрос, как прожита жизнь, не рождались сомнения, что там — за темною гранью. А вот помню: меня занимало, режет ли веревка шею, больно ли задыхаться? И часто вечером, после поверки, когда на дворе затихал барабан, я пристально смотрел на желтый огонь моей лампы, стоявшей на покрытой хлебными крошками тюремном столе. Я спрашивал себя: нет ли страха в душе? И отвечал себе: нет. Потому что мне было все равно… А потом я бежал. первые дни в сердце было то же мертвое равнодушие. Машинально я делал все так, чтобы меня не поймали. Но зачем я это делал, зачем я бежал — не знаю.

Почему любовь дает не радость, а муку? Любовь… Любовь… О Любви говорил Ваня Каляев, но о какой? И знаю ли я какую-нибудь любовь? Ваня знает. Но его уже нет.”

Борис Савинков проходит весь путь революции от начала до конца. После Февральского переворота он назначается “управляющим военным министерством” при Временном правительстве. К большевикам у него отношение крайне негативное. Для этого есть несколько оснований. Во-первых, Савинков, как большинство левых эсеров, убежденный русский националист, а следовательно, классово-интернационалистский подход большевиков ему чужд. Во-вторых, он сторонник первоочередного освобождения крестьянства, как наиболее традиционного, религиозного и истинно национального класса, тематика диктатуры пролетариата ему чужда. И наконец, он сторонник героического действия, апологет сильной личности, теоретик и практик великой идеи Русского Сверхчеловека. Большевики же акцентируют роль масс, принижая индивидуальный героизм. Все это приводит Савинкова к белым. С большевиками он сражается столь же яростно, жестоко и радикально, как и с монархией. Вообще стиль Савинкова, одного из виднейших вождей белого дела, очень напоминает барона Унгерна — другого антибольшевистского мистика, аскета, героя, погруженного в бездны парадоксов национальной эсхатологии. Они очень родственны — Унгерн и Савинков. Два воплощения сверхчеловеческого героизма и духовного мистического пути, сопряженного с опасной, страстной и великолепно-жестокой жизнью… И однако, в романе “Конь Вороной”, где Борис Савинков описывает свое участие в антибольшевистском подходе есть заметный изъян. Он отдал свое сердце социализму, а вынужден биться бок о бок с монархистами и бандитами, с представителями провалившейся, ненавистной Системы и с шкурными отбросами… Савинков остается самим собой и здесь, но все в романе и в периоде его жизни под лозунгом “Конь Вороной” — все противоречиво и вторично… Заметно, что уже в это время Бориса Савинкова влечет к большевикам. В антибольшевистском лагере Савинков ищет всевозможных союзников — встречается он лично и с Пилсудским и с Черчиллем. Более же всего его привлекает европейский фашизм, который ему естественней и ближе. Но самой близкой реальностью для него явно был национал-большевизм. Если внимательно читать “Коня Вороного”, то совершенно ясно внутреннее уважение Савинкова перед большевиками. Борясь с ними, яростно сопротивляясь им, он все с большей симпатией тянется в их сторону. В 1924 году при переходе советской государственной границы с целью организации в СССР террористической подрывной деятельности Борис Савинков схвачен большевиками. В августе он ему объявляют приговор — смертная казнь. Борису Савинкову еще только 45 лет. Другого за одну сотую антибольшевицких зверств чекисты убрали без разговоров. Но к нему, как и к Унгерну, большевики отнеслись поразительно мягко. Савинкову сразу же после оглашения смертного приговора чекисты сообщают новость — приговор изменен — вместо смертной казни — десять лет тюрьмы. Для такого человека — сущий пустяк. В тюрьме Борис Савинков совершает свой последний идеологический вираж, удостоверяющий осевую линию его сложной идеологической эволюции. Он признает себя национал-большевиком и оправдывает красный режим. Едва ли его удалось сломить пытками. Не такой он был человек, да и звучит он довольно искренне.

“После тяжкой и долгой кровавой борьбы с вами, борьбы, в которой я сделал, может быть, больше, чем многие другие, я вам говорю: я прихожу сюда и заявляю без принуждения, свободно, не потому, что стоят с винтовкой за спиной: я признаю безоговорочно Советскую власть и никакой другой”.

— Для этого мне, Борису Савинкову, нужно было пережить неизмеримо больше того, на что вы можете меня осудить.

О чекистах, с которыми он сталкивается на Лубянке, Савинков говорит — “Они напоминают мне мою молодость — такого типа были мои товарищи по Боевой Организации”.

В мае 1925 года газеты сообщили, что Борис Савинков покончил жизнь самоубийством. Есть версия, что он бросился в лестничный пролет на Лубянке.

Так. вниз головой, как прыгают темную воду смерти посвященные — в воду, на дне которой приветливо мерцает им фосфоресцентная морская звезда — “звезда утренняя”, дарованная побеждающим.