prose child_tale antique_european Иоганн Карл Август Музеус Народные сказки и легенды 1782—1786

Народные сказки и легенды, записанные в конце XVIII в. со слов крестьян и ремесленников в разных уголках Германии. Суть сказок осталась неизменной, но в литературной обработке писателя и рассказчика они приобрели еще большую выразительность.

Иоганн Карл Август Музеус (1735—1787), современник Гете, Шиллера и Лессинга, окончил Йенский университет, преподавал в гимназии в Веймаре. В 1762 г. вышел его роман «Грандисон второй или История господина Н. в письмах» — пародию на многочисленные произведения, написанные в духе сентиментального семейного романа «Сэр Чарльз Грандисон» английского писателя Самюэля Ричардсона. Сатира Музеуса имела успех в Европе. Создав ряд сатирических произведений, Музеус в последние годы жизни был целиком поглощен собиранием произведений народного творчества. Итогом этой работы и стало издание сборника сказок в его литературной обработке. Это его произведение принадлежит к сокровищам мировой литературы.

Сказки иллюстрированы гравюрами по дереву Р.Йордана, Г.Остервальда, Л.Рихтера, A.Шредтера.

ru de Вадим Пугачёв
dmp dmp_at_hotbox.ru Any to FB2 1.0 Иоганн Карл Август Музеус. Народные сказки и легенды. ЭРА Москва 2005 5-86700-031-1

Иоганн Карл Август Музеус

(1735 - 1787)

Содержание:

От издательства

Предисловие

Рейнальд Вундеркинд. (Гравюры – А. Шрёдтер)

Рихильда. (Гравюры – Л. Рихтер)

Оруженосцы Роланда. (Гравюры – А. Шрёдтер)

Легенды о Рюбецале. (Гравюры – Л. Рихтер)

* Легенда первая

* Легенда вторая

* Легенда третья

* Легенда четвертая

* Легенда пятая

Либуша. (Гравюры – Г. Остервальд)

Верная любовь. (Гравюры – Л. Рихтер)

Демон Амур. (Гравюры – Г. Остервальд)

Украденное покрывало. (Гравюры – Р. Йордан)

Безмолвная любовь. (Гравюры – Л. Рихтер)

Похищение. (Гравюры – Р. Йордан)

Ульрих Кривой. (Гравюры – А. Шрёдтер)

Мелексала. (Гравюры – Л. Рихтер)

Нимфа источника. (Гравюры – Р. Йордан)

Кладоискатель. (Гравюры – Л. Рихтер)

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Выдающийся немецкий писатель, современник Гёте, Шиллера и Лессинга Иоганн Карл Август Музеус родился в 1735 году в г. Йене в семье скромного чиновника – земельного судьи. Родители, следуя традициям тех лет, решили дать сыну духовное образование. Окончив гимназию, Иоганн поступает в Йенский Университет, где изучает теологию, и по завершении курса, с дипломом магистра свободной профессии возвращается в родительский дом, готовый посвятить себя практическому богословию. Его проповеди находят живой отклик у слушателей, вселяя юному богослову надежды на будущее. Но судьба распорядилась иначе.

Начинающий пастор не был лишен обычных для молодого человека наклонностей. Он с удовольствием участвует в легкомысленных молодежных забавах, любит танцевать, веселиться и не прочь поухаживать за хорошенькими девушками, а это, по тем временам, никак не вязалось с ролью благообразного наставника заблудших человеческих душ. Лишенный какого-либо чувства притворства и фальши, да к тому же не отличающийся особой набожностью Музеус навсегда расстается с сутаной и, перебравшись в Веймар, становится преподавателем местной гимназии, одновременно занимаясь филологией и писательской деятельностью.

В 1762 году был опубликован роман молодого, начинающего писателя «Грандисон второй или история господина Н. в письмах», который представлял собой пародию на произведения многочисленных авторов, написанные в духе сентиментального семейного романа «Сэр Чарльз Грандисон» английского писателя Самюэля Ричардсона. Книга имела успех, отмеченный не только в Германии, но и во всей Европе.

Создав ряд сатирических произведений, Музеус не ограничился ролью литературного критика и обличителя пороков современного общества. В последние годы своей жизни он целиком поглощен собиранием произведений народного творчества, каковыми, прежде всего, являются народные сказки, предания и легенды. Итогом этой работы явилось издание сборника сказок в его литературной обработке. Значение и художественная ценность этого произведения столь высоки, что его по праву можно отнести к сокровищнице мировой литературы.

Сказкам Музеуса предстоит долгая жизнь. Современник и друг писателя, поэт Виланд, выразил уверенность, что они «…останутся в одном ряду со всем, что было создано лучшего и гуманного в последнюю четверть восемнадцатого столетия и что молодёжь может читать без вреда и, напротив, с большой пользой для ума и сердца. Своего заслуженного места они не потеряют никогда».

Умер Музеус осенью 1787 года, вскоре после завершения работы над сказками. Похоронили его на Веймарском кладбище, где на могиле писателя возвышается памятник от безымянного почитателя его таланта.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Моему достойнейшему другу, господину Давиду Рункелю – учёному и пономарю церкви Святого Себальда

В предисловиях к трудам наших бессонных ночей мы, писатели, имеем обыкновение обращаться к благосклонному читателю или ко всей сиятельной публике.

У меня есть основания отказаться от этой традиции: слишком я скромен, чтобы позволить себе навязывать читателям своё мнение или, как делают многие, бежать им навстречу с очками и лорнетом, полагая, что они ничего не видят дальше трёх шагов от себя; слишком горд я, чтобы расхваливать мой труд, и робок, чтобы зазывать публику, которая вряд ли нуждается в разносчиках, расхваливающих свой товар.

О том, что меня волнует как автора, я хотел бы потолковать исключительно с Вами, дорогой друг.

С самого начала нашего знакомства, которым я, как и вся Германия, обязан господину Даниелю Ходовецкому [1], у меня сложилось самое благоприятное мнение о Вас.

Неизгладимое впечатление оставило ваше лицо: живой, острый ум и проницательность угадывались во взоре; высокий, выпуклый лоб, подобно серебряному блюду, казалось, заключал в себе недюжинный мозг – это золотое яблоко разума; вздёрнутый нос свидетельствовал об исключительно развитом обонянии, а тонкие губы и острый подбородок указывали скорее на щедрость сердца, чем на твёрдость духа, о чём я, впрочем, не берусь судить и предоставляю это проверить вашей возлюбленной, а теперь, возможно, уже супруге.

Во время моего первого к Вам визита Вы вели с ней беседу, после того как предложили ей выйти за Вас замуж. Правда, из вашего разговора нельзя было ничего уловить, однако весь ваш вид позволял судить, что Вы говорили вдохновенно и каждое слово, падавшее с ваших губ, хорошо обдумано и с большой точностью взвешено на весах Разума.

Обладая такими талантами, Вы являетесь как раз тем человеком, чьё мнение относительно этой лежащей перед Вами книжечки мне хотелось бы знать.

При беглом взгляде на заглавие, будь Вы обыкновенным пономарём, Вам могла бы прийти в голову пошлая мысль: «К чему эта чепуха? Ведь сказки – вздор, которым тешат детей перед сном, и незачем развлекать ими серьёзную публику». Однако ваше лицо – порука тому, что не может у Вас сложиться такое превратное представление, после того как Вы поближе познакомитесь с ними.

Как человек наблюдательный, Вы, конечно, давно уже заметили, что человеческая душа в своей беспрестанной жажде деятельности и развлечений так же не терпит однообразия, как и её сосед желудок, и дабы не испытывать скуки и отвращения, иногда также требует перемен.

Я вполне доверяю вашим литературным познаниям и полагаю, Вы знаете, в какой цене сейчас модные нынешние книги, предназначенные для приятного времяпрепровождения и развлечения души. Если же служба ключаря в церкви Святого Себальда препятствует расширению ваших познаний, то не хочу оставлять Вас в неведении, что за последнее десятилетие в модных книгах преобладает жалкая сентиментальность.

Немецкие писаки обрушили на читателей больше чувствительных романов, чем некогда горячий южный ветер с Чермного моря [2] перепелов на лагерь израильтян. Поэтому нет ничего удивительного, что немцев, так же как в те далёкие времена израильтян, уже тошнит от однообразной пищи и они нуждаются в смене ощущений. Что может быть справедливее стремления удовлетворить их вкус?

По моему мнению, которое, впрочем, я не собираюсь никому навязывать, пора наконец оставить в покое сердечные чувства и прекратить слезливые адажио, а вместо этого развлечь скучающую публику прекрасной игрой теней волшебного фонаря [3].

Вы обнаружили бы большое невежество в психологии, дорогой господин Рункель, если бы позволили себе усомниться, может ли игра воображения тоже доставлять удовольствие, или, другими словами, могут ли народные сказки выдержать сравнение с сентиментальными сочинениями. Это доказывало бы, что Вы ещё мало размышляли о природе человеческой души, иначе опыт должен был бы научить Вас: именно Фантазия – любимейшая её подруга. Она сопутствует нам на протяжении всей нашей жизни – от первых душевных побуждений раннего детства и до полного увядания в глубокой старости. Ребёнок оставляет любимую игрушку – куклу, лошадку и барабан; отчаянный уличный мальчишка тихо и послушно сидит, когда сказка, – эта удивительная небылица, – раскрывает перед ним мир чудес, и с напряжённым вниманием часами слушает её, тогда как рассказы о действительных событиях утомляют его, и он при первой возможности норовит убежать от нравоучительного пугала.

Неистребима в нас жажда Чудесного. Фантазия, хотя и является всего лишь одной из низших проявлений души, царит над Разумом, как, зачастую, хорошенькая служанка над хозяином дома. Так уж устроена человеческая душа, что она не всегда довольствуется картинами реального мира. Её деятельность в царстве предполагаемых возможностей безгранична. Необозримые просторы вселенной и бескрайняя даль океанов – всё ей доступно. Чем были бы наши мыслители и поэты, изобретатели и ясновидцы без благотворного влияния на них фантазии? Даже строгие мудрецы иногда позволяют себе тайные свидания с ней, мешая возможность с действительностью и развлекая себя мечтами. Или пользуются чужим волшебным фонарём для философского исследования души, ибо мыслителю подобает не только замечать, как мыслят и поступают люди в условиях реального мира, но и представлять для собственного удовольствия, как бы они вели себя в мире воображаемом.

Отсюда Вам, дорогой друг, будет легко понять, что игра воображения – сказка – вполне пригодна для души и что досточтимая публика ничего не теряет, позволяя развлекать себя народными сказками вместо душещипательной пискотни. По крайней мере, итальянцы очень благосклонно приняли народные сказки Гоцци, придавшего им драматические формы.

Теперь Вы сможете без труда объяснить себе смысл аллегорической виньетки на титульном листе, над которой без предварительного разъяснения Вы напрасно ломали бы голову. Кто не заметит, как Гений Разума доверчиво льнёт к полнотелой нимфе – Фантазии – и послушно следует за ней в область её воображаемых воздушных замков? Или, иными словами, кто не увидит, что и здесь, по обычаю нашего времени, Фантазия уводит за собой Разум? Вместе с этим благонамеренным указанием считаю не лишним для Вас и другое объяснение. Вы легко могли впасть в заблуждение, если бы решили, что рассказчик этих народных сказок задумал настроить читателей на иной лад. Желать этого было бы весьма рискованно. Если даже Клопшток, при всём его авторитете и влиянии, не позволил себе в изданном им орфографическом словаре передвинуть ни одной буквы, то как писатель без имени мог бы осмелиться изменить вкусы публики? Послушайте, дорогой друг, как обстоит дело.

Многие, в том числе и знаменитые, мужи осознали необходимость перемен, открыв для себя новое поле деятельности – развлекательную литературу, дабы не угас читательский энтузиазм, поддерживающий жизнь в благородных книжных фабриках. Учёный ректор Фосс [4], чьё имя не может быть Вам не известно, ибо школа тесным образом связана с церковью, первым из нас пришёл к мысли отвратить читающую публику от затасканной сентиментальности и вернуть её к некогда знакомой, но уже утратившей свежесть, игре фантазии. Он на скорую руку подогрел известное восточное блюдо – сказки «Тысяча и одна ночь», не сдобрив его и малейшей долей пряностей. Это кушанье давно уже потеряло острый вкус новизны, и, хотя в фоссовской кухне не приобрело его вновь, его успех, во всяком случае, доказал, что мастер повар правильно всё рассчитал и приготовил обед с учётом вкуса публики. Одновременно приятель Бюргер-мыловар [5] взялся решить ту же задачу, задумав переплавить всю массу и из этой своеобразной смеси создать продукт, который не обманул бы ожиданий публики. Но то ли огонь у него преждевременно угас, то ли масса разварилась или прокисла, а, может, не достигла достаточной консистенции, – так или иначе, своё обещание он не выполнил и поныне. Как говорят в таких случаях: «Не всё сбывается, о чём мечтается». Тем не менее, я счёл полезным привести эту историческую справку.

Знаете ли Вы «Оберона» Виланда? Без сомнения, этот блестящий метеор осветил и ограниченный горизонт вокруг вашего скромного жилища за высокой шиферной крышей церкви Святого Себальда. Чем же является эта поэма, как не прекрасной сказкой в стихах в восемнадцать, или более, тысяч строк? И разве не дала властительница целой части света [6] созреть плодам своей цветущей фантазии к пользе и удовольствию её достойных престола внуков? Для Вас как мыслителя не секрет, что такая конкуренция нескольких, принадлежащих одному жанру и привлекающих к себе внимание произведений, по всей вероятности, вызовет переворот во вкусах читателей. К такому же выводу, независимо от других писателей, давным-давно пришёл и мудрый Распе из Нюрнберга, выступивший с новым изданием устаревших, неуклюжих переводов «Кабинета фей» мадам д’Онуа [7], не обеспокоившись тем, что пойдёт ли в макулатуру весь тираж, или только отдельные его экземпляры.

Из этого, дорогой друг, Вам нетрудно будет сделать вывод, что автор этой книги не приписывает себе иной заслуги, кроме той, что на вновь возделываемом поле развлекательной литературы он огородил себе небольшой участок и занялся обработкой народных сказок, на которые до сих пор ещё не обратил внимания ни один немецкий писатель. Но, когда новоявленный землепашец с лопатой и заступом в руках занялся своей работой, пришёл злой сосед, пристроился рядом с ним, чтобы заняться тем же делом, и, не долго думая, объявил в ярмарочном каталоге [8] о видах на урожай предстоящей осенью. Поэтому, чтобы доказать своё первенство и чтобы Вы, милостивый государь, не заподозрили, будто ваш покорный слуга оказался чьим-то подражателем или перехватил чужую идею, я вынужден был начать жатву до срока. Вот почему, дорогой друг, Вы получили эти листки прежде, чем созрел урожай. Попутно Вы увидели, что за нежное и чувствительное растение – авторское самолюбие, и какого бережного отношения к себе оно требует. Правда, могло случиться, что оба рассказчика вовсе и не помешали бы друг другу, так как берлинец обещал только переводы, а здесь Вы видите перед собой сказки отечественного происхождения. Быть может, один из нас понёс бы на рынок кур, а другой – гусей, что совсем не одно и то же, хотя и те и другие относятся к домашним птицам.

Прежде чем мы расстанемся, дорогой господин Рункель, во избежание превратного толкования Вами моей попытки, – а в Вашем благоприятном мнении для меня заключается всё, – я хотел бы сделать ещё некоторые разъяснения. Они касаются характера, формы, тона и стиля лежащих перед вами рассказов. В народных сказках перед нами предстаёт мир, создаваемый силой воображения в той мере, в какой позволяет истина. Герои этих сказок различны, в зависимости от времени действия, присущих ему обычаев и, прежде всего, мифологических представлений о потусторонних силах, питающих фантазию каждого народа. Однако, мне думается, национальный характер в них раскрывается точно так же, как и в произведениях народного ремесленного искусства. Так, богатство сюжета, роскошь и изобилие диковинных украшений характерны для восточных тканей и рассказов; лёгкость мысли и изящество формы присущи французской фантастике и одежде; глубина замысла и точность композиции отличают немецкие машины и поэтические произведения.

Было бы ошибкой считать, что народные сказки нужны одним лишь детям и что все они должны подстраиваться под детский тон «Сказок моей матери Гусыни.» [9] Дело в том, что народ, как Вы хорошо знаете, состоит не только из детей, но и из взрослых, и в повседневной жизни с последними говорят иным языком, чем с первыми. Хотя по профессии и роду службы Вы вовсе не органист, как ошибочно указано в геттингенском карманном календаре, я знаю однако, какое большое значение Вы придаёте верности звучания органа. Поэтому Вам нетрудно заметить, что тон рассказов я старался, насколько это было возможным, приспособить к смешанному обществу, состоящему как из больших, так и маленьких читателей. Я был бы рад угодить Вам, дорогой господин Рункель. Если же мне это не удалось, – очень сожалею. Тем не менее, я надеюсь, Вы получили бы правильное представление об этих рассказах, если бы представили себе рассказчика музыкантом, который ведёт деревенскую мелодию генерал-басом с хорошим инструментальным сопровождением.

Впрочем, ни одна из этих сказок не является моим собственным сочинением или произведением иностранного автора. Как мне известно, все они отечественного происхождения. На протяжении многих поколений, из уст в уста передавались они от прадедов к внукам и их потомкам. Суть сказок не изменилась со временем. Их не подвергли переплавке, как некогда французские золотые монеты, на которых часто оказывалось изображение Людовика ХV в странном сочетании с париком или носом его прадеда. Однако автор позволил себе действие этих рассказов, относящихся к неопределённому моменту времени, перенести во времена и места, подходящие к их содержанию. В совершенно неизменённом виде они выглядели бы хуже. Но удалась ли мне обработка этой сырой массы так же, как моему соседу-скульптору [10], искусно, с помощью резца и молотка высекающему из неподатливой мраморной глыбы, бывшей прежде обыкновенным камнем для кладки стен, то бога, то полубога или гения, красующихся нынче в музее, решать Вам, дорогой господин Рункель.

Написано в июне (роземюнде) 1782 года

РЕЙНАЛЬД ВУНДЕРКИНД

Книга первая

Один очень богатый граф промотал всё своё состояние. Было время – жил он по-королевски. Кто бы к нему ни заходил, будь то рыцарь или оруженосец, в честь каждого гостя он устраивал великолепный банкет, длившийся обычно три дня, и все уходили от него навеселе. Граф любил проводить время за игрой в шашки или кости; при дворе он держал многочисленный штат слуг – златокудрых пажей, скороходов и гайдуков [11] в роскошных ливреях, а его конюшни и псарни были полны лошадей и охотничьих собак. Непомерные расходы постепенно истощили казну графа. Один за другим, заложил он свои города, продал все драгоценности и серебряную посуду, уволил слуг и пристрелил собак. От былого великолепия у него остались лишь старый лесной замок, добродетельная супруга да три прелестные дочери. В этом замке он и стал жить, покинутый всем миром.

Графине самой пришлось вести хозяйство и заботиться о питании семьи, что было не простым делом: она не очень-то разбиралась в тонкостях кулинарного искусства и ничего, кроме варёного картофеля, готовить не умела. Эта скудная однообразная еда в конце концов надоела графу. Он стал мрачным и угрюмым, а его проклятия то и дело эхом разносились по опустевшему просторному замку.

В одно прекрасное летнее утро взял он охотничье копьё и отправился в лес подбить дичь, чтобы было из чего приготовить вкусный обед. Про этот лес говорили, будто в нём нечисто: бывали случаи, когда странники сбивались с пути и навсегда оставались там, задушенные злыми гномами, либо растерзанные диким зверем. Граф не верил этим басням и не боялся тёмных сил. Он шёл, уверенно продираясь сквозь лесные дебри и заросли кустарника, то поднимаясь в гору, то спускаясь в долину, но добыча словно избегала его. Утомлённый, он присел под высоким дубом, достал из охотничьей сумки несколько варёных картофелин, немного соли и собрался было пообедать, как вдруг… Подняв голову, он увидел огромного свирепого медведя, который шёл прямо на него. Бедняга задрожал от страха. Бежать было поздно, а охотничье снаряжение графа совсем не годилось для медвежьей охоты. В отчаянии, он схватил копьё, и в этот миг чудовище, разинув свою страшную пасть, злобно прорычало:

– Разбойник! Ты посягнул на моё медовое дерево! За эту дерзость ты поплатишься жизнью!

– Ах простите меня, господин Медведь, – взмолился граф, – но я честный рыцарь и вовсе не собирался лакомиться вашим мёдом. У меня есть с собой немного еды… Не угодно ли вам быть моим гостем и отведать моего домашнего обеда?

Он протянул медведю наполненную картофелем охотничью шляпу, но тот пренебрёг угощением и недовольно прохрипел:

– Несчастный, не хочешь ли ты откупиться такой ценой? Обещай сейчас же отдать мне в жёны твою старшую дочь Вульфильду, нето я тебя съем!

Нужда не знает закона. Со страху граф, пожалуй, готов был пообещать этому ловеласу всех своих дочерей и супругу в придачу, если бы только тот потребовал.

– Она будет вашей, господин Медведь, – сказал, приходя в себя, граф, – но при условии, что вы сами приедете за невестой и выкупите её, как велит обычай нашей страны, – набравшись смелости схитрил он.

– Пусть будет так, по рукам! – и медведь протянул ему свою грубую лапу. – Через семь дней я выкуплю свою невесту за три пуда золота и увезу к себе.

– Идёт, – сказал граф. – Слово чести!

После этого они мирно разошлись: медведь потрусил к себе в берлогу, а незадачливый охотник выбрался из страшного леса и уже при мерцании звёзд добрался до лесного замка.

Надо заметить, что медведь, который может говорить и поступать разумно, как человек, конечно, не настоящий медведь, а заколдованный. Граф это хорошо понял и решил перехитрить лохматого зятя, устроив всё в своём крепком замке так, чтобы тот, придя в условленный час за невестой, не смог туда проникнуть.

«Хотя этот заколдованный медведь и обладает даром речи и разумом, – думал про себя граф, – он все равно остаётся медведем. Ведь не может же он летать, как птица, проскальзывать сквозь игольное ушко или, как ночной призрак, проникать в запертую комнату через замочную скважину».

На следующий день он рассказал жене и дочерям о приключении в лесу. Вульфильда, услышав, что она должна выйти замуж за отвратительного медведя, лишилась чувств; мать, ломая руки, принялась громко голосить, а сёстры, от страха и горя, залились слезами. Отец вышел из дому, осмотрел стены и ров вокруг замка, обследовал, крепко ли заперты железные ворота, поднял мост и замаскировал все подходы к нему. Затем поднялся на башню и там, на самом верху, осмотрел потайную каморку. Туда и запер он старшую дочь. Распустив свои шелковистые волосы, она горько рыдала, не в силах сдержать слезы, струившиеся из её ясных, небесно-голубых глаз.

Шесть дней пролетели, и уже брезжил седьмой, когда неожиданно со стороны леса послышался шум, будто приближалась дикая орда: хлопали бичи, трубили горны, топали кони, громыхали колёса. По ровному полю к воротам замка подкатил окружённый всадниками великолепный парадный экипаж. И вдруг сами собой отодвинулись все засовы, с шумом распахнулись ворота, опустился подъёмный мост, и прекрасный как день, одетый в бархат и серебро молодой принц вышел из кареты. Его шею трижды обвивала золотая цепочка, длиной в рост человека; на полях шляпы лежали ослепительные нити жемчуга и бриллиантов, а за брошь, которой было прикреплено к шляпе страусиное перо, можно было купить целое королевство. С быстротой ветра, он взлетел по винтовой лестнице в башню, и через мгновение испуганная невеста уже трепетала в его руках.

Разбуженный шумом от утренней дремоты граф открыл в спальне окно и увидел во дворе коней, рыцарей, всадников и свою дочь на руках незнакомца, усаживающего её в свадебную карету. Когда процессия двинулась к воротам замка, он сердцем почувствовал, что это значит.

– Прощай доченька! Уезжаешь ты невестой медведя! – крикнул он в отчаянии.

Вульфильда услышала голос отца и в знак прощания помахала ему платочком из окна кареты.

Родители, потрясённые потерей дочери, молча глядели друг на друга. Мать не хотела верить своим глазам, полагая, что всё это мираж, дьявольская шутка. Схватив связку ключей, она побежала к башне, открыла каморку, но ни дочери, ни её вещей там не было. На столе лежал лишь серебряный ключ. Подойдя к небольшому окошку в стене, она увидела вдали, на востоке, клубящееся облако пыли и услышала ликующие звуки приближающегося к опушке леса свадебного поезда. Глубоко опечаленная, несчастная женщина спустилась вниз, надела траурное платье, посыпала голову пеплом и проплакала три дня, а супруг и младшие дочери вторили ей.

На четвёртый день граф оставил погружённые в траур покои, чтобы пойти подышать свежим воздухом. Проходя через двор, он случайно наткнулся на тонкой работы, крепко сбитый ящик из чёрного дерева, надёжно запертый и очень тяжёлый на вид, и легко догадался о его содержимом. Графиня дала супругу серебряный ключ, и когда он открыл крышку, то увидел, что ящик доверху заполнен настоящими золотыми дублонами одной чеканки. Обрадованный этой находкой граф забыл о своём горе, накупил лошадей и соколов, красивых платьев для жены и прелестных дочерей, нанял слуг и вновь начал кутить и предаваться роскоши, пока из ящика не исчез последний дублон. Тогда он залез в долги, но кредиторы толпой явились к нему в замок и дочиста разграбили его, не оставив ничего, кроме старого сокола. Графиня с дочерьми опять занялась кухней, а граф, не зная куда деться от скуки, целыми днями бродил со своим соколом по окрестным полям.

Однажды сокол, поднявшись высоко в небо, не захотел вернуться на руку хозяина, как тот его не приманивал. Граф, сколько мог, следил за его полётом над широкой равниной. Птица парила в воздухе, приближаясь к страшному лесу, подходить к которому он не решался. Охотник уж было смирился с потерей любимца, как вдруг из лесу поднялся могучий орёл и стал преследовать сокола, не сразу заметившего превосходящего силой противника. Словно спущенная стрела, ринулась попавшая в беду птица назад к хозяину, ища у него защиты, а вслед за ней устремился и орёл. Одной мощной лапой он вцепился в плечо графа, а другой раздавил его верного сокола. Застигнутый врасплох граф схватил копьё и попытался освободиться от пернатого чудовища. Изо всех сил он отбивался от своего врага, но орёл, выхватив у него копьё, переломил его, как тростинку, и громким пронзительным голосом прокричал ему в самое ухо:

– Дерзкий! Зачем ты тревожишь мои воздушные владения соколиной охотой?! За это бесчинство ты поплатишься жизнью!

Граф смекнул что его ожидает и, набравшись мужжества, сказал:

– Успокойтесь, господин Орёл, успокойтесь. Ведь мой сокол искупил свою вину, и теперь вы можете удовлетворить им свой аппетит.

– Нет, – возразил орёл, – как раз сегодня мне хочется человечьего мяса, и ты кажешься мне жирным кусочком.

– Простите, господин Орёл! – вскричал в смертельном испуге граф. – Требуйте от меня всё что хотите – я всё отдам, только пощадите мою жизнь!

– Хорошо, – отвечала кровожадная птица, – ловлю тебя на слове. У тебя две красавицы дочери. Обещай мне в жёны Адельгейду, и я отпущу тебя с миром. Ты получишь за неё два слитка золота весом в сто килограммов каждый. Через семь недель я приеду за моей возлюбленной и увезу её к себе.

Сказав это, чудовище поднялось высоко в небо и исчезло в облаках.

В нужде всё продаётся. Когда отец увидел, как хорошо идёт торговля дочерьми, то стал спокойнее относиться к их потере. На этот раз он возвращался домой в приподнятом настроении. Опасаясь упрёков жены и не желая обременять тяжёлым ожиданием любимую дочь, он утаил своё приключение, – для вида пожалел только о потере сокола, который, по его словам, улетел и не вернулся.

Адельгейда, как ни одна девушка во всём графстве, была превосходной пряхой и искусной ткачихой. Она только что сняла с ткацкого станка кусок чудесного, тонкого, как батист, полотна и белила его на зелёной лужайке, недалеко от замка. Шесть недель и шесть дней прошли, а прелестная пряха и не догадывалась, что ей готовит судьба, хотя отец, впавший в уныние с приближением рокового дня, и делал кое-какие намёки: то рассказывал тревожный сон, то вспоминал Вульфильду, о которой давным-давно уже перестали говорить в доме. Адельгейда была весела, и никакие тревожные мысли не занимали её. А что до отца, то его подавленное состояние она объясняла обычной хандрой. Утром, в назначенный орлом день, она беззаботно выбежала на лужайку и стала расстилать полотно, чтобы оно пропиталось утренней росой. Покончив с этим, она оглянулась и увидела приближающийся рысью, в окружении рыцарей и оруженосцев, роскошный поезд. Девушка ещё не успела закончить утренний туалет, поэтому поспешила спрятаться за куст только что распустившейся дикой розы и оттуда наблюдала великолепную кавалькаду. Самый красивый из всех – молодой стройный рыцарь с открытым забралом, подскакал к кусту и сказал нежным голосом:

– Я вижу тебя, я ищу тебя, прелестная возлюбленная. Ах не прячься. Скорее садись ко мне на коня, прекрасная невеста Орла!

Всё произошло так неожиданно. Ласковый рыцарь понравился Адельгейде, но слова «невеста Орла» привели её в трепет. Кровь застыла у неё в жилах. Она опустилась на траву, и мысли её затуманились. Когда Адельгейда очнулась, она уже была на руках прекрасного рыцаря, в сопровождении свиты приближающегося к таинственному лесу.

Мать в это время готовила завтрак. Ей нужна была Адельгейда, и она послала за ней младшую дочь. Та ушла и не вернулась. Мать, предчувствуя дурное, сама пошла посмотреть, куда запропастились дочери, и не вернулась тоже. Отец же сразу понял, что произошло. Сердце громко стучало в его груди. Он прокрался на лужайку, где мать и дочь всё ещё искали Адельгейду и робко звали её, и тоже присоединился к ним, хотя и знал, что все поиски напрасны. Когда он приблизился к кусту розы, ему показалось, будто под ним что-то сверкнуло. Присмотревшись, граф увидел в траве два внушительных размеров золотых яйца. Теперь он уже не мог не объяснить жене, что приключилось с их дочерью.

– Бесстыдник, душеторговец! – вскричала бедная женщина. – Разве ты отец? О убийца! Ради постыдной выгоды, ты жертвуешь Молоху [12] свою плоть и кровь!

Граф, обычно не отличавшийся красноречием, защищался, как мог, оправдываясь угрожавшей ему смертельной опасностью, но безутешная мать не слушала его и продолжала свои горькие упрёки. Тогда, чтобы прекратить словесную перепалку, супруг выбрал самое действенное средство, – он замолчал, предоставив жене говорить, сколько ей угодно, а сам тем временем, не спеша, катил перед собой золотые яйца, прикидывая, где бы их понадёжнее спрятать. Вернувшись в замок, граф объявил трёхдневный траур и стал подумывать о новых забавах и кутежах. В скором времени замок снова превратился в место радости и Элизиум [13] для ненасытных льстецов. Балы, турниры, великолепные празднества непрерывно сменяли друг друга. Фрейлейн Берта блистала при дворе отца в окружении статных рыцарей, как в ясную ночь серебряная луна перед мечтательным странником. Она обычно распределяла призы на турнирах и каждый вечер танцевала с победителем в первой паре. Гостеприимство графа и красота его дочери привлекали сюда достойных рыцарей из самых отдалённых мест. Многие добивались любви богатой наследницы, но ей трудно было сделать выбор среди стольких поклонников, когда один превосходил другого благородством и внешностью. Пока она выбирала, золотые яйца, от которых отец, не жалея, отпиливал кусок за куском, сократились до величины лесного ореха. Финансовые дела снова пришли в упадок, турниры прекратились, рыцари и оруженосцы постепенно разъехались, кто куда, и замок опять принял вид пустынного жилища. А графская семья вернулась к скромным картофельным обедам. В ожидании новых приключений, граф бесцельно бродил по полям, не рискуя больше заходить в заколдованный лес, внушавший ему непреодолимый страх.

Однажды он так долго преследовал стаю куропаток, что не заметил, как близко подошёл к страшному лесу, и хотя войти в него не отважился, всё же прошёл по его опушке. Вскоре глазам охотника открылся большой пруд, который никогда раньше ему не приходилось видеть. В его серебристых водах резвилась форель. Её было так много, что обрадованный граф, ничего не заподозрив, поспешил домой приготовить сеть. На следующий день, рано утром, он без труда отыскал свой пруд. К счастью, в камышах оказался маленький чёлн с вёслами. Граф прыгнул в него и легко поплыл вдоль берега, забрасывая сеть. За один заход, он поймал форели больше, чем мог унести. Довольный, возвращался рыбак с добычей к тому месту, где он нашёл чёлн. Когда до берега осталось совсем немного, лодка вдруг остановилась, как вкопанная. Граф подумал, что она села на мель, и стал грести изо всех сил, стараясь стронуть её с места. Но всё было напрасно. Вода бурлила вокруг. Казалось, лодка повисла на утёсе и возвышается высоко над поверхностью пруда. Незадачливому рыбаку стало не по себе. Хотя лодка и оставалась на месте, как пригвождённая, было ощущение, что она всё дальше удаляется от берега. Пруд вырос в большое озеро; волны вздымались, шумели и пенились. Вскоре граф убедился, что какая-то чудовищная рыба несёт его вместе с лодкой на своей спине. Он покорился судьбе, ожидая в страхе, чем всё это кончится. Внезапно рыба погрузилась в воду, и чёлн снова закачался на волнах. Мгновение спустя, морское чудовище вновь показалось из воды, разинуло широкую, как адовы ворота, пасть, и из глубины тёмной, как подземные своды, глотки раздались отчётливые слова:

– Что ты наделал, безумец?! Ты погубил моих подданных и за это поплатишься жизнью!

Граф был уже достаточно опытен и знал, как надо себя вести в подобных случаях. Придя в себя от первого испуга и заметив, что рыба разговаривает с ним как разумное существо, он смело ответил:

– Уважаемое Чудовище, не отступайте от законов гостеприимства. Позвольте мне насладиться блюдом из рыб вашего пруда. Если же вы когда-нибудь захотите побывать у меня в гостях, – моя кухня и погреб всегда будут открыты для вас.

– Разве тебе не знакомо право сильного пожирать слабого? Ты украл моих подданных, чтобы их съесть, а я проглочу тебя! – и свирепая рыба ещё шире разинула пасть, словно намереваясь похоронить в ней чёлн вместе со всем его содержимым.

– Ах пощадите, пощадите меня! – вскричал граф. – Ведь вы же видите, – я слишком скудный завтрак для вашего необъятного брюха.

Чудовище, казалось, что-то обдумывало.

– Ладно, – наконец проговорило оно.– Я знаю, что у тебя есть красивая дочь. Обещай мне её в жёны, и я сохраню тебе жизнь.

Едва граф услышал, какой оборот приняла беседа, весь его страх исчез.

– Только прикажите, – сказал он. – Вы достойный жених, и ни один порядочный отец не откажет отдать вам своё дитя. Но по обычаю нашей страны вы должны выкупить вашу невесту.

– У меня нет ни золота, ни серебра, но на дне этого озера много жемчуга, и ты можешь получить его столько, сколько пожелаешь.

– Ну, – сказал граф, – три мешка, наверное, не слишком много за такую красивую невесту?

– Они твои! Через семь месяцев я приеду за своей суженой и увезу её к себе.

Чудовище забило хвостом по воде и быстро подогнало чёлн к берегу. Граф принёс форелей домой, велел их приготовить и вместе с графиней и прекрасной Бертой с удовольствием отведал это картезианское [14] блюдо. Причём последняя и не догадывалась, как дорого стоит ей этот обед.

Между тем время шло. Луна уже шесть раз принималась расти и снова убывать, и граф почти забыл о своём приключении, но, когда серебряный месяц начал округляться седьмой раз, он вспомнил о надвигающейся беде и, не желая быть свидетелем несчастья, улизнул из замка, предприняв маленькое путешествие по своим владениям.

Однажды в знойный полуденный час, в день полнолуния, к замку подъехала великолепная кавалькада всадников. Графиня, смущённая таким большим количеством приезжих, не сразу открыла ворота, но, увидев среди них хорошо знакомого рыцаря, впустила гостей. Во времена благополучия и изобилия этот рыцарь часто бывал в замке, участвовал в турнирах, иногда получал даже рыцарскую награду из рук прекрасной Берты и тогда танцевал с ней в первой паре, но с тех пор, как счастье изменило гостеприимным хозяевам, он, так же как и другие гости, исчез. Добрая графиня чувствовала себя неловко перед благородным рыцарем и его свитой за свою бедность. Она никак не могла придумать, чем их угостить. Но молодой человек подошёл к ней и очень любезно попросил только глоток свежей воды из прохладного источника, под скалой у замка, из которого его угощали и прежде. Все знали, что он совсем не пьёт вина, и поэтому, в шутку, прозвали его «Водяным рыцарем». Прекрасная Берта, как велела ей мать, поспешила к источнику, наполнила кувшин и, пригубив, поднесла рыцарю хрустальную чашу с водой. Тот принял её из милых рук девушки, ответив ей восхищённым взглядом, и поднёс к губам тем краем, которого касались её пурпуровые губки.

Графиня между тем находилась в затруднении, так и не придумав, чем бы попотчевать гостя. Но тут она вспомнила, что у неё на грядке созрела сочная дыня, и поспешила в сад. Сорвав дыню, женщина положила её на устланное виноградными листьями глиняное блюдо, украсила всё это чудесными благоухающими цветами и понесла гостю. Когда же она вышла из сада, то увидела, что двор пуст и безлюден, – ни коней, ни всадников там уже не было. Заглянула в комнаты – и там ни рыцарей, ни оруженосцев. Она стала звать дочь и искать её по всему дому, но Берта тоже куда-то запропастилась.

В сенях графиня наткнулась на оставленные кем-то три новых полотняных мешка, которые поначалу, в смятении, не заметила. На ощупь они, казалось, были наполнены горохом, – проверить же эту догадку не позволила нахлынувшая на неё скорбь. Несчастная всецело предалась отчаянию и громко плакала до вечера, пока не вернулся супруг. Она не могла скрыть от него случившееся, хотя охотно сделала бы это, так как ожидала, что муж станет её упрекать: впустила, мол, в замок чужого рыцаря, а тот похитил их любимую дочь. Но вместо упрёков граф принялся ласково утешать жену и попросил лишь поподробнее рассказать о мешках с горохом, после чего вышел в сени, осмотрел и вскрыл один из них. Каково же было удивление огорчённой графини, когда она увидела выкатившиеся из мешка жемчужины, – крупные, как садовый горох, тонко обработанные, совершенно круглые и чистейшей воды, – и поняла, что похититель дочери заплатил по жемчужине за каждую её материнскую слезу. Графиню, правда, немного успокоило, что гость оказался таким богатым. «Хоть этот зять не какое-то там чудовище, а знатный рыцарь», – думала она, и граф не пытался её в этом разубедить.

Итак, родители лишились всех своих дочерей, но зато стали обладателями несметных сокровищ, часть из которых вскоре была обращена в деньги. С утра до вечера в замке толпились купцы и евреи, желавшие приобрести превосходный жемчуг. Граф вскоре выкупил все принадлежавшие ему города, сдал в аренду лесной замок и переехал в прежнюю резиденцию. Восстановив придворный штат, он стал жить не как расточитель, а как хороший хозяин, ибо дочерей на продажу у него больше не осталось. Благородная чета снова получила возможность наслаждаться комфортом. Только графиня никак не могла примириться с потерей дочерей. Она постоянно носила траур и никогда не бывала весёлой. Долго ещё не покидала её надежда снова увидеть Берту с богатым «Рыцарем Жемчуга», и всякий раз, когда кто-либо подъезжал к замку, ей казалось, что это вернулся её зять.

Графу стало наконец невмоготу поддерживать призрачные надежды супруги, и однажды в уютной спальне, которая так часто служит многим мужчинам местом откровенных признаний, он открыл ей, что этот великолепный зять на самом деле отвратительная рыба.

– Ах я несчастная мать! – запричитала графиня. – Для того ли я родила детей, чтобы они стали добычей ужасных чудовищ? Что значат все земные блага, все сокровища мира для бездетной матери?!

– Милая жена, – успокаивал её граф, – если дело только в детях, то вы могли бы и не иметь в них недостатка, – ведь это зависит от меня.

Графиня приняла слова мужа близко к сердцу, полагая, что тот упрекает её за то, что она уже стара и бесплодна, тогда как сам он ещё здоровый и бодрый мужчина. Добрую женщину охватила такая тоска, что если бы приятель Гейн [15] задумал посетить её, он был бы у неё желанным гостем.

Книга вторая

Все девушки, прислуживающие графине, близко к сердцу принимали страдания доброй госпожи, горевали и плакали вместе с ней, старались развлечь её пением и игрой на арфе, но сердце несчастной женщины оставалось невосприимчивым к радости. Не было ни одной придворной дамы, которая не дала бы графине мудрый совет, как изгнать дух уныния. Всё было напрасно,– ничто не могло заглушить её материнскую печаль. Одна из девушек, та, что подавала воду для мытья рук, была умнее и целомудреннее других служанок. Она всем сердцем сочувствовала горю госпожи, чьи страдания вызывали порой слёзы у неё на глазах. Боясь показаться нескромной, девушка долго молчала, но наконец не смогла противостоять внутреннему порыву и тоже дала добрый совет.

– Сударыня, – сказала она, – если вы захотите меня выслушать, я открою вам хорошее средство. Оно залечит раны вашего сердца.

– Говори, я слушаю тебя, – ответила графиня.

– Недалеко от замка, в ужасной пещере живёт благочестивый отшельник, у которого находят прибежище многие странники, – каждый со своей бедой. Если бы вы пожелали получить утешение и помощь от праведного человека… По крайней мере, его молитва вернёт вам покой.

Графиня послушалась доброго совета, оделась в платье странницы и вместе со служанкой отправилась к набожному пустыннику. Она рассказала ему о своём горе, подарила жемчужные четки и попросила благословения, которое оказалось таким действенным, что не прошло и года, как у графини родился сын, и печаль оставила её.

Велика была радость родителей, когда на свет появился чудесный последыш. Всё графство превратилось в место ликования и веселья, по случаю рождения маленького наследника. Отец дал ему имя «Рейнальд Вундеркинд». Мальчик был прекрасен как Амур. Его воспитанием занимались с особым вниманием. Забавный малыш был радостью для отца и утешением для матери, оберегавшей его как зеницу ока. Он был её любимцем, но, не смотря на это, в памяти женщины не угасало воспоминание о дочерях. Часто, обнимая маленького смеющегося Рейнальда, она не могла удержать навернувшуюся слезу, и тогда мальчик спрашивал с грустью в голосе:

– Милая мамочка, о чём ты плачешь?

Но мать скрывала от сына причину своей печали. Тайну исчезновения молодых графинь никто, кроме неё и мужа, не знал. Одни думали, будто девушки похищены странствующими рыцарями, а это не было тогда большой редкостью; другие – что они укрылись в монастыре, а некоторые говорили, будто их можно увидеть в свите королевы Бургундии или графини Фландрии. И всё же тысячью ласк Рейнальду удалось выведать эту тайну: добрая мать со всеми подробностями рассказала ему всё о судьбе его сестёр, и он постарался не упустить ни одного слова из этой чудесной истории. Самым большим желанием для него стало – получить оружие, отправиться в заколдованный лес на поиски сестёр и освободить их от волшебных чар. Как только юношу посвятили в рыцари, он попросил у отца разрешения предпринять поход, по его словам, во Фландрию. Граф, обрадованный рыцарской отвагой сына, отпустил его с благословением, предоставив коней и оружие, а также оруженосцев и обозных слуг. Что до матери, то она не очень охотно согласилась на эту разлуку.

Покинув отечество, юный рыцарь свернул с военной дороги и, полный романтических замыслов, рысью пустился к лесному замку. Ленник принял его учтиво и оказал должное гостеприимство. Рано утром, когда в замке все ещё спали сладким сном, рыцарь оседлал коня и, отослав свиту домой, полный мужества и юношеского огня, помчался к зачарованному лесу. Чем дальше проникал Рейнальд в лесную чащу, тем плотнее смыкались перед ним деревья. От ударов лошадиных копыт эхо гулко отдавалось в скалах. Кругом всё было диким и безжизненным. Густые заросли, словно оберегая смельчака, преграждали ему путь. Он сошёл с коня и, оставив его пастись на поляне, стал мечом прокладывать себе дорогу в непроходимом кустарнике, преодолевая встречающиеся на пути отвесные скалы и горные кручи. Наконец, он достиг холмистой долины, по которой, извиваясь, протекал светлый ручеёк. Рейнальд пошёл вдоль ручья и вскоре увидел вдали, среди скал, грот. Рядом с ним, как ему показалось, шевелилась едва различимая человеческая фигура. Юноша удвоил шаги и, пробираясь между деревьями, разглядел за высоким дубом молодую женщину. Она сидела на траве против пещеры и ласкала на коленях маленького неуклюжего медвежонка, в то время как другой, побольше, возился рядом: он то ходил на задних лапах, то забавно кувыркался, и эта игра, похоже, доставляла женщине удовольствие. Рейнальд, слушая рассказы матери, не раз рисовал в своём воображении образы сестёр и поэтому легко догадался, что перед ним старшая из них. Он вышел из засады. Вульфильда, увидев молодого человека, громко вскрикнула и, сбросив на траву медвежонка, вскочила на ноги. Вся её фигура выражала испуг.

– О юноша! Какая несчастливая звезда привела тебя в этот лес? – воскликнула она. – Здесь живёт дикий медведь. Он пожирает всех, кто осмеливается подойти близко к его жилищу. Беги скорей отсюда! Спасай свою жизнь!

Юноша скромно поклонился и ответил:

– Не беспокойтесь, прелестная повелительница. Мне известна тайна этого леса. Я пришёл, чтобы разрушить волшебные чары, удерживающие вас здесь.

– Безумец, кто ты такой, что берёшься разрушить могущественные чары, и как ты сможешь это сделать?

– Этой рукой и этим мечом! Я Рейнальд, названный Вундеркиндом, сын графа, у которого заколдованный лес похитил трёх дочерей. Ты не Вульфильда ли, его старшая дочь?

Ужас охватил женщину. Поражённая, в безмолвном удивлении смотрела она на юношу, а тот, воспользовавшись паузой, рассказал сестре о многих семейных новостях. Выслушав его, Вульфильда уже не сомневалась, что перед ней её брат. Она нежно обняла Рейнальда, но колени её подгибались от страха за его жизнь. Вульфильда провела дорогого гостя в пещеру и стала искать место, куда бы его спрятать. В этом просторном мрачном погребе лежала куча мха, служившая ложем медведю и его детям, а напротив, для хозяйки, стояла роскошная кровать, завешенная обшитым золотыми галунами красным дамастом. Рейнальд, по настоянию сестры, тотчас же залез под эту кровать и там стал ожидать своей участи. Под страхом смерти, ему было запрещено двигаться. Полная тревоги за него сестра особо предупредила, чтобы он не вздумал кашлянуть или чихнуть. Едва смелый юноша устроился в этом ненадёжном убежище, как снаружи послышалось рычание страшного зверя. Подходя к пещере, медведь обнюхивал окровавленной мордой всё вокруг. Только что он учуял в лесу буланого коня Рейнальда и задрал его.

Вульфильда сидела на кровати, как на горячих угольях; её сердце замирало и сжималось. Чем-то встревоженный медведь был явно не в духе, поэтому супруга поспешила приласкать его. Она нежно гладила бархатной ручкой лохматую спину сердитого зверя, почёсывала ему за ухом, но тот, казалось, не замечал ласк.

– Я чую человечье мясо, – донеслось из широкой глотки обжоры.

– Ты ошибаешься, дорогой, – возразила Вульфильда. – Как может человек забраться в такую печальную глушь?

– Я чую человечье мясо, – повторил медведь и стал обнюхивать шёлковую постель супруги.

Рыцарю стало не по себе. Несмотря на всю его отвагу, холодный пот выступил у него на лбу. Между тем испытывающая крайнее смятение дама сказала смело и решительно:

– Друг медведь, ты заходишь слишком далеко. Ступай прочь от моей кровати, а не то берегись моего гнева!

Медвежья морда слегка поморщилась, однако угроза не остановила упрямого зверя. Но медведь, каким бы страшным он ни был, всё же находится под каблуком у жены. Когда он попытался просунуть толстую морду под кровать, Вульфильда собралась с духом и дала ему такого пинка, что тот покорно поплёлся на свою подстилку и, улёгшись там, стал сосать лапу и облизывать детёнышей. Скоро он заснул и захрапел медвежьим храпом. Тогда добрая сестра дала брату, чтобы тот подкрепился, несколько сухарей, налила стакан шампанского и попросила набраться мужества, ибо опасность почти миновала. Рейнальд так утомился от всего пережитого, что тоже скоро заснул и захрапел наперегонки с зятем-медведем. Пробудившись ото сна, он увидел, что лежит на великолепной кровати в обитой шёлком комнате. Утреннее солнце приветливо заглядывало в щель между задёрнутыми занавесками; рядом с кроватью, на нескольких обитых бархатом табуретах, лежало его платье и рыцарское вооружение; тут же был и серебряный колокольчик для вызова слуг.

Рейнальд никак не мог понять, как из отвратительной, мрачной пещеры он попал в прекрасный дворец. Уж не сон ли это? А может, недавнее приключение в лесу было сном? Чтобы покончить с неизвестностью, он позвонил. Появился изящно одетый камердинер и спросил, какие будут приказания, а также сообщил, что госпожа Вульфильда и её супруг Альбрехт-Медведь с нетерпением ожидают его. Молодой граф ещё не пришёл в себя от изумления, однако при упоминании о медведе холодный пот снова выступил у него на лбу. Он быстро оделся и вышел в прихожую, где увидел готовых к его услугам пажей, скороходов и гайдуков. В сопровождении всей этой свиты, Рейнальд прошёл через великолепные покои и вестибюль в гостиную, где его встретила с достоинством княгини сестра. Рядом с ней сидели её прехорошенькие дети: мальчик семи лет и, совсем крохотная, едва начинающая ходить девочка. Мгновение спустя, вошёл Альбрехт-Медведь, сбросивший с себя звериный облик и все медвежьи повадки. Он появился как любезный хозяин. Вульфильда представила ему своего брата, и тот по-дружески тепло обнял шурина.

Принц Альбрехт со всем своим двором и челядью был заколдован, и из семи дней недели только на один день, от одной утренней зари до другой, прекращалось действие волшебных чар. Утром следующего дня, едва только на небе начинали бледнеть серебряные звёздочки, злые чары вместе с ранней росой вновь опускались на землю: замок превращался в отвесную неприступную скалу, прелестный парк – в печальную пустыню, фонтаны и водопады – в мутное стоячее болото, владелец замка становился косматым медведем, рыцари и оруженосцы – барсуками и куницами, а придворные дамы и горничные – летучими мышами и совами, день и ночь наполнявшими лес своими жалобами.

В один из таких дней освобождённый от чар Альбрехт привёз к себе в замок невесту. Когда вся в слезах, в ожидании страшного зверя, прекрасная Вульфильда вдруг очутилась в объятиях молодого статного рыцаря, её печаль исчезла. В великолепном дворце, где невесту ожидало блестящее свадебное торжество, украшенные миртовыми венками красивые девушки встретили её пением и игрой на арфах. Деревенское платье сменил королевский свадебный наряд, и хотя Вульфильда не была тщеславна, она не могла скрыть своего тайного восхищения, при виде тысячи льстивших ей отражений в хрустальных зеркалах со всех стен свадебного зала.

После брачной церемонии последовал роскошный пир, завершившийся торжественным балом-парэ. Прелестная невеста дышала наслаждением и счастьем любви, в первый раз взволновавшей её девичье сердце в день свадьбы, и вызывавший отвращение образ медведя совершенно вытеснился из её воображения. В полночь муж торжественно отвёл её в комнату для новобрачных, где при появлении любящей пары на потолке, казалось, ожили от радости и зашевелили своими золотыми крылышками все боги любви. Но сладостные утренние грёзы рассеялись, как только на другой день новобрачная проснулась и хотела нежным поцелуем разбудить супруга. Каково же было её удивление, когда, не обнаружив его рядом с собой, она подняла шёлковый полог и увидела, что находится в мрачном склепе, куда через вход еле-еле пробивался дневной свет. И был он настолько слаб, что с трудом можно было различить пробудившегося страшного медведя, уныло уставившегося на неё из своего угла. Вульфильда опустилась на подушки и замерла от ужаса, а когда снова пришла в себя, то горько заплакала, и сотни сов снаружи вторили ей своими криками.

Чувствительному медведю стало нестерпимо тяжело наблюдать эту сцену горя, и ему захотелось перед богами Неба излить свою боль и пожаловаться на свою жестокую судьбу. Неуклюже поднялся он со своего ложа и, ворча, медленно поплёлся в лес, откуда вернулся только на седьмой день, незадолго до превращения. Эти шесть печальных дней стали для безутешной Вульфильды годом. От всего свадебного великолепия осталась только её кровать да немного съестных припасов и прохладительных напитков. Колдовство не имело силы над неодушевлёнными предметами, к которым прикасалась прекрасная Вульфильда, но даже самые крепкие её объятия в час превращения не смогли бы уберечь Альбрехта от действия волшебных чар.

Два дня томилась несчастная, ни разу не вспомнив о еде, но наконец природа неистово потребовала своё и, возбудив волчий аппетит, выгнала её из пещеры на поиски пищи. Зачерпнув ладонью немного воды из протекающего мимо ручейка, Вульфильда освежила горячие сухие губы, сорвала несколько ягод малины и ежевики и съела горсть желудей, даже не ощутив их вкуса. Потом ещё набрала полный передник желудей и машинально направилась к пещере. За свою жизнь она совсем не беспокоилась, но ничего так страстно не желала сейчас, как смерти. С таким желанием она и уснула вечером шестого дня, а ранним утром проснулась в тех же покоях, в которые вступила невестой. Ничто не изменилось с тех пор. Около себя Вульфильда увидела красивого ласкового мужа, который трогательно выражал ей своё сочувствие. Ему тяжело было сознавать, что его непреодолимая любовь причинила столько страданий молодой супруге, и он со слезами на глазах молил о прощении. Альбрехт рассказал, что колдовство каждый седьмой день теряет силу, и тогда всё опять принимает свой естественный вид. Вульфильда, растроганная нежностью мужа, подумала про себя, что брак, в котором один день из каждых семи всегда счастливый, не так уж плох и, скорее всего, доступен только очень немногим парам. Она примирилась с судьбой, платила любовью за любовь и сделала своего Альбрехта самым счастливым медведем во всем подлунном мире. Чтобы снова не испытывать нужду в лесной пещере, она всякий раз во время обеда наполняла пару объёмистых пакетов конфетами, апельсинами и другими сладостями и сочными фруктами. Всё это, вместе с любимыми напитками мужа, она прятала под кроватью, в ларь, заменявший ей после превращения и кухню и погреб.

Уже двадцать один год Вульфильда жила в заколдованном лесу и за это долгое время не потеряла своей юной прелести. Такой же неизменной оставалась и любовь этой благородной пары.

Мать-природа всегда и всюду утверждает свои права, преобразуя окружающий нас мир до тех пор, пока вмешательство колдовских сил не лишает её власти над всем, что стало их добычей. По свидетельству древних легенд, благочестивые сони [16], проспавшие сто лет в римских катакомбах, вышли оттуда такими же бодрыми, какими вошли туда, и состарились только на одну единственную ночь. Так и прекрасная Вульфильда за это время стала старше всего на три года и была в самом расцвете женской красоты. Ровно на столько же стали старше её муж и весь завороженный штат двора. Обо всём этом рассказали молодому рыцарю Вульфильда и Альбрехт, когда они, гуляя по парку, наслаждались ароматом цветов дикого жасмина, опутанного вьющейся жимолостью. В придворных развлечениях, среди пёстрых парадных костюмов и в атмосфере взаимного выражения дружеских чувств счастливый день проходил быстро. После обеда некоторые придворные кавалеры прогуливались с дамами в парке, шутили и флиртовали, пока гонг не призвал всех к ужину в зеркальную галерею, освещённую бесчисленными восковыми свечами. Ели, пили и веселились до полуночи. Вульфильда, по обыкновению, позаботилась о припасах и посоветовала брату тоже не забыть наполнить свои карманы. Когда убрали со стола, Альбрехт стал выражать беспокойство и что-то прошептал на ухо жене. Та отвела брата в сторону и грустно сказала ему:

– Дорогой брат, мы должны расстаться. Час превращения близок, и скоро исчезнут все радости этого дворца. Альбрехт боится, что не сможет преодолеть звериный инстинкт и разорвёт тебя, если ты вздумаешь остаться здесь. Уходи из этого несчастного леса и никогда больше не возвращайся сюда.

– Но я не могу расстаться с вами, – возразил Рейнальд. – Судьба уже всё решила за меня. Я нашёл тебя, сестра! И раз уж я здесь, то покину этот лес только с тобой. Скажи, как мне разрушить могущественные чары?

– Ах, ни один смертный не сможет разрушить их, – отвечала Вульфильда.

Тут в разговор вмешался Альбрехт. Он дружески предостерёг храброго юношу и был так настойчив, что тому пришлось-таки уступить зятю, а также слезам и просьбам нежной сестры и проститься с ними. Альбрехт по братски обнял Рейнальда и, пока тот прощался с сестрой, вынул из бумажника три медвежьих волоска и словно в шутку протянул их Рейнальду на память о приключении в зачарованном лесу.

– Не пренебрегайте этой малостью, – прибавил он серьёзно. – Если когда-нибудь вам понадобится помощь, достаньте эти волоски и потрите их руками.

Во дворе замка, в окружении всадников и слуг, уже стоял великолепный фаэтон, запряжённый шестёркой вороных. Рейнальд сел в экипаж.

– Прощай, брат! – крикнул Альбрехт-Медвель.

– Прощайте! – ответил Рейнальд Вундеркинд, и фаэтон загромыхал по подъёмному мосту. Золотые звёзды ещё мерцали на ночном небе. Кони без устали мчали во весь карьер через леса и поля, горы и долины. Спустя добрый час, небо начало светлеть. Внезапно все светила погасли, и Рейнальд неожиданно очутился на земле. Он и сам не знал, как это всё случилось. Фаэтон и кони исчезли, и при слабом свете утренней зари он увидел под ногами шесть скачущих галопом чёрных муравьёв, тянувших за собой ореховую скорлупу. Рыцарь легко объяснил случившееся и с беспокойством думал лишь о том, как бы нечаянно не раздавить этих маленьких скакунов. Спокойно дождавшись восхода солнца и убедившись, что он ещё находится в завороженном лесу, Рейнальд решил отыскать младших сестёр, и если не освободить от чар, то хотя бы навестить их. Три дня напрасно блуждал он в лесных дебрях и уже съел последние остатки сдобного хлеба со стола зятя Альбрехта-Медведя, как вдруг услышал высоко над собой какой-то шум, будто невидимый корабль, рассекая волны, несётся на всех парусах…То могучий орёл, раскинув крылья, опускался в своё гнездо на верхушке дерева. Рейнальд, обрадованный этим открытием, спрятался в кустах и стал ждать, когда орёл снова улетит. Прошло семь часов, прежде чем тот вылетел из гнезда. Юноша тотчас же вышел из укрытия и громко позвал:

– Адельгейда, любимая сестра! Если ты живёшь на этом высоком дубе, отзовись! Я твой брат Рейнальд, прозванный Вундеркиндом, пришёл разрушить узы могущественных чар, сковавших тебя.

Едва он кончил говорить, как нежный женский голос ответил ему сверху, словно из-под облаков:

– Если ты Рейнальд Вундеркинд, то тебя приветствует твоя сестра Адельгейда. Скорее поднимись ко мне и обними меня, безутешную.

Обрадованный рыцарь, не теряя времени, попытался вскарабкаться на высокое дерево, но тщетно. Трижды обежал он вокруг ствола, но ствол оказался слишком толст, чтобы обхватить его руками, а ближайшие ветви были слишком высоко, чтобы их достать. Пока Рейнальд обдумывал, как достичь цели, сверху упала шёлковая лестница, и с её помощью он быстро добрался до орлиного гнезда. Гнездо оказалось вместительным и прочным. Сестра сидела под балдахином, обшитым снаружи вощёной тафтой, на случай непогоды, а изнутри розовым атласом. На коленях у неё лежало орлиное яйцо, которое она согревала своим теплом. Встреча была очень нежной. Адельгейда знала всё о родном доме и о Рейнальде – своём младшем брате: Эдгар-Орёл, её супруг, каждую седьмую неделю освобождался от чар и из любви к жене тайно посещал двор тестя, принося оттуда свежие новости. Сестра предложила брату подождать у неё следующего превращения, и хотя оно должно было произойти ещё через шесть недель, Рейнальд охотно согласился. Она спрятала его в дупле дерева и каждый день приносила ему всё самое лучшее со склада под софой, заполненного запасами еды на все шесть недель. Иногда Адельгейда выпускала брата, заботливо предупреждая:

– Остерегайся орлиного взора Эдгара. Если он увидит тебя в своих владениях, то выклюет глаза и вырвет сердце, как он это сделал вчера здесь, в лесу, с тремя твоими оруженосцами.

Рейнальд содрогнулся, услышав о судьбе верных ему воинов, и обещал быть осторожным. Как пленник острова Патмос [17], скрываясь в дупле, он ждал, когда пройдут эти шесть скучных недель, и лишь изредка, воспользовавшись отсутствием покинувшего гнездо орла, наслаждался нежной беседой с сестрой. За своё долготерпение Рейнальд с лихвой был вознаграждён последующими семью днями искренней дружбы.

Зять-Орёл принял его не менее радушно, чем зять-Медведь. Замок, придворный штат – всё здесь было таким же великолепным, как и там. Каждый день оставлял ощущение праздника, и юноша не заметил, как подошло время рокового превращения. Вечером седьмого дня Эдгар, нежно обняв гостя, отпустил его, но на всякий случай предупредил, чтобы он больше не вступал в его владения.

– Неужели я должен навсегда расстаться с вами, друзья? – грустно произнёс Рейнальд. – Разве нельзя разрушить колдовские чары, что держат вас здесь, в этом плену? Если бы у меня было сто жизней, я не пожалел бы ни одной из них, чтобы освободить вас!

Эдгар сердечно пожал ему руку.

– Благодарю вас, дорогой друг, за любовь и дружбу, но не питайте надежд и откажитесь от этой рискованной затеи. Волшебные чары можно разрушить, но смельчак, отважившийся на это, в случае неудачи, может поплатиться жизнью. Вы не должны жертвовать ею ради нас.

Эти слова лишь прибавили Рейнальду мужества и решимости испытать любое приключение, каким бы опасным оно не было. Глаза его засветились лучом надежды и верой в достижение цели, а на щеках выступил румянец. Он стал уговаривать зятя Эдгара открыть ему тайну волшебных чар, но всё было напрасно, – Эдгар не хотел подвергать жизнь юноши опасности.

– Чтобы освободить нас, нужно найти ключ от колдовства, – наконец произнёс он. – Если вам судьбой назначено быть нашим освободителем, то звёзды сами укажут путь и место, где его искать. Это всё, что я могу вам сказать.

На прощание он достал из бумажника три орлиных пера и протянул их рыцарю на память, сказав при этом, что если ему когда-нибудь понадобится помощь, то пусть он потрёт их пальцами рук. После этого они дружески расстались. Гофмаршал и придворные слуги проводили дорогого гостя по длинной аллее, обсаженной устремлёнными ввысь веймутовыми соснами и тисовыми деревьями, до ограды на границе владений Эдгара-Орла, закрыли за ним решётчатые ворота и поспешили обратно в замок, пока не настал час превращения. В ожидании этого чуда, Рейнальд сел под липой. Полная луна ярко светила, и замок, возвышающийся над вершинами деревьев, был ещё отчётливо виден, но в утренних сумерках плотный туман окутал всё кругом. Когда же восходящее солнце развеяло мглу, исчезли и замок, и парк, и решётчатые ворота, а сам Рейнальд очутился на отвесной скале, у самого края бездонной пропасти, среди безотрадной глуши. Юный искатель приключений посмотрел вокруг, – нет ли дороги вниз, в долину, – и вдруг заметил вдали озеро, на зеркальной поверхности которого серебрилось отражение солнечных лучей. Целый день пробирался он к нему сквозь лесную чащу. Все его помыслы и желания были устремлены только к этому озеру, где он надеялся найти младшую из сестёр – Берту. Но, чем глубже забирался юноша в дикий кустарник, тем непроходимее становился путь. Озеро скрылось из виду, а с ним и надежда снова его найти. Перед заходом солнца между поредевшими деревьями опять блеснула водная гладь. И всё же до берега Рейнальд добрался только с наступлением ночи. Усталый, расположился он под одиноким деревом на ночлег и проснулся, когда солнце уже стояло высоко в небе. Сон взбодрил его, снял накопившуюся усталость и прибавил сил. Юноша встал и пошёл вдоль берега, обдумывая, как попасть к сестре. Напрасно он звал и кричал:

– Берта, дорогая сестра, если ты живёшь в этом озере, ответь мне! Я – Рейнальд, прозванный Вундеркиндом, твой брат, ищу тебя, чтобы разрушить колдовские чары и освободить из этой водной тюрьмы!

Никто ему не ответил, кроме многоголосого эха в лесу.

– О милые рыбки, – продолжал он, когда целая стая резвящихся форелей подплыла к берегу, казалось, только за тем, чтобы поглазеть на юного пришельца, – скажите вашей повелительнице, что её брат здесь, на берегу, ожидает её!

Рейнальд раскрошил весь оставшийся в его карманах хлеб и бросил рыбам. «Может быть, они поплывут к сестре и расскажут ей обо мне?» – подумал он, но форели жадно набросились на хлебные крошки, совсем позабыв о своём благодетеле. Убедившись, что все его старания прошли впустую, юноша решил испробовать другой способ. Ловкий рыцарь, он занимался разными физическими упражнениями и был прекрасным пловцом. Освободившись от рыцарского снаряжения и оставив себе из оружия только обнажённый меч, в одежде из огненно-красного сатина смельчак храбро бросился в воду на поиски зятя-дельфина, тем более что на этот раз лодки поблизости не оказалось. «Не сразу же он меня проглотит. Наверное, позволит сказать хоть одно разумное слово, – выслушал же он когда-то моего отца», – подумал он.

Рейнальд выплыл на середину озера и, качаясь на голубых волнах, стал плескаться в воде, чтобы привлечь внимание морского чудовища. Пока позволяли силы, он уверенно плыл, не замечая ничего на своём пути, но незаметно подкралась усталость. Пловец оглянулся, – далеко ли берег, и неожиданно увидел совсем рядом лёгкий дымок, поднимавшийся, как ему показалось, над выступающей из воды льдиной. Изо всех сил стал он грести руками и ногами и вскоре увидел возвышающуюся над водой колонну из горного хрусталя. Внутри она, должно быть, была полая. Из неё и поднималось вверх услаждающее сердце благоухание в виде маленького облачка, которое ветер, играя, прижимал к воде. Отважный пловец догадался, что это труба подводного жилища сестры и, не долго думая, смело проскользнул внутрь. Догадка не обманула его: дымоход вёл прямо в камин в спальне прекрасной Берты, которая в прелестном утреннем неглиже занималась в это время приготовлением шоколада на маленьком огне, весело плясавшем на поленьях сандалового дерева.

Когда молодая дама услышала в трубе шум и, вслед за тем, совершенно неожиданно увидела две барахтающиеся, высунувшиеся из камина ноги, то от страха опрокинула горшок с шоколадом и, поражённая неожиданным визитом, без чувств опустилась в кресло. Рейнальд тряс её, пока она не пришла в себя. Очнувшись, Берта спросила слабым голосом:

– Несчастный, кто ты и откуда? Как осмелился ты вступить в это подводное жилище? Разве ты не знаешь, что эта дерзость принесёт тебе неизбежную смерть?

– Не бойся, – ответил храбрый рыцарь. – Я твой брат Рейнальд, прозванный Вундеркиндом. Никакая опасность, ни даже смерть не страшат меня. Я пришёл в этот лес, чтобы разыскать своих сестёр и разрушить сковавшие их узы могущественных чар.

Берта нежно обняла брата, но всё её стройное тело дрожало от страха за него. Уфо-Дельфин, её супруг, иногда тайно посещал дом своего тестя и недавно принёс весть, что Рейнальд уехал из дома на поиски сестёр. Ему было жаль смелого юношу. «Если его, – говорил он, – не разорвёт зять-медведь и не выклюет глаза зять-орёл, то проглотит зять-дельфин. Я боюсь, что после превращения, в припадке ярости не смогу побороть животный инстинкт и проглочу его. И если бы ты, моя любимая, попыталась защитить брата в своих нежных объятиях, я разрушил бы твоё хрустальное жилище и устремившийся внутрь поток поглотил бы тебя, а его я похоронил бы в моём животе. Знай, что после превращения наше жилище ни для кого не должно быть доступно».

Обо всём этом прекрасная Берта рассказала брату, ничего при этом от него не утаив.

– Разве ты не можешь спрятать меня от глаз морского чудовища, чтобы я переждал здесь, пока не исчезнут чары? – спросил Рейнальд.

– Ах, – возразила сестра, – как я могу тебя спрятать? Ты же видишь, что это жилище из хрусталя, и все его стены прозрачны, как ледяное небо [18].

– Неужели в этом доме нет ни одного непрозрачного уголка? Или ты единственная женщина, которая не знает, как отвести глаза собственному мужу?

Прекрасная Берта была совершенно не опытна в этом искусстве. Она мучительно думала и, к счастью, наконец вспомнила о маленьком дровяном чуланчике, куда можно было спрятать брата. Такая находчивость сестры воодушевила Рейнальда. С мастерством, не уступающим трудолюбивому бобру, он сложил в прозрачной каморке клетку из дров и спрятался в этом надёжном укрытии. Берта же поспешила заняться своим туалетом: выбрала лучшие украшения, надела самое красивое платье, подчёркивающее стройность её фигуры, и пошла в гостиную. Там, в ожидании супруга, она и осталась – прелестная, как одна из трёх воспетых поэтом граций. Пока действовали колдовские чары, Уфо-Дельфин мог ежедневно наслаждаться красотой любимой, любуясь ею только снаружи, сквозь прозрачные своды хрустального дворца.

Вскоре, после того как прелестная Берта вошла в гостиную, вода в озере забурлила, гулко ударяясь о стеклянные стены, и в этом кипящем водовороте неожиданно показалась огромная рыба. Морское чудовище замерло и, с шумом втягивая в себя потоки воды и извергая их обратно, в немом изумлении вытаращив выпученные, цвета морской воды глаза, уставилось на красавицу-жену. Чем больше добрая Берта старалась выглядеть непринуждённой, тем меньше ей это удавалось. Хитрость и притворство были ей совершенно чужды, и сейчас её сердце трепетало и сжималось от страха; грудь высоко и часто вздымалась и опускалась; щёки и губы то пылали, то вдруг бледнели.

Дельфин, который на самом деле больше походил на огромную рыбу, всё же был не так уж глуп, чтобы не почувствовать за всеми этими признаками душевного смятения супруги что-то неладное. Скорчив отвратительную гримасу, он стремительно исчез. Бесконечное число раз винтом кружил он вокруг дворца и поднял такое волнение, что его хрустальные стены дрожали и сотрясались, угрожая разлететься на куски. Но всё было напрасно. Ничего подозрительного он так и не обнаружил. К счастью, в своём неистовстве он так замутил воду, что не мог видеть, в каком состоянии находится испуганная хозяйка дворца. Вскоре чудовище уплыло, и Берта начала приходить в себя от пережитого страха.

Рейнальд проводил время в дровяном чулане, стараясь не выдавать своего присутствия, хотя, судя по всему, подозрения дельфина не исчезли совсем. При каждом приближении к замку он никогда не забывал трижды проплыть вокруг него, пристально вглядываясь во все уголки хрустальных комнат, но уже так не бушевал.

Час превращения освободил наконец терпеливого узника из его уединённой дровяной камеры. Однажды, проснувшись, он увидел себя в королевском дворце на маленьком острове. Здания, парки, базары – всё, казалось, плавало на воде. Сотни гондол сновали по каналам. Всё жило и двигалось под открытым небом в радостном деловом оживлении. Одним словом, замок зятя-Дельфина являл собою маленькую Венецию. Юному рыцарю был оказан такой же сердечный и дружеский приём, как и в первых двух дворцах. Уфо-Дельфин каждый седьмой месяц освобождался от колдовских чар. От одного полнолуния до другого всё здесь пребывало в состоянии безмятежного покоя и благоденствия. За это время Рейнальд успел сойтись с зятем Уфо ближе, чем с другими зятьями. Ему давно не терпелось узнать тайну колдовства, которое тяготело над тремя принцами, и он старался выведать что-нибудь об этом у сестры. Но Берта ничего не могла ему рассказать. Уфо тоже соблюдал таинственное молчание.

Между тем дни радости проносились, обгоняя друг друга на крыльях ветра. Месяц потерял свои серебряные рога и с каждым днём всё более и более округлялся. Однажды, во время вечерней прогулки, Уфо напомнил гостю, что через несколько часов им предстоит расстаться, и посоветовал ему вернуться к своим родителям, которые очень тревожатся за него – особенно мать, безутешная, с тех пор как во дворце стало известно, на какое опасное дело отважился её сын. Рейнальд спросил, далеко ли ещё простирается лес, и услышал в ответ, что как раз здесь его граница. Он узнал также, что освободиться от волшебных чар можно, если отыскать ключ от колдовства и разрушить могущественный талисман.

– Но, – дружески прибавил Уфо-Дельфин, – последуйте доброму совету, молодой человек, и не забывайте, что только благодаря удачному стечению обстоятельств и покровительству ваших сестёр вы не стали жертвой вашего безрассудства, странствуя в этом завороженном лесу. Довольствуйтесь славой, добытой вами, и возвращайтесь к родителям. Расскажите им обо всём, что видели и слышали здесь, а когда настанет час, проводите добрую мать до края могилы, куда она унесёт свою печаль и скорбь, если не дождётся вас.

Рейнальд обещал так и сделать, но про себя решил поступить по-своему, ибо сыновья господ, как только вырастают и становятся большими и озорными, вскакивают на бешеных коней и мало обращают внимания на материнские слёзы. Уфо, однако, догадался, о чём думает юноша. Достав из бумажника три рыбьих чешуйки, он протянул их гостю как подарок и сказал:

– Если вам когда-нибудь понадобится помощь, потрите их руками и ждите.

Рейнальд сел на прекрасную позолоченную гондолу и велел двум гондольерам грести к берегу. Едва он ступил на твёрдую землю, как исчезла гондола, замок, сады и базары. От всего великолепия остался только пруд, заросший высоким камышом, шелестевшим на прохладном утреннем ветерке. Рейнальд опять стоял на том же месте, откуда три месяца назад смело прыгнул в воду. Щит и латы лежали там, где он их оставил, а рядом торчало воткнутое в землю копьё. Рыцарь поклялся не отступать, пока ключ от колдовства не окажется в его руках.

Книга третья

«Кто укажет мне верный путь и направит мои шаги туда, где меня ждёт чудесное приключение в этом бескрайнем заколдованном лесу? О вы, невидимые силы! Если сыну земли суждено разрушить могущественные чары, то помогите мне стать этим счастливым смертным!» – так говорил погружённый в свои мысли Рейнальд, пробираясь нехоженой тропой через непроходимую лесную чащу. Семь дней бродил он по бесконечной глуши, не ведая страха и робости, и семь ночей спал под открытым небом. Уж и оружие его заржавело от ночной росы. Но вот, на восьмой день, он взобрался на скалу и, словно с вершины Сен-Готарда, окинул взглядом раскинувшуюся перед ним неприветливую бездну. Внизу открывалась покрытая зелёным барвинком долина, окружённая гранитными скалами, возвышающимися над канадскими соснами и печальными кипарисами. Вдали, за высокой насыпью, виднелось какое-то строение, напоминающее пантеон. Две исполинские мраморные колонны с бронзовыми капителями поддерживали дорическую постройку, примыкающую к отвесной скале, и бросали тень на увешанные тяжёлыми цепями железные ворота. На поляне, недалеко от портала, пасся чёрный бык. Он грозно водил пылающими глазами и, казалось, оберегал вход.

Рейнальд не сомневался, что нашёл то, о чём говорил ему зять Уфо-Дельфин. Не раздумывая, он решил идти навстречу опасности и осторожно спустился с вершины скалы в долину. Ему удалось приблизиться к быку на расстояние выстрела из лука, прежде чем тот заметил его. В ярости заметался он взад и вперёд, готовясь вступить в бой с рыцарем; сопел в землю, поднимая вверх облака пыли; бил копытами так, что содрогалась под ногами земля, и ударял рогами о скалу, отламывая от неё куски. Рыцарь тоже приготовился к схватке, и, когда бык помчался на него, ловко увернувшись от грозных рогов, как храбрый Скандеберг с такой силой ударил чудовище мечом по шее, что будь то обыкновенное животное, его голова наверняка отлетела бы от туловища. Но… О горе! Шея быка оказалась неуязвимой для стального клинка, – меч разлетелся на куски, а в руках рыцаря осталась одна рукоятка. Для защиты оставалось только кленовое копьё со стальным наконечником, но и оно при следующем столкновении переломилось, как тонкая былинка. Бык поддел беззащитного юношу рогами и словно пушинку швырнул высоко в воздух, подстерегая его падение, чтобы снова поймать на рога и растоптать копытами.

По счастливой случайности, Рейнальд, падая, попал в развилку двух ветвей дикой груши, которые его благополучно задержали. Хотя у него и трещали все рёбра, но всё же хватало ещё сил крепко держаться за сучья, в то время как разъярённый бык наносил своим медным лбом такие удары о ствол дерева, что его корни приподнимались из земли и оно готово было вот-вот упасть. Когда страшный бык в очередной раз изготовился для разбега, чтобы нанести мощный удар, Рейнальд вдруг вспомнил о подарках. Нащупав в кармане завёрнутые в бумагу медвежьи волоски, он достал их и изо всех сил потёр руками… В тот же миг, откуда ни возьмись, появился свирепый медведь и начал жестокую борьбу с быком. Наконец, медведь одолел своего противника и разорвал его на куски. Из распоротого брюха с громким криком вылетела испуганная утка и полетела прочь. Рейнальд догадался, что колдовские силы насмехаются над ним, унося добытую медведем победу. Быстро схватил он три орлиных пера, потёр их, и тотчас же в небе появился могучий орёл. Почувствовав опасность, утка скрылась в кустах. Не видя её, орёл парил высоко в небе, высматривая добычу, но тщетно. Тогда рыцарь вспугнул утку и продолжал преследовать её, пока та не вылетела на открытое место. Стремглав полетела она прямо к пруду, Но орёл из-под облаков ринулся вниз, схватил и растерзал её могучими когтями. В предсмертной агонии утка выронила в пруд золотое яйцо, но Рейнальд был уже готов к этому обману и знал что делать. Он быстро потёр руками рыбьи чешуйки, и в тот же миг из воды показалась огромная рыба-дельфин. Поймав своей широкой пастью яйцо, дельфин выплюнул его на берег. Не долго думая, рыцарь расколол яйцо камнем, и оттуда выпал маленький ключик. Не трудно было догадаться, что это и есть ключ от волшебства.

Вне себя от радости, Рейнальд бросился к железным воротам. Казалось, маленький ключик не подойдёт к массивному висячему замку, но тот сам открылся, едва ключ коснулся его. Сами собой отодвинулись тяжёлые засовы и распахнулись железные ворота. С трепетным чувством спустился он в мрачный грот. Семь дверей вели в семь прекрасно обставленных и великолепно освещённых спермацетовыми свечами [19] подземных комнат. Рейнальд обошёл их и, выходя из последней, попал в маленькую каморку, где увидел лежащую на софе девушку, которая спала непробудным, волшебным сном. При виде этой трогательной картины, в груди юного рыцаря зародилась любовь. Поражённый, он тихо стоял перед спящей красавицей, не в силах отвести от неё глаз. Рейнальд был совсем неопытен в любовных делах. В наш просвещённый век современный юноша, конечно, совсем иначе использовал бы подобную счастливую ситуацию.

Придя в себя от изумления, рыцарь оглядел комнату и увидел рядом с кушеткой алебастровую доску с чудесными таинственными знаками. Он подумал, что в этом талисмане и заключена волшебная власть над лесом. В справедливом негодовании Рейнальд сжал в кулак руку в железной перчатке и изо всей силы ударил по доске. Спящая красавица вздрогнула, проснулась, бросила испуганный взгляд на доску и снова погрузилась в наркотическую дремоту. Рейнальд снова ударил, и опять повторилось то же самое. Тогда он решил разбить талисман, но у него не было ни меча, ни копья – ничего, кроме двух сильных рук. Рыцарь схватил с высокого постамента магическую доску и с такой силой бросил её на мраморный пол, что она разлетелась на куски. В то же мгновение девушка снова пробудилась от мёртвого сна и только теперь заметила присутствие юного рыцаря, почтительно опустившегося перед ней на колено. Но, прежде чем Рейнальд начал говорить, она закрыла своё очаровательное личико покрывалом и гневно вскрикнула:

– Уйди прочь от меня, гнусное чудовище! Даже в образе прекрасного юноши ты не обманешь ни мои глаза, ни моё сердце. Ты знаешь моё решение! Пусть лучше я буду спать беспробудным сном, в который ты погрузил меня своим волшебством.

Рейнальд догадался, что девушка заблуждается и не удивился её словам.

– Прелестная фрейлейн, не сердитесь, – возразил он. – Перед вами не страшное чудовище, удерживающее вас здесь, в плену. Я граф Рейнальд, по прозвищу Вундеркинд. Посмотрите, – мне удалось разрушить чары, затуманившие ваше сознание.

Девушка чуть приподняла покрывало и, увидев осколки разбитой алебастровой доски, очень удивилась смелому поступку юноши. Она ласково посмотрела на него, – а надо заметить, Рейнальд ей сразу понравился, – дружески протянула ему руку и попросила подняться с колен.

– Если это так, как вы говорите, благородный рыцарь, то завершите начатое дело и выведите меня из этой ужасной пещеры. Я хочу увидеть божественное солнце, если сейчас день на дворе, или золотые звёздочки на небе, если сейчас ночь.

Рейнальд подал ей руку, чтобы провести через те семь роскошных комнат, через которые перед тем прошёл сам, но за дверью каморки их встретила такая египетская тьма, какая только была, наверное, до сотворения мира, пока не зажёгся первый солнечный луч: все свечи погасли, и хрустальная люстра больше не лила мягкий свет с высокого купола базальтового свода. Долго блуждала благородная пара в темноте, прежде чем нашла проход в этом лабиринте и увидела впереди дневной свет, проникавший сквозь бесформенное отверстие в скале. Выйдя из пещеры и оказавшись среди всеоживляющей природы, освобождённая от чар пленница ощутила целительный прилив сил и с восхищением вдыхала аромат цветов, принесённый лёгким зефиром с цветущих лугов. Она села рядом со стройным рыцарем. Девушка была прекрасна, как обладавшая совершенной красотой первая женщина, сотворённая Богом из адамова ребра. Однако ещё больше Рейнальда мучило страстное желание узнать, кто она, эта прелестная незнакомка, и как её заворожили в этом лесу. Он осторожно спросил её об этом и фрейлейн, раскрыв свои алые губки, рассказала ему вот что:

– Меня зовут Хильдегард. Я дочь Радбора, князя Померании. Лужицкий князь Цорнбок потребовал у отца, чтобы тот отдал меня ему в жёны. Это был отвратительный великан и язычник, о котором ходила молва, будто он могущественный волшебник, владеющий искусством чёрной магии. Поэтому ему отказали, сославшись на мой юный возраст. Язычник пришёл в такую ярость, что в схватке убил моего доброго отца и завладел его княжеством. Я спаслась бегством и укрылась у моей тётки, графини Фобург. Три моих брата – все статные рыцари – в это время были в походе за пределами страны. Моё местопребывание не могло долго оставаться скрытым от колдуна. Завладев землёй моего отца, он решил похитить и меня, что для такого искусного мага было совсем нетрудно.

Мой дядя – граф – увлекался охотой, и я часто сопровождала его. Все рыцари двора наперебой старались предложить мне лучшую лошадь. Однажды незнакомый конюший подвёл ко мне великолепного белого, в серых яблоках жеребца и попросил принять его как подарок от своего господина. Я спросила имя его господина, но конюший, извинившись, что не может ответить на этот вопрос прежде, чем я испытаю коня, обещал по возвращении с охоты всё объяснить, если подарок понравится. Я не могла отказать просьбе. Жеребец был так великолепно убран, что привлек к себе взоры всего двора: пурпурного цвета чепрак был богато украшен золотом, драгоценными камнями и чудесной вышивкой; красная шёлковая уздечка шла от мундштука к шее; стремена и удила были из чистого золота и густо усыпаны рубинами.

Я села в седло и сама гордилась собой. Бег благородного коня был таким лёгким и плавным, что, казалось, он едва касается копытами земли. Грациозно перескакивал он через канавы и кусты, оставляя позади себя самых отчаянных рыцарей. Потревоженный охотой белый олень, за которым я погналась, увлёк меня в глубь леса, и я оставила далеко позади свиту и охотников. Чтобы не заблудиться, пришлось прекратить погоню и повернуть к месту общего сбора. Но жеребец вдруг словно взбесился – вставал на дыбы, тряс гривой и не хотел повиноваться. Я пыталась успокоить его, но вдруг с ужасом увидела, что белый, в яблоках конь превращается подо мной в пернатое чудовище: передние ноги расширились в пару крыльев, шея удлинилась, из головы вытянулся широкий клюв, и я увидела длинноногого гиппогрифа, который, разбежавшись, поднялся вместе со мной в небо и меньше чем через час перенёс меня в этот лес, опустившись перед стальными воротами античного замка.

Первый страх, от которого я ещё не успела прийти в себя, ещё больше возрос, когда я увидела конюшего, приведшего мне утром белого в яблоках. Он почтительно приблизился, чтобы помочь мне сойти с седла. Ошеломлённая от ужаса и негодования, я молча позволила провести себя через множество великолепных покоев замка и в конце концов оказалась в обществе парадно разодетых дам, встретивших меня как свою повелительницу. Все они старались друг перед другом мне услужить, но никто из них не хотел сказать, где и в чьей власти я нахожусь.

На меня нахлынула немая тоска, прерванная однажды появлением чародея Цорнбока, принявшего образ смуглого цыгана. Он упал к моим ногам, умоляя о любви. Я встретила убийцу моего отца так, как подсказывало мне сердце. Нрав изверга был буйным, и он легко приходил в ярость. Страсть бушевала в его груди, но ему так и не удалось преодолеть моё отчаянное упорство. «Пусть лучше исполнится угроза чародея, и мне суждено будет умереть под развалинами разрушенного отцовского дворца, чем он получит власть надо мной», – думала я. Но Цорнбок вдруг быстро покинул меня. Через семь дней он снова повторил своё ненавистное предложение. С презрением я указала ему на дверь, и он в бешенстве бросился вон из комнаты.

Вскоре земля содрогнулась. Казалось, замок проваливается в бездну. Я опустилась на софу и лишилась чувств. Из этого мёртвого забытья меня вывел страшный голос волшебника:

«Проснись, любимая, и скажи мне: за семь лет сна смягчило ли благодетельное время твою ненависть к верному паладину? Зажги в моём сердце хоть маленький луч надежды, и этот печальный грот превратится в храм радости!»

Я не удостоила гнусного колдуна ни ответом, ни взглядом, окутала лицо покрывалом и заплакала. Моё горе, казалось, тронуло его. Он просил, умолял, унижался, извиваясь как червь у моих ног, пока наконец его терпение не истощилось. Тогда чародей быстро вскочил на ноги и сказал:

«Хорошо, пусть будет так! Через семь лет мы продолжим этот разговор.»

Он поднял алебастровую доску на постамент, и тотчас же непреодолимый сон сомкнул мне веки до тех пор, пока злодей опять не прервал мой покой.

«Бесчувственная, – заговорил он, обращаясь ко мне, – если ты по-прежнему жестока со мной, то подумай хотя бы о своих братьях. Мой неверный конюший рассказал им о твоей судьбе, но он, предатель, наказан. Несчастные пришли с войском, чтобы вырвать тебя из моих рук, только руки эти оказались для них слишком крепкими, и теперь, превращённые в чудовищ этого леса, они жалеют о своём безрассудстве».

К этой жалкой лжи злодей прибёг, чтобы сломить мою стойкость, но он лишь сильнее ожесточил против себя моё сердце. Усмешка и глубокое презрение были ему ответом.

«Несчастная, – взорвался язычник, приходя в ярость, – твоя судьба решена! Спи до тех пор, пока невидимые силы будут покорны этому талисману!»

С этими словами он подвинул алебастровую доску на прежнее место, и магический сон похитил мою жизнь и сознание. Вы разбудили меня, благородный рыцарь, разрушив волшебные чары, но я не понимаю, как вам это удалось, и что могло помешать колдуну одолеть вас. Наверное, Цорнбока нет в живых, иначе вы не смогли бы безнаказанно посягнуть на его талисман.

Прелестная Хильдегард была совершенно права. Злодей во главе лужицко-сербских войск вторгся в Богемию в ту пору, когда той страной правила Либуша, ведущая свой род от лесной нимфы, и нашёл в ней сильную соперницу. В чародействе, он был не более чем ученик, по сравнению со знаменитой богемской правительницей. Она настолько превзошла его в этом искусстве, что Цорнбок не устоял на поле битвы перед доблестным рыцарем, в руках которого её магическое оружие было неотразимым.

Хильдегард умолкла, и тогда Рейнальд рассказал ей обо всём, что с ним произошло. Услышав о заколдованных в лесу принцах, девушка очень удивилась, ибо теперь не оставалось никаких сомнений в том, что слова колдуна не были пустой ложью. Рассказ юного рыцаря подходил к концу, когда в горах вдруг послышался шум, радостные крики, и вслед за тем из лесу выехали во главе своих отрядов три всадника, в которых Хильдегард узнала своих братьев, а Рейнальд в их жёнах – своих сестёр. Чары леса были разрушены. После взаимных объятий и радостных возгласов караван покинул эту расколдованну печальную страну и направился в старый лесной замок. В резиденцию графа были посланы гонцы с радостным известием о скором прибытии детей.

Двор находился в глубоком трауре. Оплакивали юного графа, которого родители уже не надеялись увидеть живым. Заколдованный лес, думали они, навеки поглотил их сына. Для несчастной матери оставалось в этом мире единственное утешение – устраивать поминки по пропавшим детям. Она только что собиралась отслужить погребальную литургию в память о Рейнгальде, когда пришла радостная весть, всё изменившая в замке графа с быстротой, какой мог бы позавидовать даже знаменитый фокусник и иллюзионист Николини [20]. Всё вокруг заискрилось торжеством радости жизни. Через несколько дней почтенные родители наслаждались счастьем обнимать своих детей и внуков. Среди этого веселья, по поводу счастливого возвращения детей, не забыли отпраздновать и бракосочетание Рейнальда с прекрасной Хильдегард. Целый год прошёл в веселье и забавах, пока наконец принцы не решили, что от слишком долгого безделья можно растерять былую силу и отвагу, да к тому же в резиденции графа стало слишком тесно от такого большого придворного штата.

Три зятя вместе с семьями стали готовиться к отъезду. Рейнальд больше не покидал родителей и, когда пришло время, как благочестивый сын закрыл им глаза. Альбрехт-Медведь вступил во владение Асканией и основал там город Бернбург; Эдгар-Орёл отправился в Гельвецию [21] и у подножия высоких Альп построил на берегу безымянной реки город Арбург. По имени этого города впоследствии была названа и река. Уфо-Дельфин предпринял военный поход в Бургундию, овладел частью этого государства и дал завоёванной провинции имя – «Дельфинат». Назвав так города и владения в память о заколдованном лесе, три принца изобразили на своих гербах сохранившиеся и по сей день символы: медведь в золотой короне украшает герб города Бернбурга, орёл – Арбурга, дельфин – провинции Дельфинат.

Что касается драгоценного крупного жемчуга, которым на торжественных балах украшает себя весь Олимп земных богинь, принимая его за восточное украшение, то на самом деле он лежал когда-то на дне пруда в завороженном лесу, потом был уложен в три полотняных мешка, откуда и разошёлся по всему свету.

РИХИЛЬДА

Граф Гундерих из Брабанта, по прозвищу «Друг Попов», жил во времена Крестовых походов и отличался такой примерной набожностью, что мог бы, пожалуй, заслужить имя святого с не меньшим на то основанием, чем император Генрих Хромой. Его замок больше походил на монастырь: не было там слышно ни звона шпор, ни ржания коней, ни бряцания оружия, – лишь только молитвы благочестивых монахов да удары серебряного колокола то и дело звучали в просторных дворцовых залах. Граф не пропускал ни одной мессы, принимал участие во всех процессиях, шествуя всякий раз с освящённой восковой свечой в руке, и совершал паломничество ко всем святым местам, какие только находились на расстоянии трёх дней пути от его замка, получая там отпущение грехов. Всё это позволяло ему поддерживать свою совесть в таком чистом виде, что никакое, даже самое малое греховное дуновение не могло её запятнать. Но при всём его душевном спокойствии, хотя он и владел большим состоянием и рентой, у него на сердце не было полного удовлетворения, ибо его брак оставался бесплодным. Граф принимал это как божье наказание за то, что его супруга была, по его мнению, слишком склонна к мирским развлечениям.

Графиню искренне огорчало такое заблуждение благочестивого супруга. Святость и впрямь не была ей свойственна, и всё же она никак не могла взять в толк, чем заслужила такое наказание, – не может же плодовитость быть наградой за женские добродетели… Однако постом и умерщвлением плоти графиня не забывала умилостивить Небо на случай, если предположение мужа не было лишено оснований. Но никакие посты и покаяния не помогали.

Случилось так, что епископ Регенбургский Альберт Великий [22], направлявшийся по приказу Папы Григория Х на церковный собор из Кельна в Лион, проезжая через Брабант, заглянул к графу, всегда принимавшему духовенство с гостеприимством, не знающим границ. Граф встретил гостя, как подобает его положению и духовному званию, и заказал ему мессу, заплатив за неё сто золотых. Графиня, не желая отставать в щедрости от супруга, тоже заказала мессу, заплатив за неё столько же, и попросила досточтимого доминиканца исповедать её. Она откровенно призналась в своём бесплодии и ушла, утешенная им. Альберт запретил духовной дочери посты и покаяния и прописал ей и её мужу питательную диету, пророчески пообещав, что прежде чем он вернётся с собора, тело её будет благословлено плодом. Пророчество сбылось. По возвращении из Лиона, Альберт увидел на руках обрадованной графини, благодарившей всех святых за избавление от позора, очаровательную девочку – милое подобие матери. Граф Гундерих, правда, предпочёл бы наследника мужского пола, но маленькое создание было так мило и так ласково и невинно улыбалось отцу… Он часто брал девочку на руки, испытывая при этом ни с чем не сравнимую радость. В полной уверенности, что это благословение вымолил ему у Неба благочестивый Альберт, граф осыпал его благодеяниями и в день отъезда преподнёс великолепное церковное облачение, какого не найти и в гардеробе архиепископа в Толедо. Графиня попросила Альберта благословить её дитя, и тот сделал это с такой готовностью и таким участием, что придворные сплетники получили повод позлословить о происхождении малютки и о возможном заблуждении генеалогов на этот счёт. Однако отец не придавал значения этой болтовне и сохранял полное добродушие.

Альберт Великий был странным человеком, и его современники относились к нему по-разному. Одни принимали его за святого, другие – за чернокнижника и заклинателя бесов. А некоторые считали его высокообразованным философом, проникшим во все тайны природы. Ещё он мог творить чудеса и удивлять ими всех. Так однажды, в один из зимних дней, когда император Фридрих II выразил желание посмотреть искусство Альберта, тот пригласил его на завтрак в свой монастырский сад в Кельне на Рейне и показал ему зрелище, не имеющее себе равных. В саду полным цветом цвели роскошные гиацинты и тюльпаны; некоторые фруктовые деревья ещё цвели, на других уже зрели фрукты; в кустах пели соловьи и малиновки, а высоко в небе вокруг монастырских башен носились и весело свистели ласточки. Когда император вдоволь насладился этим зрелищем, Альберт подвёл его вместе с придворными к балюстраде, увитой виноградными лозами, и вручив каждому гостю по ножу, предложил им срезать по зрелой кисти винограда, но не раньше, чем он даст знак. И вдруг исчезло обманчивое видение и оказалось, что каждый из присутствующих схватил свой собственный нос и, приставив к нему нож, приготовился отрезать его. Эта шутка так развеселила Фридриха, что он долго трясся от смеха, держась за своё царственное брюхо. Право, ни новоявленный профессор Пинетти, ни Филадельфийский Иуда [23] не могли бы сравниться с мастером на все руки – Альбертом, если только этот случай действительно имел место. Когда достопочтенный доминиканец, благословив маленькую Рихильду, собрался уезжать, графиня попросила его оставить дочке на память какую-нибудь реликвию – божьего агнца [24] или амулет. Альберт ударил себя по лбу и сказал:

– Вы напомнили мне, благородная графиня, а я совсем упустил из виду, о подарке для вашей дочки. Скажите точно, в котором часу девочка первый раз огласила комнату своим криком, и оставьте меня одного.

Девять дней, запершись в уединённой келье, епископ усердно трудился над созданием такой вещи для маленькой Рихильды, которая напоминала бы ей о нём. Закончив своё творение, Альберт нашёл, что оно удалось, и незаметно для посторонних глаз принёс его гостеприимной хозяйке. Он поведал ей о добродетелях и скрытом действии этого хитроумного подарка и попросил графиню, как только её дочь подрастёт, рассказать ей о его достоинствах и показать, как с ним обращаться. Тепло простившись с хозяевами, Альберт Великий уехал.

Графиня, которой чудесная вещь доставила большую радость, спрятала её в ящик стола, где хранила драгоценности. Её муж, Гундерих, прожил ещё несколько лет в уединении, скрываясь от мира у себя в замке. Хотя он и основал много монастырей и часовен, но большую часть ренты завещал любимой дочери, ибо лен после его смерти должен был перейти агнату [25]. Почувствовав, что конец его близок, граф велел одеть себя в монашеское платье и умер в нём, исполненный надежды, что заслужил на это право в вечной жизни.

Графиня перебралась в один из женских монастырей, служивших убежищем для вдов, и посвятила себя воспитанию дочери, которую хотела вывести в высший свет, как только та достигнет совершеннолетия. Но, прежде чем осуществились её мечты, к ней подоспела смерть. Фрейлейн к тому времени едва исполнилось пятнадцать лет, и она только вступала в пору цветения. Добрая мать близко к сердцу приняла преждевременную разлуку с Рихильдой, в которой надеялась ещё раз пережить свою молодость, но увидев, что её час пришёл, мужественно покорилась непреложному закону Ветхого Завета и приготовилась к смерти. Она позвала дочь и, заставив её осушить слёзы, сказала, прощаясь:

– Я покидаю тебя, милая Рихильда как раз в такое время, когда тебе особенно нужна материнская поддержка. Но не печалься: потерю матери тебе заменит добрый друг и советчик. Он станет руководить твоими поступками, если ты будешь умна и рассудительна, и предостережёт от ошибок и заблуждений. Там, в ящике стола, где лежат мои драгоценности, хранится таинственный амулет. Когда я умру, ты можешь его взять себе. Один высокообразованный философ, по имени Альберт Великий, разделивший с нами радость твоего рождения, изготовил его по особому расположению звёзд и доверил мне научить тебя пользоваться им. Эта чудесная вещь – металлическое зеркало, вставленное в рамку из чистого золота. Для всех, кто смотрится в него, оно обладает свойствами обычного зеркала, верно отражающего всё, что находится перед ним. Но для тебя оно наделено ещё одним свойством. Стоит только тебе произнести изречение, написанное на этой умной дощечке, как зеркало тотчас покажет всё, о чём ты его спросишь. Остерегайся только испытывать его ради праздного любопытства, а также опрометчиво спрашивать о своей судьбе. Пусть это чудесное зеркало будет достойным уважения другом, которого не нужно утомлять мелочными вопросами, но кто в самые важные моменты жизни всегда становится верным советчиком. Поэтому будь умна и осторожна в обращении с ним и не сбивайся с дороги добродетели, дабы отравленное дыхание порока не нарушило его идеальной чистоты.

Окончив свою лебединую песню, мать обняла рыдающую Рихильду. Потом приняла святое причастие, вздрогнула в предсмертной агонии и умерла.

Девушка глубоко переживала потерю нежной матери. Она надела траурное платье и целый год провела в монастырской келье в обществе достопочтенной настоятельницы и набожных монахинь, ни разу не взглянув на мирское наследство – таинственное зеркало. Но время постепенно смягчило детское горе; источник слёз иссяк, и в одинокой келье девушку охватила невыносимая скука. Часто, посещая приёмную, Рихильда незаметно для себя стала находить удовольствие в беседах с тётками монахинь и их двоюродными братьями. Причём последние, в ожидании своих набожных кузин, толпой теснились у барьера, как только там появлялась прекрасная Рихильда. Среди них было много красивых, стройных рыцарей. Они говорили непостриженной пансионерке приятные слова, и в этой лести было заложено первое зерно тщеславия, которое, упав на благодатную почву, вскоре пустило корни и дало ростки.

Фрейлейн Рихильда подумала, что на свободе, за стенами древней обители, ей будет лучше, чем в клетке за железной решеткой. Она покинула монастырь, набрала придворный штат, пригласила для благопристойности гофмейстерину и с блеском вступила в большой свет. Слава о её красоте и целомудрии разнеслась далеко вокруг. Многие принцы и графы приезжали из дальних стран попытать у неё счастья. Таго, Сена, По, Темза и седой Рейн посылали в Брабант своих героев-сынов преклониться перед красотой прекрасной Рихильды. Её дворец был похож на замок фей. Чужеземцы встречали там наилучший приём и не упускали случая, тончайшей лестью отплатить за учтивость прелестной хозяйке. Не проходило дня, чтобы ристалище не было занято облачёнными в боевые доспехи рыцарями, объявлявшими через своих герольдов на площадях и рынках города вызов тому, кто не признаёт графиню Брабантскую прекраснейшей дамой своего времени или осмелится утверждать обратное. Принявший вызов должен был явиться к барьеру турнирного поля и оружием доказать свою правоту паладину прекрасной Рихильды. Обычно никто не объявлялся, а если иногда, во время какого-нибудь праздника кое-кто из рыцарей и соглашался принять вызов, то делалось это только для виду. Их деликатность не позволяла им выбить из седла паладина графини, и рыцари, сломав копья, признавали себя побеждёнными, а «Приз красоты» доставался юной графине, обычно принимавшей эту жертву с девической скромностью.

До сих пор ей не приходило в голову попробовать испытать магическое зеркало. Она пользовалась им только как обычным зеркалом, чтобы проверить, к лицу ли ей подобранный девушками головной убор. Ни разу Рихильда не позволила себе обратиться к нему за советом. Потому ли, что ей пока ещё не приходилось стоять перед разрешением такой трудной задачи, которая потребовала бы участия советчика, а, может, из-за излишней робости и опасения, не покажется ли её вопрос слишком нескромным и опрометчивым и не потускнеет ли от этого его блестящая поверхность.

Между тем голос лести всё больше возбуждал в сердце Рихильды тщеславие и вызывал желание убедиться в справедливости молвы, ежедневно доносившейся до её ушей, ибо она обладала редкой для людей большого света проницательностью, чтобы доверять речам своих придворных. Цветущей девушке её положения и звания знать, хороша ли её фигура или дурна, так же важно, как прилежному богослову о четырёх последних вещах [26]. Поэтому нет ничего удивительного, что прекрасная Рихильда всё-таки захотела удовлетворить своё любопытство. А от кого она могла ожидать более точного ответа, как не от своего неподкупного друга – зеркала? Подумав немного, она подобрала вопрос настолько скромный и справедливый, что с ним можно было без всякого опасения обратиться в самую высокую инстанцию. Итак, однажды девушка заперлась в своей комнате, встала перед магическим зеркалом и спросила его:

– Золотое зеркало, светлое и блестящее,

Покажи мне самую красивую женщину Брабанта.

Быстро отдёрнув шёлковую занавеску, Рихильда, к великому своему удовольствию, увидела собственное отражение, которое и без того видела уже много раз. В душе она очень обрадовалась этому; щёки её порозовели, а глаза засияли от удовольствия. Но Рихильда стала гордой и высокомерной, как королева Басфи. На всех девушек она теперь смотрела свысока, и если при ней осмеливались превозносить красоту дочери какого-нибудь чужеземного князя, то это было для неё, словно удар кинжалом в сердце: губы её кривились, а румянец на щеках сменялся бледностью.

Придворные скоро заметили слабость повелительницы и стали ещё больше ей льстить, бесстыдно лицемерить, злословить о других женщинах, не оказывая чести ни одной из них, даже если она и впрямь славилась своей красотой. Льстецы не щадили даже знаменитых красавиц древности, отцветших много столетий назад. Так, прекрасная Юдифь была, по их мнению, слишком неуклюжа, судя, по крайней мере, по её изображениям на картинах художников, с незапамятных времён наделивших её мощной фигурой женщины-палача, обезглавившей кудрявобородого воина Олоферна; красавица Эсфирь – чересчур жестока, так как приказала повесить десять красивых, ни в чём неповинных юношей экс-министра Аммана; о прекрасной Елене говорили, что она была рыжей и веснушчатой; царица Клеопатра, хотя и славилась своим маленьким ртом, но у неё были вздутые толстые губы и торчащие египетские уши, о которых ещё не так давно после осмотра мумии говорил профессор Блуменбах; у царицы Фелестры, как и у всех амазонок, была искривлена талия и отсутствовала правая грудь, и эти пороки она не могла скрыть, ибо корсет, исправляющий многие недостатки женской фигуры, тогда ещё не был придуман.

Двор считал Рихильду единственным и высшим идеалом женской красоты, а так как она действительно была самой красивой дамой Брабанта, о чём поведало магическое зеркало, и, сверх того, обладала большим богатством, а также многими городами и замками, то у неё не было недостатка в блестящих женихах. Их у Рихильды было больше, чем когда-то у Пенелопы, и она умела так тонко и так хитро держать их в сладкой надежде, как это делала в более поздние времена и с таким же успехом королева Елизавета.

Наивысшее желание, о котором грезят тевтонские дочери в наши дни, – быть предметом восхищения, обожания, поклонения, выделяться среди подруг и, подобно луне среди мелких звёзд, превосходить их блеском. Они всегда стремятся быть в окружении поклонников и обожателей, готовых, по старому обычаю, пожертвовать ради своей дамы жизнью на ристалище или, как это принято сейчас, плакать, вздыхать, грустно смотреть на луну, бушевать от любовного бешенства, глотать яд, сломя голову бежать топиться, вешаться, резать вены или благородно пускать себе пулю в лоб.

Все эти мечты, обычно кружившие девушкам головы, захватили и графиню Рихильду. Её красота уже стоила жизни нескольким молодым рыцарям, а некоторых несчастных принцев возвышенное чувство тайной любовной страсти так иссушило, что оставило от них только кожу да кости. Но жестокая красавица только тешилась при виде жертв собственного тщеславия, и муки этих несчастных доставляли ей большее наслаждение, чем нежное чувство разделённой любви. До сих пор её сердце испытывало лишь лёгкое волнение зарождающейся страсти. Она сама не знала, кому оно принадлежит, ибо было открыто для любого вздыхателя, но, как правило, его гостеприимство продолжалось обычно не более трёх дней, – как только им овладевал новый пришелец, его прежний хозяин устранялся с холодным равнодушием.

Графы Артуа, Фландрии, Брабанта, Генегау, Намюра, Гельдерна, Гронингена – словом, все семнадцать нидерландских графов, за исключением некоторых уже женатых или стариков, добивались сердца прекрасной Рихильды. Мудрая воспитательница полагала, что такому кокетству её юной госпожи пора положить конец. Она опасалась, что обманутые женихи могут, из мести, опорочить имя и добрую репутацию прекрасной гордячки. Поэтому Рихильде в мягкой доброжелательной форме был сделан упрёк и взято с неё обещание – в течение трёх дней выбрать себе супруга. Достигнутое соглашение, с которым был ознакомлен двор, очень обрадовало всех соискателей. Каждый из них надеялся, что жребий любви достанется ему. Между собой они договорились одобрить и дружно поддержать выбор графини.

Строгая воспитательница с её благими намерениями добилась лишь того, что прекрасная Рихильда, проведя три бессонные ночи, ни на шаг не продвинулась в своём выборе. В течение трёх дней она бесконечное число раз просматривала список женихов, изучала, сравнивала, сортировала, выбирала, отвергала, вновь выбирала и вновь отвергала, десять раз выбирала и десять раз отвергала, и от всех этих забот не получила ничего, кроме бледного цвета лица да пары затуманенных глаз.

В сердечных делах Разум – всегда жалкий болтун и своим холодным резонёрством так же мало согревает сердце, как нетопленный камин комнату. Сердце девушки не принимало участия в совещании и отвечало отказом на все предложения оратора верхней палаты – Головы. Поэтому и не мог быть сделан правильный выбор. Рихильда тщательно взвешивала происхождение, заслуги, богатство, положение претендентов, но ничто не могло склонить чашу весов в чью-либо пользу, и её сердце по-прежнему молчало. Правда, когда её внимание привлекала стройная фигура жениха, это вызывало в её душе нежный отзвук.

За сотни лет, отделяющих нас от той поры, когда на свет появилась Рихильда, человеческая природа не изменилась ни на волос. Предложите современной девушке сделать выбор между умным женихом и красивым, – вы можете держать пари сто против одного, что она, подобно её сверстницам давно минувших лет, хладнокровно пройдёт мимо первого и выберет второго. Так и прекрасная Рихильдаю. Среди её поклонников было не мало статных мужчин, но всё дело в том, что ей предстояло выбрать самого красивого из них.

Время медленно тянулось в этих тяжких раздумьях. И вот, в назначенный час двор собрался в зале. Графы и благородные рыцари пришли в полном облачении и с бьющимися сердцами ожидали решения своей судьбы. Графиня находилась в большом затруднении. Несмотря на настойчивые требования разума, её сердце отказывалось выбирать. «Будь что будет», – наконец решилась она, быстро спрыгнула с софы, подошла к зеркалу и обратилась к нему с просьбой:

– Дорогое зеркало, светлое и блестящее,

Покажи мне самого красивого мужчину Брабанта.

Рихильда попросила показать ей не самого лучшего из добродетельных, верных и нежных мужчин, а самого красивого, и зеркало послушно выполнило эту просьбу. Подняв шёлковую занавеску, юная графиня увидела на гладкой зеркальной поверхности стройного рыцаря в полном облачении, но без шлема, – прекрасного, как юный Адонис. Его лицо обрамляли каштановые локоны; тонкие, резко очерченные брови над сверкающими отвагой и доблестью глазами были подобны радугам, а смуглое мужественное лицо дышало молодостью и здоровьем. Слегка приподнятая верхняя губа, казалось, стремилась навстречу поцелуям, а тугие икры ног говорили о мужской силе.

Едва девушка увидела прекрасного рыцаря, как в её душе проснулось спящее до сих пор чувство любви. Из его глаз она пила наслаждение и восторг… Вот он, её избранник! И Рихильда дала торжественную клятву, что никому другому она не отдаст своей руки. Правда, её очень удивило, что прекрасный рыцарь был ей совершенно не знаком. Она никогда не видела его у себя, хотя едва ли во всём Брабанте можно было найти такого кавалера, который ни разу не посетил бы её двор. Графиня внимательно рассматривала знаки отличия на снаряжении рыцаря, равно как и его одежду. В продолжение часа, стоя перед зеркалом, она не сводила глаз с заинтересовавшего её лица. Каждая его чёрточка оставляла неизгладимый след в её душе.

Между тем в приёмной становилось шумно. Гофмейстерина и придворные девушки ожидали выхода госпожи. С неохотой опустив занавеску, Рихильда открыла дверь и подошла к воспитательнице. Обняв почтенную даму, она сказала дружелюбно:

– Я нашла его, избранника моего сердца. Радуйтесь вместе со мной и вы, любимые. Прекраснейший мужчина Брабанта принадлежит мне! Мой покровитель, святой епископ Медардус явился мне в эту ночь во сне и в присутствии Пресвятой Девы и многих других небесных свидетелей подвёл ко мне избранного Небом супруга и обвенчал его со мной.

Эту святую ложь хитрая Рихильда придумала, чтобы не открывать тайну магического зеркала, неизвестную кроме неё ни одному смертному. Гофмейстерину это известие очень обрадовало, однако она поинтересовалась, кто же этот счастливый принц, кому предназначена Небом прекрасная невеста? Все благородные придворные дамы навострили уши, вполголоса нашептывая друг другу имя того или иного храброго рыцаря. Но прекрасная Рихильда после короткой паузы, собравшись с духом, произнесла:

– Я не могу вам объявить имя моего наречённого и сказать где он живёт, – это не в моей власти. Его нет среди князей и рыцарей моего двора, и я никогда не видела его. Но его образ живёт в моей душе, и если он придёт за мной, я не могу не узнать его.

Эта речь очень удивила мудрую воспитательницу и всех придворных дам. Они решили, что графиня нарочно придумала эту историю, чтобы уклониться от выбора супруга, однако та твёрдо стояла на своём и заявила, что выйдет замуж только за того, с кем обвенчал её во сне благочестивый епископ Медардус. Пока шел этот разговор, рыцари ожидали в приёмной. Но вот их пригласили в зал, и они приготовились выслушать окончательный приговор. Прекрасная Рихильда, сохраняя достоинство, выступила перед ними с великолепной речью, которую закончила следующими словами:

– Не думайте, благородные господа, что я вас обманываю. Я опишу вам внешность и отличительные знаки вооружения незнакомого рыцаря, и пусть тот, кто о нём что-либо знает, скажет мне, кто этот человек и откуда он родом.

Она описала с ног до головы фигуру рыцаря и добавила:

– У него латы отливают золотом и лазурью; на его щите чёрный лев посреди серебряного поля, усеянного красными сердцами, а перевязь на нём цвета утренней зари.

Едва графиня умолкла, как выступил вперёд граф Брабантский, наследник престола, и сказал:

– Любезная кузина, мы собрались здесь не за тем, чтобы вступать с вами в спор. Вы вольны поступать как вам угодно. Нам достаточно знать, что вы честно отказываете нам и не будете больше обманывать нас ложными надеждами. За это вам наша благодарность. Но я не могу скрыть от вас, что достойный уважения рыцарь, которого вы увидели во сне и ошибочно полагаете, будто он предназначен вам Небом в супруги, мне хорошо известен. Судя по вашему описанию его знаков отличия и вооружения, это никто иной, как граф Гомбальд Ловенский – мой ленник. Однако он уже женат и не может быть вашим супругом.

При этих словах графиня побледнела и чуть не упала в обморок. Она не предполагала, что зеркало может сыграть с ней такую шутку и показать человека, который, в силу закона, не может разделить с ней любовь. Она не допускала также мысли, что самый красивый мужчина Брабанта может носить ещё чьи-либо оковы. Тут и святой Медардус оказался в затруднительном положении, подшутив так над духовной дочерью и позволив воспламениться в её сердце запретному пламени любви. Однако графиня, дабы поддержать честь покровителя, заявила, что её видение во сне могло, пожалуй, иметь и другое, скрытое значение, но оно, по крайней мере, указывало на то, что ей пока не следует связывать себя брачным контрактом. Все женихи разошлись, кто куда; двор графини опустел и стал безлюден.

Между тем стоустая молва разнесла повсюду весть о чудесном сне графини. Достигла она и ушей графа Гомбальда. Граф был сыном Теобальда, прозванного «Братским Cердцем» за то, что преданно любил своего брата Бота, родившегося последним, и всегда готов был разделить с ним свои привилегии старшего сына. Оба брата вместе с жёнами, любившими друг друга, как сёстры, жили в одном замке. Так как у старшего брата был только один сын, а у младшего только одна дочь, то они захотели, чтобы дружба родителей перешла к детям, и обручили их с колыбели. Юная пара воспитывалась вместе, и, когда смерть преждевременно расторгла братский союз родителей, им ничего не оставалась, как выполнить их последнюю волю и обвенчаться друг с другом.

Три года они, по примеру своих родителей, прожили в счастливом браке, когда граф Гомбальд вдруг услышал о чудесном сне Рихильды. Людская молва, как известно, всегда всё преувеличивает. Пошли слухи, что графиня, зная, что не может разделить с рыцарем свою любовь, решила уйти в монастырь.

До сих пор Гомбальд испытывал только тихую радость и спокойное блаженство в кругу семьи и в объятиях достойной любви супруги. Ни одна искра ещё не упала в трут его страсти и не воспламенила её, но теперь в сердце графа проснулось вдруг страстное желание, исчезли покой и удовлетворённость, и родилась безумная мысль, тайно питавшаяся постыдной надеждой, что может быть смерть супруги разорвёт брачные оковы и вернёт ему свободу.

Так или иначе, неотступная мысль о прекрасной Рихильде испортила сердце прежде хорошего и добродетельного человека, сделав его восприимчивым ко всяким порокам. Где бы он ни был, куда бы ни шёл, перед ним всегда витал образ прелестной графини Брабантской. Его самолюбию льстило быть единственным мужчиной, овладевшим сердцем гордой красавицы. Распалённое воображение в самых ярких красках рисовало ему картины обладания ею, тогда как собственная жена всегда оставалась в тени. Вся любовь и привязанность к ней погасли в его сердце, и он желал только одного – освободиться от неё. Жена вскоре заметила холодность мужа и удвоила нежность к нему. Любой его намёк был для неё приказом, но ни в чём она не могла ему угодить. Он стал угрюмым, мрачным и ворчливым, покидал её при каждом удобном случае, – уезжал в свои сельские замки или бродил в лесах, в то время как супруга сидела дома одна, грустила и горевала так, что даже камень и тот сжалился бы над ней. Однажды, раздражённый её любовными излияниями, муж вспылил:

– Что ты постоянно скулишь и стонешь, как сова? Мне это опротивело! Ведь ни тебе, ни мне твои причитания не помогут!

– Дорогой господин, – отвечала кроткая страдалица, – оставьте мне мою боль. Я очень расстроена, и тому есть причина. С некоторых пор я утратила вашу любовь и благосклонность и не знаю, что послужило причиной такой немилости. Если я только достойна, скажите, чем вы недовольны, чтобы я знала, как я должна измениться.

Гомбальда глубоко тронули эти слова.

– Добрая жена, – сказал он и ласково взял её за руку, – ты ни в чём не виновата, но я не хочу скрывать от тебя, что меня угнетает и что ты все равно не сможешь изменить. Меня мучают угрызения совести. Ведь наш брак кровосмесительный, а это великий грех, и нам не искупить его ни в этом мире, ни на том свете. Ты видишь, как совесть мучает меня день и ночь и жжёт мою душу.

В те времена совесть, особенно у больших господ, была утончённой, хрупкой и чувствительной, подобно оболочке на костях, называемой надкостницей, малейшее повреждение которой причиняет сильную боль. Эту боль легко можно заглушить и усыпить снотворным, и тогда повреждённое место смело можно пилить и сверлить, но рано или поздно она все равно проснётся и вызовет под мозговой оболочкой сильное жжение и зуд. Однако ничто так не угнетает и не бывает более чувствительным, как сомнительный брак в запрещённой степени родства.

С давних пор, как правило, все христианские короли и князья одной династии не могли заключать браки вне своего клана и поэтому вынуждены были выбирать жён среди своих тёток и двоюродных сестёр, и, пока последние были молоды и красивы, чувственная любовь убаюкивала нравственные начала, погружая их в наркотическую дремоту. Когда же любимая кузина начинала стареть, или пресыщение порождало скуку, или другая женщина оказывалась более привлекательной, просыпалась вдруг нежная совесть благонравного супруга, преследуя и угнетая его, не давая ни покоя, ни отдыха, пока он не получал от Святого Папы в Риме разводного письма. Что до кузины, то она шла в монастырь, вынужденная уступить свои супружеские права другой, свободной от претензий канонического права. Так, Генрих VIII, побуждаемый угрызениями хрупкой совести, освободился от своей супруги Екатерины Арагонской, что не помешало ему в полном согласии с той же самой совестью по ложному обвинению в запретном флирте обезглавить двух её преемниц. Таким же образом, как утверждают историки, до него освободились от своих жён очень многие совестливые князья и монархи, хотя его примеру не последовал, пожалуй, ни один из благочестивых королей. Поэтому нет ничего удивительного, что граф Гомбальд, как только ему представился случай завести любовную интригу с другой взволновавшей его чувственность женщиной, стал испытывать мучительные угрызения совести из-за слишком близкого родства с собственной супругой. Добрая женщина, напротив, старалась, как могла, успокоить его совесть. Но её старания были напрасны.

– Ах, любимый супруг! – говорила она. – Если вы не имеете никакого сострадания к вашей несчастной жене, то сжальтесь хоть над невинным залогом вашей умершей любви, который я ношу под сердцем. Если бы сейчас я могла дать его вам в руки, может, тогда вас тронул бы вид невинного малютки, и вы вернули бы мне своё сердце.

Поток горьких, солёных слёз хлынул вслед за этими словами, но медное сердце жестокосердого человека не чувствовало и малейшей доли страданий супруги. Он поспешил покинуть её, вскочил на коня и поехал к архиепископу в Мехелен, где за большие деньги выкупил разводное письмо, после чего сослал верную добрую жену в монастырь, где тоска и печаль совсем иссушили её. В назначенный час у неё родилась дочка. Мать ласкала её, прижимала к груди и орошала горючими слезами. Но ангел смерти уже стоял у изголовья несчастной женщины и скоро закрыл её глаза. Так что не долго довелось ей любоваться на своё прелестное дитя.

Вскоре после этого за девочкой приехал граф. Он поручил её заботам гувернантки в одном из принадлежавших ему замков, дал в услужение слуг и придворных карликов, а сам как следует снарядился и отправился в путь, ибо теперь все его устремления и помыслы были направлены на то, чтобы добиться руки красавицы Рихильды.

В приподнятом настроении Гомбальд прибыл ко двору графини и, опьянённый восторгом, бросился к её ногам, а она, увидев перед собой красивейшего мужчину Брабанта, по которому так долго тосковало её сердце, почувствовала невыразимую радость и тут же поклялась рыцарю в вечной любви и верности. Отныне её дворец превратился в Иду и Пафос [27], как будто сама богиня Цитера [28] избрала его местом своего пребывания. В сладостном упоении и изысканных забавах, как светлые утренние грёзы, протекали дни и годы счастливой пары. И Гомбальд, и Рихильда часто уверяли друг друга, что и в преддверии рая они не были бы так счастливы, как здесь, на земле. У них не оставалось других желаний, кроме одного, – чтобы их взаимное счастье длилось вечно. Однако влюблённые были не слишком сильны в философии, а потому никому из них не могло прийти в голову, что беспрестанное наслаждение удовольствием убивает это удовольствие, и что такая приправа к жизни в слишком больших дозах отбивает к ней вкус и похищает всю её прелесть.

Незаметно притупился интерес к прежним радостям. Изысканные забавы и развлечения стали казаться однообразными и пошлыми. Рихильда, в силу своего переменчивого характера, первая почувствовала это. Она стала капризной, властной, холодной, а иногда и ревнивой. И супруг уже не испытывал прежнего душевного равновесия. На него напала хандра; любовный взгляд в его глазах погас, и совесть, с которой раньше он позволял себе лицемерно шутить, взялась за него всерьёз. Граф Гомбальд сознавал, что это он погубил первую жену, и в его душе зрело раскаяние. Всё чаще с грустью и теплотой вспоминал он о ней, а народная мудрость гласит: «Никогда не бывает счастья во втором браке, если супруги слишком часто вспоминают о первом». С Рихильдой то и дело стали возникать споры, и Гомбальд уже не раз говорил ей прямо в лицо, что она – причина всех его несчастий. Однажды, после очередной ссоры, граф сказал:

– Мы не можем больше жить вместе. Совесть заставляет меня искупить мою вину. Я хочу совершить паломничество к Святому Гробу в Иерусалим, – может быть там мне снова удастся обрести душевный покой.

Как сказал, так и сделал. Рихильда противилась этому, но больше для виду. Гомбальд собрался в путь, написал завещание, прохладно простился с женой и уехал. Не прошло и года, как в Брабант пришло известие, что граф умер в Сирии от чёрной чумы, так и не успев получить утешения у Святого Гроба и искупить свои грехи.

Графиня встретила это известие с полным равнодушием. Вместе с тем, внешне, она соблюдала все правила приличия: причитала, плакала, укуталась, как предписывает этикет, в грубую фланель и флёр, приказала воздвигнуть умершему супругу великолепный надгробный памятник, изваять на нём плачущих ангелов с погашенными факелами и установить возле него кувшины для слёз.

Молодые вдовы, как давным-давно заметил один проницательный наблюдатель, подобны сырому полену, которое с одного конца горит, а с другого сочится вода. Сердце графини Рихильды не могло долго оставаться незанятым. Траур так подчёркивал её красоту, что рыцари снова стали искать встречи с прекрасной вдовой. Многие приезжали к её двору попытать счастья и завладеть богатой добычей. Среди обожателей и поклонников были и придворные льстецы, превозносившие красоту графини и слагавшие в честь неё оды. Всё это необычайно нравилось тщеславной женщине. Тем не менее, ей захотелось ещё раз убедиться, что за пятнадцать лет палец времени не стёр её прелестей, и она снова обратилась к своему правдивому другу – магическому зеркалу – со своим обычным вопросом.

Трепет и ужас охватил её, когда, отдёрнув шёлковую занавеску, она увидела в зеркале образ незнакомой девушки, – прекрасной, как Грация, и кроткой как ангел. Но этот портрет ни одной черточкой не напоминал её собственный. Трудно сказать, было ли здесь расхождение между вопросом и ответом. Графиня хотела узнать, удерживает ли она до сих пор «Приз красоты» среди женщин своей провинции, исключая юных, ещё только расцветающих девушек, а зеркало, вероятно, включило в конкурс всех представительниц женского пола, населяющих графство. Как бы то ни было, этот неожиданный ответ привёл прекрасную вдову в ярость, и зеркало едва не поплатилось за свою бестактность. Впрочем, графиню можно было простить. Для женщины, не наделённой другими достоинствами, кроме красоты, нет большего оскорбления, чем признание искреннего друга на туалетном столике её невозвратимой утраты.

Рихильду обуяла смертельная ненависть к невинной красавице. Она запечатлела в памяти миловидное лицо мадонны и энергично принялась доискиваться кому оно принадлежит. Ей не стоило большого труда очень скоро узнать, что ни кто-нибудь, а её собственная падчерица Бланка – это «Чучело», как она её называла, выиграла желанный приз. Тотчас же сатана стал нашептывать графине, что это благородное растение, которое могло бы служить украшением сада Эдема, надо уничтожить. Жестокая женщина призвала придворного врача Самбула, отсчитала ему в руку пятьдесят золотых и, протянув сладкое гранатовое яблоко, сказала:

– Приготовь мне это яблоко так, чтобы одна его половина была совершенно безвредна, а другая пропитана ядом и вкусивший от неё умер бы через несколько часов.

Еврей, радостно поглаживая бороду и кошелёк с деньгами, пообещал злой женщине сделать всё, как она приказала. Он взял острую иглу, проколол ею в трёх местах плод и в образовавшиеся отверстия ввёл яд.

Получив гранатовое яблоко, графиня села на коня и в сопровождении слуг направилась в уединённый замок, где жила её падчерица. Вперёд был послан гонец с поручением предупредить девушку, что графиня Рихильда едет к ней, дабы вместе оплакать потерю её отца. Эта весть взволновала весь замок. Толстая дуэнья, переваливаясь с ноги на ногу, ковыляла по лестницам, приводя в движение мётлы и щётки. Она приказала всё спешно прибрать, снять паутину, привести в порядок комнаты для гостей и приготовить великолепный обед. Деятельная экономка распоряжалась, подгоняя ленивых служанок, шумела и командовала зычным голосом, как капитан пиратского судна, завидевший вдали купеческий корабль.

Бланка оделась скромно, как деревенская пастушка, и, едва заслышав топот коней, бросилась с открытыми объятиями навстречу мачехе. Графиня с первого взгляда заметила, что девушка на самом деле гораздо красивее, чем показывало зеркало, притом необыкновенно умна, рассудительна и скромна. Но мачеха-змея, спрятав ядовитое жало, с фальшивым дружелюбием пожаловалась на жестокосердого отца, при жизни не позволявшего ей видеться с приёмной дочерью, и пообещала отныне окружить её верной материнской заботой.

Тем временем карлики накрыли на стол и принесли прекрасные блюда и напитки. На десерт гофмейстерина велела принести изысканные фрукты из дворцового сада. Но Рихильда, отведав их, нашла, что они недостаточно вкусны, и велела своему слуге принести гранатовое яблоко, которым она, по её словам, обычно заканчивает обед. Слуга принёс на серебряном блюде великолепный плод, и графиня, изящным жестом разрезав его пополам, предложила, будто бы в знак искренней любви, половину Бланке. Когда яблоко было съедено, графиня снова села на коня и в сопровождении слуг уехала в свой замок. Вскоре после её отъезда девушка почувствовала боль в сердце; её розовые щёки вдруг побледнели; все члены нежного тела пронизала трепетная дрожь; ласковые глаза помутились и Бланка, как прекрасный цветок пышной розы, сорванный разбойничьей рукой в тот миг, когда она зацвела и стала украшением всего сада, погрузилась в бесконечный смертельный сон.

Ах, что за плач раздался в стенах дворца над прекрасной Бланкой! Тучная дуэнья не могла унять слёзы, лившиеся из её глаз, как вода из намокшей губки. Искусные карлики смастерили гроб из соснового дерева с серебряными украшениями и ручками и сделали в нём стеклянное окошечко, чтобы можно было видеть прелестную повелительницу. Служанки приготовили саван из тончайшего брабантского полотна, а девушки украсили голову Бланки миртовым венком – короной непорочности. Гроб торжественно отнесли в часовню; пастор отслужил панихиду, и печальный погребальный звон колокола раздавался теперь с утра и до поздней ночи.

Между тем донна Рихильда в весёлом настроении возвратилась к себе в замок. Первым делом, она вновь задала обычный вопрос зеркалу и торопливо отдёрнула занавеску. Торжествующе, с искренней радостью смотрела она опять на собственное отражение, но на металлической поверхности зеркала кое-где появились большие ржавые пятна, обезобразившие лицо молодой женщины. «Не беда, – подумала графиня, – лучше иметь этот недостаток на зеркале, чем на собственной коже; им всё ещё можно пользоваться, и оно снова подтверждает моё превосходство».

Угроза потери добра обычно заставляет ценить его. Прекрасная Рихильда, прежде годами не обращавшаяся к верному советчику и другу, не пропускала теперь ни одного дня, чтобы не спросить у него о своей красоте. Сколько уже раз наслаждалась она удовольствием любоваться собственным портретом, как вдруг однажды, отдёрнув занавеску, увидела… О чудо из чудес! Она опять увидела в зеркале очаровательную Бланку. Ревнивица чуть было не лишилась чувств, но вовремя появившийся у неё в руках флакончик с духами из оленьего рога помог ей быстро прийти в себя. Графиня собрала все силы, чтобы ещё раз проверить, не фальшивый ли это мираж, однако глаза убедили её, что перед ней ожившая Бланка. Охваченная душевным смятением, она тотчас же затеяла новое злодеяние. Но прежде она потребовала разъяснений от врача Самбула:

– Ах ты гнусный обманщик, лукавый жид! Выходит, мои приказания тебе не указ, коли ты посмел насмеяться надо мной? Разве я не велела тебе приготовить гранатовое яблоко так, чтобы оно умертвило того, кто его вкусит? А ты вместо яда влил в него эликсир жизни и бальзам здоровья? За это ты поплатишься своей жидовской бородой и ушами!

Врач Самбул содрогнулся от этих слов рассерженной повелительницы.

– О горе мне! – запричитал он. – Как могло это случиться? Я не знаю, чем заслужил вашу немилость, строгая госпожа. Ведь я добросовестно выполнил всё, что вы приказали. Если же моё искусство не удалось, то я не знаю, какая тому причина.

Графиня, сменив гнев на милость, заключила:

– На этот раз я прощаю тебя, но с условием, что ты приготовишь мне душистое мыло, действующее наверняка. И смотри, не промахнись так же, как с гранатовым яблоком.

Прошло несколько дней, и врач принёс смертоносное мыло. Рихильда тут же позвала пронырливую няньку и, снабдив её тонкими нитками, швейными иголками, душистой помадой, флаконами с духами, а заодно сунув ей в руки раскрашенный под мрамор кусок мыла с красными и голубыми прожилками, под видом торговки мелким товаром послала к падчерице с наставлением: продать ей отравленное мыло. За это она обещала как следует её отблагодарить.

Подкупленная старуха пришла к Бланке и та, не подозревая никакого обмана, дала коварной болтунье уговорить себя купить мыло, якобы сохраняющее красоту кожи до глубокой старости, и испытать его без ведома дуэньи.

Тем временем злая мачеха настойчиво пыталась узнать у поржавевшего зеркала, удался ли её замысел, но за ночь ржавые пятна покрыли всю его поверхность, так что она смогла рассмотреть лишь какие-то тусклые тени, по которым нельзя было угадать, кому они принадлежат. Испорченное зеркало хотя и огорчило Рихильду, но она подумала, что за славу быть первой красавицей страны это не слишком дорогая плата.

С тайным удовлетворением графиня наслаждалась своим воображаемым превосходством, пока не приехал в её замок один чужеземный рыцарь, который по пути к ней навестил графиню Бланку. Он застал её не в могильном склепе, а за туалетным столиком и, восхищённый красотой девушки, избрал её дамой сердца. Однажды, разгорячённый винными парами во время весёлого пира, желая развлечь хозяйку замка и выступить перед ней на турнирном поле, он, не подозревая, что мачеха может ревновать к приёмной дочери, бросил на стол железную перчатку со словами:

– Кто не считает фрейлейн Бланку из Ловена самой красивой дамой в Брабанте, пусть примет мою перчатку в знак того, что завтра он готов биться со мной на копьях.

Всё общество за столом было в высшей степени шокировано таким безрассудством гасконца. Втихомолку между собой его стали называть «Господином Дураком» и «Рыцарем Невежей».

Рихильда побледнела, услышав, что Бланка опять ожила. Вызов на поединок был для неё словно удар кинжалом в сердце. Однако она заставила себя благосклонно улыбнуться и разрешила турнир, в надежде что её придворные рыцари примут перчатку. Но, когда ни один из них не решился принять вызов, ибо чужеземец был на вид смел и горяч и имел крепкое телосложение, она придала своему лицу печальное выражение, чтобы все могли заметить её огорчение и досаду. Это вызвало сострадание у верного шталмейстера, и он поднял железную перчатку.

На следующий день, едва начался поединок, после одной из смелых атак гасконец одержал победу и получил от графини Рихильды, которая чуть не умерла от обиды, рыцарскую награду.

Первым делом графиня излила свой гнев на врача Самбула. Он был брошен в башню и закован в цепи. Без лишних слов, жестокая женщина приказала выщипать по волоску его почтенную бороду и начисто отрезать оба уха.

Когда миновала буря, Рихильда подумала, что если Бланка торжествует над ней победу, значит её хитрость не удалась.

По завещанию Гомбальда, графиня была лишена всякой власти над падчерицей, поэтому она написала девушке очень нежное письмо, в котором по-матерински так радовалась её выздоровлению, что, казалось, будто каждое её слово исходит от самого сердца. Письмо она дала своей доверенной, няне, и велела отнести его заточённому в тюрьму врачу вместе с запиской такого содержания: «Заключи в это письмо смерть тому, кто его вскроет, и если тебе дорога жизнь, берегись обмануть меня в третий раз».

Еврей Самбул долго прикидывал, что ему делать, и задумчиво бренчал оковами, будто названивал ими своё еврейское «Отче наш». Наконец, любовь к жизни, пусть даже в мрачном подземелье, с головой без ушей и бороды, взяла верх над всеми другими соображениями, и он повиновался.

Вскоре к падчерице был послан верховой гонец, который, по прибытии, вручил девушке письмо и дал понять, что оно содержит интересные вести. Однако сказать, откуда он приехал, не захотел. Бланка торопливо сорвала печать, прочла несколько строк и вдруг упала на софу, закрыла полные света голубые глаза и умерла.

С тех пор злодейка-мачеха ничего не слышала о падчерице и сколько ни посылала к ней гонцов, всякий раз, по возвращении, они рассказывали, что девушка, как и прежде, спит, охваченная смертельным сном.

Итак, прекрасная Бланка в третий раз стала жертвой интриг мерзкой мачехи и третий раз была похоронена.

Первый раз, похоронив её и отслужив по ней панихиду, придворные карлики вместе с плачущими девушками прилежно несли вахту у дверей склепа.

Они часто заглядывали внутрь гроба через стеклянное окошечко, чтобы полюбоваться на дорогую повелительницу, пока тление не уничтожило её образ, но, по прошествии нескольких дней, с удивлением заметили, что бледные щёки девушки покрыл нежный румянец, а бесцветные губы снова заалели пурпуром.

Вскоре Бланка открыла глаза. Обрадованные девушки сняли крышку с гроба. Прекрасная Бланка села и, когда увидела, что находится в склепе и вся прислуга вокруг неё в глубоком трауре, очень удивилась этому.

Она поспешила покинуть ужасное место и, дрожа, как Эвридика [29], с подгибающимися коленями вышла из царства теней на живительный дневной свет.

Врач Самбул был, в сущности, набожным иудеем, не имеющим никакой склонности к мошенничеству, если не считать его пристрастия к благородному металлу, ради которого его совесть иногда становилась податливой, как резина. Когда графиня протянула ему гранатовое яблоко, Самбул вспомнил злосчастное яблоко рая, а также золотое яблоко из сада Гесперид [30], которое поссорило трёх богинь и стало причиной Троянской войны, разорившей великолепный город, и подумал про себя, что два яблока причинили слишком много несчастий миру, чтобы третье увеличило их.

Вместо яда он залил в яблоко наркотическую жидкость, притупляющую чувства, но не разрушающую тела. Так же поступил он и во второй раз с куском мыла, увеличив лишь порцию макового сока, отчего девушка проспала дольше, и карлики, подумав что она умерла, снова отнесли её в склеп, где дежурили до тех пор, пока, к их великой радости, Бланка опять не проснулась. Её ангел-хранитель видел, какой опасности подвергается жизнь опекаемой им девушки, когда, из страха перед смертью, врач задумал на этот раз совершить мошенничество с настоящим отравлением. Он незаметно проскользнул в темницу и вступил в жаркую схватку с душой еврея, которую после долгой борьбы одолел и победил.

Врач Самбул не решился поступиться собственной совестью и предпочёл пожертвовать шеей так же мужественно, как до этого пожертвовал бородой и ушами. В силу своих познаний в химии, он превратил усыпляющую жидкость в летучую соль, которая на свежем воздухе тотчас же испарялась, и смазал ею письмо прекрасной Бланке. Когда она читала, то вдыхала воздух, насыщенный парами магического порошка. Действие этого порошка было так сильно, что окоченение тела продолжалось дольше, чем раньше, и нетерпеливая дуэнья, потеряв всякую надежду на возвращение к жизни юной госпожи, совершенно отчаялась и велела в третий раз совершить погребальную.

Когда слуги под непрерывный звон колоколов исполняли эту печальную церемонию, в часовню зашёл молодой пилигрим. Он преклонил перед алтарём колена и, совершив молитву, простоял так всю раннюю обедню. Звали его Готфрид Арденнский, и был он сыном Тевтобальда Вутрикса, отлучённого от Святой Церкви и преданного анафеме за злые дела, с чем он и умер. В пламени чистилища грешник испытывал тяжкие мучения, и так как в пекле ему было невыносимо горячо, то он упросил ангела, охраняющего врата, отпустить его ненадолго на волю подышать свежим воздухом и заодно дать знать родным, какие мучения он терпит. Просьба была удовлетворена и Тевтобальда отпустили, взяв с него слово, что он вернётся в определённый день и час.

Полиция в преисподней в те времена была очень плохая, и души толпами бродили по земле, навещали по ночам оставленных после себя друзей и, по желанию, могли даже ласково болтать с ними. В наши дни совсем иное дело: они находятся под строгим надзором и не смеют уже так свободно бродить и бесчинствовать, беспокоя и пугая живых людей. Тевтобальд добросовестно использовал отпуск. Он три ночи подряд являлся своей добродетельной супруге Виттиб, будил её среди сладкого сна и говорил, касаясь раскалёнными кончиками пальцев нежной руки:

– Дорогая жена, сжалься над твоим умершим супругом, испытывающим страшные мучения в чистилище. Примири меня со Святой Церковью и спаси мою бедную душу. Когда-нибудь твоё милосердие зачтётся тебе.

Виттиб приняла эти слова близко к сердцу, поговорила с сыном и дала ему на благое дело свои драгоценности. Простодушный юноша взял в руки посох и, босой, совершил паломничество в Рим к Папе, где получил для отца отпущение грехов, при условии, что по дороге домой будет заходить во все церкви, какие только встретятся ему на пути, и слушать там мессу. Чтобы посетить больше святых мест, он выбрал окольный путь, который и привёл его в Брабант. Как набожный паломник, исполняющий торжественный обет, он, по существующему обычаю, принёс пожертвование в кружку для бедных и поинтересовался у брата пономаря, почему капелла завешена чёрным и что означает этот траур. Пономарь подробно рассказал ему обо всём, что случилось с прекрасной Бланкой из-за злых козней её мачехи. Всё это в высшей степени удивило Готфрида, и он сказал:

– Если не запрещено видеть девушку, то отведите меня в склеп. Быть может, я смогу вернуть её к жизни, если это будет угодно Богу и если её душа ещё не покинула тело. У меня есть реликвия. Её дал мне Святой Отец. Это – щепка от посоха пророка Елисея. Она разрушает волшебство и помогает силам природы противостоять постороннему вмешательству в неё.

Пономарь тотчас позвал карликов, а те, узнав о намерении странника, с радостью проводили его вниз, в склеп.

Готфрид был восхищён прекрасным, белым, как алебастр, лицом, увиденным им в окошечке гроба. Он поднял крышку и велел удалиться всем скорбящим слугам, кроме карликов; потом достал реликвию и положил её на сердце умершей. Прошло немного времени, окаменелость лица исчезла, и жизнь вернулась в неподвижное тело.

Девушка очень удивилась, увидев возле себя красивого незнакомца, а несказанно обрадованные карлики приняли этого удивительного человека за ангела, посланного Небом. Готфрид рассказал девушке о себе и о своём паломничестве, а она поведала ему свою судьбу, не утаив и о коварстве злой мачехи.

– Вам не избежать ядовитых паучьих сетей, – сказал Готфрид, – если вы не последуете моему совету. Оставайтесь ещё некоторое время в этом склепе. Пусть никто не знает о вашем пробуждении, но, как только я завершу паломничество, то сразу же вернусь сюда, отвезу вас в Арденны к моей матери и тогда отомщу за всё вашей убийце.

Этот совет понравился прекрасной Бланке. Благородный пилигрим вышел из склепа и сказал обступившим его слугам:

– Тело вашей госпожи никогда не согреется. Источник жизни иссяк. Чему быть тому не миновать, и смерть есть смерть.

Верные карлики, знавшие правду, держали язык за зубами и потихоньку приносили девушке еду и питьё. Как и прежде, они продолжали охранять гроб и с нетерпением ожидали возвращения благочестивого пилигрима.

Готфрид вскоре добрался до Арденн, обнял нежную мать и, устав с дороги, рано лёг спать. С мыслью о прелестной Бланке, он быстро заснул. Во сне ему явился отец с весёлым лицом и сказал, что он избавился от чистилища. Благословив сына, отец пообещал ему удачи во всех его начинаниях.

Ранним утром Готфрид облачился в рыцарские доспехи, взял с собой вооруженных всадников и, простившись с матерью, сел на к коня и уехал.

Подъезжая в полночный час к цели своего путешествия и услышав в замке погребальный звон колокола, он сошел с коня, натянул поверх лат одежду пилигрима и зашёл в часовню помолиться. Зоркие карлики, как только увидели коленопреклонённого у алтаря странника, не удержались и бросились в склеп сообщить госпоже добрую весть.

Бланка сбросила саван и, как только кончилась всенощная и священник с дьячком поспешили из холодной церкви в тёплую постель, с радостно бьющимся сердцем поднялась из гроба, подобно праведникам, восставшим в день Страшного Суда из мрачных могильных склепов. Но, когда она увидела себя на руках молодого человека, пожелавшего увезти её, благонравной девушкой вдруг овладел страх, и она робко воскликнула:

– Подумайте, что вы делаете, юноша. Спросите ваше сердце, искренне ли оно или только хитрит. Если вы обманете доверие, которое я питаю к вам, то знайте, – Небо накажет вас!

Рыцарь скромно ответил:

– Пресвятая Дева свидетельница моих чистых намерений, и пусть меня покарает Небо, если в моей душе гнездятся недостойные мысли.

Готфрид помог Бланке сесть на коня и сопроводил её в Арденны к своей матери, которая встретила девушку с искренней нежностью и заботилась о ней, как о родной дочери.

Скоро в сердцах юного рыцаря и прелестной Бланки зародилось нежное чувство любви. Добрая мать и весь двор желали, чтобы прекрасный союз благородной пары был закреплён святым таинством брака, и чем скорее, тем лучше. Но Готфрид считал, что сначала он должен исполнить обет мести. Во время приготовлений к свадьбе, он покинул свой замок и поехал в Брабант к графине Рихильде, которая всё ещё была занята выбором второго мужа, но, так как советоваться с зеркалом уже не могла, то до сих пор ни к какому решению так и не пришла.

Едва Готфрид Арденнский появился при дворе, как сразу же привлёк внимание графини. Он назвался рыцарем Грабе [31], и это было единственным, что, по мнению Рихильды, не гармонировало с его прекрасной внешностью. Она посоветовала ему сменить это имя на более благозвучное, ибо жизнь ей представлялась ещё такой прекрасной, что всякое упоминание о могиле пугало её. Про себя она подумала, что своё прозвище арденнец получил, наверное, из-за своего паломничества в Иерусалим к Святому Гробу. При этом мнении она и осталась, не пытаясь более доискиваться до истины.

Посоветовавшись с сердцем о зарождающейся страсти, графиня пришла к заключению, что Готфрид имеет неоспоримое преимущество перед другими претендентами, поэтому она решила расставить перед ним обольстительные сети своего кокетства. Рихильда умела с помощью косметики освежить поблекшие краски лица и под тончайшим брабантским кружевом скрыть отцветающие прелести.

При каждом удобном случае она давала своему Эндимиону [32] самые заманчивые авансы и всевозможными способами прельщала его: то облачалась в великолепные платья, роскошнее которых не одевала даже богиня Юнона, когда боги собирались на вершине Олимпа; то в соблазнительном неглиже, грациозно накинув лёгкие короткие одежды, сидела с ним тет-а-тет в саду у фонтана, любуясь, как из сосудов в руках мраморных наяд извергаются журчащие серебристые струи воды и, разбиваясь в воздухе на тысячу брызг, с шумом устремляются в бассейн; то под руку с ним совершала интимные прогулки при луне, льющей мягкий свет сквозь тёмную аркаду строгих тисов; то в тенистой беседке нежно перебирала струны арфы, стараясь донести до сердца внемлющего рыцаря мелодичные аккорды.

В одно из таких свиданий Готфрид в притворном порыве обнял её колени и воскликнул:

– Не разрывайте моё сердце своими чарами, жестокая красавица, и не будите во мне спящего желания, которое сводит меня с ума, – любовь без надежды горше смерти!

С нежной улыбкой на губах Рихильда подняла его белоснежными руками и возразила сладким голосом:

– Бедняжка, лишенный надежды, откуда у вас такое малодушие? Или вы так неопытны в любви, что не чувствуете симпатии моего сердца? Если вам не понятен его язык, то услышьте признание в любви из моих уст. Что нам мешает навеки соединить наши судьбы?

– Ах, – вздохнул Готфрид, прижимаясь губами к бархатной ручке Рихильды, – ваша доброта восхищает меня, но меня обязывает клятва: при выборе невесты последнее слово должно принадлежать моей матери, и, кроме того, я обещал не покидать мою добрую матушку, пока не исполню последнего сыновнего долга и не закрою ей глаза. Если бы вы решились, дорогая повелительница моего сердца, покинуть двор и последовать со мной в Арденны, то счастливее меня не было бы на земле человека.

Графиня, не долго думая, дала своё согласие. Правда, предложение покинуть Брабант ей не понравилось; ещё меньше её устраивала свекровь, которая казалась Рихильде обременительным приложением, но любовь преодолела всё. С большой пышностью был организован свадебный поезд и назначена блестящая свита, среди которой щеголял и придворный врач Самбул, правда, без бороды и обоих ушей. Хитрая Рихильда освободила его из темницы, милостиво вернула ему почёт и оказала прежнюю благосклонность, ибо полагала, что он может ещё пригодиться, если вдруг она захочет избавиться от свекрови, чтобы вместе с супругом поскорее вернуться в Брабант.

Почтенная матрона встретила сына и мнимую невестку с подобающей учтивостью и, казалось, весьма одобрила выбор рыцаря Грабе. Всё было приготовлено для церемонии бракосочетания. Торжественный день настал, и Рихильда, нарядившись, как царица фей, вошла в зал, откуда её должны были повести к алтарю. Ей так хотелось сейчас, чтобы время обрело крылья. Но вот в зал вошёл с озабоченным лицом паж и что-то прошептал на ухо жениху. Готфрид с притворным ужасом всплеснул руками и громко воскликнул:

– Несчастный юноша, кто же встанет с тобой в пару в торжественный день твоего обручения, если твоя возлюбленная убита злодейской рукой?

Потом повернулся к графине и сказал:

– Знаете ли, прекрасная Рихильда, я даю в приданое двенадцать девушек и столько же юношей, которые вместе со мной должны идти к алтарю, но самая красивая из них убита своей преступной матерью из ревности. Скажите, какого возмездия заслуживает этот чудовищный поступок?

Рихильда, огорчённая тем, что происшедшее отдаляет счастливый момент и омрачает радость дня, ответила недовольно:

– О, как это ужасно! Жестокая мать заслужила идти в свадебной процессии вместо убитой, рядом с несчастным юношей в раскалённых железных башмаках, – это будет бальзам на его сердечную рану, ибо месть так же сладка, как и любовь.

– Вы правы, – согласился Готфрид. – Да будет так! Аминь!

Весь двор восторженно встретил справедливый приговор графини, а некоторые остряки говорили, что даже сама королева Аравии, царица Савская, совершившая паломничество к царю Соломону за мудростью, не смогла бы решить лучше. Вдруг обе створки высоких дверей, ведущих в соседние покои, где был приготовлен алтарь для венчания, распахнулись, и в них появилась прелестная как ангел Бланка в великолепном подвенечном наряде. Увидев мачеху, она в ужасе бросилась к одной из двенадцати девушек и испуганно закрыла лицо руками. У Рихильды кровь застыла в жилах. Будто пораженная молнией, она опустилась на пол, её сознание затуманилось, и она осталась лежать неподвижно в забытьи, но обильный дождь лавандового спирта, вылитого на неё из флаконов придворными дамами, вернул её к жизни.

Рыцарь Грабе прочёл графине нравоучение, каждое слово которого было будто нож в сердце, после чего повёл прекрасную Бланку к алтарю, где епископ в церковном облачении обвенчал молодую пару вместе с двенадцатью парами девушек и юношей, предназначенных в приданое.

По окончании торжественной церемонии, всё общество направилось в танцевальный зал. Искусные карлики между тем быстро отковали пару железных башмаков и, раздув в камине огонь, раскалили их докрасна. Тут появился Гунцелин [33] – костлявый гасконец, и пригласил злодейку на танец, чтобы в паре с ней открыть свадебный бал. Как она ни отказывалась от этой чести, всё было напрасно, – не помогли ни просьбы, ни отпирательства. Рыцарь схватил её своими сильными руками, а карлики тем временем надели ей на ноги раскалённые башмаки.

Вихрем закружил гасконец свою даму вдоль зала. Пол дымился у неё под ногами, а её нежные сожженные ступни не чувствовали больше мозолей. Музыканты тем временем так энергично играли на волторнах, что звуки музыки заглушали вопли несчастной женщины. После бесконечного кружения ловкий рыцарь подвёл разгорячённую танцорку, которой никогда ещё не было так жарко от танца, к выходу из зала и увлёк вниз по лестнице в хорошо охраняемую башню, где у наказанной грешницы было теперь время и досуг для раскаяния. Врач Самбул тут же приготовил ей превосходную мазь, успокоившую боль и излечившую ожоги.

Готфрид Арденнский и Бланка жили в счастливом браке. Они наградили врача Самбула, который, вопреки обычаю своих коллег, не отправил на тот свет человека, хотя и мог это сделать. За добропорядочность ему было зачтено также и на том свете. Род Самбула процветает и поныне в его внуках, и один из потомков врача, еврей Самуил Самбул, возвысился как кедр в доме Израиля, став первым министром у Его Мавританского Величества, короля Марокко. Он живёт там и по сей день счастливо и в большом почёте, если не считать нескольких бастонад [34], которых ему всё же не удалось избежать.

ОРУЖЕНОСЦЫ РОЛАНДА

Рыцарь Роланд [35] завершал свой славный путь. Сколько бессмертных подвигов, воспетых поэтами и певцами, совершил он, прежде чем здесь, в долине Ронсеваль у подножия Пиренеев, предатель Ганелон вырвал у него победу над сарацинами, а заодно и жизнь. Герой, убивший сына Енакиева, великана Фарракуту [36] – дерзкого сирийца, потомка Голиафа [37], был сражён сабельными ударами неверных, от которых на этот раз его не смог защитить верный меч Дюрандаль [38]. Покинутый всеми, лежал он среди множества трупов, тяжело раненый и мучимый нестерпимой жаждой.

Собрав последние силы, Роланд трижды протрубил в золотой рог, давая знать Карлу Великому, что пробил его последний час. Хотя лагерь императора был в восьми милях от места боя, он услышал тревожный сигнал и тотчас же встал из-за стола, к великой досаде блюдолизов, почуявших было запах только что разложенного на тарелках паштета. Карл приказал войску немедленно выступить из лагеря и поспешить на помощь племяннику. Но было уже слишком поздно. Роланд с такой силой протрубил в рог, что тот треснул, а в горле рыцаря полопались все жилы. Бездыханный, лежал он на земле. Сарацины же, радуясь победе, дали своему полководцу имя Малек-аль-Насер, что означает «Победитель».

В пылу битвы, в то время как храбрый Роланд бросился в гущу вражеского войска, его оруженосцы оказались отрезанными от него. Когда герой пал и растерявшееся, наголову разбитое войско франков обратилось в бегство, только троим, наиболее быстроногим воинам удалось избежать разящих мечей неприятеля или их рабских цепей.

Три товарища по несчастью, спасаясь от смерти, которая, казалось, гналась за ними по пятам, без оглядки пробирались в глубь гор. Истомлённые жаждой и зноем, они присели отдохнуть под тенистым дубом и, немного отдышавшись, стали совещаться, что делать дальше. Андиол, меченосец, первым нарушил соблюдавшееся до этого, из страха перед сарацинами, пифагорийское молчание [39].

– Что скажете, братья? – обратился он к товарищам. – Как нам добраться до своих, и какой дорогой идти, чтобы не попасть в руки неверных? Давайте попытаемся перейти через эти дикие горы. Сдаётся мне, по ту сторону их живут франки. Быть может, они проводят нас в лагерь.

– С тобой можно было бы согласиться, приятель, если бы ты дал нам орлиные крылья, которые перенесут нас через эту гряду крутых скал, – возразил щитоносец Амарин, – но с нашими обессиленными от голода и высохшими от солнечного зноя ногами нам, право, на эти горы не взобраться. Давайте сперва поищем источник, где можно утолить жажду и наполнить водой тыквенные фляжки, да постреляем дичи, чтобы было чем заглушить голод, – вот тогда, как лёгкие серны, мы перепрыгнем через эти скалы и отыщем дорогу в лагерь Карла.

Третий оруженосец, Саррон, обычно надевавший Роланду шпоры, покачал головой и сказал:

– Твой совет, дружище, хорош для желудка, но не для шеи. То, что вы оба предлагаете, опасно для нас. Или вы думаете, Карл будет нам благодарен, если мы вернёмся без нашего доброго господина и его драгоценного снаряжения, которое он нам доверил? Когда мы упадём на колени перед его троном со словами: «Герой Роланд пал!», он скажет: «Вы принесли печальную весть, но где же его славный меч Дюрандаль?» Что ты ответишь, Андиол? Или спросит: «Оруженосцы, а где же его блестящий стальной щит?» Что ты на это ответишь, Амарин? Или вспомнит о золотых шпорах, которые сам когда-то надел нашему господину, посвящая его в рыцари. Да я онемею тогда от стыда!

– Ты прав, – согласился Андиол, – твой ум ясен, как роландов щит, и проницателен, тонок и остёр, как его меч. Лучше нам не возвращаться в лагерь франков, не то Карл разгневается и прикажет причислить нас к ордену Тощих братьев [40].

Пока друзья совещались, наступила жуткая ночь. Ни мерцания звёзд на задёрнутом туманом небе, ни ветерка. Вокруг в безлюдном пространстве царила мёртвая тишина, лишь изредка нарушаемая криком ночной птицы. Три беглеца растянулись на траве под дубом, надеясь сном заглушить мучительный голод, вызванный строгим постом длинного дня. Но желудок – свирепый кредитор и неохотно откладывает срок уплаты по займу. Несмотря на усталость, голод не давал им уснуть, хотя они и постарались потуже затянуть на себе ремни. В дурном настроении, чтобы скоротать время, они снова занялись было мирной беседой, как вдруг сквозь кусты увидели вдали огонёк, который приняли сначала за свечение селитровых и сернистых испарений. Но огонёк с течением времени не менял ни места, ни блеска, оставаясь совершенно неподвижным. Тогда приятели решили всё же узнать, что это.

Покинув пристанище под дубом, спотыкаясь в темноте о камни и задевая головой сучья деревьев, они вышли наконец на открытую площадку перед отвесной скалой, где к великой радости увидели над огнём треножник и на нём горшок. Разгоревшееся пламя освещало невдалеке вход в пещеру, плотно закрытый дверью, над которой свешивался вьющийся плющ. Андиол, полагая что хозяин пещеры, должно быть, набожный гостеприимный отшельник, подошёл к двери и постучал, но в ответ услышал за дверью женский голос:

– Кто там? Кто стучит в мою дверь?

– Добрая женщина, – ответил Андиол, – открой нам и впусти нас в дом. Три заблудившихся странника стоят у твоего порога, изнемогая от голода и жажды.

– Потерпите, пока я приберусь в доме и приготовлюсь к приёму гостей.

За дверью послышался невероятный шум, какой обычно бывает при генеральной уборке дома. Андиол подождал, сколько позволяло ему терпение, но видя, что хозяйка не торопится заканчивать уборку, постучал снова, на этот раз по-солдатски требовательно. Тот же голос ответил:

– Потише, я слышу. Дайте же мне одеть чепец, чтобы я могла показаться гостям. А пока раздуйте посильнее огонь – пусть горшок закипит. Да не вздумайте лакомиться моим бульоном!

Саррон, всегда любивший заглядывать в горшки на кухне рыцаря Роланда, и здесь, движимый природным инстинктом, взялся поддерживать огонь. Исследовав первым делом содержимое горшка, он сделал открытие, которое ему очень не понравилось. Когда оруженосец приподнял крышку и, пошарив по дну вилкой, подцепил колючего ежа, всякая охота к еде у него пропала, но чтобы заранее не портить товарищам аппетит, ещё до того как рагу из ежа будет подано на стол, он решил пока ничего им не говорить.

Тем временем Амарин, утомившись за день, дремал и почти успел выспаться, пока обитательница пещеры занималась своим туалетом. Проснувшись, он присоединился к Андиолу, который всё ещё продолжал энергично препираться с хозяйкой грота, но готов уже был капитулировать перед ней.

Наконец, после того как всё было приведено в порядок, случилось ещё одно несчастье: хозяйка потеряла ключ от двери и, опрокинув второпях лампу, в темноте никак не могла его отыскать.

Итак, истомлённым странникам ничего не оставалось, как запастись терпением. После долгой паузы ключ всё же был найден, но тут, будто нарочно чтобы испытать хладнокровие чужестранцев, произошла новая заминка. Едва дверь в пещеру приоткрылась, как оттуда выскочил большой чёрный с блестящими глазами кот. Хозяйка тотчас же захлопнула дверь и, задвинув засов, принялась бранить обеспокоивших её жилище буйных гостей, из-за которых она лишилась своего любимца.

– Не переступить вам порог этого дома, пока не поймаете моего кота, негодники! – крикнула она.

Три товарища смотрели друг на друга в недоумении, не зная, что предпринять.

– Ведьма, – проворчал сквозь зубы Андиол. – Мало того, что она нас дразнила, так ещё ругается и грозит. Чтобы одна баба дурачила трёх мужчин… Тень Роланда не допустит этого! Давайте сломаем дверь и расквартируемся по-солдатски.

Амарин согласился, но мудрый Саррон возразил:

– Подумайте, братья, что вы хотите сделать. Это может плохо кончиться. Я чувствую, здесь творятся странные вещи. Давайте лучше выполним приказ хозяйки. Если нам хватит терпения, то ей надоест нас дурачить.

Все согласились с ним. Тотчас же на чёрного Кота-Мурлыку была организована охота, а тот умчался в лес и тёмной ночью его не так-то просто было обнаружить, хотя глаза у него и блестели ярко, как глаза любимого кота Петрарки, при свете которых поэт писал свою бессмертную песню Лауре.

Пиренейский кот, так же как и его хозяйка, словно задался целью дразнить трёх странников: то нарочно сверкал глазами, то прятал их, так что его нельзя было обнаружить. Однако хитрый Саррон придумал, как к нему подойти. Он знал толк в кошачьем языке и умел так натурально мяукать, что обманул-таки прятавшегося на дубе лесного отшельника. Не зная в уединённой келье иного общества, кроме хозяйки да нескольких мышей, с которыми он иногда поднимал возню, кот решил поискать поблизости подругу для любовных игр. Он покинул дерево и затянул пронзительную ночную серенаду, какой обычно его собратья нарушают покой спящих, отчего последние вынуждены опрокидывать посуду на этих несносных певцов любви под окнами своих спален.

Едва беглец фальцетом, выводящим любовную арию, выдал себя, как оруженосец из засады настиг его и с триумфом понёс к пещере, оказавшейся на этот раз незапертой. Радуясь удаче, три оруженосца, не выпуская из рук пойманного пената [41], вошли внутрь. Им нетерпелось познакомиться с хозяйкой дома, но едва они переступили порог, как тут же испуганно отпрянули, увидев перед собой обтянутый кожей скелет высохшей древней старухи. На ней была длинная мантия, а в руке она держала ветку омелы, которой торжественно коснулась беспокойных пришельцев, приглашая их к столу.

На столе был накрыт скудный обед из молочных блюд, жареных каштанов и свежих фруктов. Гостей не пришлось долго уговаривать. Как жадные волки, набросились они на еду, в мгновение ока очистив свои миски, так что всех остатков не хватило бы и одной мышке. Предвидя появление второго блюда, Саррон поторопился утолить голод основательнее своих сотрапезников, предоставив им одним расправляться с ежом, но хозяйка ничего больше не принесла, и он решил, что старуха приберегла это лакомство для себя.

Но вот подошло время устраиваться на ночлег. Хозяйка расстелила на полу тюфяк, набитый испанской шерстью, но для троих здоровых парней он оказался слишком короток и узок, чтобы они могли уместиться на нём. Любитель поспать Амарин заметил это и для общей пользы попросил заботливую хозяйку не забывать, что их трое. Старуха, открыв беззубый рот, с улыбкой прошамкала:

– Не беспокойся, дорогое дитя, третий мужчина не будет спать на полу. У меня широкая кровать, – на ней хватит места и для меня, и для него.

Трое товарищей, приняв эти слова за шутку, обрадовались, что у сердитой старухи хорошее настроение и захохотали во всё горло. Однако Саррон подумал, что старым матронам приходят иногда в голову странные капризы. Долго не раздумывая, – в шутку это сказано или всерьёз, – он вдруг прикинулся сонным и, еле добравшись до тюфяка, занял там, на всякий случай, место, предоставив товарищам продолжать шутить с хозяйкой.

Оба воина не сразу поняли эту уловку, но когда сами собрались последовать его примеру, то торопясь предупредить друг друга и не желая уступать сопернику, пустили в ход кулаки. Старуха спокойно смотрела, как боксёры волтузят друг друга, в то время как хитрец Саррон храпел изо всех сил. Когда же борьба разгорелась, и золотисто-жёлтые локоны, пощажённые сарацинами, устлали пол, она схватила ветку омелы и коснулась ею атлетов… И сразу оба словно окаменели. Как две статуи, неподвижные и безмолвные, стояли они, не в силах пошевелить даже пальцем. Старуха ласково погладила их пылающие щёки сухой холодной, как у мертвеца, рукой и сказала:

– Помиритесь, дети. Слепая ревность только вредит вам. Любой из вас с одинаковым правом может претендовать на моё общество в постели. По обычаям этого дома ни один мужчина не уходит отсюда, не дождавшись своей очереди. Дайте мне согреться в ваших объятиях и ещё раз помолодеть перед смертью.

С этими словами она освободила от чар обоих борцов и попросила их разбудить Саррона. Но как ни старались, как ни расталкивали, ни трясли и ни пинали они своего товарища, – ничто не могло вывести его из сонного состояния. Однако старуха знала, как разбудить притворившегося воина. Едва она дотронулась до него таинственной веткой омелы, как оруженосец стал проделывать странные судорожные движения: он изгибался и извивался на своём ложе, как червь, жалуясь на сильные боли в животе, будто его мучили колики Пуату [42], и смиренно просил хозяйку поставить ему успокоительную клизму. У хозяйки оказалась наготове испытанная мазь, и после того как она помазала ему пупок, боль мгновенно прошла.

Как хотели бы трое оруженосцев вновь очутиться сейчас под гостеприимным дубом. Они поняли, что попали к могущественной волшебнице, которая всячески насмехается над ними, но приятелям ничего не оставалось, как только покориться судьбе.

– Дети, – наконец сказала старуха, – уже поздно; холодная ночь рассыпала по земле маковые зёрна. Пусть жребий решит, кому из вас сегодня ночевать в моей спальне.

Она принесла паклю, вырвала из неё клочок и скрутила лёгкий воздушный шарик. Положив его на стол, она велела трём приятелям сделать то же самое. Друзья безропотно подчинились. При этом умный Саррон постарался свой шарик скрутить как можно плотнее. Колдунья взяла сосновую лучину, зажгла ею все шарики и сказала:

– Тот, чей шарик первым полетит вслед за моим, будет спать эту ночь со мной.

Тлеющий пепел её шарика поднялся вверх, а за ним последовал сначала шарик Андиола, потом Амарина, и только плотная кучка пепла от шарика Саррона осталась лежать на столе. Старуха крепко обняла Андиола и повела его в свою каморку, а тот, содрогаясь от ужаса, с вздыбившимися волосами послушно плёлся рядом, как вор за палачом к ступеням эшафота. Право, для бедного парня это было жестокое испытание. Будь на месте старухи мадам Нинон де Ланкло [43], которая на высшей ступени своей жизни, пережив девять раз по девять вёсен, была ещё так прелестна, что даже её собственный сын, не подозревая о своём родстве с этой женщиной, воспылал к ней горячей любовью, – тогда, быть может, и стоило бы пережить подобное приключение. Но зуб времени так изгрыз колдунью, что столетняя старуха в «Физиогномических фрагментах» Лафатера, или эндорская волшебница [44] на гравюре виттенбергской библии могли бы сойти за красавиц, по сравнению с этой безобразной ведьмой.

Матери-природе угодно было пределы красоты и безобразия воплотить в женском образе. Высший идеал красоты – женщина, и предел безобразия – тоже женщина. И пусть не обидятся гордые красавицы, – замечено, что обе эти крайности обычно встречаются в одной и той же особе, но только в разную пору её жизни. Спутница Андиола являла собой высшую степень человеческого безобразия, но обладала ли она когда-нибудь красотой, – нам это неизвестно.

Эта одинокая обитательница Пиренеев жила здесь с давних пор. Её возраст составлял почти половину от совокупности лет тех двенадцати почтенных женщин, которым когда-то одна набожная княгиня имела обыкновение в страстную неделю мыть ноги. Она была последним отпрыском рода друидов [45] и происходила по прямой линии от знаменитой Веледы [46], которая была бабушкой её прабабушки.

Все тайны природы были подвластны ей. Она разбиралась в травах, а также знала язык звёзд; умела приготовлять превосходные настойки и чудесную эссенцию, обладающую свойствами, обычно приписываемые эссенции Швере и Альтоне. Не удавался ей только бальзам молодости, который, говорят, открыл, наконец, маркиз Д’Аймар, он же Бельмар [47], проживающий ныне в Венеции. Если верить слухам, действие бальзама оказалось настолько сильным, что одна старая дама, неумеренно употребившая его, перешла в состояние эмбриона. Но зато старуха была очень искусна в магии, и таинственная ветка омелы друидов в её руках превращалась в волшебную палочку Цирцеи. Умела она пробудить и мужскую благосклонность, и женскую любовь с помощью ожерелья из нанизанных на шнур змеиных глаз, если только этот могущественный амулет носила на себе особа не столь безобразная, как сама добрая матрона, для которой даже девять рядов змеиных глаз, словно жемчужное ожерелье обвивающих её шею, оставались недейственными.

За рецепт Бельмара она охотно отдала бы всю свою домашнюю аптеку вместе с девятью нитками змеиных глаз и магической веткой омелы, но в те времена эта чудесная мазь ещё не была открыта, поэтому из двух самых сокровенных желаний – долго жить и оставаться юной, для неё было достижимым лишь первое. Что касается второго, то за неимением действенных специальных мазей, она довольствовалась их суррогатом, который был тоже не плох: с настороженностью паука, она сидела в центре магической паутины и вылавливала каждого, кто запутывался в её заколдованной сети. Любой путник, вступающий на территорию отшельницы, попадал в её объятия, если только он подходил для её строгой диеты, и каждая совместно с ним проведенная ночь делала старуху моложе на тридцать лет, ибо её высохшее тело, в полном соответствии с теорией Цельса [48], жадно впитывало в себя свежие юношеские испарения здорового товарища по постели. Кроме того, вечером перед сном, она никогда не забывала намазывать свою старую пергаментную кожу ежовым жиром, чтобы придать ей мягкость и нежность и не превратиться заживо в мумию.

Не нарушив ни в коей мере, ни помыслом, ни словом, ни делом, девственности хозяйки, три оруженосца поневоле оказали ей требуемую услугу. Сбросив с себя девяносто обременительных лет, она двигалась теперь легко и свободно. По этому поводу Саррон, чья хитрость на сей раз не избавила его от судьбы своих товарищей, философски заметил, что зло, чаще всего, существует только в воображении, и плохо проведенная ночь длится не дольше счастливой.

Когда на третий день вновь ожившая старуха провожала постояльцев, дружелюбно напутствуя их, Саррон обратился к ней со словами:

– Разве в обычае этого дома отпускать гостей, не одарив их? Разве не заслужили мы вашу благодарность или хотя бы немного денег на пропитание? Сколько вы насмехались над нами, сколько мучили за кусок хлеба и глоток воды. Или не раздували мы, словно кухонные девки, огонь в костре? Или не мы поймали убежавшего от вас вашего друга – чёрного кота? А кто согревал вас у сердца, когда озноб старости сотрясал ваши кости? Что будет нам за то, что мы работали на вас как подёнщики?

Мать-колдунья задумалась. Как и большинство таких же как она старух, хозяйка была скупа и неохотно делала подарки, но к этим трём парням она питала расположение и была не прочь пойти им навстречу.

– Посмотрим, – сказала она, – может, я и придумаю, что вам подарить на память обо мне.

Она засеменила в свою каморку и долго там рылась, гремя ключами, открывая и закрывая ящики, будто у неё было там на запоре сто фиванских ворот [49]. После долгого ожидания она, наконец, появилась, неся что-то в подоле. Обернувшись к мудрому Саррону, старуха спросила:

– Кому дать то, что у меня в руке?

Саррон ответил:

– Меченосцу Андиолу.

Она протянула Андиолу разъеденный медный пфенниг со словами:

– Возьми и скажи, кому дать то, что сейчас в моей руке?

Оруженосец, недовольный подарком, дерзко ответил:

– Мне все равно, пусть берёт, кто хочет.

– Кто хочет? – спросила колдунья.

Щитоносец Амарин пожелал получить второй подарок, и ему досталась салфетка из тонкого тика, чисто выстиранная и выглаженная. Саррон терпеливо ожидал своей очереди, надеясь на лучшее, но получил всего лишь палец от кожаной перчатки, что вызвало дружный смех его товарищей.

Холодно простившись и не поблагодарив хозяйку, три парня отправились своей дорогой. Если они и удержались от оскорблений в адрес старой скупердяйки, то только из уважения к ветке омелы, силу которой им довелось испытать на себе. Когда приятели отошли на приличное расстояние, меченосец Андиол первым выразил досаду на то, что в пещере колдуньи они сделали всё не так, как было нужно.

– Слышали, друзья, – сказал он, – как эта ведьма, чтобы посмеяться над нами, открывала и закрывала ящики в чулане в поисках этого никому не нужного хлама? В её сундуках, конечно, хранятся несметные богатства, и если бы мы были умнее, то отобрали бы у неё волшебную метлу, без которой она ничего не могла бы нам сделать, ворвались в кладовую и, по обычаю воинов, захватили добычу, а не позволили бы старой бабе насмехаться над нами.

Недовольный оруженосец долго ещё выступал в том же духе и закончил тем, что вытащил изъеденный пфенниг и с досадой швырнул его в траву. Амарин последовал примеру товарища. Помахав над головой салфеткой, он сказал:

– Зачем мне эта тряпка в глуши, где нет никакой еды? Если же мы найдём хорошо накрытый стол, то там и в салфетках не будет недостатка.

Амарин подбросил бесполезный лоскут материи вверх, и ветер подхватил его и унёс на ближайший куст терновника, крепко нанизав награду старческой любви на острые колючки.

Дальновидный Саррон чувствовал, что в этих ничтожных подарках заключается какая-то скрытая сила и не одобрил легкомысленных поступков товарищей, которые, подобно большинству людей, судили о вещах только по их внешнему виду. Ему пришла в голову мысль проделать со своим перчаточным пальцем разные опыты. Он одел его на большой палец правой руки – никакого действия, потом на большой палец левой – то же самое. Между тем трое спутников, не спеша, шли рядом, как вдруг Амарин остановился и удивлённо спросил:

– А где же наш приятель Саррон?

– Оставь его, – ответил Андиол, – пусть этот скряга подбирает всё, что мы выбросили.

Удивлённый Саррон, затаив дыхание, слушал эти речи. Озноб пронизал его тело. Он понял, что разгадал тайну перчаточного пальца, и едва сдерживал радость. Товарищи остановились подождать его, но Саррон быстрым шагом пошёл дальше и издали громко крикнул:

– Эй вы, лентяи, что вы там плетётесь? Долго я буду вас ждать?

Оба оруженосца прислушались. Голос доносился спереди, они же были уверены, что их товарищ далеко от них отстал. Оруженосцы удвоили шаги и, не заметив своего приятеля, быстро пробежали мимо. Саррон ещё больше обрадовался, так как окончательно убедился, что перчаточный палец сделал его невидимым. Он дразнил своих спутников, а те, сколько ни ломали себе голову, никак не могли понять, в чём дело. Оруженосцы подумали, что, наверное, их товарищ упал со скалы в пропасть, и его лёгкая тень витает вокруг, прощаясь с ними. От страха они покрылись холодным потом. Наконец, утомившись своей игрой, Саррон снял волшебный палец и снова стал видимым. Его товарищи стояли ошеломлённые, застыв словно безмолвные истуканы.

Саррон рассказал им о чудесных свойствах перчаточного пальца и, заодно, отругал обоих за их необдуманные поступки.

Придя в себя от изумления, Амарин и Андиол что было духу помчались обратно подбирать отвергнутые дары матери-колдуньи. Амарин испустил громкий крик радости, ещё издали увидев салфетку. Она развевалась на ветвях тернового куста, охранявшего доверенное ему добро, за обладание которым боролись, казалось, все четыре ветра, надёжнее, чем опечатанный судьёй несгораемый шкаф долю несовершеннолетнего наследника. Гораздо труднее оказалось найти в траве изгрызенный пфенниг. Однако корысть и алчность дали владельцу монеты глаза Аргуса [50] и словно ветка лозы указали место, где скрывалось сокровище. Высокий прыжок вверх и громкий крик радости известили о счастливой находке.

Утомлённые долгим переходом путники укрылись от палящих лучей солнца в тени стоявшего посреди поля дерева, ибо давно уже наступило время обеда и голодный червяк в их пустых кишках вытянулся на восемнадцать локтей в длину, возбуждая неприятное чувство под ложечкой. Несмотря на это, трое искателей приключений были веселы, а их сердца переполняли радужные надежды.

Оба парня, не испытавшие ещё своих чудесных подарков, делали всевозможные попытки обнаружить их скрытые свойства. Андиол собрал немногие имевшиеся у него монеты, приложил к ним медный пфенниг и стал считать вперёд, назад, правой и левой рукой, сверху вниз и снизу вверх, но так и не смог обнаружить волшебных свойств подарка.

Амарин расположился в сторонке, чинно повязал вокруг шеи салфетку и стал тихонько читать молитву. Потом открыл обе створки своих широких хлебных ворот, ожидая, что сейчас ему в рот влетят по меньшей мере жареные голуби. Но, видно, делал он что-то не то, ибо магическая салфетка бездействовала. Поэтому Амарин вернулся к товарищам, не оставляя надежды, что придёт время и секрет раскроется сам собой.

Жгучий голод обычно не благоприятствует хорошему настроению. Подойдя к Амарину, Саррон, шутки ради, вырвал у него из рук салфетку и, расстелив её на траве под деревом, воскликнул:

– Сюда, друзья! Стол накрыт, волшебная салфетка предлагает нам свои дары – хорошо запечёный окорок и белый хлеб в изобилии.

Едва он произнёс эти слова, как на салфетку посыпался с дерева дождь булок и одновременно появилась старинная пузатая миска из майолики, наполненная сочной ветчиной. Удивление и волчий аппетит странным контрастом отразились на лицах голодных товарищей, но вскоре голод победил, и друзья так энергично задвигали челюстями, что можно было подумать, будто рядом заработала ветряная мельница. Ни один не проронил ни слова, пока последний кусок мяса не был содран с костей.

Голод, обильно утолённый едой, вызвал своего близнеца – мучительную жажду, особенно после того как любитель вкусно поесть Саррон заметил, что ветчина была немного пересолена. Стремительный Андиол первым выразил своё неудовольствие этим, как он выразился, полуобедом.

– Что за обед без вина! – с горечью в голосе посетовал он.

Андиол долго ещё болтал о недостатках чудесной салфетки, пока наконец Амарин, найдя его критику оскорбительной и не желая подвергать свой подарок дальнейшим унижениям, не схватил салфетку вместе со всем, что на ней оставалось. Но в этот момент и миска и кости от ветчины – всё исчезло.

– Брат, – сказал Амарин привередливому приятелю, – если ты ещё когда-нибудь захочешь стать моим гостем, то довольствуйся тем, что тебе предлагает мой стол, а для своей жаждущей селезёнки ищи обильный источник сам. Что касается напитков, то это страница из другой книги. «Где стоит пекарня, – говорит пословица, – там нет места пивоварне».

– Хорошо сказано, – отозвался хитрец Саррон. – Посмотрим, что скажет другая страница.

Он опять вырвал из рук Амарина салфетку, перевернул её на другую сторону и, расстелив на лужайке, попросил услужливого духа подать им самого лучшего вина. И вмиг перед ними появился кувшин из майолики, по всему видно, из того же старинного сервиза, наполненный великолепной мальвазией.

Теперь, когда счастливые оруженосцы наслаждались сладким нектаром, они, пожалуй, не променяли бы это место и на трон императора Карла. Вино вдруг унесло все их заботы. Оно искрилось и играло в медных шлемах, заменявших им бокалы. Даже придира Андиол отдал справедливую дань талантам чудесной салфетки, и если бы её хозяин только пожелал, он тотчас же обменял на неё свой изъеденный пфенниг, который, хотя и не открыл пока что свои достоинства, всё же не стал ему от этого менее дорог. Каждую минуту нащупывал он в кармане монету, проверяя, на месте ли она. Потом вытащил её и попробовал рассмотреть на ней чеканку, но тщетно. Тогда он перевернул монетку и стал разглядывать обратную её сторону. Не разглядев и здесь ни изображения, ни надписи, Андиол собрался было сунуть монетку обратно в карман, как вдруг обнаружил под ней другую такую же монету, но только не медную, а золотую. Он несколько раз незаметно перевернул волшебную монету и окончательно убедился, что раскрыл её секрет.

С буйной радостью, которую вот также, наверное, ощутил старый сиракузский мудрец [51], когда, опустив в ванну с водой кусок золота и открыв знаменитый закон, в восторженном безумии, не замечая собственной бесстыдной наготы, громко оповестил все переулки своим «Эврика!», поднялся Андиол-меченосец с земли и неуклюже, как козёл, прыгая вокруг дерева, закричал во всё горло:

– Друзья! Я нашёл, нашёл! – и поделился с приятелями своим секретом алхимика.

В порыве первой радости и душевного подъёма, он предложил сейчас же отыскать добродетельную мать-колдунью, так великодушно наградившую их, и со словами благодарности пасть к её ногам. Не долго думая, приятели собрали свои пожитки и бодро отправились назад, откуда пришли. Но то ли глаза обманывали их, то ли винные пары направляли их ноги не туда куда нужно, или, быть может, старуха сама бсследно исчезла, только пещеру они так и не нашли.

Друзья исходили эти места в Пиринеях вдоль и поперёк и, когда наконец загадочные горы остались позади, они вдруг заметили, что заблудились и находятся на военной дороге, ведущей в королевство Леон.

Посоветовавшись, оруженосцы решили не торопясь идти дальше, куда глаза глядят. Счастливая троица была уверена, что обладает лучшими из предметов, которые, если и не составляют полного счастья на земле, то, по крайней мере, могут служить достижению любых желаний: старый кожаный палец, несмотря на свою невзрачность, обладал всеми свойствами знаменитого кольца Гига [52]; стёртый пфенниг был так же хорош, как кошелёк Фортуната [53]; а салфетка, кроме уже известных даров, могла, между прочим, ещё и благословить её обладателя знаменитой фляжкой святого Ремигия [54].

Чтобы в случае нужды обмениваться волшебными дарами, приятели заключили союз, дав слово никогда не разлучаться друг с другом и сообща пользоваться предоставленными благами. В то же время каждый из них превозносил свою вещь как лучшую из лучших, пока мудрый Саррон не доказал, что его кожаный палец обладает всеми достоинствами остальных подарков.

– В домах кутил, – утверждал он, – для меня открыты кухни и погреба. К тому же, я могу наслаждаться преимуществом комнатной мухи и, не опасаясь запретов, есть из одной тарелки с королём. Я могу также опустошать денежные ящики богачей и даже овладеть сокровищами Индостана, если не поленюсь совершить туда путешествие.

За разговорами, они не заметили, как дошли до Асторги, где король Гарсиа, повелитель Супрарбии, держал двор, с тех пор как обручился с принцессой Ураккой Арагонской, известной своей красотой и кокетством. Королева была самой яркой звездой блестящего двора. На ней, казалось, можно было увидеть всё, что изобрело тщеславие женщин для своего собственного украшения.

В пустынных Пиренеях желания и помыслы трёх странников не отличались большой притязательностью, – их вполне удовлетворяли дары салфетки. Как только на пути попадалось подходящее тенистое дерево, они тут же располагались под ним и обедали. Самое малое, шесть обедов в день бывало у них, а лакомств, каких им довелось отведать за своим столом, и вовсе не счесть. Но стоило путникам оказаться в королевской столице, как в их душах вдруг пробудилось неудержимое желание, – воспользовавшись чудесными дарами колдуньи, вознестись из простолюдин прямо в дворяне.

На свою беду приятели увидели королеву Уракку, чья красота обворожила их, и решили попытать у неё счастья, которое, как им казалось, они заслужили за все испытания в пещере колдуньи. И тогда в оруженосцах проснулась гложущая их сердца ревность, разорвавшая узы былой дружбы, а так как трём счастливцам вообще трудно жить под одной крышей, то однажды распался их единый союз, и, расставаясь, друзья поклялись друг другу только в одном – не выдавать их общую тайну.

Желая опередить соперников, Андиол немедля пустил в ход карманный монетный станок. Закрывшись в уединённой каморке, он без устали переворачивал медный пфенниг. Изготовив достаточный запас золотых монет, Андиол нарядился знатным рыцарем, стал показываться при дворе, определился на службу и скоро неумеренной роскошью и расточительством привлёк внимание всей Асторги.

Любопытные интересовались его происхождением, но он предпочитал об этом помалкивать, предоставляя умникам самим строить всевозможные догадки. Однако не препятствовал слухам, производившим его в незаконнорожденного отпрыска Карла Великого. Сам он появился при дворе под именем Хильдерик, что означает «Сын Любви».

Со свойственной ей проницательностью, королева с удовольствием обнаружила новый спутник, втянутый в орбиту её волшебной красоты, и не упустила случая испытать на нём свою притягательную силу.

Друг Андиол, которому в высших сферах любви всё было ново, плавал в потоках захватившего его эфира, как мыльный пузырь.

Кокетство прекрасной Уракки объяснялось не только её темпераментом или желанием, из гордости, нанизывать сердца влюблённых на нить собственного тщеславия, лишь бы пощеголять этим ослепительным и, может быть, обладающим в глазах дам известными достоинствами гарнитуром. Главную роль в её любовных интригах играло корыстное желание грабить своих паладинов и злобное удовольствие их же потом высмеивать. Она владела троном, но стремилась иметь всё, чему люди придают значение, хотя и не всегда знала, зачем ей это нужно. Уракка награждала благосклонностью только за высшую цену, какую только мог ей предложить обольщённый рыцарь. Но, как только влюблённый безумец оказывался ограбленным, он с презрением получал отставку. Об этих жертвах несчастной любви, которым сладость наслаждения отравляла горечь раскаяния, шла молва по всему королевству Супрарбии и, несмотря на это, не было недостатка в назойливых глупцах, как моль слетающихся к губительному огню, чтобы в его пламени найти свою гибель.

Едва хищная королева почуяла, что Андиол богат как Крез [55], она тут же решила поступить с ним, как с апельсином, который сначала полностью очищают от кожуры, а потом наслаждаются его сладкой сердцевиной.

Легенды о знатном происхождении рыцаря, его безудержное расточительство придавали ему такой вес и авторитет при дворе, что даже самый зоркий глаз не разглядел бы под этим блестящим покровом простого щитоносца. Правда, некоторые его дюжие манеры не раз выдавали в нём прежнего простолюдина, но эти отступления от светского поведения расценивались при дворе как проявление оригинальности и вольнодумства.

Андиолу удалось занять первое место среди фаворитов королевы и, чтобы утвердиться на нём, он не жалел ни труда, ни денег: ежедневно устраивал великолепные праздники, турниры, роскошные пиры. Он ловил рыбку в золотые сети и готов был, как расточитель Гелиогабал [56], катать королеву по озеру с розовой водой и лавандовой эссенцией, если бы только ей, будь она знакома с римской историей, пришла в голову такая остроумная мысль.

Между тем у королевы не было недостатка в подобных идеях. Однажды во время охоты, устроенной новым фаворитом, она выразила желание превратить весь лес в парк с гротами, рыбными прудами, водопадами, фонтанами, облицованными дорогим мрамором купальнями, дворцами и беседками с колоннадами. На следующий день тысячи рук приступили к выполнению грандиозного плана королевы, стараясь, по возможности, превзойти его. Если бы это продолжалось и дальше, то, пожалуй, заново было бы перестроено всё королевство. Где высилась гора, там Уракка хотела видеть равнину, где пахал земледелец, желала удить рыбу, а где плавали гондолы, мечтала кататься на каруселях.

Медный пфенниг так же без устали производил золотые монеты, как изобретательная дама проматывала их. Единственным её устремлением было разорить упорного расточителя и отделаться от него.

В то время как Андиол вёл блестящую жизнь при дворе, ленивый Амарин откармливался дарами салфетки. Но зависть и ревность скоро отбили у него вкус к изысканным блюдам. «Разве не был я таким же оруженосцем рыцаря Роланда, как и Андиол, – этот заносчивый кутила? – думал он про себя. – И разве мать-колдунья не так же согревалась в моих объятиях? Всё же несправедливо распределила она свои дары. Ему всё, мне – ничего. Я терплю нужду в изобилии, у меня нет хорошей рубахи на теле и ни одного геллера в кошельке, а он живёт роскошнее, чем принц, блистает при дворе и пользуется благосклонностью прекрасной Уракки.»

Нехотя, он взял салфетку, сунул её в карман и пошёл прогуляться на рыночную площадь. В это время там как раз публично секли придворного повара короля, который так плохо приготовил обед, что у монарха сильно расстроился желудок. Узнав об этом, Амарин очень удивился. Он подумал про себя, что в стране, где так строго наказывают провинившихся поваров, им, наверное, и платить должны хорошо. Не долго думая, он отправился в дворцовую кухню и, выдав себя за приезжего повара, который ищет работу, взялся через час приготовить пробный обед на любой вкус.

Кухонный департамент при дворе короля Асторги, как ему и положено, считался одним из важнейших. Он более других влиял на благополучие государства, так как хорошее, или дурное настроение правителя и его министров зависит, большей частью, от хорошего, или плохого пищеварения, а оно, в свою очередь, как всем известно, от кулинарных способностей повара. И своим приговором мудрейший из монархов заставил на деле убедиться, что свирепый лев не так страшен, как рассерженный король. Вот почему к выбору придворного повара надо подходить осторожнее, чем к выбору министра.

Амарин, внешность которого не внушала доверия, ибо он выглядел настоящим бродягой, должен был употребить всё своё красноречие, вернее, бахвальство, чтобы его предпочли другим кандидатам на эту должность. Только безудержная самоуверенность и смелость, с какой он говорил о своём искусстве, побудили управителя дать ему приготовить на пробу фаршированного поросёнка – блюдо, которое не всегда удавалось даже самым искусным поварам.

Когда Амарин потребовал необходимые ему продукты, то обнаружил такое невежество, что вся кухонная челядь не могла удержаться от смеха. Но кандидат в повара ничуть не смутился. Он заперся в кухне, разжёг для виду большой огонь в печи, потом тихонько расстелил салфетку и, как обычно, произнёс несколько заветных слов. Тотчас же перед ним появилось вкусное жаркое в красивом старинном блюде из майолики. Амарин аккуратно поставил его на серебряный поднос и передал старшему приёмщику для пробы. Тот с недоверием взял немного на язык, дабы не повредить испорченным блюдом свои нежные вкусовые органы, и, к немалому удивлению присутствующих, нашёл его превосходным и достойным королевского стола.

Король был нездоров и не обнаруживал большого аппетита, но, едва он уловил исходивший из кухни чудесный запах жаркого, как взор его прояснился, морщинки на лбу разгладились и на горизонте снова обозначилась хорошая погода. Монарх пожелал отведать кушанье, опустошил одну тарелку, за ней другую и съел бы, наверное, всего молочного поросёнка, если бы не приступ нежности к супруге, побудивший его послать ей остатки. Благодаря хорошему обеду, настроение короля поднялось, и, выйдя из-за стола, его величество были настолько веселы, что соизволили работать с министрами, и даже сами пожелали приняться за щекотливые дела, отложенные в долгий ящик. Виновник такой счастливой перемены не был забыт. Искусного повара нарядили в роскошное платье и привели к королевскому трону. Отдавая должное таланту Амарина, король назначил его первым придворным поваром и присвоил ему звание капитана.

Очень скоро слава обладателя чудесной салфетки достигла апогея. Любимые блюда римских сарданапалов [57], к которым скупой Цопф и воздержанный Кюрас [58] причисляют древних властителей мира, известных необузданным расточительством и непомерным обжорством, приведшим, по их мнению, к упадку и разорению Римскую Империю, – огромные торты, посыпанные самородными золотыми зёрнами; паштеты из павлиньих глаз, в наши дни не соблазнившие бы и самых тонких гурманов; фрикасе из петушиных гребешков, глаз карпа и рыбьих губ, из-за которого, по старому преданию, одна голландская графиня промотала своё графство, – все они не выдерживали никакого сравнения с диковинными блюдами новоявленного Апиция [59].

В торжественные дни, или когда он находил нужным пощекотать королевское нёбо чем-нибудь изысканным, Амарин подавал вместе самые редкие кушанья всех трёх известных тогда частей света [60]. Благодаря своим заслугам, он быстро продвигался по службе: стал управителем кухни и наконец мажордомом.

Такой блестящий метеор на кухонном горизонте чрезвычайно обеспокоил королеву. До сих пор её влияние на короля было неограниченным, и она помыкала им, как хотела. Теперь же неожиданно появившийся фаворит мог поколебать её позиции.

Вольный образ жизни супруги не был тайной для доброго короля Гарсиа, но он был настолько вял и флегматичен, что предпочитал не замечать её увлечений и не нарушать домашний мир. Если же порой им овладевало дурное настроение, то хитрая Уракка умело пользовалась его слабостью ко всему вкусному. Она была весьма изобретательна и остроумна в приготовлении всевозможных рагу и кашек, так удивительно влиявших на настроение короля, будто их готовили на воде из реки Леты [61]. Но с тех пор, как салфетка Амарина произвела кухонную революцию, её искусство лишилось былой славы. Она пробовала соревноваться с мажордомом, но всякий раз терпела поражение: её блюда оставались нетронутыми и становились добычей слуг и прихлебателей. Изобретательность королевы в приготовлении изысканных блюд истощилась, в то время как мастерство Амарина мог превзойти только он сам. Это печальное обстоятельство привело королеву Уракку к решению завоевать сердце нового фаворита короля и заставить его служить ей. Она пригласила Амарина к себе. В совершенстве владея искусством обольщения, Уракка легко добилась от него всего, что ей было нужно.

На предстоящий день рождения короля Амарин обещал ей приготовить обед, который превзойдёт всё, что когда-либо удовлетворяло человеческому вкусу. Какую награду он себе выторговал за это, легче угадать, чем рассказать. Как бы то ни было, всякий раз, когда королева загребала жар руками мажордома, король и его приближённые присуждали ей победу.

И Андиол, и Амарин играли при дворе короля Асторги видную роль. Как и многие счастливые выскочки, они были преисполнены необузданной гордости и высокомерия. После разлуки судьба опять свела их так близко, что они ели из одной миски, пили из одного кубка, и оба пользовались расположением прекрасной королевы Уракки, но, помня уговор, делали вид, что совсем не знают друг друга и ничем не обнаруживали прежней дружбы. Занятые своими делами, они совсем упустили из виду мудрого Саррона. А тот, благодаря перчаточному пальцу, до сих пор соблюдал строжайшее инкогнито, наслаждаясь преимуществами своего положения, которое, хотя и не бросалось в глаза, но, тем не менее, удовлетворяло все его желания.

Красота Уракки произвела на Саррона такое же впечатление, как и на его товарищей. Желания и помыслы были у него те же, а так как их исполнение не требовало с его стороны никаких усилий, то в любви к королеве он добился большого преимущества перед соперниками, прежде чем они догадались об этом.

С тех пор как оруженосцы простились, незримый Саррон витал вблизи обоих приятелей, не забывая при этом пользоваться благами, которые предоставляли ему стол Амарина и карман Андиола. Он незаметно наполнял желудок остатками стола первого и кошелёк избытком монет второго. Отныне главной его заботой стало, облачившись в романтическое платье, в час любовных свиданий прокрасться в покои прекрасной королевы.

Надев нежно-розовые панталоны и нарядившись в небесно-голубой атлас, Саррон надушился с головы до ног и в образе аркадского пастушка, воспользовавшись своим чудесным даром, в час сиесты [62] прошел незамеченным в спальню Уракки. Вид спящей красавицы в прелестном пеньюаре так воспламенил его, что он не мог удержаться и запечатлел на её пурпуровых губках горячий поцелуй, разбудив его звуком придворную даму, на обязанности которой было обмахивать свою повелительницу опахалом из павлиньих перьев и отпугивать снующих в воздухе насекомых.

Крепкий поцелуй пробудил королеву от сладкого сна. Открыв глаза, она спросила с кокетливым смущением, кто в комнате, и как он смеет целовать её в губы. Придворная дама опять задвигала опахалом, будто и не прекращала этого занятия, и стала уверять, что в комнате никого из посторонних нет, а её величество просто обманывает сладкий сон. Однако королева была уверена в своих ощущениях и велела камеристке расспросить стражу.

Едва та, повинуясь приказу, удалилась, как опахало задвигалось само по себе, овевая королеву прохладой и обдавая запахом амбры и ароматом цветов. Это необычайное явление привело королеву в ужас. Она вскочила со своего ложа и бросилась было бежать, но какая-то невидимая сила удержала её, и чей-то голос прошептал:

– Прекраснейшая смертная, не бойтесь, вы находитесь под покровительством могущественного короля фей Демогоргона. Ваша красота привлекла меня из высших слоёв эфира в гнетущую атмосферу земли. Я спустился сюда, чтобы поклоняться вам.

В это время в комнату вошла придворная дама. Она хотела рассказать, как обстоят дела с поручением королевы, но была тотчас же отослана обратно, ибо её присутствие при такой таинственной аудиенции было излишним.

Прекрасная Уракка, необычайно польщённая неожиданным признанием неземного поклонника, пустила в ход всё своё кокетство, надеясь блеском соблазнительной красоты ослепить властителя фей и одержать важную для себя победу. Она разыгрывала то скромное смущение, то зарождающуюся страсть. Сначала противилась пожатию невидимой руки, потом последовал томный вздох и сдержанный стон; её полная грудь то поднималась, то опускалась, и только очаровательные чёрные глаза оставались безучастными, ибо повелитель фей был невидим. Уракка так искусно играла задуманную роль, что сэру Демогоргону пришлось проявить большое мужество, чтобы с честью выдержать роль эфирного короля. Интимная нежность влюблённой пары росла с каждой минутой. Королева сожалела только, что у её эфирного обожателя нет телесной оболочки, – осязаемому миру она отдавала предпочтение перед духовным.

– Разве вы не признались мне, могущественный повелитель эфира, – сказала она, – что вас пленила телесная красота смертной? Но что должно привязать моё сердце к вам? Любовь без чувственности кажется мне невозможной.

Король фей не знал, что на это ответить. Хотя платоническая любовь и имела распространение в воздушных сферах, и здесь вполне можно было бы сослаться на неё, но ему не были знакомы ни Платон, ни его система. Поэтому он взялся за дело с другого конца.

– Да будет вам известно, прекрасная королева, – сказал он, – что в моей власти принять телесную оболочку и предстать перед вами в человеческом облике, но это унизительно для моего достоинства.

Однако прекрасная Уракка так просила его, что влюблённый король фей не смог устоять и согласился выполнить её желание, правда, кажется, не очень охотно.

Фантазия королевы рисовала ей прекрасный образ. Но какой же контраст оказался между идеалом и оригиналом! Вопреки ожиданиям, она увидела перед собой простую будничную физиономию, не выражающую ни гениальности, ни высокой чувственности. Мнимый король фей в платье аркадского пастушка имел вид настоящего фламандского крестьянина, будто сошедшего с полотна Ван-Дейка.

Королева, как могла, скрыла своё удивление, но про себя подумала, что гордый дух, по-видимому, решил её слегка наказать за назойливое желание увидеть его во плоти, и что в другой раз он, несомненно, явится перед ней в образе Адониса [63].

Итак, первым свиданием оба остались, в общем, довольны. Условились о новых встречах, которыми мудрый Саррон не преминул воспользоваться, и объятия очаровательной красавицы были ему наградой за приключение в пещере колдуньи.

Если бы Саррон не обладал волшебным даром в любую минуту становиться незаметным для чужих глаз, возможно, он был бы более счастлив. Не видимый никем, он следовал за своей дамой словно её тень, и у него не было недостатка в открытиях, которые не доставили бы удовольствия ни одному любовнику. Саррон узнал, что услужливая королева оказывает благосклонность и повару, и камергеру с такой же готовностью, как и ему, королю фей. Он почувствовал в сердце мучительную ревность к своим бывшим боевым товарищам и стал ломать голову над тем, как устранить соперников. Вскоре ему представился случай выместить злобу на глупце Амарине.

На званом обеде, устроенном королевой для своего супруга и всего двора, на стол подали закрытое крышкой блюдо, специально для которого король Гарсиа приберегал аппетит. Хотя оно и было приготовлено волшебной салфеткой, но выдавалось за произведение королевы. Главный повар заверил, что на сей раз поварское искусство её величества настолько затмило его собственное, что он, дабы не рисковать репутацией, оставляет за собой только приготовление обычных блюд. Эти льстивые слова понравились королеве, и она наградила можордома нежным и многозначительным взглядом, который был как острый нож в сердце незримо наблюдавшего за ними Саррона.

– Хорошо же! – недовольно пробормотал он. – Вам ничего не достанется.

Когда кравчий снял крышку, блюдо, к удивлению всех присутствующих, оказалось пустым. Среди слуг послышался приглушённый шёпот. Кравчий от ужаса выронил нож. Придя в себя, он доложил о пропаже главному повару. Главный повар побежал к главному дегустатору и с таинственным видом сообщил ему роковую весть, а тот шёпотом немедленно передал её шефу. Мажордом поднялся со своего места и также шёпотом сообщил печальную новость королеве, которая при этом побледнела и потребовала венгерской воды.

Король между тем нетерпеливо ждал, когда ему принесут так страстно ожидаемое кушанье. Он поглядывал то направо, то налево, высматривая заветное блюдо. Заметив смятение среди слуг и беспорядочную беготню в столовой, он пожелал узнать, что это значит, и королева, держась за сердце, с выражением невыносимой муки на лице рассказала ему о случившемся несчастье. Выслушав это пренеприятное известие, голодный монарх, как легко себе представить, страшно рассердился и, резко отодвинув стул, направился в свои апартаменты. При таком поспешном отступлении никто не хотел попадаться ему на глаза.

Королева тоже ушла из столовой и направилась в свои покои, чтобы там вынести приговор бедному Амарину. Она велела немедленно позвать ещё не пришедшего в себя от потрясения мажордома, и когда тот, покорный и унылый, упал к её ногам, надменно произнесла:

– Неблагодарный предатель! Выходит, для тебя так ничтожно моё расположение, что ты осмелился обратить на меня гнев короля и высмеять меня перед слугами? Или твоё честолюбие так безгранично, что ты позавидовал моей маленькой славе, купленной у тебя за большую цену? А может, ты пожалел, что уступил мне право украшать стол короля лучшими блюдами и спрятал одно из них, когда я собралась уже праздновать успех? Сейчас же открой мне тайну твоего искусства, не то тебя ждёт расплата, – завтра же за колдовство тебя поджарят на костре, на медленном огне!

Услыхав строгий приговор, трусливый простак почувствовал как у него от страха заныло сердце. Он понял, что только чистосердечное признание может избавить его от мести королевы, и тут же дал волю своему языку. Амарин рассказал всё, не умолчав ни о приключении в Пиренеях, ни о подарках матери-колдуньи. Его откровенные признания позволили королеве получить давно желаемые точные сведения сразу о трёх фаворитах, и она решила как можно быстрее овладеть их магическими сокровищами. Едва неразумный болтун закончил свою исповедь и, как ему показалось, оправдался в глазах повелительницы, как на него обрушилась новая порция угроз:

– Ничтожный простак! Ты думаешь жалкой ложью обмануть меня? Покажи мне, что умеет твоя волшебная салфетка, или берегись моей мести!

Амарин, чувствуя что ещё не совсем загладил свою вину, исполнил приказ. Расстелив перед королевой салфетку, он предложил ей заказать блюдо по её вкусу, и та потребовала зрелый мускатный орех в скорлупе. Просьба была передана услужливому духу, и вот уже коленопреклонённый Амарин протягивает изумлённой королеве невесть откуда взявшуюся зелёную ветку со зрелым мускатным орехом в скорлупе. Но вместо того чтобы взять ветку, она схватила магическую салфетку и бросила её в открытый ларь, который тут же заперла на ключ.

Увидев, что он лишился источника своего кратковременного счастья, обманутый мажордом без сил опустился на пол. А хитрая похитительница тем временем подняла крик и, когда сбежались слуги, сказала им:

– Этот человек страдает эпилепсией, позаботьтесь о нём и никогда больше не пускайте его ко мне, чтобы он снова не напугал меня.

Как ни был умён мудрый Саррон, а всё же и он не учёл на сей раз последствий своей коварной шутки. Со злорадством, жадно пожирал он похищенное рагу, забыв золотое правило, которое гласит: «Всякое излишество вредно», и вдруг почувствовал тошноту и тяжесть в желудке. Из опасения оставить в столовой видимые следы своего невидимого присутствия, он вышел на воздух и стал прогуливаться по парку, в надежде, что при движении тяжесть в желудке пройдёт. По этой причине он не смог сопровождать королеву в её покои. Но накануне она пригласила Саррона на вечернее тайное свидание, и в назначенное время он не замедлил явиться. Королева была на этот раз необычайно весела и нежна, как сама Грация, так что приятель Демогоргон пребывал в сладостном упоении. С притворной любезностью Уракка поднесла ему бокал вина, подмешав в него снотворный порошок, от которого он скоро погрузился в сладкую дремоту.

Как только Саррон громко захрапел, коварная похитительница овладела перчаточным пальцем-невидимкой и велела слугам отнести эфирного монарха на окраину города, оставив его лежать на мостовой.

От радости Уракка никак не могла уснуть. Все её помыслы были устремлены на то, как овладеть третьим магическим сокровищем. Едва первый луч солнца позолотил зубцы башен королевского дворца, как неугомонная хозяйка двора вызвала к себе горничную и сказала ей:

– Пошлите известить Хильдерика – «Сына любви», что ему выпала честь сопровождать меня к ранней обедне, и за эту благосклонность пусть он оделит бедных богатой милостыней.

Баловень счастья и прекрасной Уракки ещё нежился в мягкой постели и позёвывал, когда ему передали это почётное приглашение. Полусонный, он тотчас же приказал камердинеру одеть себя и отправился ко двору, где его встретил завистливым взглядом камергер королевы, которого ему предстояло на этот раз заменить.

В благоговейном молчании процессия проследовала в храм, где епископ с каноником служил торжественную литургию. Много народу собралось поглазеть на это необыкновенное шествие. Прекрасная Уракка, а ещё более великолепный шлейф её платья, который несли за ней шесть придворных дам, вызвали всеобщее восхищение. Толпа назойливых нищих, калек на костылях и на деревяшках, слепых и увечных окружила помпезный поезд богомольцев, загораживая дорогу королеве и выпрашивая милостыню. Андиол щедро разбрасывал направо и налево монеты из своего мешка. Один слепой старик особенно выделялся среди себе подобных дерзостью, с какой он протискивался вперёд, ужасным криком требуя подаяния. Старик шёл невдалеке от королевы и то и дело протягивал шляпу, умоляя о милосердии. Андиол время от времени бросал ему золотой, но всякий раз, прежде чем монета попадала в руки слепому, находился проворный сосед, который успевал ловко перехватить её, и тот снова начинал свои причитания.

Королеву, казалось, тронул этот несчастный старик. Она неожиданно вырвала мешок из рук спутника и отдала его слепому.

– Возьми, добрый старик, это благословение от благородного рыцаря, – сказала она, – и молись о его душе.

Андиола до того напугала эта королевская щедрость за его счёт, что он, потеряв самообладание, сделал невольное движение рукой вслед за мешком, отчего свита королевы разразилась громким смехом, и это привело его в ещё большее смущение. Однако, стараясь сохранить собственное достоинство, он взял королеву под руку и повёл в собор, оставив свою печаль до окончания мессы.

После обедни Андиол кинулся искать нищего, обещая хорошую награду за памятную монету, которая, по его словам, была большой редкостью. Но тщетно, – никто не мог сказать, куда девался слепой. Как только мешок оказался у него в руках, он исчез, и никто его больше не видел.

А между тем прозревшего нищего надо было искать в покоях королевы, где он ожидал возвращения повелительницы, ибо то был придворный шут, которого она вырядила слепым нищим, задумав с его помощью овладеть волшебным пфеннигом. К своей великой радости, королева нашла в мешке желанную монету.

Итак, коварная Уракка стала обладательницей всех трёх магических сокровищ оруженосцев, нисколько не заботясь о судьбе несчастных парней. Первым делом королева проверила, будут ли волшебные предметы обладать чудесной силой в руках новой владелицы, но все её сомнения быстро рассеялись: салфетка доставила ей майоликовое блюдо с едой, медный пфенниг отштамповал дукаты, а под покровом перчаточного пальца, она, никем не замеченная, прошла мимо стражи в передней в комнаты своих фрейлин.

С радостно бьющимся сердцем Уракка рисовала заманчивые картины своей будущей блестящей жизни. А пока в её душе затаилось заветное желание стать феей. Ей казалось, что она познала сущность этих загадочных существ, скрытую даже от пытливого ума учёных всего мира.

«Что такое фея? – думала она про себя. – Не более, чем обладательница одной или нескольких тайн, благодаря которым она может совершать чудеса, возносящие её над простыми смертными. Разве я не вправе, овладев скрытой силой, считать себя первой феей?»

Ей оставалось только пожелать колесницу с драконами или упряжку бабочек, ибо свободное передвижение по воздуху было для неё пока недоступно. Однако она льстила себя надеждой, что в дальнейшем овладеет и этим искусством, если только её примут в общество фей. Она полагала, что легко найдёт среди них услужливую сестру, которая согласится уступить ей такой воздушный экипаж за одно из её чудесных сокровищ.

Ночи напролёт прекрасная Уракка развлекала себя приятными мечтами: вот она, незаметно подкравшись к красивому юноше, дразнит его ласками, кружит голову и, одурманив любовным томлением, позволяет схватить вместо нимфы её пустую тень, если только у неё, в зависимости от настроения, не возникнут в этот момент другие желания. Однако, чтобы отважиться на подобное приключение, новоявленной фее недоставало совершенно необходимых для этого предметов туалета.

Ранним утром, сменившим бессонную ночь, в продолжение которой пылкая фантазия нарисовала королеве туалет феи, от крылышек и до каблучков прелестных туфелек, за работу был засажен весь портняжный цех Асторги. Можно было подумать, что идёт подготовка к предстоящему открытию маскарада или выступлению на сцене капризных театральных принцесс. Но прежде чем наряд был готов, случилось нечто, удивившее всё королевство Супрарбию и более всего саму прекрасную Уракку.

Однажды ночью, когда после длительного напряжения душевных сил размечтавшаяся королева погрузилась наконец в дремотный сон, её вдруг разбудил воинственный голос, произнёсший ей на ухо страшные слова: «Именем короля!»

Дежурный офицер предложил ей немедленно следовать за ним. Испуганная дама вернулась с облаков на землю и, не зная, что всё это должно означать, вступила в спор с воином, который, между прочим, если оставить в стороне его неприятную миссию, обладал недурной внешностью, так что мысленно королева предусмотрела и к нему визит в образе феи. После безуспешных переговоров с представителем высшей власти, она поняла, что представляет слабейшую сторону и должна покориться.

– Воля короля для меня закон, я готова следовать за вами.

Сказав это, королева направилась было к своему ларю взять, как она объяснила, дождевой плащ, чтобы укрыться им от холода. На самом же деле она собиралась достать перчаточный палец и внезапно исчезнуть. Но капитан, имея строгий приказ, был так неучтив, что отказал прекрасной пленнице в этом маленьком снисхождении. Ни просьбы, ни слёзы не действовали на этого жестокосердного воина. Он схватил даму своей мускулистой рукой и вытолкнул её из комнаты, которую чиновник тут же запер и опечатал. Внизу, у ворот, стояла пара мулов с носилками, предназначенными для рыдающей королевы.

Наконец, при свете факелов печально и тихо, словно на похоронах, процессия двинулась по безлюдным улицам в отдалённый, в двенадцати милях от города, монастырь, обнесённый высокой каменной стеной. Утопающую в слезах пленницу заключили в ужасную келью на глубине сорока сажен под землёй.

Король Гарсиа с той поры, когда во время неудавшегося праздничного обеда исчезло его любимое блюдо, всё ещё продолжал пребывать в дурном настроении. Никто уже не мог угодить ему. Половина его министров и придворных впала в немилость, другая половина, опасаясь той же участи, билась над тем, как поскорее излечить монарха от хандры. Лейб-медики предлагали рвотное, камердинер – любовницу, архиепископ – покаяние, генерал армии – крестовый поход против сарацин, старший егермейстер – охоту, гофмаршал – паштет из красных куропаток во вкусе мажордома. Последний, правда, потеряв салфетку, исчез так же бесследно, как и его пресловутое блюдо. Из всех предложений предпочтение было отдано охоте, как развлечению, сопряжённому с наименьшими трудностями. Но и она не дала желаемого результата. Король не мог забыть исчезнувшего шедевра поварского искусства и явно давал понять, что дело тут нечисто. В кругу приближённых он даже высказал подозрение, что его супруга колдунья.

Среди придворных было немало сильных противников королевы. Как только они заметили перемену в отношении короля к их повелительнице, дух коварства не упустил случая, чтобы не обратить против неё его волю, и это вполне удалось, тем более, что чудесной салфетки, которая могла принести вкусную искупительную жертву в Асторге, здесь, в охотничьем замке, не было.

После того как Гарсиа обсудил дело со своими приближёнными – скороходами, придворными карликами, шутами, камердинером и врачом, а также со всеми, кто был его ушами, – участь гордой Уракки была решена. Король созвал Тайный Государственный Совет и приказал ему утвердить приговор узкого круга советников, после чего тот и был приведён в исполнение.

Придворная комиссия занялась перетряхиванием наследства несчастной королевы, отыскивая доказательства её колдовства – какой-нибудь талисман, магические письма, а, может даже, контракт, заключённый со злым духом, либо копию с него. Все ожерелья и другие драгоценности, а равно и одеяние феи были добросовестно занесены в опись.

Однако, несмотря на все усилия, близорукие чиновники не могли найти ничего, что указывало бы на колдовство. И не мудрено. Ибо вещественные доказательства ограбления оруженосцев Роланда выглядели такими невзрачными, что даже не удостоились чести попасть в опись. Драгоценная салфетка из-за частого употребления прежним владельцем совсем потеряла свой вид и служила невежественному писарю тряпкой, которой он вытирал чернила, разлившиеся по столу из опрокинутой чернильницы. Чудесный перчаточный палец-невидимка и плодовитый пфенниг были выброшены как бесполезный хлам в мусорную кучу.

Что стало с королевой Ураккой, заточённой в мрачное монастырское подземелье на глубине сорока сажен, – была ли она осуждена на пожизненное заточение, или со временем вновь увидела дневной свет, – а равно с тремя магическими сокровищами, – пропали они безвозвратно, или чья-нибудь счастливая рука вырвала их из щебня и мусора, куда рано или поздно попадают все сокровища земли, чтобы быть преданными забвению, – об этом старинная легенда хранит глубокое молчание.

Было бы, конечно, справедливо, если бы хлебосольная салфетка или плодовитый пфенниг попали в руки бедного человека, изнывающего от тяжёлой работы, которая не приносит ему ничего, кроме постоянной заботы о том, как накормить своих маленьких птенцов, когда они плачут и просят хлеба. Или, если бы чахнущий влюблённый, чью любимую тиран-отец и деспотичная мать отняли у него и заточили в монастырь, добыл перчаточный палец-невидимку, с его помощью освободил из монастыря возлюбленную и соединился с ней навеки. Однако в нашем мире это вряд ли могло произойти на самом деле. С давних пор самые желанные сокровища земли находятся в неправедных руках, и своенравное счастье отказывает в них тем, кто мог бы их скромно и разумно употребить.

После того как ограбленные оруженосцы лишились всех подарков матери-колдуньи, они потихоньку убрались из Асторги.

Амарин, который без волшебной салфетки не мог уже выполнять обязанности главного повара, ушёл первым.

Андиол – «Сын любви»– последовал за ним. Лёгкость заработка привила ему отвращение к работе, обычное у богатых кутил. Он ленился даже переворачивать пфенниг, чтобы оплачивать расходы, и жил большей частью в долг, а кассу пополнял только в случае плохой погоды или когда не предвиделось никаких развлечений. Оставшись без медного пфеннига, он уже не мог рассчитаться со всеми кредиторами. Не теряя времени, Андиол сменил одежду и незаметно скрылся из города.

Саррон, как только пробудился от наркотического сна, сразу понял, что его роль короля фей окончена. Угрюмый, вернулся он домой, оделся во всё старое и, выйдя за ворота, ушёл из города куда глаза глядят.

Случаю было угодно, чтобы оруженосцы Роланда вновь встретились на военной дороге, ведущей в Кастилию. Отбросив прочь бесполезные упрёки, от которых им все равно не стало бы легче, они с философским спокойствием примирились с судьбой. Схожесть их приключений и неожиданность встречи обновили их дружбу. А мудрый Саррон заметил, что жребий настоящей дружбы достаётся золотой середине и редко мирится с успехом и удачей.

Приятели единодушно решили продолжать путь вместе и, следуя своему прежнему призванию, сражаться под кастильским знаменем, чтобы отомстить за смерть Роланда. Оруженосцы выполнили клятву и на поле битвы напоили мечи кровью врагов. Овеянные лаврами побед, все они пали смертью героев.

ЛЕГЕНДЫ О РЮБЕЦАЛЕ

Легенда первая

В Судетах, – этом Парнасе [64] Силезии, которому поэты не раз посвящали свои томные стихи, – в мирном согласии с Аполлоном и девятью его музами обитает знаменитый горный дух, по имени Рюбецаль, прославивший Исполиновы горы едва ли не больше, чем все силезские стихотворцы вместе взятые. Правда, ему принадлежит здесь лишь небольшая, окаймлённая цепью гор область, да к тому же делит он её ещё с двумя могущественными монархами, не желающими, впрочем, признавать в нём совладельца. Зато в нескольких лахтерах [65] под поверхностью древней земной коры начинаются его необозримые владения, уходящие на восемьсот шестьдесят миль в глубь, к самому центру земли. Там власть этого князя гномов безраздельна и не ограничена никакими договорами.

Рюбецалю нравится бродить по своим широко раскинувшимся в бездне владениям, осматривать неистощимые богатства подземных кладовых, поглядывать за гномами-рудокопами и расставлять их по рабочим местам: кого строить прочную дамбу, чтобы сдержать огненную стихию и не дать ей вырваться из недр земли, а кого – улавливать минеральные пары, дабы насытить ими пустую породу и превратить её в благородную руду.

Иногда, устав от забот, он поднимается отдохнуть на поверхность земли и там, в своём маленьком владении среди Исполиновых гор, словно беспутный проказник, забавы ради готовый до смерти защекотать соседа, всячески издевается над детьми рода человеческого. Ибо приятель Рюбецаль, да будет вам известно, подобен многим великим гениям: такой же капризный, порывистый и взбалмошный, озорной, грубый и необузданный, гордый, тщеславный и непостоянный, временами благородный, чувствительный, но всегда в постоянном противоречии с самим собой. Он умный и в то же время глупый, подчас мягкий, а через мгновение крутой, как брошенное в кипяток яйцо; сегодня добродушный и ласковый, завтра – холодный и чужой; может быть плутоватым и честным, упрямым и уступчивым, в зависимости от первого порыва и сиюминутного настроения.

Во времена седой древности, задолго до того как потомки Иафета [66] проникли далеко на север и населили эту страну, Рюбецаль уже бушевал в диких горах: натравливал друг на друга медведей и туров или ужасающим гулом наводил страх на робкую дичь, в испуге бросавшуюся с отвесных скал в глубокие пропасти. Натешившись вдоволь, он опять опускался в подземное царство и пребывал там столетиями, пока им вновь не овладевало желание полежать на солнышке и полюбоваться земными созданиями.

Как удивился он однажды, когда, вернувшись в надземный мир и оглядев его с заснеженной вершины Исполиновых гор, увидел, что всё вокруг совершенно изменилось: дремучие непроходимые леса вырублены и превращены в плодородные поля, где зрел богатый урожай; среди цветущих садов выглядывали соломенные крыши деревенских изб, и из их труб вился мирный дымок; кое-где на склонах гор одиноко стояли сторожевые башни для охраны и защиты страны; на усеянных цветами лугах паслись овцы и рогатый скот, а из зелёной рощицы доносились мелодичные звуки пастушьей свирели.

Новизна и привлекательность открывшейся перед ним картины доставила наслаждение удивлённому владельцу этих мест. Он нисколько не разгневался на своевольных поселенцев, хозяйничавших здесь без его ведома, и не стал им мешать, позволив пользоваться присвоенными землями, подобно тому как добродушный хозяин дома даёт под своей кровлей приют хлопотливым ласточкам или неугомонным воробьям. Ему даже пришло в голову завести знакомство с людьми, – этой удивительной породой животных, наделённых душой, – изучить их характер и нравы и подружиться с ними.

Однажды, приняв облик дюжего крестьянского парня, гном нанялся в батраки к одному из самых зажиточных хозяев. За что бы он ни брался, всё удавалось ему. Вскоре батрак Рипс прослыл в деревне лучшим работником. Но хозяин был мот и кутила и просаживал всё, что приносил ему своим трудом и старанием верный батрак, не удостаивая его даже благодарности. Поэтому Рипс ушёл от него и нанялся к его соседу пасти овец.

Он добросовестно присматривал за стадом и поднимался с ним высоко в горы к богатым сочной травой диким пастбищам. Благодаря его заботам стадо росло и умножалось; ни одна овца не сорвалась со скалы, и ни одну из них не растерзал волк. Однако новый хозяин оказался скрягой. Чтобы поменьше заплатить за работу, он выкрал из собственного стада лучшего барана и высчитал за него из заработка пастуха. Тогда Рипс ушёл и от этого хозяина и поступил на службу к судье. Здесь он стал грозой воров и строгим ревнителем закона. Но судья сам не отличался справедливостью, – судил по настроению и насмехался над законом. Рипс не захотел быть орудием произвола и отказался служить у судьи, за что его бросили в тюрьму, откуда он легко выбрался обычным для духов путём – через замочную скважину.

Эта первая попытка познать человека не пробудила у него любви к людям. Раздосадованный, он вернулся на вершину скалы и, обозревая оттуда весёлые нивы, возделанные человеческими руками, удивлялся, как может мать-природа оделять дарами такое подлое отродье.

И всё же гном решил ещё раз прогуляться в деревню и понаблюдать за людьми. Незаметно прокравшись в долину, он стал подсматривать и подслушивать из-за кустов и изгородей и вдруг увидел очаровательную девушку. Она была прекрасна, как Венера, и так же как и та, совершенно нагая, ибо как раз собиралась войти в воду. Вокруг неё у водопада, низвергающего серебряные струи в естественный бассейн, расположились её подруги. Полные невинного веселья, они беспечно резвились и превозносили свою повелительницу.

Это соблазнительное зрелище так чудесно подействовало на гнома, что он совсем забыл о своей бесплотной природе. Завидуя смертным, он смотрел на девушек с таким же вожделением, с каким некогда боги взирали на первых дочерей рода человеческого. Но чувства духов очень тонки, и ощущения, которые они воспринимают, непрочны и непродолжительны. Гном решил, что ему недостаёт телесной оболочки, чтобы получше разглядеть купающихся красавиц и запечатлеть их в своей памяти. Он превратился в чёрного ворона и, взлетев, сел на высокий ясень, отбрасывающий тень на место купания, откуда открывалась полная очарования картина. Но это превращение оказалось неудачным. Горный дух смотрел на всё глазами ворона и воспринимал внешний мир, как ворон, ибо любые проявления души всегда сообразуются с окружающим её телом. Гнездо лесной мыши было для него привлекательнее, чем купающиеся нимфы.

Как только дух пришёл к этому психологическому заключению, так тотчас же исправил ошибку. Ворон полетел в кусты и преобразился в цветущего юношу. То был верный путь, открывавший возможность постигнуть идеальную красоту девушки. Мысли гнома приобрели совсем иное направление. В его груди пробудилось чувство, какого он ещё никогда не испытывал. Он ощутил неведомое беспокойство. В нём бушевали и рвались наружу смутные, необъяснимые желания. Страстный порыв с неудержимой силой влёк его к водопаду, но в то же время какая-то непонятная робость не позволяла приблизиться к купающейся Венере или показаться из-за кустов, хотя и не мешала подглядывать оттуда.

Прекрасная нимфа была дочерью силезского короля, в чьи владения входила в те времена и часть территории Исполиновых гор. Часто, в сопровождении девушек, она гуляла в рощах и среди кустарников на горных склонах, собирала цветы и душистые травы, или набирала отцу корзиночку лесных ягод, а если день был жаркий, располагалась у низвергающегося со скалы водопада и освежалась купанием.

Испокон веков такие источники, говорят, были местом любовных приключений. Этой славой они пользуются и поныне. Во всяком случае один из них, в Исполиновых горах, дал повод для необычной любовной истории, приключившейся с гномом и смертной девушкой.

Итак, сладостная любовь охватила горного духа и приковала к этому месту, которое он больше не покидал, каждый день с нетерпением ожидая возвращения прелестных купальщиц. Нимфа долго не появлялась. Но в один из знойных, летних дней, в полуденный час, она вместе с подругами опять пришла отдохнуть в прохладной тени водопада.

Каково же было её удивление, когда она нашла это место совершенно изменившимся. Дикие скалы были выложены мрамором и алебастром; вода не срывалась бурлящим потоком с крутого утёса, как прежде, а с нежным журчанием тихо струилась по многочисленным ступеням в широкий мраморный бассейн, из середины которого бил высокий фонтан. Тёплый ветерок шевелил струю, отклоняя её то в одну, то в другую сторону, и она мириадами брызг низвергалась обратно в водоём. По краям бассейна цвели маргаритки, бессмертники и нежно-голубые незабудки. Живая изгородь из роз, перемежающихся с диким жасмином и лунником, образовала поодаль прелестнейший уголок. Справа и слева от каскада открывались два хода в великолепный грот, стены и своды которого сверкали пёстрой мозаикой из разноцветных кусков руды, горного хрусталя и слюды. Всё вокруг искрилось и сияло, ослепляя взор. В причудливых нишах привлекали внимание изысканные фрукты и прохладительные напитки, вид которых вызывал неудержимое желание насладиться ими.

Долго в безмолвном удивлении стояла принцесса, не веря своим глазам и не зная, войти в этот зачарованный зал или бежать прочь. Но она, как и её прародительница Ева, была любопытна и не могла противиться страстному влечению. Ей захотелось всё осмотреть и отведать великолепных фруктов, расставленных будто специально для неё.

Достаточно позабавившись в этом маленьком храме и всё прилежно осмотрев, принцесса пожелала искупаться в бассейне и приказала девушкам внимательно посматривать по сторонам, чтобы дерзкий глаз какого-нибудь притаившегося в кустах бездельника не оскорбил её девичьей стыдливости.

Едва грациозная нимфа скользнула с гладкого края мраморного бассейна в воду, как тотчас же погрузилась в бездонную глубину, хотя обманчиво сверкавший на дне серебристый гравий не вселял купальщицам никаких опасений. Прожорливая бездна поглотила принцессу прежде, чем поспешившие на помощь девушки успели схватить её за золотистые волосы. Едва только она скрылась под водой, всё окрест огласилось душераздирающими воплями и жалобами испуганных служанок.

Напрасно умоляли они наяд о милосердии, простирая белоснежные руки и в смятении толпясь у края бассейна, фонтан которого, как нарочно, обрушился вдруг на них проливным дождём. Ни одна из девушек не отважилась прыгнуть вслед за своей повелительницей, и только Брингильда, её любимая подруга, не колеблясь, бросилась в бездонную пучину, чтобы разделить участь дорогой госпожи. Но как она ни старалась, так и не смогла погрузиться вглубь и, словно лёгкая пробка, всплыла на поверхность.

Девушкам ничего не оставалось, как сообщить отцу о печальном происшествии с его дочерью. Громкими стенаниями встретили они короля, когда направляясь на охоту, он в окружении егерей выехал на опушку близлежащего леса.

Узнав о несчастии, охваченный горем, он стал рвать на себе одежду, сбросил золотую корону и, прикрыв лицо пурпурной мантией, зарыдал, оплакивая потерю любимой Эммы. Отдав слезами первую дань отцовской любви, король собрал всё своё мужество и отправился сам осмотреть место происшествия у водопада. Но обманчивое видение исчезло. Грубая природа вновь предстала перед ним во всей своей первозданной дикости: не было ни грота, ни мраморного бассейна, ни ограды из роз, ни жасминной беседки.

К счастью, ничто не давало доброму отцу повода думать, будто его дочь похищена каким-нибудь странствующим рыцарем, да к тому же похищение девушек не было тогда в обычае этой страны. Поэтому ни угрозами, ни пытками он не стал добиваться от девушек другого объяснения случившемуся. Напротив, поверил их рассказу, а про себя подумал: «Не иначе, как Тор [67] или Водан [68], или ещё кто-нибудь из богов настоящие виновники чудесного превращения и внезапного исчезновения принцессы». Скоро он перестал сокрушаться о своей утрате и снова отправился на охоту, ибо, если уж говорить начистоту, никакая потеря не огорчает земных королей больше, чем потеря собственной короны.

Между тем прелестной Эмме было не так уж плохо у влюблённого гнома. Горный дух разыграл весь этот спектакль с погружением на дно лишь для того, чтобы отвести глаза подругам принцессы. Подземным ходом он отнёс пленницу в великолепный дворец, с которым не шёл ни в какое сравнение скромный замок её отца. Очнувшись, Эмма увидела, что лежит на уютной софе, одетая в розовое сатиновое платье с небесно-голубым шёлковым поясом, будто специально приготовленное для самой богини любви. Красивый юноша лежал у её ног и с жаром говорил ей слова любви, которые она принимала со стыдливой краской смущения. Восхищённый гном рассказал девушке о себе и о своём подземном царстве, потом провёл её по комнатам и залам дворца и показал всё его великолепие и богатство.

Прекрасный парк, окружавший с трёх сторон замок, казалось, особенно понравился Эмме своими зелёными лужайками и клумбами, укрывшимися в прохладной тени. На фруктовых деревьях зрели пурпурно-красные яблоки, каких не мог бы вырастить, несмотря на всё своё искусство, ни сам Гиршфельд [69], ни какой-либо иной гениальный садовод наших дней; в кустах певчие птицы на сотни голосов выводили замысловатые мелодии. Нежная пара прогуливалась по укромным тенистым аллеям, останавливаясь время от времени, чтобы полюбоваться луной. Взгляд гнома был прикован к губам возлюбленной, а уши жадно внимали нежным звукам её мелодичного голоса. Сладким мёдом для него было каждое слово девушки. Никогда ещё за всё своё долгое бесплотное существование не испытывал он блаженства, подобного тому, какое дарила ему первая любовь.

Но совсем иные чувства таились в груди прелестной Эммы. Печальная тень легла на её лицо. Кроткая грусть и нежное томление, придающее столько очарования женскому облику, вне всякого сомнения, отражали тайные желания, глубоко спрятанные в сердце девушки и не вполне отвечающие желаниям её спутника.

Гном очень скоро заметил это. Тысячью мелких услуг и знаков внимания он старался рассеять набежавшие облачка и развеселить красавицу. Но напрасно. «Человек, – думал он про себя, – такое же общительное существо, как и пчела или муравей. Прекрасной смертной не с кем перемолвиться словом. С мужчиной женщина не может говорить обо всём. С кем ей поделиться мыслями, обсудить наряды, посоветоваться, и что будет питать её тщеславие? Ведь не смогла же первая женщина в садах Эдема вынести общество наскучившего ей соседа, иначе она не доверилась бы змею». Гном поспешил в поле, выдернул из грядки дюжину реп, положил их в изящно сплетённую корзину с крышкой и принёс прекрасной Эмме. Глубоко опечаленная, она сидела в беседке и обрывала лепестки розы.

– Прекраснейшая дочь земли, – обратился к ней гном, – изгони из души тоску и открой своё сердце для радости и веселья в кругу друзей. Тебе больше не придётся томиться здесь в грустном одиночестве. В этой корзине есть всё, чтобы сделать твоё пребывание в моём доме приятным. Вот тебе маленькая волшебная палочка, прикоснись ею к этим плодам, и они примут образы, какие ты только пожелаешь.

Он покинул девушку, а та, не теряя ни минуты, открыла корзинку и, воспользовавшись полученным наставлением, прикоснулась волшебной палочкой к одной из реп.

– Брингильда, – позвала она, – дорогая Брингильда, явись передо мной!

И вот Брингильда уже лежит у ног повелительницы, обнимает её колени и, орошая их слезами радости, ласкается к ней, совсем как прежде. Превращение было настолько совершенным, что Эмма оказалась в затруднении, – действительно ли перед ней её Брингильда, или вызванный волшебной силой обманчивый мираж. Преисполненная чувством радости, оттого что рядом любимая подруга, Эмма повела её в сад. Прогуливаясь рука об руку, они любовались великолепным его убранством, с удовольствием вдыхали аромат цветов и срывали с деревьев золотистые яблоки. Потом прошли по всем покоям дворца до гардеробной, где взору модниц предстало столько дорогих нарядов и украшений, что они остались там до захода солнца. Все покрывала, пояса, серьги были осмотрены и примерены, и мнимая Брингильда, которая совсем недавно была всего лишь репой, вела себя при этом с таким тактом и обнаружила столько вкуса в подборе украшений, что непосвящённые в её тайну не могли бы не признать эту девушку совершенным творением природы.

Незаметно подглядывавший за ними гном был в восторге от собственной проницательности. Он радовался своим успехам в познании человеческой души и был уверен, – отныне дорога к женскому сердцу для него открыта. Прекрасная дочь земли казалась ему теперь красивее, приветливее и веселее, чем прежде.

Принцесса не преминула оживить волшебной палочкой весь запас реп, придав им образы девушек, обычно прислуживавших ей в замке отца, и так как у неё оставалось ещё две репы, то одну из них она превратила в кипрскую кошку, такую же красивую и озорную, как у фрейлейн Розауры, а другую – в прелестную резвую собачку Бени.

Эмма снова привела в порядок свой придворный штат и разделила обязанности между девушками. Пожалуй, никогда ещё ни у одной госпожи не было более исполнительной прислуги. Служанки предупреждали каждое её желание, ловили каждый жест и с готовностью выполняли любое приказание.

Несколько недель Эмма безмятежно развлекалась в обществе девушек. С утра до вечера во дворце не стихали танцы, сменявшиеся пением или игрой на арфе. Но вот она стала замечать как блекнет яркий румянец на щеках её подруг. Зеркало в мраморном зале первое открыло ей, что она одна оставалась свежа, словно только что распустившаяся роза, тогда как её любимая Брингильда и остальные девушки напоминали увядшие цветы. Однако все они уверяли, что здоровы и, благодаря щедрости гнома, ни в чём не испытывают нужды. И всё-таки, несомненно, они чахли. Их жизнь и энергия таяли на глазах, и день ото дня угасал огонь их молодости.

Однажды, ясным утром, бодрая после крепкого сна Эмма весело вбежала в зал и в ужасе отшатнулась, увидев ковылявшую ей навстречу толпу сморщенных старух. Они опирались на палки и клюки, не в силах держаться прямо, и тряслись от кашля и одышки. Резвая собачка Бени лежала, беспомощно вытянув все четыре лапы, а ласковая кипрская кошка едва передвигалась, шатаясь от слабости. Охваченная ужасом принцесса стремглав выскочила из комнаты.

Выбежав на балкон, она стала громко звать гнома, который тотчас же пришёл и склонился перед ней в униженной позе.

– Злой дух! – обратилась она к нему со словами, полными гнева. – Зачем позавидовал ты единственной в моей безотрадной жизни утехе и отнял у меня тени моих подруг? Или тебе мало этой пустыни, чтобы мучить меня, так ты хочешь превратить её ещё и в богадельню для престарелых? Сейчас же верни моим девушкам молодость и красоту, нето я отплачу тебе ненавистью и презрением!

– Прекраснейшая дочь земли, – взмолился гном, – я сделаю для тебя всё, что в моей власти, но не требуй от меня невозможного. Силы природы покорны мне, но я не могу изменить её непреложные законы. Пока в репах оставались растительные соки, волшебная палочка могла по твоему желанию превращать их в живые существа. Теперь же, когда соки иссякли, сердцевина плодов стала разрушаться, ибо жизнь покинула их. Но не огорчайся, любимая! Эта беда поправима. Я вновь наполню корзину свежими репами, и с помощью волшебной палочки ты опять придашь им образы, какие только пожелаешь. Возврати же матери-природе её дары, доставившие тебе столько приятных развлечений. На большой лужайке в саду ты найдёшь себе новых подруг.

С этими словами гном удалился, а принцесса взяла волшебную палочку и коснулась ею сморщенных женщин. Когда же те превратились в высохшие репы, она поступила с ними так же, как поступают дети с надоевшими игрушками или князья с наскучившими фаворитками, – выбросила весь этот ненужный хлам и никогда больше не вспоминала о нём.

Эмма беззаботно выбежала на зелёную лужайку, поискала глазами корзину с репами и не нашла её. Она исходила вдоль и поперёк весь парк, – корзины нигде не было. У виноградной беседки ей повстречался гном. Ещё издали Эмма заметила, что он чем-то очень смущён.

– Ты обманул меня! – воскликнула принцесса. – Где же твоя корзина? Вот уже целый час я напрасно ищу её!

– Прелестная владычица моего сердца, – отвечал гном, – простишь ли ты моё легкомыслие? Я обещал тебе больше, чем могу дать. На грядках не осталось ни одной репы. Все они давно убраны и вянут в душных погребах. Поля опустели, и вид их печален. Внизу, в долине, уже зима. Только твоё присутствие задержало весну здесь у этих скал; только под твоими ногами ещё распускаются цветы. Подожди немного. Не успеет луна трижды обернуться вокруг земли, как ты снова сможешь играть со своими куклами сколько захочешь.

Прежде чем красноречивый гном закрыл рот, красавица негодующе повернулась к нему спиной и направилась в свои покои, даже не удостоив его ответом.

Приняв вид зажиточного крестьянина, горный дух отправился в ближайший городок, купил там на рынке осла и нагрузил его тяжёлыми мешками с семенами репы. Всё утро он засевал поле, а когда закончил работу, приставил к нему одного из гномов, приказав ему раздувать подземный огонь так, чтобы с его теплом репы росли и зрели, словно ананасы в теплице. Семена дали дружные всходы, обещая в скором времени богатый урожай. Эмма каждый день бегала на своё поле, любоваться которым ей было приятнее, чем садом Гесперид [70] с его золотыми яблоками. И всё же тоска и уныние туманили её васильковые глаза. Она предпочитала проводить время в мрачном еловом лесу у источника, с шумом несущего прозрачные, серебристые воды в долину, и бросать в него цветы, наблюдая как они медленно опускаются на дно.

А каждый, кто хоть сколько-нибудь разбирается в тонкостях любви, знает, что такое времяпрепровождение означает тайную любовную грусть.

Как ни старался гном завоевать место в сердце прекрасной Эммы, оно оставалось для него недоступным. С неистощимым терпением, изо дня в день он продолжал угадывать любое желание девушки, надеясь со временем преодолеть её упрямство. Неискушённый в любовных делах горный дух полагал, что препятствия на пути исполнения желаний неизбежны в земной любви, и в этом ему даже виделась особая прелесть, ибо, как он очень тонко и верно подметил, чем дольше ожидание, тем сладостнее победа. Новичок в изучении человеческой души, гном не имел ни малейшего представления о настоящей причине упорства принцессы. Он был непоколебимо уверен, что её сердце так же свободно и открыто, как и его собственное, и это нетронутое владение по праву принадлежит ему одному как первому завоевателю. Однако он глубоко заблуждался.

Молодой князь Ратибор, владения которого граничили с владениями отца Эммы на берегу Одера, уже воспламенил сердце милой девушки, заронив в него искру первой любви, которая, как утверждают, так же незыблема, как четыре стихии природы [71]. Оставалось совсем немного до того дня, когда должен был совершиться обряд бракосочетания счастливой пары, как вдруг невеста исчезла. Это горестное событие превратило любящего Ратибора в неистового Роланда [72]. Он покинул столицу и вдали от людей одиноко бродил по лесу, жалуясь скалам на свою несчастную судьбу и безумствуя, как современный герой романа, которому строит каверзы злой Амур.

А в это время томимая тайной печалью верная Эмма по-прежнему пребывала в чудесной тюрьме, тщательно скрывая от зорко наблюдавшего за ней хозяина гор свои чувства и мысли. И чем дольше тянулось время, тем сильнее становилось её желание выскользнуть из ненавистного плена. После нескольких бессонных ночей она наконец придумала как ей перехитрить влюблённого гнома.

Как только весна вернулась в долины, горный дух велел прекратить подогрев почвы в теплице, так как репы, росту которых не помешала зима, уже созрели.

Хитрая Эмма каждый день вытаскивала их по несколько штук и проводила над ними опыты, придавая им различные образы, будто бы ради забавы, на самом же деле с тайной целью. Однажды она превратила маленькую репку в пчелу.

– Лети, милая пчёлка, на восток, – сказала она, – к князю Ратибору и нежно прожужжи ему на ухо, что его Эмма ещё жива и по-прежнему верна ему, но она теперь рабыня князя гномов, обитающего в Исполиновых горах. Не потеряй ни одного слова из того, что я тебе сказала, и принеси мне от моего любимого весточку.

Получив приказ, пчела тотчас же слетела с пальца повелительницы и устремилась в путь. Но едва она взвилась в воздух, как откуда ни возьмись, появилась прожорливая ласточка и, к великому сожалению, проглотила вестницу любви. Тогда с помощью волшебной палочки Эмма превратила ещё одну репу в кузнечика и так напутствовала его:

– Скачи маленький кузнечик через долины и горы к князю Ратибору и прострекочи ему на ухо, что верная Эмма ждёт, когда его сильные руки вырвут её из плена.

Кузнечик, что было сил, поскакал выполнять приказ, но долговязый аист, повстречавшийся ему на пути, схватил его длинным клювом и похоронил в своём необъятном зобу. И эта неудача не остановила Эмму. Она придала третьей репе образ сороки.

– Лети от одного дерева к другому, – наставляла она её, – пока не увидишь моего нареченного – князя Ратибора. Расскажи ему о моих злоключениях и передай, чтобы через три дня он с лошадьми и слугами ждал в Майской долине у подножия Исполиновых гор свою беглянку, которая осмелилась порвать рабские цепи и надеется на его помощь и защиту.

Чёрно-белая посланница, перепархивая с ветки на ветку, отправилась выполнять наказ, и Эмма долго провожала её озабоченным взглядом, пока та не скрылась из виду.

Тем временем, исполненный скорби, печальный Ратибор бродил по лесу. Возвращение весны и пробуждение природы лишь усиливали его тоску. Устав от долгой ходьбы, он остановился отдохнуть под тенистым дубом. Мысли о невесте не покидали его. «Эмма!» – время от времени вырывался из его груди громкий вздох, и тотчас же многоголосое эхо угодливо возвращало ему дорогое имя. Неожиданно кто-то окликнул его. Он оглянулся, но никого не обнаружил. Князь подумал было что ошибся, как вдруг снова услыхал тот же голос. Вслед за тем Ратибор увидел порхавшую с ветки на ветку сороку и догадался, что это она, учёная птица, выкрикивает его имя.

– Жалкая болтушка, – воскликнул он, – кто научил тебя произносить имя несчастного, единственное желание которого – умереть и быть погребенным вместе с памятью о нём?

Схватив камень, рассерженный князь замахнулся, собираясь швырнуть его в птицу, но тут до него донеслось: «Эмма!» Рука невольно опустилась. Счастливый восторг охватил Ратибора, и в его душе с тихим трепетом отозвалось: «Эмма!»

С присущей сорокам болтливостью, сидевшая на дереве говорунья быстро протараторила всё, чему её научили. Радостное известие наполнило светом душу князя Ратибора; нервы его успокоились, а дурманившая мозг смертельная тоска исчезла без следа. Он вновь обрёл себя и с удвоенной энергией принялся выпытывать у вестницы счастья о судьбе милой Эммы. Но болтливая сорока ничего больше не могла сказать, – она только беспрестанно повторяла механически заученный урок и наконец упорхнула.

Как быстроногий олень, помчался оживший лесной отшельник в столицу. Спешно вооружив отряд всадников, он вскочил на коня и в радостном ожидании, готовый преодолеть любые преграды на своём пути, выступил в горы.

Решившись на побег, хитрая Эмма стала готовиться к осуществлению задуманного плана. Она перестала мучить терпеливого гнома убийственной холодностью, стала уступчивее; её глаза, казалось, подогревали его надежды.

Одержимый платонической любовью гном, благодаря свойственной духам тонкости восприятия, скоро заметил эту счастливую для него перемену. Многозначительный взгляд, дружелюбное выражение лица, очаровательная улыбка прелестной упрямицы воспламеняли его. Он стал смелее, возобновил свои ухаживания, которые совсем было оставил, попросил выслушать его и не встретил отказа. Предварительные переговоры прошли успешно. Эмма, сославшись на существующий обычай, потребовала только ещё один день на размышление, и опьянённый блаженством гном охотно уступил ей.

На следующее утро, вскоре после восхода солнца, Эмма вышла из своих покоев, одетая как невеста и блистающая всеми драгоценностями, какие только нашлись у неё в шкатулке. Её белокурые волосы были подобраны в узел и украшены миртовым венком, а опушка платья сверкала драгоценными камнями. Когда гном, ожидавший принцессу в большой беседке парка, вышел ей навстречу, она стыдливо прикрыла краем покрывала смущённое лицо.

– Небесная девушка, – запинаясь, вымолвил гном, – дай мне испить блаженство любви из твоих глаз, не прячь их от меня, подтверди взглядом, что я счастливейшее существо из всех, кого касались когда-либо лучи утренней зари.

Он хотел откинуть покрывало, чтобы во взоре любимой прочесть о своём счастье, ибо не осмеливался требовать у неё устного признания, но девушка ещё плотнее окутала лицо тканью и скромно возразила:

– Может ли смертная устоять перед тобой, повелитель моего сердца? Твоя настойчивость победила. Прими это признание из моих уст, но разреши мне скрыть под этим покрывалом моё смущение и слёзы.

– Почему слёзы, любимая? – спросил обеспокоенный дух. – Каждая твоя слеза, как капля горящей смолы на моё сердце. Я прошу любви за любовь и не хочу от тебя никакой жертвы.

– Ах, – воскликнула Эмма, – зачем ты так дурно подумал обо мне? Моё сердце отвечает на твою любовь, но робкое предчувствие разрывает душу. Супруга не может навсегда сохранить прелести возлюбленной. Ты никогда не состаришься, но земная красота – это цветок, который быстро увядает. Можешь ли ты обещать, что всегда будешь оставаться таким же нежным, любящим, терпеливым и услужливым супругом?

– Требуй от меня любых доказательств верности и покорности, испытай моё терпение и тогда суди о силе моей неизменной любви, – отвечал дух.

– Пусть будет по-твоему, – согласилась коварная Эмма. – Я хочу только, чтобы ты доказал свою услужливость. День свадьбы не должен быть без гостей. Иди и сосчитай все репы в поле. Я превращу их в девушек, которые будут прислуживать мне во время свадебного обряда. Но не вздумай меня обмануть или обсчитаться хотя бы на одну репу, ибо это – испытание и твоей верности.

Как ни неприятно было жениху покидать невесту в такую минуту, гном всё же беспрекословно повиновался и, не теряя времени, принялся за работу. Он проворно сновал между репами, как врач французского лазарета среди больных, которых он собирается отправить на тот свет. Благодаря такому усердию, ему удалось быстро справиться с этой задачей на сложение, однако, желая проверить себя, он пробежал по грядкам ещё раз и, к великой досаде, получил другое число. Пришлось пересчитать репы в третий раз, – и вновь неудача. И неудивительно. Прелестная девичья головка может сбить с толку любого наиумнейшего математика, даже такого, как непогрешимый Кестнер [73].

Хитрая Эмма, едва её обожатель скрылся из виду, стала спешно готовиться к бегству. У неё была припрятана крупная сочная репа. Не теряя времени, она превратила её в горячего коня, оседланного и взнузданного, быстро вскочила в седло и помчалась через горные рощи и долины. Быстроногий Пегас, ни разу не споткнувшись, доставил её в Майскую долину, где она радостно бросилась в объятия с трепетом ожидавшего её Ратибора.

Между тем погружённый в расчёты гном не догадывался о том, что происходит рядом с ним, подобно тому как занятый вычислениями Ньютон не слышал под собственными окнами шумного ликования толпы по случаю победоносного Блендхеймского сражения [74].

После долгих трудов, потребовавших напряжения всех его сил, ему удалось наконец правильно сосчитать все репы в поле, – и большие и маленькие. Довольный, с чувством исполненного долга горный дух поспешил к повелительнице своего сердца, готовый рассеять все её сомнения и доказать, что он будет самым любящим и преданным супругом из всех, кого когда-либо укрощала фантазия дочерей Адама.

Но когда гном снова появился на лужайке, его невесты там уже не было. Не нашёл он её ни на аллеях, ни в беседках парка. Гном бросился во дворец и обыскал там все закоулки. Он звал Эмму, в надежде услышать хоть слово из её нежных уст, но лишь эхо пустынных залов откликалось на его зов, повторяя имя любимой.

Тогда, почуяв недоброе, Хозяин Гор вмиг сбросил с себя тяжёлую телесную оболочку, как сбрасывает свой шлафрок [75] ленивый ратман [76], едва на башне пробьют пожарную тревогу, высоко взвился над облаками и увидел на быстроногом коне милую пленницу, уже пересекавшую границу его владений. Рассвирепевший дух в бешенстве скомкал несколько мирно плывущих облачков в грозовую тучу и швырнул вслед беглецам сильнейшую молнию, но она расщепила только тысячелетний дуб на самой границе, по ту сторону которой меч гнома был бессилен. А туча расплылась, превратившись в прозрачный туман.

Полный отчаяния дух метался, жалуясь четырём ветрам на свою несчастную любовь. Когда приступ ярости утих, он вернулся во дворец и там уныло бродил по опустевшим залам, наполняя их стонами и вздохами. Заглянул ещё раз в парк, но его зачарованный вид не представлял для него прежней прелести, – следы ножек любимой изменницы, отпечатавшиеся на песке, привлекали его внимание больше, нежели золочёные яблоки или разноцветная мозаика самшитовых кустов на цветочных клумбах.

Воспоминания о счастливых мгновениях пробудились в нём с новой силой при виде тех мест, где его прелестная пленница когда-то ходила, стояла, срывала цветы и обрывала их лепестки; где он незаметно подглядывал за нею. Припомнилось ему и то, как окружённый телесной оболочкой, он подолгу беседовал с любимой девушкой. Безмерная тоска охватила его. Наконец, сказав своей первой любви последнее прости, дух излил свою ярость в страшных проклятиях и дал слово в будущем вовсе отказаться от изучения этих коварных и лживых людей и не иметь с ними больше никаких дел.

Придя к такому решению, он трижды топнул ногой о землю, и волшебный дворец со всем его великолепием вернулся в первоначальное Ничто. Пропасть разверзла широкую пасть перед повелителем гномов, и он вновь возвратился в глубь своих владений, унося с собой ненависть и презрение к человеческому роду.

В то время как в горах рушился этот чудесный уголок, созданный фантазией горного духа, князь Ратибор думал лишь о том, как поскорее укрыть в безопасном месте захваченную им на большой дороге прелестную добычу. В сопровождении почётного эскорта из рыцарей и слуг, прекрасная Эмма была торжественно доставлена в столицу её отца. Сочетавшись браком с красавицей-невестой, князь разделил с ней наследный трон и построил город Ратибор, который и сейчас носит это имя.

История о чудесном приключении Эммы в Исполиновых горах, её смелом побеге и счастливом спасении стала народной легендой, передаваемой из поколения в поколение с самых отдалённых времён и до наших дней. Она так понравилась силезским женщинам и их соседкам на севере, юге, востоке и западе, что они тоже стали применять эту хитрость и отсылают скучных мужей считать репы, когда назначают свидание возлюбленным.

Жители тех мест, что расположены вблизи этой горной области, не зная настоящего имени соседа-горного духа, дали ему насмешливое прозвище «Рюбецеллер» или проще – «Рюбецаль», что значит «Репосчёт».

ЛЕГЕНДЫ О РЮБЕЦАЛЕ

Легенда вторая

Итак, мать-земля искони была прибежищем жертв несчастной любви. Неудачливые горемыки, – дети Адама, обманувшиеся в своих надеждах и желаниях,– прокладывали туда путь с помощью верёвки и кинжала, свинца и яда, через чахотку и сухотку либо каким-нибудь иным мучительным способом. Духи же не нуждаются в подобных ухищрениях. Более того, у них есть то преимущество, что они, утешившись после земных страданий, могут, при желании, снова возвращаться на землю, тогда как для смертных обратный путь в мир закрыт навсегда.

Разгневанный гном покинул землю с твёрдым намерением никогда больше не смотреть на дневной свет. Но благодетельное время постепенно исцелило старые раны и стёрло следы печали. Правда, прежде чем это произошло, минуло девятьсот девяносто девять лет. И вот однажды, когда уныние и скука одолели повелителя подземного царства и он пребывал в дурном настроении, его любимец, придворный шут Кобольд, посоветовал ему совершить увеселительную прогулку в Исполиновы горы. Эта идея понравилась Его Величеству. Не прошло и минуты, как цель далёкого путешествия была достигнута и гном очутился посреди большой лужайки, некогда превращённой им в чудесный парк. Тотчас же он снова придал этому уголку его былое великолепие. Впрочем, новое превращение оставалось скрытым от человеческого глаза, так что проходивший мимо путник не смог бы увидеть здесь ничего, кроме дикой глуши.

Знакомая картина розовым светом озарила счастливую пору его первой любви, напомнив о давнем приключении. Казалось, история с прекрасной Эммой произошла только вчера. Гном представил её образ так живо, будто она была рядом. Но воспоминание о коварстве принцессы с новой силой всколыхнуло в нём чувство негодования, которое он когда-то испытал, пытаясь постигнуть человеческую природу.

– Несчастные земные черви! – вскричал он, озирая с высокой горы колокольни церквей и монастырей в городах и сёлах. – Я вижу, вы по-прежнему своевольничаете внизу, в долине. Сколько раз досаждали вы мне своими кознями, но теперь вам придётся заплатить за всё. Я буду травить и мучить вас, чтобы вы трепетали перед Духом Гор! Едва произнёс он эти слова, как услышал вдали человеческие голоса. Трое молодых парней шли горной тропой, и один из них, самый смелый, беспрестанно кричал:

– Рюбецаль, иди сюда! Эй, Рюбецаль, похититель девушек!

История о любовном приключении горного духа с незапамятных времён добросовестно сохранялась в народных преданиях. Переходя из уст в уста, она, как водится, обрастала новыми вымышленными подробностями. Оказавшись в Исполиновых горах, путники обязательно заводили между собой разговор об этом приключении. Всевозможными небылицами они пугали наиболее робких своих товарищей, вольнодумцы же, остряки и философы, не верившие в являющихся средь бела дня призраков, только посмеивались и, шутки ради, или желая показать свою храбрость, принимались вызывать горного духа, дразня его ненавистным прозвищем. Но никто и никогда не слышал, чтобы миролюбивый гном наказал оскорбителя, ибо в глубинах его подземного царства до него не долетало ни единого слова. Тем более ему неприятно было узнать сейчас, какую скандальную известность приобрёл он у здешних жителей.

Как ураган пронёсся гном над сосновым лесом, намереваясь задушить беднягу, потешавшегося над ним без всякого злого умысла. Но тут ему пришло в голову, что такая откровенная месть вызовет переполох в деревнях, люди станут избегать этих мест, и тогда он не сможет совершать над ними свои проделки. Поэтому хозяин гор позволил парню беспрепятственно продолжить путь. Но про себя решил не оставлять его озорство безнаказанным.

На ближайшей развилке дорог насмешник простился с попутчиками и на этот раз благополучно добрался до города Гиршберга. Однако гном невидимой тенью неотступно следовал за ним.

Проводив путника до постоялого двора, он вернулся в горы и стал обдумывать свою месть. Вдруг на дороге, ведущей в Гиршберг, гном увидел богатого еврея, и ему тут же пришла в голову мысль сделать его орудием возмездия.

Приняв облик оскорбившего его парня, он присоединился к еврею и, дружески беседуя с ним, незаметно свернул с дороги, завёл в чащу леса и там злодейски напал на него: вцепился в бороду, избил, а потом, повалив на землю, связал, заткнул кляпом рот и отнял сумку с деньгами и драгоценностями. Угостив беднягу на прощание крепким пинком, он ушёл, бросив его в кустах, ограбленного и полуживого.

Придя в себя от испуга и убедившись, что он ещё жив, еврей стал громко стонать и звать на помощь. Он боялся умереть от голода в этой ужасной глуши.

Вскоре к нему подошёл почтенный человек, по виду горожанин, и участливо спросил, что с ним. Увидев верёвки на его руках и ногах, он развязал их, дал глоток оказавшейся при нём живительной воды и вывел на дорогу, – одним словом, обошёлся с ним, как милосердный евангельский самаритянин с человеком, подвергшимся нападению разбойников [77]. Словно архангел Рафаил юного Товия [78], горожанин любезно проводил ограбленного еврея до дверей постоялого двора в Гиршберге, дал ему немного денег на пропитание и, попрощавшись, ушёл.

Как же удивился еврей, когда войдя в трактир, увидел грабителя, свободно и непринуждённо сидевшего за кружкой простого вина и весело шутившего с соседями по столу, будто не чувствуя за собой никакой вины. Рядом с парнем лежал его дорожный мешок, куда он, должно быть, спрятал украденную сумку. Не зная, верить ли собственным глазам, поражённый еврей пробрался в угол и стал обдумывать, как вновь завладеть своим добром. Он был уверен, что не ошибся, поэтому незаметно вышел за дверь, отправился к судье и подал ему свой «Привет вору» [79].

Гиршбергская юстиция, так же, впрочем, как и всякая другая, славилась тогда тем, что быстро и решительно утверждала право и справедливость, если при этом было чем поживиться. Во всех других случаях она плелась черепашьим шагом.

Много повидавший еврей был уже знаком с этим обычаем и указал нерешительному судье, долго колебавшемуся, принять его донос, или нет, на ценность пропажи. Ободренный золотой надеждой судья тотчас отдал приказ об аресте грабителя.

Стражники с копьями и палками окружили постоялый двор, схватили ни в чём не повинного парня и привели в ратушу, где уже собрались мудрые отцы города.

–Кто ты и откуда родом? – сурово спросил городской судья, когда ввели подсудимого.

Тот ответил чистосердечно и без всякого страха:

– Я честный человек, портной по профессии. Зовут меня Бенедиктом, родом я из Либенау, а здесь работаю подмастерьем.

– Не ты ли злодейски напал в лесу на этого еврея, жестоко избил его, связал и украл у него сумку?

– Этого еврея я никогда в глаза не видал, не избивал, не связывал и не брал у него сумки. Я честный ремесленник, а не разбойник с большой дороги.

– Чем ты можешь доказать свою честность?

– Цеховым свидетельством и незапятнанной совестью.

– Покажи своё свидетельство.

Бенедикт смело раскрыл мешок, так как хорошо знал, что в нём нет ничего, кроме принадлежащих ему благоприобретённых вещей. Но, что это…? Когда он вытряхивал свои пожитки, что-то зазвенело будто золото.

Стражники проворно разрыли вещи портного и из-под груды хлама достали, к великой радости еврея, похищенную у него тяжёлую сумку. Едва не лишившийся чувств от охватившего его ужаса парень стоял, словно поражённый громом. Бледный, с трясущимися губами и подгибающимися коленями, он не в силах был произнести ни слова. Грозное лицо судьи, его нахмуренный лоб не предвещали ничего хорошего.

– Ну что, злодей! – загремел он. – Ты и теперь осмелишься отпираться?

– Смилуйтесь, господин судья, – вскричал обвиняемый. – Клянусь всеми святыми Неба, я не виновен и не знаю, как сумка еврея попала в мой мешок. Бог тому свидетель!

– Ты уличён. Сумка у тебя в мешке – неопровержимое доказательство твоей вины. Окажи уважение Господу Богу и властям

и добровольно признайся, прежде чем придёт палач и выпытает у тебя правду.

Перепуганный Бенедикт продолжал настаивать на своей невиновности, но он взывал к глухим. Судья был уверен, что перед ним упрямый мошенник, который пытается во что бы то ни стало избежать петли.

Чтобы докопаться до истины, он пригласил страшного мастера Хеммерлинга [80]. Стальными аргументами своего красноречия ему надлежало помочь обвиняемому оказать уважение Богу и властям и, пренебрегая собственной шеей, во всём сознаться.

Бедняга окончательно потерял радостное спокойствие человека, совесть которого чиста, и весь дрожал, в ожидании предстоящих мучений. Когда палач приготовился поднять его на дыбу, Бенедикт понял, – после такого испытания он навсегда лишится возможности взяться за иглу. Чтобы не остаться на всю жизнь калекой, он решил разом покончить со всеми мучениями и сознался в преступлении, которого на самом деле никогда не совершал.

На этом, без лишних формальностей, уголовный процесс завершился. Подсудимый, по единодушному решению судьи и заседателей, был приговорён к повешению, и по заведённому аккуратной юстицией порядку, а также во избежание лишних издержек, приговор надлежало привести в исполнение ранним утром следующего дня.

Публика, привлечённая этим важным процессом, нашла решение мудрого магистрата справедливым, но никто не аплодировал судьям громче, чем «милосердный самаритянин», пробравшийся в зал суда и неустанно превозносивший любовь к справедливости отцов города Гиршберга. Да, да! Никто не принял такого горячего участия в деле портного, как этот друг людей, а им был никто иной, как сам приятель Рюбецаль, невидимой рукой подложивший сумку еврея в мешок оскорбившего его парня.

На другой день, рано утром, преобразившись в ворона, Рюбецаль поджидал у здания суда печальную процессию, которая должна была сопровождать жертву его мести на виселицу. У него уже разыгрался вороний аппетит. Ему не терпелось выклевать глаза осуждённому как только его казнят, но на этот раз ждал он напрасно.

Благочестивый монах, брат Граурок, имел своё, совсем иное, чем у многих теологов, представление о том, как на лобном месте обращать грешников на путь истинный, и всех преступников, которых готовил к смерти, ревностно старался насытить благоуханием святости. В невежественном Бенедикте он нашёл такого грубого, неотёсанного и беспутного парня, что ему казалось невозможным в тот короткий, оставшийся до исполнения приговора срок выкроить из него святого. Поэтому он попросил суд о трёхдневной отсрочке, которой наконец, не без большого труда и не без помощи угрозы отлучения от церкви, добился от богобоязненного магистрата.

Раздосадованный Рюбецаль вернулся в горы и там стал дожидаться часа, когда он сможет рассчитаться с обидчиком. В один из этих дней, прогуливаясь, как обычно, по лесу, он вдруг увидел под тенистым деревом девушку. Её голова устало поникла на грудь, и она поддерживала её белоснежной ручкой. На девушке было недорогое, но опрятное платье городского покроя.

Время от времени она вытирала катившиеся по щекам слёзы, и тяжкий вздох вырывался из её полной груди. Когда-то гном уже испытал на себе силу женских слёз, и сейчас они так растрогали его, что он впервые решил изменить своему правилу – травить и мучить всех детей Адама, что встретятся в этих горах на его пути. В нём проснулось чувство сострадания и даже ещё какое-то другое, светлое чувство, и ему захотелось утешить красавицу.

Приняв опять вид почтенного горожанина, он подошёл к девушке и ласково спросил:

– О чём ты грустишь, милая девушка, одна здесь, в глуши? Не скрывай от меня своё горе, – может быть, я смогу тебе помочь.

Девушка, глубоко погружённая в печальные мысли, вздрогнула, услышав его голос, и подняла голову. Ах какие тоскующие лазурные глаза взглянули на него! Их нежный мерцающий свет мог бы растопить даже стальное сердце. Две прозрачные слезы блестели в них, как алмазы. И это милое юное лицо выражало невыносимую боль, что придавало ему ещё большую прелесть. Увидев перед собой порядочного человека, девушка открыла пурпурный ротик и произнесла:

– Зачем вам знать о моём горе, добрый господин? Мне ничем уже нельзя помочь. Я несчастная убийца, погубила человека, которого люблю, и хочу искупить вину слезами и скорбью. Пусть моё сердце разорвётся от горя.

– Ты убийца? – изумился почтенный человек. – С таким небесным личиком ты носишь ад в сердце? Невозможно! Хотя, я знаю, люди способны на всякое зло и коварство, и всё же твои слова для меня загадка.

– Я вам объясню, если хотите, – печально ответила девушка.

– Говори.

– Был у меня друг детства – сын одной добродетельной вдовы, нашей соседки. Когда он вырос, то объявил меня своей избранницей. Он был такой милый и добрый, такой честный и правдивый, любил так искренне и нежно, что завладел моим сердцем, и я поклялась ему в вечной любви. Ах, я змея, отравила сердце любимого человека, заставила его забыть наставления честной матери, толкнула на преступление, за которое он поплатится жизнью!

– Ты? – воскликнул гном.

– Да, господин, я его убийца, из-за меня он стал разбойником на большой дороге и ограбил хитрого еврея. Его схватили, приговорили к повешению и… О горе! Завтра он умрёт!

– И в этом виновата ты? – спросил удивлённый Рюбецаль.

– Да, господин, на моей совести его загубленная жизнь.

– Как же всё это случилось?

– Он отправился в горы странствовать, и когда прощался со мной, то, обнимая, сказал: «Любимая, будь мне верна. Как только яблоня зацветёт в третий раз и ласточка в третий раз совьёт себе гнездо, я вернусь из странствия и возьму тебя в жёны». И я поклялась быть ему верной. Когда яблоня зацвела в третий раз и ласточка в третий раз свила гнездо, Бенедикт вернулся и, напомнив мне о моём обещании, предложил обвенчаться. Но я стала дразнить его, как это часто делают девушки с женихами, и всё говорила: «Не буду я твоей женой. У тебя ведь ни кола ни двора. Раздобудь сначала побольше блестящих монет, тогда и поговорим». Бедного Бенедикта очень огорчили мои слова. «Ах, Клара, – вздохнул он, и слёзы навернулись у него на глаза, – если у тебя на уме только деньги да вещи, значит ты не такая честная девушка, какой была прежде. Разве ты не согласилась быть моей невестой, когда клялась мне в верности? А что я тогда имел, кроме этих рук, которыми надеялся прокормить тебя? Откуда в тебе столько гордости и тщеславия? Ах, Клара, я всё понимаю, – богатый жених похитил у меня твоё сердце. Так-то ты вознаградила меня, неверная! Три года я жил в тоске и ожидании, считая каждый час до того дня, когда приведу тебя в дом как жену. Быстро и легко надежда и радость несли меня вперёд, пока я странствовал в горах, – теперь же ты пренебрегаешь мною!» Он просил, умолял, но я стояла на своём: «Моё сердце не отвергает тебя, Бенедикт! Я не навсегда отказываю тебе. Но сначала заведи хозяйство, да раздобудь денег, а потом приходи, и я охотно разделю с тобой мою постель». Так обольщала я бедного Бенедикта. «Хорошо, – недовольно сказал он, – если ты так хочешь, я пойду бродить по свету, буду просить, грабить, убивать и не вернусь раньше, чем заслужу тебя такой гнусной ценой. Будь счастлива, я ухожу, прощай!» Он ушёл от меня рассерженный. Добрый ангел-хранитель оставил его, и он сделал то, чего не должен был делать и к чему его сердце всегда питало отвращение.

Выслушав до конца эту исповедь, почтенный человек покачал головой и, немного помолчав, задумчиво пробормотал:

– Странно.

Потом обратился к девушке:

– Но почему ты оглашаешь безлюдный лес жалобами? Ведь они не помогут ни тебе, ни твоему возлюбленному.

– Дорогой господин, – отвечала она, – я шла в Гиршберг, но горе вдруг так стеснило моё сердце, что я не смогла идти дальше и остановилась под этим деревом.

– Что же ты собираешься делать в Гиршберге?

– Я упаду к ногам судьи и постараюсь слезами умилостивить его. Может быть, господа сжалятся и сохранят невиновному жизнь. Если же мне не удастся спасти милого от позорной смерти, то я с радостью умру вместе с ним.

Дух был так взволнован услышанным, что совсем забыл о мести и решил вернуть безутешной девушке её жениха.

– Осуши слёзы и отгони свою печаль, – участливо сказал он. – Завтра утром, прежде чем взойдёт солнце, твой милый будет на свободе. Как только тебя разбудит первый крик петуха, жди, и если кто-то постучит пальцем в окно, открой дверь, – за ней будет стоять твой Бенедикт. Остерегайся только снова рассердить его своими непомерными требованиями. Знай, он не совершал преступления, в котором его обвиняют, и ты, в таком случае, тоже ни в чём не виновата, ибо даже твоё своенравие не смогло заставить честного Бенедикта совершить злое дело.

Девушка очень удивилась этим словам и пристально посмотрела на незнакомца. Не обнаружив на его лице и тени лукавства или насмешки, она поверила ему. Её печальные глаза посветлели, и она сказала с сомнением и надеждой:

– Дорогой господин, если вы не смеётесь надо мной, и всё будет так, как вы говорите, то, должно быть, вы ясновидец или добрый ангел-хранитель моего любимого.

– Добрый ангел? – пробормотал Рюбецаль смущённо. – Нет, совсем нет, но могу им стать и докажу тебе это. Я житель Гиршберга и присутствовал в Совете, когда судили бедного грешника. Он не виновен, и это очевидно. Не бойся за его жизнь. Я имею влияние в городе и освобожу твоего любимого от оков. Будь спокойна и возвращайся с миром домой.

Девушка послушалась доброго совета и отправилась в обратный путь, хотя страх и надежда ещё боролись в её груди.

Достопочтенному патеру Грауроку было не так-то легко в три дня, оставшиеся до казни, надлежащим образом подготовить преступника и вырвать его грешную душу из ада, для которого, по его мнению, она была предназначена с детства, ибо бедный Бенедикт был невежественным простаком, несравненно больше знающим об игле и ножницах, чем о четках. «Богородицу» он постоянно путал с «Отче наш», а о «Символе веры» и вовсе ничего не знал. Усердный монах прилагал все силы, чтобы научить парня последней молитве и потратил на это целых два дня. Но всякий раз, когда он заставлял его наизусть повторять слова, бедный грешник, если даже ему и удавалось что-то вспомнить, беспрерывно прерывал себя мыслью о земном и в продолжение всего урока негромко вздыхал: «Ах, Клара!»

Тогда благочестивый монах нашёл полезным постращать заблудшую овцу адом, и это ему вполне удалось. Перепуганный Бенедикт от страха весь покрылся холодным потом и, к священной радости наставника, мысль о Кларе совсем вылетела у него из головы. Предстоящие мучения в аду так напугали его, что он ничего уже не видел перед глазами, кроме козлоногих чертей, которые крюками и мотыгами волокут проклятые души грешников в чудовищную пасть геенны огненной.

Это мучительное состояние духовного воспитанника позволило усердному монаху так глубоко проникнуть в его душу, что он счёл возможным опустить завесу и скрыть за нею отвратительную картину ада. Но тем сильнее он разжигал перед ним огонь чистилища, что, впрочем, было слабым утешением для Бенедикта, который очень боялся огня.

– Сын мой, – говорил пастырь, – грех твой велик, поэтому не страшись пламени чистилища. Хорошо ещё, что жертвой твоего преступления стал не православный христианин, ибо тогда тебя пришлось бы опустить в кипящую смолу по самое горло на тысячу лет. Но ты ограбил всего лишь презренного еврея, поэтому твоя душа, чтобы стать чистой как выжженное серебро будет очищаться только сто лет. Я же буду молить Господа Бога не погружать тебя в раскалённую лаву глубже, чем по пояс.

Бенедикт был невиновен. Он это знал и всё же совсем не рассчитывал на пересмотр дела в загробном мире,– настаивать же на его пересмотре в этом мире удерживал страх перед пыткой. Поэтому он целиком положился на патера Граурока. Бенедикт умолял своего духовного Радамана [81] о милосердии и просил сократить на сколько возможно назначенные ему муки в чистилище. После долгих уговоров строгий духовный наставник согласился наконец с тем, чтобы грешника погрузили в огненную ванну только по колени, но на этом упёрся и, несмотря ни на какие мольбы, не уступил более ни на дюйм.

В последний раз пожелав безутешному осуждённому спокойной ночи, неумолимый душеспаситель грешников покинул тюрьму, едва не столкнувшись у выхода с невидимым Рюбецалем, который был уже здесь. Горный дух стоял в нерешительности, ещё не зная как выполнить своё обещание. Он хотел выпустить на свободу «преступника», но так, чтобы эта шутка всё же не помешала гиршбергским блюстителям закона привести в исполнение отсроченный приговор, ибо магистрат неусыпной заботой о справедливости снискал его уважение. Неожиданно ему в голову пришла мысль, показавшаяся удачной. Он прокрался вслед за монахом в монастырь, похитил там монашеское одеяние и, воспользовавшись им, в образе брата Граурока снова направился в тюрьму, дверь которой учтиво открыл перед ним надзиратель.

– Забота о спасении твоей души, – обратился Рюбецаль к заключённому, – вновь привела меня сюда, хотя я только что покинул тебя. Скажи, сын мой, что ещё тяготит твоё сердце и совесть, чтобы я мог утешить тебя?

– Достопочтенный Отец, моя совесть спокойна, но чистилище страшит и пугает меня, тисками сжимая сердце.

Приятель Рюбецаль имел очень слабое и смутное представление о догматах церкви, поэтому осторожно спросил:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ах, – отвечал Бенедикт, – бродить по колени в огненной лаве – я этого не выдержу!

– Глупец, – возразил Рюбецаль, – так не лезь туда, если она для тебя слишком горяча!

Бенедикт смутился при этих словах. Он удивлённо посмотрел на пастыря, и тот, почувствовав, что сказал что-то неподходящее поспешил переменить тему.

– Ну, об этом поговорим позже, – пробормотал он. – Скажи-ка лучше, думаешь ли ты о Кларе, любишь ли её? Если у тебя есть, что сказать ей перед путешествием в иной мир, доверься мне.

Упоминание имени любимой девушки ещё больше удивило Бенедикта. Память о ней, добросовестно спрятанная глубоко в сердце, стала вновь ощутимой, особенно при мысли о прощальном привете, и он громко зарыдал, не в силах произнести ни слова. Эта душераздирающая сцена вызвала такую жалость у сострадательного пастыря, что он поторопился закончить игру.

– Бедный Бенедикт, – сказал он, – утешься, будь спокоен и мужественен. Ты не умрёшь. Я знаю, ты не виновен, и руки твои не запятнаны злодеянием. Поэтому я пришёл снять эти оковы и освободить тебя из тюрьмы.

Рюбецаль достал из кармана ключ.

– Посмотрим, – проговорил он, – не подойдёт ли этот?

Попытка удалась. Без кандалов, узник стоял прямо и свободно. Добродушный пастырь обменялся с Бенедиктом платьем и сказал:

– Иди спокойно как набожный монах мимо стражников у ворот тюрьмы и по улице. Как только перейдёшь городскую черту, подбери сутану и быстрым шагом иди в горы, нигде не останавливаясь и не отдыхая, пока не придёшь к домику Клары в Либенау. Тихонько постучи в окно, – твоя любимая будет с нетерпением ждать тебя.

«Уж не сон ли это?» – подумал бедняга Бенедикт. Он тёр глаза, щипал руки и ноги и когда убедился, что всё это происходит наяву, упал к ногам освободителя, обнял его колени, собираясь произнести слова благодарности, но так и остался лежать в безмолвии, ибо язык отказался ему повиноваться.

Любезный пастырь наконец вытолкал его из камеры, дав на прощание ковригу хлеба и кусок копчёной колбасы подкрепиться в пути. Едва держась на ослабевших ногах, освобождённый узник переступил порог печальной тюрьмы, всё ещё опасаясь, что его могут узнать, но монашеское одеяние придало ему ореол святости и добродетели, и стражники так и не заметили, кто на самом деле скрывается под ним.

Между тем Клара сидела одна в своей каморке, прислушиваясь к каждому шороху ветра, к каждому звуку шагов прохожих. Иногда ей казалось, что кто-то шевелится за окном, или будто скрипнули петли на воротах. Она испуганно вскакивала и с бьющимся сердцем всматривалась в прорезь ставни, но всё это был обман.

Уже петух на соседнем дворе захлопал крыльями и криком возвестил о наступлении утра; колокола в монастыре прозвонили к ранней обедне, и звук их погребальным звоном отозвался в девичьей душе. В последний раз сторож протрубил в рожок, пробуждая ото сна заспавшихся булочниц и призывая всех к началу нового трудового дня. В лампаде почти не оставалось масла, и её огонь излучал очень слабый свет. Беспокойство девушки росло с каждой минутой, и это мешало ей увидеть доброе предзнаменование – великолепную розу, образовавшуюся на тлеющем фитиле. Клара сидела на кровати, горько плакала и вздыхала:

– Ах Бенедикт, Бенедикт, какой страшный день ожидает нас с тобой!

Она посмотрела в окно. Кроваво-красное небо нависло над Гиршбергом, и чёрные зловещие тучи, как траурный креп, как саван, плыли над горизонтом. Сердце её содрогнулось, и она, полная дурных предчувствий, погрузилась в тяжёлое раздумье. Мёртвая тишина царила вокруг. Вдруг кто-то трижды тихонько постучал в окно. Радостная дрожь пронизала всё тело девушки. Она вскочила и громко вскрикнула, услышав тихий голос, прошептавший в прорезь ставни:

– Дорогая, ты не спишь?

Вмиг она бросилась к двери.

– Ах, Бенедикт, ты ли это, или твоя тень?

Но, увидев брата Граурока, охваченная ужасом Клара упала навзничь и потеряла сознание.

Тогда рука верного Бенедикта нежно обняла девушку, и поцелуй любви, – надёжное средство от всех истерик и обмороков, – привёл её в чувство.

Когда прошли первые мгновения безмолвного удивления и излияния сердечных чувств, Бенедикт рассказал невесте о своём чудесном спасении из ужасной тюрьмы. От изнеможения и жажды язык у него прилипал к нёбу. Напившись воды, которую принесла ему Клара, он почувствовал сильный голод. Однако в доме не нашлось ничего, кроме самой обычной пищи влюблённых – хлеба и соли. Это не помешало им обоим тут же поклясться друг другу, что они всю жизнь готовы довольствоваться такой скромной едой, лишь бы всегда быть вместе.

Тут Бенедикт вспомнил о копчёной колбасе и очень удивился, обнаружив, что она заметно прибавила в весе и стала тяжёлой, как железная подкова. Бенедикт разломил её и… Что за чудо? На стол посыпались золотые монеты. Увидев их, Клара сильно испугалась. Она подумала, что эти деньги – позорная добыча, и что её возлюбленный не так уж невиновен в ограблении еврея, как уверял встретившийся ей в горах почтенный человек. Но честный парень торжественно поклялся в своей невиновности, а обнаруженное сокровище было, по его словам, ни чем иным, как свадебным подарком благочестивого монаха.

Итак, все сомнения рассеялись. С глубоким чувством признательности к великодушному благодетелю любящая пара покинула родной город и переехала в Прагу, где мастер Бенедикт долгие годы жил в почёте и довольстве с женой Кларой и многочисленным потомством, которым щедро был награждён их брак. Страх перед виселицей так глубоко укоренился в душе портного, что он никогда не обманывал заказчиков и, вопреки нравам и обычаям товарищей по ремеслу, ни разу не утаил от них ни одного обрезка ткани.

В тот ранний утренний час, когда Клара с робкой надеждой и затаённой радостью услышала, как палец любимого постучал в окно, другой палец постучал в дверь тюрьмы Гиршберга. То был брат Граурок, который в благочестивом рвении едва дождался наступления утра, чтобы закончить обращение бедного грешника и передать его, наполовину уже святого, в руки висельника-палача. Из уважения к юстиции, Рюбецаль, взяв на себя роль преступника, решил играть её до конца. Он, казалось, спокойно приготовился к смерти. Набожный монах был рад этому и принял стойкость осуждённого за благословенный плод своих трудов по спасению его души. Он не преминул поддержать грешника духовным наставлением и заключил своё нравоучение такими утешительными словами:

– Сколько людей будет следовать за тобой к месту казни, столько ангелов готовы принять твою душу и проводить её в прекрасный рай.

С этими словами брат Граурок снял с узника оковы и собрался было исповедать его и отпустить грехи, как вдруг ему пришло в голову ещё раз повторить вчерашний урок, чтобы бедный грешник под виселицей, в окружении толпы зрителей, в назидание им свободно и без запинки мог прочитать «Символ веры». Как же испугался монах, когда убедился, что бестолковый узник за ночь забыл все молитвы. Благочестивый пастырь не сомневался, что это шутки сатаны, который хочет вырвать у Неба с таким трудом отвоёванную душу. Но как ни старался он заклинаниями изгнать дьявола, тот так и не позволил вбить в голову заключённого слова «Символа веры».

Время истекало, и педантичный суд счёл необходимым казнить осуждённого в назначенный час, совсем не беспокоясь о состоянии души своей жертвы. Рюбецаля вывели из тюрьмы как закоренелого преступника, и он охотно подчинился всем формальностям, связанным со смертной казнью. Когда его столкнули с лестницы, он с удовольствием начал барахтаться в петле и забавлялся этим так неистово, что палачу стало жутко, а по толпе пронёсся ропот. Послышались голоса, призывающие забросать палача камнями, за то что он так мучает бедного грешника. Чтобы не доставлять никому лишних неприятностей, Рюбецаль вытянулся в струнку и затих, притворившись мёртвым. Но когда народ разошёлся и около здания суда осталось лишь несколько зевак, которые, прогуливаясь вблизи виселицы, из нескромного любопытства пожелали подойти поближе и поглазеть на труп, шутник в петле снова затеял свою игру и напугал их страшными гримасами. К вечеру по городу прошёл слух, что висельник никак не может успокоиться и всё ещё танцует в петле перед зданием уголовного суда. Это побудило сенат поручить нескольким депутатам ранним утром хорошенько во всём разобраться, но когда те подошли к месту казни, то на виселице в петле ничего не обнаружили, кроме пучка соломы, покрытого старыми тряпками, наподобие огородного пугала. Гиршбергские господа очень удивились. Они велели незаметно снять с виселицы соломенное пугало и пустить слух, будто ночью сильный ветер сорвал труп портного с петли и унёс в неизвестном направлении.

ЛЕГЕНДЫ О РЮБЕЦАЛЕ

Легенда третья

Не всегда Рюбецаль бывал в таком хорошем настроении, когда мог проявить великодушие и возместить людям ущерб, причинённый его проделками. Часто он мучил их просто из озорства, нисколько не задумываясь над тем, кого дурачит, – честного человека или мошенника. То он брался проводить одинокого путника, незаметно сбивал его с пути и, оставив одного посреди болота или у пропасти на вершине горы, со злорадным смехом исчезал; то пугал трусливых рыночных торговок, превратившись в какого-нибудь невиданного зверя. Иногда это приводило, между прочим, к забавным заблуждениям. Так недавно, натуралист, по имени Бюшинг [82], причислил одно из таких животных к неизвестным представителям европейской фауны, в то время как похожий на леопарда мифический зверь, появлявшийся время от времени в Судетских горах, был на самом деле никто иной как наш любезный Рюбецаль. Не раз останавливал он под всадником коня, и тот оставался стоять как вкопанный; ломал вознице колесо или ось у телеги, или сбрасывал перед ним на дорогу оторванную от скалы глыбу, которую с большим трудом приходилось оттаскивать в сторону, чтобы очистить путь. Бывало с такой силой удерживал пустой фургон, что шестёрка горячих коней не могла стронуть его с места, а если возница догадывался, что это шутки Рюбецаля, да ещё с досады разражался бранью в его адрес, то горный дух напускал на лошадей тучу оводов или, оставаясь невидимым, щедро награждал оскорбителя палкой по спине или осыпал его градом камней.

С одним старым пастухом, – человеком простым и прямодушным, – он всё же завёл знакомство и даже что-то вроде искренней дружбы: разрешал ему пасти овец у ограды своего парка, на что никто другой никогда бы не отважился; слушал бесхитростные рассказы старика о его неприметной жизни. Но однажды старик провинился. Как-то, по привычке, он пригнал стадо к запретной ограде, и несколько овец, сломав плетень, стали щипать траву на лужайке парка. Взбешенный гном напустил на стадо такой панический страх, что все овцы в диком беспорядке бросились с горы вниз, и большинство из них погибло. Пастух разорился и от горя умер.

Был ещё врач из Шмидеберга – болтун и хвастунишка, имевший обыкновение ходить в Исполиновы горы и собирать там травы. Он также удостаивался иногда чести беседовать с горным духом. Рюбецаль являлся ему то в образе дровосека, то под видом странника и охотно позволял шмидебергскому эскулапу поучать себя чудесному искусству врачевания. Порой он был так любезен, что изрядную часть пути нёс тяжёлый тюк с травами и сам указывал на некоторые, ещё не известные тому, целебные их свойства. Но врач, считавший себя более сведущим в ботанике, чем дровосек, относился к его словам с пренебрежением и однажды сказал недовольно:

– Сапожник должен заниматься своими колодками, и не дровосеку учить врача. Но раз уж ты так сведущ в травах и деревьях, – от зверобоя, растущего на каменистых склонах, до ливанского кедра, – то скажи мне, мудрый Соломон, что было прежде – жёлудь, или дуб?

Дух ответил:

– Наверное, дуб. Ведь плод происходит от дерева.

– Дурак, – заключил врач, – откуда же происходит дерево, как не от семян.

Дровосек возразил:

– Что ж, твой вопрос оказался для меня не простым, но и я тоже хочу кое о чём тебя спросить. Скажи, кому принадлежит земля, на которой мы стоим, – королю Богемии или Хозяину Гор?

Хозяином Гор жители окрестных селений стали называть горного духа, особенно после того, как умудрённые опытом, убедились, что имя Рюбецаль в горах лучше не произносить, ибо оно приносит им одни синяки да шишки.

Врач не задержался с ответом:

– Я полагаю, эта земля принадлежит моему господину – королю Богемии, а Рюбецаль всего лишь плод воображения, бессмыслица, пугало, выдуманное, чтобы стращать им детей.

Едва произнёс он эти слова, как дровосек вмиг превратился в страшного великана со сверкающими глазами и свирепым лицом. В ярости набросился он на врача.

– Я покажу тебе такое пугало, что у тебя затрещат все рёбра! Рюбецаль – это я! – заорал он. Потом схватил бедного эскулапа за шиворот и стал его трясти и трепать, ударяя о деревья и скалы, как чёрт доктора Фауста в известной всем комедии. Дело кончилось тем, что гном напоследок дал ему хорошего пинка и, полуживого, оставил лежать на земле. С тех пор врач никогда больше не ходил в горы за травами.

Легко было потерять дружбу Рюбецаля, но также легко было её и приобрести.

У одного крестьянина, жившего в окрестностях Рейхенберга, злой сосед отсудил всё имущество и землю, и когда судейские чиновники увели с его двора последнюю корову, у него ничего не осталось, кроме измученной жены да полдюжины ребятишек, половину из которых он, пожалуй, заложил бы судьям за свою последнюю скотинку. Правда, была у него ещё пара здоровых сильных рук, но их было недостаточно, чтобы прокормить себя и семью. Сердце крестьянина сжималось от боли, когда его маленькие голодные галчата просили хлеба, а ему нечего было им дать.

– Если бы у меня было сто талеров, – сказал он как-то убитой горем жене, – я приобрёл бы новый участок земли, подальше от склочного соседа, и поднял наше разорённое хозяйство. У тебя есть богатые родственники по ту сторону гор. Сходить бы к ним да рассказать о нашей нужде, – может, кто из них сжалится и от доброго сердца даст нам в долг под проценты.

Жена согласилась с ним, хотя и не очень-то надеялась на успех. Но другого выхода все равно не было. Рано утром крестьянин собрался в путь и, прощаясь с женой и детьми, сказал им в утешение:

– Не плачьте, сердце мне подсказывает, что я найду благодетеля, и он поможет нам больше, чем все четырнадцать угодников, у которых я так часто искал и не находил заступничества.

Сунув в карман корку чёрствого хлеба, он отправился в путь. Усталый и измученный дальней дорогой и полуденным зноем, крестьянин пришёл под вечер в деревню, где жили богатые родственники жены, да только не нашёл у них ни приюта, ни доброго слова. С горькими слезами на глазах жаловался он на нужду, но жестокосердные скряги или не обращали на него никакого внимания или осыпали беднягу обидными упрёками и язвительными поговорками.

Один говорил: «Береги добро смолоду!»

Другой: «Гордость до беды доведёт».

Третий: «Что посеешь, то пожнёшь!»

Четвёртый: «Каждый – сам кузнец своего счастья».

Так издевались и насмехались они над честным крестьянином, обзывая его мотом и лентяем, пока наконец совсем не закрыли перед ним двери. Такого приёма от богатой жениной родни Вейт не ожидал. Молча, опечаленный, побрёл он в обратный путь. Денег, заплатить за ночлег на постоялом дворе, у него не было, и ему пришлось провести ночь в поле под копной сена. Не сомкнув глаз, он еле дождался наступления утра, чтобы пойти домой.

На обратном пути, когда дорога снова привела его в горы, им овладела вдруг такая тоска, такая обида, что он совсем пал духом. «Два дня потерял я напрасно, – рассуждал он про себя. – И теперь, когда с пустыми руками, без утешения и надежды вернусь домой, шестеро бедных голодных малюток протянут навстречу мне ручонки в ожидании гостинцев. А я…? Что я могу им дать вместо кусочка хлеба? О сердце, сердце! Что поможет тебе перенести такое горе? Лучше разорвись, бедное сердце, чем испытывать такие муки!»

Охваченный горем, он бросился на траву под куст терновника, не в силах остановить поток нахлынувших на него печальных мыслей. Но, подобно тому как душа на краю гибели напрягает последние силы, ища путь к спасению, когда трепещет каждая клеточка мозга, исследуя все уголки фантазии, в надежде найти средство от надвигающейся беды или, хотя бы, отодвинуть её, или как матрос, который видя, что корабль тонет, сломя голову взбирается по верёвочной лестнице на марс, а если он в это время находится в трюме, опрометью выскакивает на палубу и хватается за первую попавшуюся доску или пустую бочку, чтобы удержаться на воде… Так и отчаявшийся Вейт. Отбросив прочь тысячу бесполезных планов, он вдруг ухватился за мысль – обратиться со своей просьбой к Хозяину Гор. Крестьянин слышал о нём много чудесных историй и знал, что гном часто потешается над путниками, обижает и дурачит их, но, бывает, делает и добро. Знал и то, что он наказывает всякого, кто осмеливается называть его ненавистным именем, данным ему в насмешку людьми. Но иного способа вызвать духа Вейт не знал и, рискуя собственной шеей, закричал, что было сил:

– Рюбецаль! Рюбецаль!

Тотчас же на этот зов явился перепачканный сажей с головы до пят угольщик. Его рыжая борода доходила ему до пояса, а в неподвижных глазах полыхал огонь. В руках он держал железный лом. Подойдя ближе, угольщик угрожающе замахнулся, собираясь проучить дерзкого насмешника, но тот ничуть не испугался.

– Смилуйтесь, господин Рюбецаль, – сказал он. – Простите, если я вас не так назвал, только сначала выслушайте меня, а потом делайте со мной что хотите.

Смелая речь и лицо убитого горем человека, совсем не похожего на задиристого забияку и, как видно, не помышлявшего задеть его праздным любопытством, смягчили гнев духа.

– Земной червь! – воскликнул он. – Как ты смел потревожить меня? Разве ты не знаешь, что можешь поплатиться головой за эту дерзость?

– О Властелин гор, – отвечал Вейт, – нужда заставила меня обратиться к вам. Есть у меня одна просьба, которую вы легко могли бы исполнить. Одолжите мне сто талеров на три года, и по истечении этого срока, я верну их вам как полагается, с причитающимися процентами.

– Глупец! – возразил гном. – Что я, ростовщик или еврей, – давать деньги под проценты? Ступай к своим братьям-людям и бери у них в долг, сколько тебе нужно, а меня оставь в покое.

– Ах, – сказал Вейт, – братство людей ненадёжная вещь. Когда человек в нужде, до него никому нет дела.

Тут он поведал гному свою печальную историю и при этом так растрогал его, что тому ничего не оставалось, как уступить бедняге. Но, если бы даже положение несчастного крестьянина не было таким тяжёлым и не заслуживало сострадания, уже одно то, что он доверился ему, смело обратившись с такой неожиданной и странной просьбой, вызвало у горного духа желание помочь этому человеку.

– Иди за мной, – сказал он и повёл Вейта в глубь леса к уединённой поляне, где высилась крутая скала, поросшая у подножия кустарником. С трудом продираясь сквозь густые заросли, Вейт вместе с провожатым добрался наконец до входа в мрачную пещеру. Было жутко на ощупь брести в кромешной тьме подземелья. Не раз волосы у него становились дыбом и холодный пот выступал на спине. «Рюбецаль многих обманывал, – размышлял он про себя. – Кто знает, может, впереди меня ожидает пропасть, куда я могу провалиться с каждым следующим шагом». Опасения ещё больше усилились, когда Вейт услышал ужасный шум, словно с огромной высоты в бездну низвергалась вода. Страх всё сильнее сжимал ему сердце, но вскоре он с радостью увидел впереди голубой огонёк. Стены пещеры раздвинулись и вместе с высоким сводом образовали большой зал. Вверху, подвешенный под самым потолком пещеры светильник излучал яркий мерцающий свет. Посреди зала стоял доверху наполненный настоящими талерами медный котёл, в каких обычно варят пиво. Едва Вейт увидел такое богатство, весь его страх пропал, а сердце запрыгало от радости.

– Возьми сколько тебе нужно, – сказал дух, – но не забудь дать расписку, если только ты сведущ в письме.

Должник добросовестно отсчитал ровно сто талеров, – ни больше, ни меньше. Дух, казалось, не обращал на него никакого внимания. Отвернувшись, он стал искать, на чём бы составить долговое обязательство. Наконец, расписка со всей тщательностью была написана. Гном спрятал её в железный ларец и сказал на прощанье:

– Иди, приятель, и расходуй эти деньги, как надлежит трудолюбивому человеку. Не забывай, что ты мой должник. Хорошенько запомни как отыскать поляну, по которой мы шли сюда, и вход в пещеру. Ровно через три года ты вернёшь мне деньги с процентами. Я строгий кредитор. Не задерживай долг, нето я взыщу его силой.

Честный Вейт пообещал вернуть деньги день в день, но при этом не клялся и не закладывал душу, как это обычно делают беспутные должники. С благодарностью в сердце, простился он с кредитором в пещере, из которой легко нашёл выход. Сто талеров подействовали на его тело и душу, как эликсир жизни. Радостный, полон сил, зашагал он к своему жилищу и вошёл в убогую хижину, когда день уже клонился к вечеру. Исхудалые дети бросились ему навстречу с криками:

– Хлеба! Кусочек хлебушка, папа, мы так долго ждали тебя!

Изнурённая горем жена сидела в углу и плакала. Она ни на что уже не надеялась и ничего не ждала от мужа, кроме его нудных жалоб. Но Вейт ласково обнял её, велел развести в очаге огонь и сварить кашу, да такую крутую, чтобы ложка в ней стояла, ибо, да будет им всем известно, он принёс из Рейхенберга мешок пшена. Потом он рассказал жене, как счастливо завершились его дела.

– Твои родственники, – сказал Вейт, – оказались справедливыми людьми. Они не попрекали меня за бедность и не указывали на дверь, а любезно приютили и с радостью дали взаймы сто талеров наличными.

Будто тяжёлый камень свалился с сердца доброй женщины.

– Если бы мы раньше постучали в нужную дверь, – сказала она, – то избавились бы от многих горестей.

И жена принялась хвастаться дружбой с теми, от кого раньше ничего хорошего не ждала. С гордостью говорила она о своих богатых родственниках. После стольких мытарств, муж охотно позволил ей это льстившее её самолюбию удовольствие, но женщина никак не могла остановиться и, похоже, надолго завела свою музыку. Поэтому Вейт, пресытившись хвалебными гимнами жадным драконам, прервал её:

– Знаешь, какой мудрый совет дал мне там один мастер кузнец?

– Какой? – заинтересовалась жена.

– «Каждый – сам кузнец своего счастья. Куй железо, пока горячо!» А потому давай-ка возьмёмся за дело да потрудимся так, чтобы через три года расплатиться с кредиторами и избавиться от долгов.

Он купил пашню и луг, потом ещё и ещё, и наконец целую гуфу [83] земли. Видно благословение лежало на деньгах Рюбецаля, – словно среди них был неразменный талер. Год за годом Вейт засевал поле и собирал урожай и вскоре прослыл зажиточным крестьянином. Ему удалось даже отложить небольшой капитал на расширение хозяйства. На третий год он взял в аренду ещё одно поместье, принёсшее ему хороший доход. Одним словом, за что бы он ни брался, всё ему удавалось.

Но вот наступил срок уплаты денег по векселю. К этому времени Вейт настолько увеличил свои сбережения, что мог без всяких затруднений вернуть долг. Он приготовил деньги и в назначенный день рано встал и разбудил домочадцев. Жене велел умыть детей, причесать и одеть их в праздничные платья, обуть в новые башмаки, какие до этого они никогда не носили, а сам надел костюм, в котором обычно причащался, и крикнул в окно:

– Ганс, запрягай!

– Ты что это задумал? – спросила жена. – Ведь сегодня не воскресенье и не праздник. С чего у тебя такое хорошее настроение, и куда ты собрался везти нас в этих нарядах?

– Я хочу, – отвечал Вейт, – поехать с вами к твоим богатым родственникам по ту сторону гор и заодно вернуть долг и проценты кредитору, который помог мне стать на ноги, ибо сегодня как раз срок уплаты.

Женщина этому очень обрадовалась. Она нарядилась сама, приодела детей и, чтобы не ударить лицом в грязь перед богатыми родственниками и показать им, что теперь и она не из бедных, повязала вокруг шеи ожерелье из гнутых дукатов. Когда всё было готово, Вейт взял мешок с деньгами и уселся с женой и детьми в повозку. Ганс стеганул кнутом четвёрку коней, и они резво побежали по чистому полю к Исполиновым горам. В ущелье, перед крутым подъёмом Вейт велел остановиться, сошёл с повозки и то же самое велел сделать остальным, а кучеру приказал:

– Поезжай, Ганс потихоньку в гору и подожди нас наверху у трёх лип. Если мы задержимся, не тревожься, дай лошадям немного отдохнуть и попастись. Есть тут одна тропинка, – она делает небольшой крюк, но по ней очень приятно прогуляться.

В сопровождении жены и детей, он направился к лесу, пробираясь через густой кустарник и внимательно осматриваясь по сторонам. Женщина подумала, что они заблудились, и стала уговаривать мужа вернуться на дорогу, но Вейт вдруг остановился и, собрав вокруг себя всех шестерых детей, сказал:

– Ты воображаешь, дорогая жена, что мы едем к твоим родственникам? Нет, о них я и думать не хочу. Все они скряги и мошенники. Когда я бедствовал и искал у них помощи, они насмехались и издевались надо мной, а потом указали на дверь. Тот, кому мы обязаны нашим благополучием, и кто одолжил мне под честное слово так удачно приумноженные в моих руках деньги, живёт здесь. Сегодня день, назначенный для уплаты долга. Догадываетесь ли вы, о ком я говорю? Наш кредитор – хозяин гор, по имени Рюбецаль.

Эти слова привели женщину в ужас. Она испуганно перекрестилась, а дети задрожали и робко прижались к матери. В их представлении, Рюбецаль был страшным великаном и людоедом. Но рассказ отца о приключении в горах совсем не походил на все те истории о злом гноме, которые они слышали до сих пор.

Вейт поведал жене и детям о том, как на его зов в образе угольщика явился Рюбецаль, как он привёл его в пещеру с сокровищами; рассказал о великодушии хозяина гор. Голос крестьянина дрожал от волнения, и горячие слёзы благодарности стекали по его загорелым щекам.

– Побудьте здесь, – наконец сказал он, – а я схожу в пещеру. Не бойтесь, я там пробуду недолго и, быть может, вернусь к вам вместе с хозяином гор. Без страха пожмите руку нашему благодетелю, если даже она и черна от сажи. Он не причинит вам зла и конечно будет рад услышать от вас слова благодарности. Будьте смелее и тогда он не то что золотое яблоко, а и зёрнышко перца разделит с вами.

Как ни противилась испуганная жена, сколько ни плакали и не хныкали дети, вцепившись в его одежду, Вейт всё же вырвался из их рук и, пройдя сквозь густой кустарник, увидел знакомую скалу. Казалось, это место сохранило все те приметы, которые три года назад так ясно запечатлела его память. Старый полузасохший дуб, у корней которого открывалась расселина, стоял на прежнем месте, но от пещеры не осталось и следа. Все старания найти её были напрасны. Вейт поднял камень и постучал им по скале, надеясь по звуку обнаружить пещеру, но эта попытка не принесла успеха. Тогда он взял тяжёлый мешок с деньгами и, позванивая золотыми монетами, крикнул что было сил:

– Дух Гор, я возвращаю тебе долг, возьми его!

Но дух не появился и ничем не выдал своего присутствия. Пришлось честному должнику вернуться с деньгами назад. Издали завидев его, жена и дети радостно бросились навстречу. Отец был очень расстроен. Облюбовав с семьёй зелёную лужайку, он стал обдумывать что же делать дальше. Вдруг он вспомнил о своей старой рискованной выходке.

– Я попробую, – сказал Вейт, – вызвать духа ненавистным ему именем. Конечно, он может рассердиться и поколотить меня. Ну и пусть! Зато этот зов он наверняка услышит. И должник закричал во всё горло:

– Рюбецаль! Рюбецаль!

В ужасе женщина бросилась к мужу и даже пыталась зажать ему рот, но он продолжал звать духа всё громче и громче.

Вдруг, самый маленький мальчик прижался к матери и испуганно вскрикнул:

– Ах! Чёрный человек!

– Где? – спросил успокоившийся было отец.

– Вон за тем деревом.

Плача и дрожа от страха, все дети сбились в кучу. Отец посмотрел, куда показывал мальчик, но ничего там не увидел. Малыш, видно, ошибся, приняв за человека тень от куста.

Несмотря ни на какие призывы, Рюбецаль так и не появился, и семейству ничего не оставалось, как отправиться в обратный путь.

Отец Вейт шёл впереди по широкой просёлочной дороге, задумчивый и грустный. Неожиданно в лесу послышался лёгкий шум деревьев; стройные берёзы склонили свои вершины; задрожали лёгкие листья осин. Шум приближался. Ветер тряс развесистые ветви могучего дуба, гнал сухую листву и стебли травы, поднимал и кружил маленькие облачка пыли на дороге, и дети, забыв о Рюбецале, забавлялись, ловя кружащиеся в воздухе листья.

Над дорогой, среди подгоняемой ветром листвы, вился белый лист бумаги, за которым маленький мальчик – тот, кому привиделся за деревом дух, устроил настоящую охоту. Но едва он подбегал к нему, пытаясь им овладеть, как очередной порыв ветра подхватывал листок и гнал его дальше. Мальчику никак не удавалось добиться своего, пока наконец он не догадался накрыть непослушную находку шляпой.

Это был красивый чистый лист бумаги, и мальчик, зная что бережливый отец, который использует в хозяйстве каждую мелочь, похвалит его, принёс ему свою добычу.

Когда Вейт развернул листок, он узнал в нём свою собственную расписку, оставленную три года назад горному духу. Вверху листок был надорван, а внизу Вейт увидел приписку: «Благодарю, уплачено». Эти слова глубоко и искренне тронули его.

– Радуйся, дорогая жена, и вы, дети, радуйтесь, – восторженно воскликнул он. – Хозяин гор видел нас и слышал нашу благодарность. Наш добрый покровитель незримо был рядом с нами и убедился, что Вейт честный человек. Я выполнил своё обещание и со спокойной совестью могу вернуться домой.

Родители и дети пролили ещё много слёз радости, прежде чем вернулись к своей повозке. Жене очень хотелось увидеть своих жадных родственников и похвастать перед ними своим богатством. Эти скряги после рассказа мужа вызывали у неё возмущение и злобу.

Повозка быстро покатила под гору и под вечер, добравшись до деревни, остановилась у того крестьянского двора, откуда три года назад выгнали Вейта. На этот раз он смело постучался и спросил хозяина. На стук появился совершенно незнакомый человек. От него Вейт узнал, что богатые родственники жены уже не хозяйничают здесь. Один умер, другой разорился, третий уехал и местопребывание его общине неизвестно. Переночевав у гостеприимного хозяина, Вейт с женой и детьми на следующий день вернулся домой к своим занятиям. Он ещё больше увеличил своё состояние и до конца своих дней оставался честным и зажиточным крестьянином.

ЛЕГЕНДЫ О РЮБЕЦАЛЕ

Легенда четвёртая

Как ни старался трудолюбивый крестьянин скрыть своё приключение в горах, дело, в конце концов, получило огласку, ибо если мужская тайна висит у женщины на губах, достаточно малейшего дуновения ветерка, чтобы она слетела, как мыльный пузырь с соломинки.

Жена Вейта доверила тайну одной молчаливой соседке, та куме, кума – крестнику, деревенскому парикмахеру, а тот всем своим клиентам. Слух о щедрости горного духа разнёсся по деревне, а там и во всём приходе.

Толпы разорившихся крестьян, бездельников и тунеядцев хлынули в горы. Там они сначала дразнили и оскорбляли гнома, а потом заклинали его помочь им. К ним присоединились кладоискатели и путешественники, исходившие здесь всё вдоль и поперёк, в надежде найти пивной котёл с деньгами.

Поначалу Рюбецаль позволял им делать всё что они хотели, – стоило ли сердиться на этих глупцов? Лишь иногда, в ночную пору, проделывал он над ними разные шутки: то тут, то там зажигал голубые огоньки, а когда кладоискатели подходили к ним, набрасывали на них свои шляпы и принимались копать, незаметно подсовывал тяжёлый горшок с деньгами. Обрадованные, несли они находку домой и, не говоря никому ни слова, прятали в потайном месте. Когда же по истечении девяти дней приходили взглянуть на своё сокровище, то вместо денег находили в горшке источающие смрад нечистоты или черепки да камни. Однако назойливые гости никак не хотели угомониться и продолжали безобразничать. Их бесцеремонность наконец надоела гному. Разозлившись, он осыпал беспутный сброд градом камней и прогнал прочь со своей земли. После этого он стал ещё более жестоким и злобным со всеми, кто попадался ему на глаза. Не было такого путника, который не испытал бы страх, вступив во владения Хозяина Гор. Редко кому из них удавалось избежать его побоев. Скоро имя горного духа совсем перестали произносить в Исполиновых горах.

Однажды дух грелся на солнышке у ограды своего парка, как вдруг его внимание привлекла странная процессия, состоявшая из маленькой, хрупкой на вид женщины и четверых её детей. Женщина держала одного младенца у груди, другого несла за спиной, третьего вела за руку, а четвёртый, старший, с порожней корзиной, в каких обычно носят листву для скотины, и граблями в руках шагал рядом с ней.

«Мать действительно доброе создание, – подумал гном. – Тащиться с четырьмя детьми и при этом безропотно выполнять свою работу… А ведь ей предстоит ещё нести тяжёлую корзину с листвой. Вот как дорого приходится платить за радости любви!» Открывшаяся перед хозяином Исполиновых гор благостная картина придала ему добродушное настроение и вызвала желание завести с женщиной беседу.

Тем временем мать усадила детей на траву и стала собирать листья. Малюткам скоро наскучило сидеть, и они громко заплакали. Женщина тут же оставила работу и принялась с ними играть. Она забавляла их; взяв за руки, кружилась, пела и шутила, а потом, убаюкав, вернулась и опять принялась за работу. Но вот маленьких сонь стали одолевать комары, и они снова затянули свои симфонии. Не выказав ни малейшего нетерпения, мать побежала в лес, набрала земляники и малины старшим, а маленького приложила к груди.

Такое терпеливое обхождение понравилось гному. Однако упрямый и своенравный мальчуган, прибывший на материнской спине, никак не хотел угомониться. Он бросал землянику, которую мать с любовью предлагала ему, и орал, будто его резали. Наконец, терпение матери истощилось.

– Рюбецаль, – позвала она, – приди и съешь этого капризу!

На зов тотчас же явился в образе угольщика дух и, подойдя к женщине, сказал:

– Я здесь, что тебе нужно от меня?

Мать пришла в неописуемый ужас, но, бойкая и храбрая женщина, она не растерялась и, собрав всё своё мужество, ответила:

– Я позвала тебя, чтобы только успокоить моих детей, но теперь они молчат, и мне больше ничего не нужно, спасибо тебе.

– Разве ты не знаешь, – воскликнул гном, – что меня нельзя вызывать безнаказанно? Ловлю тебя на слове, – давай твоего малыша, я его съем. Такой лакомый кусочек мне давно не попадался, – и он протянул чёрную от сажи руку, намереваясь схватить дитя.

Как наседка, что, заметив парящего высоко в небе коршуна или разыгравшегося на дворе пса, тревожным квохтаньем сзывает цыплят в надёжное укрытие, а сама, взъерошив перья и распластав крылья, вступает в неравный бой с врагом, женщина яростно вцепилась чёрному угольщику в бороду и закричала:

– Чудовище! Скорее ты вырвешь сердце из материнской груди, чем отнимешь у меня дитя!

Рюбецаль никак не ожидал такого дерзкого нападения и робко отступил назад. Никогда ещё, изучая человеческую натуру, он не сталкивался с такой осязаемой реакцией людей при общении с ними. Гном дружелюбно улыбнулся:

– Не сердись, я не людоед и вовсе не собираюсь причинить зло ни тебе, ни твоим детям. Но всё же оставь у меня мальчика, мне нравится этот крикун. Он будет жить, как барчук, ходить в шелку и бархате. Я сделаю из него честного парня, и когда он вырастет, то будет кормить своих родителей и братьев. Хочешь, я заплачу за него сто гульденов?

– Ха! – засмеялась бойкая женщина. – Вам нравится мой мальчуган? Да это настоящий дьяволёнок, ни за какие сокровища мира я не отдам его!

– Чудачка, – возразил Рюбецаль, – разве тебе мало ещё троих детей? Разве не будут они тебе в тягость? Или тебя не пугают вечные заботы о том, как накормить их? Подумай, ведь с ними придётся мучаться день и ночь!

– На то я и мать, и это мой долг. Верно, с детьми много хлопот, но зато они доставляют столько радости.

– Хороша радость! Целыми днями возиться с такими озорниками, водить их на помочах, чистить и мыть, терпеть их шалости и капризы.

– Видно вы, сударь, не знаете, что такое материнская радость. Все заботы и всю тяжесть труда скрашивает один единственный ласковый взгляд, милая улыбка и лепет маленького невинного создания. Вы только взгляните, как он, моё золотко, виснет на мне! Маленький подлиза, будто это вовсе и не он кричал. Ах, если бы у меня было сто рук, чтобы работать на вас, милые крошки!

– А разве у твоего мужа нет рук, чтобы работать?

– О да, руки у него есть! И он ими здорово орудует, я иногда чувствую это на себе.

– Как, твой муж осмеливается поднимать на тебя руку, на такую жену? – возмутился дух. – Да я ему, мерзавцу, шею сверну!

– Право, – улыбнулась женщина, – если наказывать всех мужчин, которые бьют своих жён, то многим пришлось бы тогда свернуть шеи. Мужья – скверный народ, недаром говорят: «Супружество – мука, но уж, если вышла замуж, терпи!»

– Раз ты знала, что мужья скверный народ, то с твоей стороны было неразумно выходить замуж.

– Может быть, но Стефан расторопный малый, хорошо зарабатывал, а я была бедная девушка, без приданого. Когда он пришёл свататься, то подарил мне талер с изображением дикого человека. Я тут же дала согласие, и сделка состоялась. Талер он потом отобрал, а дикий муж у меня и по сей день.

– А не твоё ли упрямство сделало его таким диким? – рассмеялся дух.

– О, упрямство он уже давно из меня выбил. Но Стефан скряга, и когда я требую у него праздничную монетку [84] для детей, он бушует у себя в доме сильнее, чем иногда вы в горах, и всякий раз попрекает меня бедностью. Тогда я должна молчать. Ах, если бы у меня было приданое, я держала бы его в руках.

– Каким ремеслом занимается твой муж?

– Торгует стеклом. Ему ведь тоже приходится лезть из кожи вон, ради заработка. Из года в год таскает бедняга тяжёлый груз из Богемии, а если стекло разобьётся в дороге, я и мои бедные дети расплачиваемся за это. Но побои милого не долго болят.

– Как, и ты любишь мужа, который так издевается над тобой?

– Почему же не любить? Разве он не отец моих детей? Вырастут они, станут хорошими людьми и, быть может, вознаградят нас за наши труды и заботы.

– Жалкое утешение! Дети отблагодарят родителей за труды и заботы… Да они из тебя последний грош выжмут, если не найдут смерть в далёкой Венгрии, куда кайзер пошлёт их воевать с турками.

– Тут уж ничего не поделаешь. Если им суждено погибнуть, то умрут они, выполняя свой долг, за кайзера и отчизну. А посчастливится, так вернутся с богатой добычей и станут утешением в нашей старости.

Дух попытался было снова затеять торг, но женщина не удостоила его ответом, сгребла листву в корзину и, посадив сверху маленького крикуна, крепко привязала его поясом. Рюбецаль повернулся, собираясь уйти, а женщина попробовала поднять тяжёлую корзину, но не смогла. Тогда она снова окликнула духа.

– Я вас ещё раз позвала, – сказала она. – Помогите мне, пожалуйста, поднять корзину, а если хотите порадовать мальчика, который так понравился вам, подарите ему праздничную монетку – мы попросим отца принести нам из Богемии белого хлеба и булочек.

– Помочь я тебе, пожалуй, помогу, – ответил дух, – но раз ты отказываешься продать мне мальчика, то пусть и он тогда остаётся без подарка.

– Воля ваша! – проговорила женщина и пошла своей дорогой. Но, чем дальше она шла, тем тяжелее становилась ноша. Женщина изнемогала под её тяжестью и через каждые десять шагов останавливалась перевести дух. «Что-то здесь неладное… Может, Рюбецаль разыграл со мной злую шутку и подложил под листву камни?» – подумала она.

На ближайшей полянке женщина сняла корзину и опрокинула её, но оттуда высыпались одни листья, никаких камней не было. Наполнив корзину наполовину, она, сколько могла, захватила листвы ещё в передник и пошла дальше. Но, пройдя немного и почувствовав, что ноша опять становится непомерно тяжёлой, ещё отсыпала немного листвы.

Женщину взяло сомнение. Ведь она часто носила туго набитую листвой корзину и никогда так не уставала.

Придя домой, она сразу принялась за работу: бросила листья козе и козлятам, накормила ужином детей и уложила их спать, прочла вечернюю молитву и вскоре сама заснула крепким, здоровым сном.

Утренняя заря и громкий крик проснувшегося малютки, требовательно возвестившего о том, что ему пора завтракать, разбудили хлопотливую хозяйку, призывая её заняться повседневными домашними делами. Первым делом, она, как обычно, отправилась с подойником к козам. О, какая ужасная картина предстала перед её глазами! Старая коза, – здоровое упитанное животное, – лежала, вытянувшись, взъерошенная, окоченевшая и бездыханная. Козлята же, высунув языки, страшно закатывали глаза, но сильные судороги были последним проявлением жизни гибнувших животных. Такого несчастья ни разу ещё не знала добрая женщина, с тех пор как стала хозяйкой в этом доме. Потрясённая, она опустилась на устланный соломой пол и закрыла лицо передником, не в силах смотреть на мучения издыхающих козлят.

– Ах, я несчастная! – тяжело вздыхала она. – Что мне теперь делать и что сказать строгому мужу, когда он вернётся домой? Ах, нет мне божьего благословения на этом свете.

Но тут же упрекнула себя за эту мысль: «Разве скот – это всё, что у тебя есть? А Стефан? А дети?» – и ей стало стыдно за своё малодушие.

«Пусть исчезнут все богатства мира, – думала она. – У тебя есть муж и четверо детей. Ведь не иссяк же ещё молочный источник для милого малютки, а для старших есть вода в колодце. Если даже мне и придётся выдержать бой со Стефаном, и он сильно побьёт меня, ну так что ж, – всё это не более чем неприятный миг супружеской жизни. Я же не нищая. Наступит время жатвы, – я буду жать, а зимой – прясть до глубокой ночи. На козу я как-нибудь заработаю. А будет коза, будут и козлята».

Эти размышления снова вернули ей бодрость и жизнерадостность. Осушив слёзы, она посмотрела перед собой и увидела у самых ног ярко сверкнувший листочек, такой блестящий, будто он весь был из чистого золота. Женщина подняла его и осмотрела. На вес он оказался необычайно тяжёлым. Вскочив на ноги, она побежала к соседке-еврейке и, не скрывая радости, показала ей свою находку. Та подтвердила, что листок и вправду сделан из чистого золота и уговорила оставить его ей за два талера наличными, которые тут же выложила на стол.Куда девалось сердечное горе. Таких денег бедная женщина ещё никогда не держала в руках. Она побежала в пекарню, купила штрудель и сдобный крендель детям, а Стефану, зная что он придёт под вечер домой усталый и голодный, решила подать на ужин баранью ножку.

Как запрыгали малыши, когда, вернувшись с покупками, мать весело раздавала им необычные гостинцы. Она вся светилась материнской радостью, видя с каким аппетитом налегала на еду её голодная ребятня.

Теперь первой её заботой стало убрать животных, издохших, как она думала, по наговору колдуньи, и скрыть от мужа случившееся несчастье. Как же удивилась Ильза, когда, случайно заглянув в кормушку, увидела в ней ворох золотых листьев. Если бы она знала греческие народные сказания, то легко бы догадалась, что её любимые животные издохли от несварения желудка – болезни короля Мидаса [85].

Во всём этом была какая-то тайна. Быстро наточив нож, Ильза вспорола брюхо старой козе и нашла у неё в желудке ком золота, величиной с яблоко. У козлят желудки тоже оказались набиты золотом.

Итак, Ильза неожиданно разбогатела. Но вместе с богатством пришла и угнетающая забота о нём. Ильза стала беспокойна, пуглива; сердце её учащённо билось. Она опасалась воров и не знала, запереть ли сокровища в сундук или закопать в погребе. Кроме того, ей не хотелось, чтобы скряга Стефан сразу обо всём узнал. Побуждаемый духом наживы, он мог забрать всё золото себе, предоставив ей с детьми и дальше терпеть нужду. Она долго думала, как ей всё лучше устроить, но так ничего и не придумала.

Пастор села, где жила Ильза, был заступником всех угнетённых женщин и по доброте своей или из расположения к женскому полу, как более слабому, благоволил к ним и не позволял грубым мужьям жестоко обращаться с его духовными дочерьми. Если ему поступали жалобы, он всегда брал сторону женщины, на беспутного же домашнего тирана налагал строгую епитимью. Не было от него пощады и угрюмому Стефану, когда тот вымещал свою злобу на жене. Не раз, защищая добрую женщину, пастор выкуривал сатану из супружеской спальни.

И на этот раз Ильза прибегла к помощи духовника. Не таясь, она рассказала ему обо всём, что с ней произошло, а также о том, как Рюбецаль щедро одарил её.

В подтверждение своих слов она выложила перед пастором на стол всё принесённое с собой золото и попросила совета, как ей быть с этим неожиданно свалившимся на неё богатством. Пастор истово перекрестился, услышав о чудесном приключении, и в то же время искренне обрадовался счастью бедной женщины. Теребя на макушке скуфейку, он стал придумывать, как без шума и, не привлекая внимания, Ильза могла бы спокойно пользоваться своим богатством, и как сделать, чтобы скупой Стефан не овладел им. Наконец, после долгого раздумья, он сказал:

– Слушай, дочь моя, я дам тебе хороший совет. Взвесь всё золото и отдай его мне на хранение. А я напишу тебе на итальянском языке письмо такого содержания: будто бы твой брат, уехавший несколько лет назад в чужую страну, плыл на судне из Венеции в Индию и дорогой скончался, оставив тебе, по завещанию, своё состояние, с условием, что твоим опекуном будет назначен настоятель прихода и что всё состояние будет принадлежать только тебе и никому другому. Я не требую у тебя за это ни вознаграждения, ни благодарности, – обещай только за благословение, ниспосланное тебе Небом, церковное облачение в ризницу Святой Церкви.

Совет духовного наставника Ильзе очень понравился, и она охотно его приняла. Пастор добросовестно взвесил в её присутствии всё до последней крупинки золото и положил его в церковную казну, а Ильза, простившись с ним, ушла весёлая и довольная.

Рюбецаль, как и добродушный деревенский пастор, тоже мог считать себя защитником женщин. Правда, пастор почитал весь женский род, ибо к нему принадлежит Пречистая Дева, и ко всем женщинам относился одинаково, не оказывая предпочтения ни одной из них, дабы клеветнические языки не могли пустить молву, навлекающую подозрение на его доброе имя. Рюбецаль же, напротив, ненавидел весь женский род из-за одной девушки, когда-то обманувшей его. Но иногда воспоминание о принцессе становилось причиной благодушного настроения горного духа, и тогда он готов был взять под свою защиту одну из представительниц слабого пола и услужить ей.

Насколько честная крестьянка с её образом мыслей и поведением завоевала его расположение, настолько он был зол на грубого Стефана. Гном загорелся желанием отомстить за добрую женщину. Он решил разыграть с ним злую шутку, да такую, чтобы тот присмирел и покорился жене, которая после этого могла бы вертеть им по своему усмотрению.

Рюбецаль оседлал быстрый утренний ветер и помчался через горы и долины, как дозорный, высматривая на всех перекрёстках и дорогах, ведущих из Богемии, путника с грузом на спине, и, если замечал такого, то догонял и острым взглядом таможенника осматривал ношу. К счастью, ни один путник на этих дорогах не нёс стекла, иначе ему пришлось бы претерпеть насмешки и понести убытки без всякой надежды на их возмещение, даже если бы он и не был тем, кого искал Рюбецаль. При таком тщательном досмотре тяжело нагруженный Стефан, конечно, не мог ускользнуть от него.

Под вечер на дороге показался здоровый, крепкий мужчина с тяжёлым грузом на спине. При каждом его шаге, твёрдом и уверенном, в ящике позванивала поклажа. Завидев Стефана издали, а это был он, Рюбецаль обрадовался и приготовился учинить над ним задуманную шутку. Задыхаясь под тяжестью груза, Стефан с трудом поднимался в гору. Оставалось преодолеть ещё один подъём, а там начинался спуск к родной деревне, поэтому ему не терпелось скорее выбраться наверх. Но гора была крутая, а груз тяжёлый, и ему пришлось несколько раз останавливаться, чтобы немного передохнуть. Подставив узловатую палку под ящик и разгрузив плечи, он вытирал крупные капли пота, катившиеся со лба. Напрягая последние силы, он достиг наконец перевала, откуда вниз вела прекрасная прямая дорога. Посреди дороги лежала спиленная сосна, а рядом торчал пень от неё, прямой как свеча, и гладкий как стол. Вокруг зеленела трава – лошадиный щавель и дикий лён. Это место было таким манящим, таким удобным для отдыха, что утомлённый Стефан, не долго думая, снял со спины тяжёлый короб, поставил его на пень, а сам растянулся в тени на мягкой траве и предался размышлениям, прикидывая в уме, сколько на этот раз чистого барыша принесёт товар. По его точным расчётам выходило, что если из этих денег он ничего не оставит для дома, предоставив заботы о питании и одежде прилежным рукам жены, то денег как раз хватит, чтобы купить на рынке в Шмидеберге осла. Стефану, все плечи которого были стёрты до крови, мысль о том, как навьючив на серого осла груз, сам он налегке пойдёт рядом, придавала столько бодрости, что войдя во вкус, он пошёл в своих мечтах ещё дальше.

«Осла, – думал он, – в скором времени можно будет поменять на коня, а будет в стойле конь, найдётся и акр земли, чтобы посеять для него овёс. Где один акр – там и два, где два – там и все четыре, а потом и целая гуфа, и наконец крестьянская усадьба. Вот тогда, пожалуй, можно будет купить Ильзе новое платье».

Дальнейшие рассуждения Стефана прервал Рюбецаль, который закрутил вокруг пня такой вихрь, что короб со стеклом опрокинулся, и весь хрупкий товар разбился вдребезги. В то же мгновение Стефан услышал вдали громкий злорадный хохот, если только это не было эхо, повторившее звон разбитого стекла. Словно молния поразила сердце бедного парня. Невероятной силы ураган показался ему подозрительным. Когда же он осмотрелся и увидел, что и пень, и дерево исчезли, то сразу понял, кто виновник его несчастья.

– О Рюбецаль! – вскричал он. – Как ты жесток! Что сделал я тебе, что ты отнял у меня кусок хлеба – мою кровь и пот! Эх, пропащий я человек!

Стефана охватил бешеный гнев и, желая отплатить горному духу, он стал осыпать его бранью:

– Мошенник, вор! – кричал он. – Если ты отнял всё, так задуши и меня!

В этот миг жизнь для Стефана и в самом деле была не дороже разбитого стекла. Что до Рюбецаля, то его и след простыл. Возвращаться домой с пустыми руками не хотелось, поэтому разорившийся торговец собрал осколки, рассчитывая потом обменять их на стекольном заводе хотя бы на несколько штук мелкого стекла и начать дело заново. В глубоком раздумье, будто судовладелец, чей корабль вместе со всем живым и мёртвым грузом поглотил прожорливый океан, Стефан спускался с горы. Одолеваемый тысячью тяжёлых мыслей и прикидывая, как возместить убытки и возобновить торговлю стеклом, он вдруг вспомнил о козах, которых жена держала в хлеву. Правда, Стефан знал, что она любит их не меньше собственных детей, да и в хозяйстве без них не легко обойтись, но делать нечего, придётся пойти на хитрость. «Если ничего не говорить жене о своей потере и прийти домой не днём, а в полночь, то можно будет незаметно увести коз на рынок в Шмидеберг, продать их и на вырученные деньги купить новый товар, после чего, вернувшись домой, затеять с женой ссору из-за украденных коз, за которыми она будто бы не доглядела в его отсутствие».

С этими радужными мыслями несчастный стекольщик спрятался со своими осколками в кустарнике вблизи деревни и в тоскливом нетерпении стал ждать наступления ночи, чтобы обокрасть самого себя. Едва пробило двенадцать, как он по-воровски перелез через плетень и с бьющимся сердцем пробрался в хлев. Он очень боялся, как бы жена не застала его за таким позорным делом. Против обыкновения, хлев не был заперт, что его удивило и одновременно обрадовало, так как в этой небрежности Стефан усмотрел хороший повод для осуществления своего плана. Но хлев оказался пуст: никаких признаков жизни – ни козы, ни козлят. В первое мгновение он испугался и подумал, что другой, более удачливый вор опередил его. Ошеломлённый, опустился он на соломенную подстилку и предался тупому отчаянию, ибо последняя попытка вновь привести в движение торговлю не удалась. Беда ведь редко приходит одна.

Вернувшись в весёлом настроении от пастора, Ильза принялась готовить к приходу мужа хороший ужин, на который пригласила и духовного заступника женщин. Пастор пообещал принести с собой кувшинчик столового вина и за пирушкой, когда стекольщик будет навеселе, сообщить ему о богатом наследстве его жены и о том, на каких условиях им сможет пользоваться и он.

Близился вечер. Ильза то и дело выглядывала в окно и смотрела, не идёт ли её Стефан. В нетерпеливом ожидании, она выбегала за околицу деревни, смотрела на дорогу и очень беспокоилась, что его так долго нет. Поглощённая тревожными мыслями, она уже перестала думать об ужине.

Бедному Стефану тоже было не легко в козьем хлеву. Досада и скука охватили его. Он был так подавлен, что не решался войти в дом. Наконец, выйдя из сарая, Стефан робко постучал в дверь и позвал унылым голосом:

– Дорогая жена, проснись и открой своему мужу.

Как лёгкая серна, Ильза вскочила на ноги, услышав голос супруга и, открыв дверь, радостно бросилась ему на шею. Но он холодно и безучастно отнёсся к её сердечным излияниям и, сняв со спины короб, угрюмо опустился на деревянную скамью. При виде его унылой физиономии, сердце женщины пронизала жалость.

– Что за беда случилась, Стефан? – с беспокойством спросила она, но бедняга только стонал и вздыхал в ответ, не в силах произнести ни слова. Всё же Ильзе скоро удалось выведать у него причину его горя, ибо он был так переполнен им, что не мог больше ничего скрывать от доброй жены. Узнав, какую злую шутку сыграл Рюбецаль с её мужем, Ильза без труда догадалась о его благих помыслах и не могла удержаться от улыбки, за которую в другое время Стефан здорово бы ей всыпал. Но он не обратил внимания на очевидное легкомыслие жены и только робко спросил о козах. Она поняла, что её хозяин уже всё обследовал.

– Что ты так беспокоишься о моей скотине? Ты бы лучше спросил о детях. И напрасно тебя огорчают козни Рюбецаля. Кто знает, может он или кто-то другой с лихвой возместят нам наши потери.

– Долго же тебе придётся ждать, – ответил безнадёжно Стефан.

– О, счастье часто приходит неожиданно, – возразила жена. – Не падай духом, Стефан. У тебя сейчас нет стекла, а у меня коз, зато у нас четверо здоровых детей и две пары крепких рук, чтобы прокормить ими себя и малышей.

– Сохрани боже! – вскричал совсем подавленный муж. – Если у нас нет коз, то остаётся только побросать всех четверых малышей в воду, прокормить их я не смогу.

– Ну, так я смогу, – сказала Ильза.

При этих словах в комнату вошёл любезный пастор, который до этого стоял за дверью. Он слышал, о чём говорили супруги, и вмешался в их разговор. Пастор прочёл Стефану длинную проповедь о том, что скупость – источник всех зол и, после того как достаточно вразумил духовного сына, рассказал евангельскую притчу о богатом наследстве его жены; потом извлёк из кармана и зачитал итальянское письмо, из которого следовало, что приходской пастор их деревенской церкви назначен исполнителем завещания.

Ошеломлённый Стефан стоял молча и неподвижно, как истукан, только по временам кивал головой, когда при упоминании светлейшей республики Венеции пастор почтительно дотрагивался пальцами до скуфьи. Придя в себя от первого потрясения, Стефан упал в объятия верной жены и сделал ей второе признание в любви, такое же горячее, как и первое, хотя на этот раз явно из других побуждений, но Ильза приняла его с тем же удовольствием. С тех пор Стефан стал покладистым, услужливым мужем, любящим отцом и при том прилежным и аккуратным хозяином, – праздность никогда не была в его характере.

Честный пастор постепенно обменял всё золото на звонкую монету и на эти деньги купил большую крестьянскую усадьбу, на которой Стефан и Ильза хозяйничали всю свою жизнь. Излишки денег он отдавал под проценты и распоряжался капиталом духовной дочери так же добросовестно, как и церковной казной, не беря за это никакой платы, если не считать подаренного Ильзой церковного облачения, оказавшегося таким великолепным, что одеть его не постыдился бы ни один архиепископ.

Нежная и верная мать дождалась в старости большого утешения от детей. А любимец Рюбецаля стал храбрым юношей. В тридцатилетнюю войну он долгое время служил в армии кайзера под командой Валленштейна и стал таким же знаменитым воином как Штальханч [86].

ЛЕГЕНДЫ О РЮБЕЦАЛЕ

Легенда пятая

С тех пор как гном так щедро наградил мать Ильзу, он долгое время не давал о себе знать, хотя в народе и рассказывали о нём разные чудесные истории, какие только может создать фантазия женщин на посиделках в долгие зимние вечера, – истории занятные и длинные, как нить кудели, бегущая из-под их прялок. Но чаще всего это были пустые басни, придуманные, чтобы скоротать время. Как в нашем мире одному умному противостоит сотня глупцов и безумцев, одному безбожнику – сотня религиозных фанатиков, одному созидателю – сотня пустых мечтателей, так и в Исполиновых горах, – на одну подлинную историю о Рюбецале приходится сотня вымышленных.

Графиня Цецилия, современница и ученица Вольтера, была последней, кому уже в наши дни довелось встретиться с гномом перед его отбытием в подземный мир. Эта дама, страдавшая подагрой и всеми другими благородными недугами, которым галльская кухня и праздный образ жизни отдают на расправу изнеженных тевтонских женщин, совершала путешествие в Карлсбад с двумя цветущими, пышущими здоровьем дочерьми. Мать нуждалась в курортном лечении, а девушки в курортном обществе, балах, серенадах и других развлечениях, поэтому они ехали, не останавливаясь на отдых ни днём, ни ночью.

Случилось так, что заходящее солнце застало их как раз в Исполиновых горах. Был прекрасный летний вечер. Ни ветерка, ни шелеста листвы на деревьях. Золотой серп луны на ночном небе, усыпанном сверкающими звёздами, молочно-белым светом смягчал тени высоких сосен тёмного леса, а блуждающие огоньки бесчисленных светлячков в кустах мерцали, будто естественная иллюминация.

Впрочем, путешественницы почти не ощущали красот природы. Маменька, убаюканная мерным покачиванием экипажа, не спеша продвигавшегося вверх по горной дороге, впала в лёгкий полусон, а дочери и камеристка прикорнули, каждая в своём углу, и тоже дремали. Только бдительный слуга Иоганн, сидя на козлах рядом с кучером, не смыкал глаз. Все истории о Рюбецале, которые он так любил слушать, здесь, во владениях горного духа, снова пришли ему на память, но теперь-то у него как раз и не было никакого желания о них вспоминать. О, как хотелось ему оказаться сейчас в тихом Бреславле, куда призраку не так-то легко добраться. Он робко озирался по сторонам, успевая за минуту, а может и ещё быстрее, окинуть взглядом все тридцать два направления розы ветров, и если замечал что-нибудь подозрительное, озноб пробегал у него по спине и волосы становились дыбом. Иногда он высказывал свои опасения кучеру Випрехту и старательно выведывал у него, всё ли благополучно здесь в горах. И хотя тот ручался за это головой и нерушимой кучерской клятвой, страх не отпускал Иоганна.

После продолжительной паузы, последовавшей за одной из таких бесед, кучер вдруг остановил лошадей, пробормотал что-то себе под нос и снова тронул их. Потом опять остановил и опять тронул. И так несколько раз. Задремавший было Иоганн, почувствовав недоброе, робко приподнял веки и с ужасом увидел вдали, на расстоянии броска камнем, движущуюся навстречу экипажу чёрную как смоль фигуру выше среднего человеческого роста, в плаще с белым испанским воротником вокруг шеи, и, что было удивительнее всего, над чёрным плащом не было головы. Когда останавливалась карета, останавливался и человек в плаще, но стоило Випрехту тронуть лошадей, как Чёрный Плащ тоже начинал двигаться навстречу.

– Эй, видишь ли ты там что-нибудь? – крикнул, наклонясь к кучеру, робкий простак, у которого от ужаса волосы зашевелились под шапкой.

– Ещё бы, конечно вижу, – ответил тот, совсем присмирев. – Ты только молчи. Нам бы с пути не сбиться.

Обливаясь холодным потом, Иоганн вооружился всеми заступническими молитвами, какие только знал, включая «Благослови». Как человек, который из страха перед грозой, едва завидев ночью сверкнувшую молнию или услыхав вдалеке первые раскаты грома, поднимает на ноги весь дом, чувствуя себя увереннее среди людей, так и упавший духом слуга из тех же побуждений поспешно постучал в окно кареты, надеясь найти у дремлющих господ утешение и защиту. Разбуженная графиня, недовольная, что нарушили её приятную дремоту, спросила:

– Что случилось?

– Ваша милость, взгляните-ка, там идёт человек без головы!

– Ах ты болван, – ответила графиня, – что за чепуха мерещится твоей мужицкой башке? А если это и так, – шутливо добавила она, – то человек без головы не такая уж большая редкость. Сколько их в Бреславле, да и в других местах!

Однако барышням шутки почтенной маменьки на этот раз не понравились. Их сердца сжимались от страха. Они робко прижались к матери и, дрожа, запричитали:

– Ах, это Рюбецаль, это горный дух!

У графини было совсем иное представление о мире духов, чем у дочерей. Она не признавала никаких духов, кроме духа красоты и здоровья. Поэтому мать отругала девушек за их мещанские предрассудки, уверяя, что все истории с призраками и приведениями – плоды больного воображения. Все явления, приписываемые деятельности духов вообще и каждого из них в отдельности, мудрая женщина объясняла естественными причинами.

Речь графини была в самом разгаре, когда Чёрный Плащ, на мгновение исчезнувший из поля зрения наблюдателей, опять вышел из-за кустов на дорогу. И тогда все увидели, что Иоганн ошибся. У Чёрного Плаща, конечно же, была голова, но… не на плечах, – он держал её в руках, словно комнатную собачку. Это страшное зрелище на расстоянии трёх шагов от экипажа привело в смятение всех, как снаружи, так и внутри кареты. Прелестные девушки и горничная, не имевшая обыкновения вступать в разговор, когда открывали рот её юные госпожи, на этот раз одновременно вскрикнули и, подобно страусу, который прячет в песок голову, если не может убежать от охотников, задёрнули шёлковые занавески на окнах, чтобы ничего не видеть. Маменька в безмолвном ужасе всплеснула руками, и этот нефилософский жест позволил предположить, что она, кажется, готова отказаться от самоуверенного отрицания призраков.

Иоганн, похоже, больше других привлекший внимание ужасного Чёрного Плаща, от страха поднял крик, каким обычно встречают приведения:

– Боже и все святые угодники…!

Но прежде чем он закончил излагать свою мысль, чудовище швырнуло ему в лоб отрубленную голову, и бедняга кувырком скатился с козел. В следующее мгновение от крепкого удара дубиной растянулся на земле и кучер, а призрак глухим голосом изверг из пустой груди:

– Это тебе от Рюбецаля – хозяина гор, за то что ты нарушил границы его владений. С этой минуты всё – упряжку и карету, со всем её содержимым, я забираю себе!

Призрак вскочил на одну из лошадей и, сломя голову, погнал их в горы так, что конский храп и грохот колёс заглушали крики испуганных женщин.

Внезапно общество пополнилось ещё одним человеком. С Чёрным Плащом поравнялся всадник, который, казалось, совсем не замечал, что у призрака не достаёт головы. Он невозмутимо скакал перед каретой, будто только его здесь и не хватало. Чёрному Плащу, видно, не очень понравилось такое соседство. Он менял направление, и всадник делал то же самое.

Как ни старался призрак, ему никак не удавалось отделаться от назойливого попутчика, будто привязанного к карете. Когда же он заметил, что у белого коня под всадником не хватает одной ноги, ему стало не по себе. Он понял, что с ролью Рюбецаля придётся кончать, ибо в игру, кажется, вмешался настоящий Рюбецаль.

Проскакав ещё немного, всадник приблизился вплотную к призраку и задушевно спросил:

– Земляк без головы, куда путь держишь?

– Туда, куда нос ведёт, – ответил призрак с трусливой дерзостью.

– Хорошо, – сказал всадник. – А ну-ка покажи, парень, где у тебя нос!

С этими словами он взял лошадей под уздцы, схватил седока поперёк туловища и с такой силой бросил о землю, что у того затрещали кости, ибо призрак, как оказалось, имел кости и мясо. В следующее мгновение с него было сдёрнуто табарро, под которым обнаружилась курчавая голова на вполне нормальном туловище обыкновенного человека.

Уличённый плут, опасаясь тяжёлой руки гнома, – а он уже не сомневался, что всадник никто иной, как сам любезный Рюбецаль, которого он вздумал изображать, – сдался на милость победителя, умоляя только об одном – оставить ему жизнь.

– Грозный Хозяин Гор, – в отчаянии воскликнул он, – будьте сострадательны к несчастному, кого с юных лет судьба награждала одними пинками, кто никогда не мог стать тем, кем хотел, кого силой сталкивали с праведного пути и кому, после того как его существование среди людей стало невозможным, не удалось стать даже призраком.

Эти слова были сказаны вовремя. Гном рассердился на своего двойника не меньше, чем покойный король Филипп на Лже-Себастиана [87], или царь Борис на монаха Гришку, выдававшего себя за царевича Дмитрия. И если бы он не заинтересовался судьбой этого искателя приключений, то быть бы парню строго наказанным по всем канонам хвалёного гиршбергскогою правосудия, и не миновать бы тогда ему виселицы.

– Садись-ка, малый на козлы и делай всё, что я тебе прикажу, – сказал дух.

Первым делом, он привёл в порядок своего трёхногого «Россинанта», сделав ему из его же ребра четвёртую ногу. Потом подошёл к карете, открыл дверцу и собрался было любезно поприветствовать путешественниц, но в экипаже было тихо, как в могиле. Ужас так потряс дам, что жизнь, казалось, покинула их телесную оболочку, перебравшись в тайники сердец, откуда робко давала о себе знать чуть уловимым биением пульса. Всё, что внутри кареты могло жить и дышать, от благородной госпожи и до горничной, погрузилось в глубокий обморок.

Всадник знал, как надо поступать в таких случаях. Он зачерпнул в шляпу воды из протекавшего мимо горного ручейка, побрызгал ею на лица дам, дал им понюхать флакончик с ароматической эссенцией, потёр виски уксусом и так постепенно привёл их в чувство. Одна за другой они открыли глаза и увидели перед собой стройного мужчину, во внешности которого не было ничего подозрительного. Своей любезностью он сразу же завоевал их доверие.

– Мне очень жаль, сударыни, – обратился он к дамам, – что вы в моих владениях подверглись оскорблениям со стороны негодяя, без сомнения, намеревавшегося ограбить вас. Но теперь вы в безопасности. Я полковник Ризенталь. Разрешите проводить вас в мой дом, неподалёку отсюда.

Приглашение было очень кстати, и графиня охотно его приняла. Сидевшему на козлах курчавому парню приказано было ехать дальше, чему он безропотно повиновался. Оставив на время дам, чтобы дать им возможность прийти в себя от пережитого страха, кавалер снова присоединился к вознице, заставляя его сворачивать то вправо, то влево. Парень, между прочим, заметил, как всадник то и дело подзывал к себе то одну, то другую из пролетавших мимо летучих мышей и давал им какие-то тайные приказания.

По прошествии часа вдали блеснул огонёк, потом два и наконец четыре. Вслед за тем к карете галопом подскакали четыре егеря с горящими факелами в руках. Судя по их словам, они разыскивали своего господина и сейчас рады видеть его целым и невредимым.

К графине, почувствовавшей себя вне опасности, вернулась её уравновешенность, и она вспомнила о честном Иоганне. Обеспокоенная его судьбой, она поделилась тревогой с их покровителем, который тотчас же послал двух егерей отыскать обоих товарищей по несчастью и оказать им необходимую помощь.

Наконец, карета въехала через мрачные ворота в просторный двор и остановилась перед сверкающим огнями прекрасным дворцом. Полковник предложил графине руку и проводил её в великолепные покои дома, где уже собралось много гостей.

Девицы были смущены, от того что не успели переодеться и попали в такое изысканное общество в дорожных платьях.

После первых проявлений учтивости, гости сгруппировались в кружки: кто занялся игрой в карты, кто беседой. Приключение графини обсуждалось долго и, как водится в подобных случаях, когда рассказ о перенесённой опасности преподносится как маленькая героическая драма, маменька охотно приписала бы себе роль героини, если бы можно было умолчать о флакончике с ароматической эссенцией в руках так вовремя пришедшего на помощь сострадательного рыцаря.

Между тем любезный хозяин ввёл нового гостя. Им оказался врач. С многозначительной миной он обследовал состояние здоровья графини и её дочерей, проверил пульс и обнаружил у всех троих опасные симптомы. И хотя графиня после всего случившегося чувствовала себя ничуть не хуже, чем прежде, грозившая жизни опасность встревожила её, ибо собственное дряблое тело было ей так же дорого, как любимое платье, от которого не легко отказаться, даже если оно уже изношено. По предписанию врача она проглотила большую дозу жаропонижающих порошков и капель. Примеру заботливой маменьки волей-неволей пришлось последовать и её абсолютно здоровым дочерям.

Чем уступчивее пациент, тем больше требований предъявляет ему врач. Кровожадный Теофраст [88] уже настаивал на кровопускании и, за отсутствием помощника, сам взялся накладывать жгут. Графиня с готовностью согласилась на знаменитое средство от всех возможных последствий испуга. Она не стала бы возражать, если в интересах её здоровья врач дошёл бы и до клизмы. К счастью, ему не пришло в голову прописать её, иначе бы он поверг в отчаяние стыдливых девушек. Увещевания врача и авторитет матери лишь с трудом заставили их преодолеть страх перед стальным лезвием ланцета и опустить ноги в воду. Мутная лимфа матери и ярко-пурпуровый бальзам здоровья дочерей тотчас заструились в серебряный таз. Наконец, пришла очередь горничной. И хотя она уверяла, будто очень боится крови, и что малейшая ранка, даже от укола швейной иглы, вызывает у неё головокружение и обморок, неумолимый врач безжалостно обнажил ногу миловидной девушки и пустил ей кровь так же искусно, как и её госпожам.

Едва закончилась последняя хирургическая операция, как всё общество направилось в столовую, где был уже приготовлен королевский обед. Полки у стен просторного зала до самых карнизов сводчатого потолка были уставлены серебряной посудой; сверкали золотые и позолоченные бокалы, исполинские заздравные кубки и чаши чеканной работы, а из соседних комнат доносились звуки чудесных симфоний, словно приглашая гостей отведать лакомые блюда и тонкие вина.

Когда со стола убрали остатки обеда, повар подал на десерт причудливый торт, изображавший горы и скалы, отлитые из разноцветного сахара и гуммитраганта. Затейливая кондитерская штука, изготовленная скорее для глаз и нёба, чем для ума, воспроизводила в крошечных фигурках злоключения незадачливых путешественниц. Графиня не могла надивиться на всё это и, терзаемая любопытством, спросила у сидевшего рядом соседа с повязанной через плечо лентой, – богемского графа, как тот отрекомендовался, – что за торжественное событие празднуется сегодня в этом доме. В ответ она услышала, что ничего особенного не происходит и что это всего лишь дружеская встреча случайно собравшихся здесь хороших знакомых.

Графиня очень удивилась. О богатом гостеприимном полковнике Ризентале ей никогда не приходилось слышать ни в Бреславле, ни за его пределами, и сколько ни пробегала она мысленно генеалогические таблицы, в большом запасе хранившиеся у неё в памяти, никак не могла найти в них этого имени. Тогда любопытная дама решила всё разузнать у самого хозяина дома, но тот ловко уклонялся от её вопросов. Он умышленно обрывал генеалогические нити и переводил беседу в возвышенные сферы царства духов, что вполне отвечало вкусам публики, ибо в обществе, настроенном на таинственные истории о потусторонних силах, редкий праздничный вечер обходится без рассказов о духовидцах. При этом всегда хватает и рассказчиков и внимательных слушателей.

Один тучный каноник рассказал много чудесных историй о Рюбецале. Некоторые верили им, другие нет. Графиня, всегда чувствовавшая себя в родной стихии, когда ей доводилось в нравоучительном тоне высказываться против предрассудков, на этот раз возглавила философскую партию и своим вольнодумством загнала в тупик защитника Рюбецаля – парализованного финансового советника, у которого не двигался ни один сустав, кроме языка.

– Моя собственная история, – сказала графиня в заключение, – является очевидным доказательством, что все рассказы о пресловутом горном духе – пустые бредни. Если бы он действительно обитал здесь в горах и обладал благородством, каким его наделяют сказочники и праздные умы, то не позволил бы негодяю так бесчинствовать под своим именем. Но дух, – эта жалкая небылица, не мог спасти собственную честь, и только вмешательство благородного господина Ризенталя не позволило дерзкому разбойнику беспрепятственно издеваться над нами.

Хозяин дома, до этого не принимавший участия в философских спорах, вмешался в разговор.

– Вы совершенно опустошили мир духов, уважаемая графиня, – сказал он. – От ваших нравоучений весь мир фантазии рассеялся у нас на глазах, как лёгкий туман. Вы привели убедительный довод, из которого следует, что давний обитатель этих мест не более чем химера, и заставили умолкнуть его защитника, нашего финансового советника. Однако позвольте мне привести несколько возражений. Что если в вашем освобождении из рук скрытого под чужой маской разбойника участвовал сказочный горный дух? Что если приятелю- соседу было угодно принять мой образ, чтобы под этой заслуживающей доверия личиной привезти вас сюда в безопасное место, и что если я, как хозяин дома, ни на мгновение не оставлял это общество? Что если вы были введены в этот дом незнакомцем, которого сейчас нет среди нас? Как видите, возможно, сосед-горный дух спас свою честь, и тогда он не такая уж небылица, как вы говорите.

Эти слова привели графиню в замешательство, а её прелестные дочки от удивления выронили вилки из рук и уставились на хозяина, словно хотели прочесть в его глазах, шутит он, или говорит серьёзно. Но дальнейшее выяснение истины было прервано появлением слуги и кучера. Последний испытал великую радость, найдя в конюшне своих четырёх коней, а первый почувствовал то же самое, когда, войдя в столовую, увидел находящихся в полном здравии госпожу и её двух дочерей.

Иоганн торжественно внёс вещественное доказательство – страшную, уродливую голову Чёрного Плаща. Ту самую, что как бомба опрокинула его на землю. Голову передали врачу, чтобы он по результатам вскрытия дал своё заключение. Однако и без помощи хирургического ножа тот сразу же признал в ней выдолбленную тыкву, наполненную песком и камнями. Приклеенный деревянный нос и длинная льняная борода превратили её в причудливую человеческую голову.

Встав из-за стола, гости разошлись, так как уже брезжил рассвет. Дам ожидали великолепные шёлковые постели. Они улеглись на мягких пуховиках и заснули так быстро, что фантазия не успела нарисовать им страшные картины из рассказов о призраках и навеять дурные сны.

Давно уж наступил день, когда маменька, проснувшись, позвонила горничной и разбудила девушек, собравшихся было перевернуться на другой бок и ещё немного поспать.

Гостеприимный полковник Ризенталь предложил дамам погостить у него ещё денёк, но графиня так жаждала поскорее испытать на себе целительную силу источников, что не согласилась ни на какие уговоры, в то время как девицы были бы рады остаться на балу, который хозяин обещал дать в их честь.

После завтрака дамы собрались уезжать. Тронутые любезным приёмом, который оказал им господин Ризенталь, учтиво проводивший их до границы своих владений, они простились с ним и пообещали заехать на обратном пути.

Как только гном вернулся во дворец, к нему привели на допрос курчавого парня, который в ожидании своей судьбы провёл беспокойную ночь в подземелье.

– Несчастный земной червь! – воскликнул гном. – Почему я ещё не растоптал тебя за обман и насмешки надо мной в моих же владениях?! Эта дерзость не пройдёт тебе даром, ты заплатишь за неё головой!

– Великодушный Хозяин Исполиновых гор, – отвечал хитрый парень, – может быть ваше право на эту землю и законно, – я и не оспариваю его у вас, – но тогда скажите, где те законы, которые я преступил, и тогда судите меня.

Складная речь и дерзкая уловка провинившегося заставили гнома умерить гнев.

– Мои законы природа написала в твоём сердце, но, чтобы ты не мог сказать, будто я осудил тебя, не расследовав дело, говори без утайки, кто ты и почему выдавал себя за призрака здесь, в моих горах.

То, что гном пожелал его выслушать, вселило в арестанта надежду. «Быть может, – подумал он, – узнав о моих злоключениях, дух простит меня или, по крайней мере, уменьшит наказание».

– Когда-то, – начал он, – звали меня Бедным Кунцем, и жил я в Лоубане, входившем в союз шести городов. Честный кошельщик, я получал за работу жалкие гроши, ибо ничто так не мешает хорошему заработку, как честность. Мои кошельки имели неплохой сбыт. Ходила молва, будто в них всегда водятся деньги, потому что у меня, как седьмого сына в семье отца, счастливая рука. Сам я, правда, мог бы оспорить это утверждение: мой собственный кошелёк был всегда пуст, как добросовестный желудок в постный день. Если у моих покупателей и сохранялись деньги в кошельках, то дело тут, по-моему, не в счастливой руке мастера и даже не в качестве работы, а в материале, из которого они были сделаны. А делал я их только из кожи. Вам, господин Рюбецаль, не мешало бы знать, что кожаный кошелёк всегда лучше держит деньги, чем плетёный, дырявый, сделанный из шёлковых нитей. Тот, кто пользуется кожаным кошельком, не легкомысленный мот, а человек бережливый, знающий цену деньгам, в то время как кошелёк из шёлковых и золотых ниток бывает обычно у богатых кутил, и нет ничего удивительного в том, что деньги из такого кошелька исчезают, как вино из дырявой бочки, – сколько их туда ни клади, там всегда будет пусто.

Мой отец учил своих семерых сыновей золотому правилу. «Дети, – говорил он, – что бы вы ни делали, делайте основательно!» И я неутомимо делал свои кошельки, не зарабатывая даже на пропитание. Началась война, а с нею и дороговизна. Деньги обесценились. Мои товарищи рассуждали так: «Какие деньги, таков и товар». Но я думал: «Прежде всего будь честным» и делал хороший товар за плохие деньги. Так доработался я до нищенской сумы. Меня бросили в долговую тюрьму и исключили из цеха, а когда кредиторы отказались меня кормить, выгнали из города.

Однажды, когда я, нищий, бродяжничал на чужбине, мне повстречался один из моих бывших покупателей. Он важно ехал на статном жеребце и, увидев меня, стал насмехаться:

«Ты, я вижу, никчёмный работник, раз превратился в такого оборванца. Какой же ты мастер, если не знаешь толк в своём деле – очищаешь кишки и не набиваешь их, делаешь горшки, а не умеешь варить, шьёшь прекрасные кошельки и сидишь без денег».

«Послушай, приятель, – отвечал я насмешнику, – ты плохой стрелок; твои стрелы не попадают в цель. В мире немало вещей связано между собой, однако они могут и не быть вместе. Бывают же конюшни без лошадей, амбары без зерна, шкафы без хлеба или погреба без вина. Даже в пословице говорится: «Кому деньги, а кому кошелёк».

«Но ведь лучше иметь и то и другое, – возразил он. – Поступай ко мне в ученики, и я сделаю из тебя настоящего мастера. Ты умеешь делать кошельки, а я деньги. Выгоднее, если оба родственных ремесла будут дополнять друг друга ради одного общего дела».

«Если вы цеховой мастер на каком-нибудь монетном дворе, – сказал я – то тогда, пожалуй, мы могли бы и поладить, но если вы чеканите монеты для себя, то я отказываюсь, ибо это опасная работа, и за неё грозит виселица».

«Кто не рискует, – отвечал он, – тот не выигрывает, кто сидит у миски и не черпает из неё, тот терпит голод. Конец у всех один, так не всё ли тебе равно, будешь ты болтаться на виселице или подохнешь с голоду».

«Разница только в том, – напомнил я ему, – умрёшь ли ты честным человеком, или преступником».

«Что за предрассудок! – возразил он. – Подумаешь, преступление – нарезать кружочков из металла. Ты посмотри, сколько их наделал еврей Ефраим [89], и все они ничем не отличаются от моих – того же веса и той же пробы. Что справедливо для одного, то справедливо и для другого».

Одним словом, этот человек умел уговаривать и добился-таки моего согласия. Я овладел новой профессией и, памятуя наставление отца, относился к своему делу добросовестно. Оказалось, ремесло чеканщика монет кормит лучше, чем ремесло кошельщика. Наше дело успешно продвигалось вперёд, но в самый его разгар кое у кого пробудилась профессиональная зависть. Еврей Ефраим начал преследовать своих псевдоколлег, и нас скоро накрыли. Та маленькая деталь, что мы не были цеховыми, как мастер Ефраим, привела нас, согласно приговору суда, к пожизненному тюремному заключению.

За решёткой, как и полагается искупающим вину грешникам, я провёл несколько лет, пока добрый ангел, пролетавший тогда над страной, освобождая из тюрем всех здоровых заключённых, не раскрыл передо мной двери. Это был офицер-вербовщик. Он предложил мне более благородное занятие, чем возить тачку для короля, – сражаться за него и завербовал меня как волонтёра в королевское войско. Я был рад такой перемене. Мне захотелось стать настоящим солдатом. Я старался отличиться в любом деле: был первым в наступлении; если же мы отступали, то всегда ловко ускользал от врага, и ему никогда не удавалось меня настичь. Удача улыбалась мне. Я уже командовал отрядом всадников и надеялся в недалёком будущем подняться ещё выше, но как-то раз меня послали на заготовку фуража, и я, следуя полученному приказу, добросовестно очистил не только склады и сараи, но и сундуки и лари в частных домах и церквах. К несчастью, то была дружественная местность. Поднялся шум. Обозлённое население назвало экспедицию грабительской, и меня за мародёрство отдали под суд, после чего разжаловали, прогнали сквозь строй в пятьсот человек и исключили из почётного сословия, где я надеялся сделать карьеру.

Мне ничего не оставалось, как вернуться к моему первому ремеслу. Но у меня не было ни денег, чтобы купить кожи, ни желания работать. В прошлом я за бесценок отдавал свои изделия и теперь полагал, что имею на них полное право. Хотя от долгого употребления кошельки, должно быть, сильно потрепались, всё же с их помощью я рассчитывал хоть как-то поправить своё бедственное положение. Я начал исследовать чужие карманы и каждый обнаруженный кошелёк считал своим. Тотчас же я устраивал на него охоту и, если мне удавалось овладеть им, присуждал его себе как заслуженный приз. При этом, к моей радости, ко мне возвращалась добрая часть монет моего собственного изготовления, которые, хотя и были фальшивыми, ходили наравне с настоящими.

Дела мои шли хорошо. Я посещал базары и ярмарки, прикинувшись то покупателем, то торговцем или евреем, и приобрёл большую ловкость в новом ремесле. Моя рука была искусна и проворна. Она работала без промаха и хорошо кормила меня. Мне нравился такой образ жизни, и я решил остановиться на нём. Однако злой рок никогда не позволял мне быть тем, кем я хотел.

Как-то на ярмарке в Лигнице я взял на прицел кошелёк одного богатого арендатора, набитый золотом, как брюхо его владельца салом. Но кошелёк оказался слишком тяжёлым, и искусный приём, который обычно так легко выполняла моя рука, на этот раз не удался. Меня поймали на месте преступления и под негодующие жалобы арендатора доставили в суд как вора, хотя я и не заслужил такого оскорбительного обвинения. Чтобы я хоть раз срезал у кого-нибудь кошелёк по своей воле… Никогда! Все они сами так и просились ко мне в руки, словно хотели вернуться к старому хозяину. Подобные отговорки нисколько не помогли, и на меня надели колодки. По приговору суда, я должен был подвергнуться порке и лишиться куска хлеба, который давало мне моё новое ремесло. Но, воспользовавшись случаем, я сумел тайком выбраться из тюрьмы и избежать тягостной церемонии исполнения приговора.

Чтобы не умереть с голоду, нужно было придумать какое-нибудь занятие. Я попробовал было нищенствовать, но не удачно. Полиция в Глосглогау вздумала заставить меня, против моей воли, выполнять работу, которая была мне противна. С трудом мне удалось ускользнуть от цепких лап присваивающей себе право опекать весь мир юстиции, ибо издавна моим правилом было не иметь с ней никаких дел. Я старался обходить стороной города и как кочующий странник бродил по деревням.

Случилось так, что я оказался в деревушке, через которую как раз в это время проезжала графиня. Что-то сломалось у её кареты и, пока устранялась неисправность, люди, движимые праздным любопытством, подходили поглазеть на чужих господ. Подошёл и я. Мне удалось завязать знакомство со слугой, и тот в простоте душевной признался, что очень боится вас, господин Рюбецаль, так как из-за задержки в пути им придётся ехать через горы ночью. Это навело меня на мысль воспользоваться робостью путешественников и попытать счастья, прикинувшись призраком. Я прокрался в дом моего покровителя и наставника, – деревенского пономаря, и, пока он отсутствовал, украл у него чёрную мантию. Там же мне попалась на глаза и тыква, украшавшая платяной шкаф. Прихватив всё это и вооружившись дубиной, я отправился в лес, где надел на себя свой маскарадный костюм. Что было дальше, вам хорошо известно, и не вмешайтесь вы, мастерски задуманная шутка, без сомнения, была бы доведена до конца.

Отделавшись от обоих трусливых парней, я погнал карету в глубь леса, где, не причиняя дамам ни малейшего вреда, собирался открыть маленькую толкучку и предложить им обменять их наличные деньги и драгоценности на мою чёрную мантию, после чего пожелать путешественницам счастливого пути и учтивейшим образом откланяться.

Сказать по правде, я меньше всего опасался, что вы, господин Рюбецаль, испортите всё дело. Мир стал недоверчив и вами не испугаешь теперь даже ребёнка. Если бы иной простак, вроде трусливого слуги, или какая-нибудь женщина за прялкой время от времени не вспоминали о горном духе, вас давно бы уже забыли. Мне казалось, Рюбецалем может стать каждый, кто захочет. Я получил хороший урок, и в вашей власти наказать меня, или помиловать. Но, может быть, мой чистосердечный рассказ смягчит ваш гнев. Вам ничего не стоит сделать из меня честного человека. Если бы вы отпустили меня и дали из вашего пивного котла денег на пропитание… Или нарвали бы мне в кустарнике, растущем перед вашей изгородью, горсть терновых ягод, как вы сделали это для одного голодного странника, который сломал о них себе зуб, не заметив, как обычные ягоды превратились в золотые… Или подарили бы одну из оставшихся у вас восьми золотых кеглей, – девятую вы когда-то отдали пражскому студенту… Или дали мне кувшин молока, которое, свернувшись, превратилось бы в золотой сыр… Или, если я заслуживаю наказания, высекли меня для назидания золотой розгой, после чего подарили бы её мне на память, как тому бродячему сапожнику, о котором рассказывают мастеровые в трактирах… Вот тогда вы сделали бы меня счастливым на всю жизнь.

Право, господин Рюбецаль, если бы вы знали, как тяжело быть честным человеком, когда во всём испытываешь нужду! Вот если, к примеру, чувствуешь голод, а в кошельке нет ни гроша, то надо быть воистину святым, чтобы не украсть хотя бы одну булку из хлебных запасов богатого булочника Креза, разложившего их на прилавке перед публикой. Недаром пословица говорит: «Нужда не знает запретов».

– Ступай прочь, плут! – воскликнул гном, когда Курчавый закончил рассказ. – Виселица будет вершиной твоего счастья.

Он проводил арестанта хорошим пинком, а тот был счастлив, полагая, что только благодаря своему красноречию, ему удалось на этот раз так легко избежать наказания и выйти из этой передряги целым и невредимым.

Оказавшемуся на свободе счастливчику не терпелось как можно скорее убраться с глаз строгого хозяина гор. В спешке, он забыл даже свой чёрный плащ. Но, как ни торопился парень, все его усилия были напрасны. Вокруг были всё те же места, будто он только сейчас оставил негостеприимный замок. Бесконечное кружение на одном месте утомило его, и он растянулся в тени, под деревом, решив немного отдохнуть и подождать какого-нибудь путника, который указал бы ему дорогу. Но тут его одолел крепкий сон, а когда он проснулся, вокруг была кромешная тьма. Парень хорошо помнил, что заснул под деревом, а сейчас всё куда-то исчезло, – ни шелеста ветерка в ветвях, ни мерцающих сквозь листву звёзд, ни мягкого ночного света. Он испугался и хотел было вскочить, но неведомая сила удерживала его, а само движение отозвалось гулким звуком, похожим на звон цепей. Тогда он подумал, что Рюбецаль, должно быть, опять бросил его в тюрьму, заковал в кандалы и оставил одного, на глубине, может быть, многих сотен лахтеров под землёй. Ужас овладел им. Прошло несколько часов. Стало светать. Однако свет едва пробивался сквозь железную решётку маленького окошка в каменной стене. Хотя парень и не знал, где он находится, этот погреб не показался ему таким уж незнакомым. Надежды, что войдёт сторож и всё прояснит, оказались тщетными. Шли долгие часы ожидания, голод и жажда всё сильнее давали о себе знать. Наконец, терпение его истощилось. Он начал шуметь, греметь цепями, стучать в стену, взывая о помощи. Вблизи послышались голоса, однако никто не спешил отпереть камеру. Но вот тюремщик, вооружившись молитвой, изгоняющей призраков, открыл дверь и, осенив себя широким крестом, стал заклинать бесновавшегося в пустом погребе чёрта. Как же удивились оба, когда один из них, всмотревшись в привидение, узнал сбежавшего заключённого, а другой – тюремного сторожа в Лигнице. Кунц догадался, что Рюбецаль вернул его опять на прежнее место.

– Смотри-ка, Курчавый! – воскликнул тюремщик. – Опять попал в клетку. Как же это ты?

– Как обычно, через дверь, – отвечал Кунц. – Устал кружиться по белу свету, вот и решил отдохнуть на старой квартире, если, конечно, вы согласитесь меня приютить.

Никто не мог понять, как арестант попал в запертую камеру и кто приковал его к стене. Но Кунц, не желая выдавать тайну, смело утверждал, что пришёл сюда добровольно, и что он наделён даром в любое время, по своему желанию, входить и выходить через запертые двери, а так же налагать на себя оковы и освобождаться от них. Так что для него даже самые крепкие замки не препятствие. Тронутые такой покорностью судьи решили не наказывать его розгами, а присудили только возить тачку для короля до тех пор, пока он сам не освободит себя от оков. Но никто не слышал, чтобы Кунц когда-нибудь воспользовался этой привилегией.

Между тем графиня Цицилия со своими спутницами благополучно прибыла в Карлсбад. Первое, что она сделала, это пригласила к себе курортного врача, намереваясь, как водится, посоветоваться с ним о состоянии своего здоровья и о выборе лечения. На её приглашение явился знаменитый в те годы врач Шпрингсфельд из Мерсбурга, который так высоко ценил золотые источники Карлсбада, что не променял бы их и на райскую реку Пизон.

– Добро пожаловать, дорогой доктор, – радостно приветствовали его маменька и прелестные дочки.

– Вам удалось опередить нас, – добавила графиня. – Мы думали, вы задержитесь у господина Ризенталя. Но зачем вам было скрывать от нас, что вы курортный врач?

– Ах, господин доктор, – вмешалась одна из барышень, – вы прокололи мне вену, и у меня так болит нога… Боюсь, я буду хромать и не смогу танцевать.

Доктор смутился, долго припоминал и никак не мог вспомнить, где бы он мог видеть этих дам.

– Ваше сиятельство, без сомнения, путает меня с кем-то другим, – сказал он. – До сего времени я не имел чести лично быть с вами знакомым. Господин Ризенталь тоже не принадлежит кругу моих знакомых. Притом, я не имею обыкновения покидать Карлсбад во время лечебного сезона.

Графиня не могла понять причину этой странной скрытности и про себя решила, что доктор, вопреки обычаю, широко распространённому среди его коллег, просто не хочет брать вознаграждение за оказанную услугу. Она сказала с улыбкой:

– Я понимаю вас, милый доктор. Ваша деликатность не знает границ, но это нисколько не мешает мне считать себя вашей должницей и выразить вам благодарность за ваше доброе участие.

С этими словами она поднесла ему золотую табакерку, которую тот принял, правда, лишь как задаток, и чтобы не обижать в лице дам выгодных клиенток, не стал им больше возражать. Врач, впрочем, легко объяснил себе эту загадку. Он предположил, что графская семья страдает нервным расстройством, при котором самая невероятная игра воображения представляется естественной, и прописал пациенткам большую дозу слабительного.

Доктор Шпрингсфельд не принадлежал к числу тех беспомощных врачей, что завоёвывают расположение пациентов, расхваливая всевозможные мази и пилюли. Нет, он развлекал больных забавными историйками, городскими новостями и невинными анекдотами и этим восстанавливал их бодрость духа. После посещения графини, совершая обычный врачебный обход, доктор в беседе с очередной пациенткой всякий раз украшал свой рассказ о странных обстоятельствах своего первого визита к вновь прибывшим дамам всё новыми забавными подробностями.

Очень скоро графиня Цицилия приобрела в Карлсбаде широкую известность. Всем было интересно завести с ней знакомство. Когда она со своими прелестными дочерьми впервые появилась в обществе, каждый старался протиснуться к ней поближе. Маменька и дочки были в высшей степени поражены, встретив здесь всех, кому несколько дней назад их представляли в замке господина Ризенталя. Прежде всего, им бросились в глаза увешанный орденами богемский граф, тучный каноник и парализованный финансовый советник. Не понадобилось натянутой церемонии представления незнакомым, так как в зале не было ни одного чужого лица.

Свободно и непринуждённо обращалась словоохотливая дама то к одному, то к другому из присутствующих, называя каждого по имени и званию, много говорила о господине Ризентале, вспоминала беседы с ним, его гостеприимство и не могла понять, откуда эта чванливость и холодность у кавалеров и дам, совсем недавно проявивших к ним столько внимания и дружелюбия.

У графини зародилось подозрение, что её разыгрывают и что вот-вот появится господин Ризенталь и положит конец этой шутке. Желая предупредить его триумф и поразить всех своей проницательностью, она обратилась к опирающемуся на костыли сгорбленному финансовому советнику с шутливой просьбой привести в движение все его четыре ноги, вывести из засады полковника и представить его обществу.

Такое поведение графини указывало, по мнению курортников, на её чрезмерную фантазию. Все сочувствовали больной, которая во всём, что не касалось дороги через Исполиновы горы, выглядела вполне благоразумной женщиной.

Графиня, со своей стороны, по многозначительным минам, кивкам и взглядам собравшихся вокруг неё аристократов догадывалась, что о ней думают, и решила напомнить присутствующим о приключении на силезской границе. Все слушали графиню внимательно, как слушают сказку, на несколько минут развлекающую слушателей, но не верили ни одному её слову, подобно тому как никто не верил пророчице Кассандре, которую Аполлон наделил даром предвидения, но, недовольный непокорностью жрицы, сделал так, что её предсказаниям перестали верить.

– Чудесно! – в один голос восклицали слушатели и многозначительно поглядывали на доктора Шпрингсфельда, а тот украдкой пожимал плечами и давал себе слово не прекращать лечения пациентки до тех пор, пока минеральная вода начисто не смоет из её головы воспоминание об этом приключении, будто бы имевшем место в Исполиновых горах.

Курорт между тем оказал действие, какое ожидали от него врач и его пациентка. Графиня, видя, что её слова не находят веры у карлсбадского израильтянина и даже вызывают у него кое-какие сомнения по поводу её рассудка, перестала делиться своими воспоминаниями, и доктор Шпрингсфельд не преминул приписать это целебной силе источников.

Когда лечение водами подошло к концу и прелестные девушки вдоволь насладились комплиментами поклонников, досыта надышались фимиамом лести и устали от вальсирования, семейство отправилось в родные пенаты. Обратный путь снова пролегал через Исполиновы горы, так как было решено сдержать обещание, данное гостеприимному полковнику, и по дороге в Бреславль заглянуть к нему в замок. Заодно графиня рассчитывала получить от него разрешение непонятной загадки, – почему общество, с которым он их познакомил, отнеслось к ней в Карлсбаде как к совершенно чужой, и почему все скрывали своё знакомство с ним. Но никто не мог указать ей дорогу к замку полковника Ризенталя. К тому же, и имя владельца замка не было известно жителям ни по ту, ни по эту сторону гор. Только теперь графиня окончательно убедилась, что незнакомец, взявший их под своё покровительство и предоставивший им приют, никто иной, как горный дух Рюбецаль. Она признала, что он великодушно исполнил свой долг гостеприимства, и простила ему шутку с курортным обществом. Всем сердцем поверив в существование духов, она, опасаясь насмешек, скрывала это перед светом.

С того времени о Рюбецале ничего не было слышно. Он вернулся в подземное царство, и вскоре после этого там вспыхнул большой рудничный пожар, который разрушил Лиссабон, а потом и Гватемалу [90]. Оттуда он распространился дальше и недавно бушевал у границ германского отечества, так что у гномов в недрах земли было столько забот с огненной стихией, что с тех пор ни один из них не показывался на её поверхности.

И если не сбылось пророчество Хевилла [91] и пресловутый целлерфельдский пророк [92] оказался лжепророком, если страны по берегам Рейна и Некара стоят на своих старых местах так же прочно и незыблемо, как Броккен и Исполиновы горы, и если гиршбергские господа ещё не позволили выйти в открытое море ни одному кораблю, чтобы принять участие в американской морской войне, то это благодаря бдительным гномам и их усердному труду.

ЛИБУША

по «Истории Богемии» И. Дубравия и «Истории происхождения Богемского государства» кардинала Э. Сильвия

В глубине Богемского леса, от которого теперь осталась одна только тень, в те давние времена, когда он занимал обширные пространства, жил маленький народец – лесные духи, хорошо известные поэтам под именем дриад, а старым бардам под именем эльфов.

В отличие от людей, слепленных из жирной глины, эти воздушные, бестелесные создания, боящиеся дневного света, были сотканы из прозрачного эфира и потому для многих невидимы. Только очень чувствительные люди с большим трудом могли разглядеть их, да и то лишь при бледном свете луны.

С незапамятных времён безмятежно обитали они здесь, пока однажды тишину леса не нарушила военная суматоха. То герцог Чех со своими славянскими полчищами вторгся из-за гор в эту негостеприимную страну в поисках новых земель. Прекрасные обитательницы вековых дубов, скал, гротов и ущелий, а также заросших камышом озёр и болот спасались бегством, заслышав звон оружия и ржание боевых коней. Даже лесной царь не выдержал этого шума и перенёс свой двор в безлюдную чащу леса.

Только одна нимфа никак не могла решиться оставить свой любимый дуб, на высокой вершине которого она устроила себе жилище, и когда люди то здесь, то там стали вырубать лес и возделывать землю под посевы, лишь она сохранила мужество и готовность защищать своё дерево от посягательств непрошеных гостей.

Среди придворной челяди герцога был один молодой, благородной внешности, стройный и сильный, полный отваги и юношеского огня оруженосец, по имени Крок. Ему были поручены любимые кони господина. В поисках пастбищ, он забирался далеко в глубь леса и часто отдыхал под дубом нимфы. Она с удовольствием разглядывала чужестранца и, когда ночной порой он засыпал у корней её дуба, навевала ему приятные сны, чередуя их иногда с видениями важных событий предстоящего дня. А если, случалось, убегал конь, и пастух терял в чаще леса его след, то засыпая в тревожном сне, он находил скрытую тропинку, ведущую к месту, где паслось заблудившееся животное.

Новые поселенцы осваивали всё новые участки леса, постепенно приближаясь к жилищу нимфы. В силу присущего ей дара предвидения, она знала, что скоро её дереву жизни будет угрожать топор и поэтому решила открыть свою тревогу гостю.

Однажды, в лунный летний вечер, Крок пригнал с пастбища табун позже обычного и поспешил на своё ложе под широко раскинувшимися ветвями высокого дуба. Дорога к нему огибала богатое рыбой озеро, в серебристых водах которого светящимся лучом отражался золотой серп луны, и в его мерцании на другом берегу, недалеко от дуба, Крок увидел слабо различимую фигуру девушки, которая прогуливалась у воды, словно наслаждаясь прохладой.

«Откуда эта девушка, – удивился молодой воин, – одна, в такой глуши, ночью?»

Это было так необычно. Юноша, испытывающий скорее любопытство, чем страх, удвоил шаги и, не упуская из виду привлёкшую его внимание незнакомку, скоро достиг места, где впервые заметил её. Вблизи ему показалось, что это прозрачная тень, а не живое существо. Холодная дрожь пробежала по его телу, но вдруг он услышал нежный, словно шелест листвы, голос:

– Подойди сюда, дорогой чужестранец, и не бойся. Я не призрак и не обманчивая тень. Я – лесная нимфа, обитательница дуба, под густыми ветвями которого ты любишь отдыхать. Это я убаюкивала тебя сладостными грёзами и предвещала будущее, и если лошадь или жеребёнок отбивались от твоего табуна, указывала место, где их искать. Окажи и ты мне взаимную услугу, – защити это дерево, так часто укрывавшее тебя от солнечного зноя и непогоды, и не дай убийственному топору твоих братьев, опустошающих лес, ранить его благородный ствол.

Эта нежная речь вернула молодому воину смелость.

– Богиня или смертная, – отвечал он, – кто бы ты ни была, требуй от меня всё, что хочешь, и я исполню любое твоё желание, если только оно в моих силах. Но я ничтожный человек из низов, служу у моего господина, герцога. Не сегодня-завтра он может послать меня пасти коней в любое другое место, как тогда я смогу защитить это дерево в таком огромном лесу? Но если ты прикажешь, я оставлю у него службу и буду жить под тенью твоего дуба, оберегая его всю свою жизнь.

– Сделай так, ты не раскаешься в этом, – сказала нимфа и исчезла. И в тот же миг на вершине дуба послышался слабый шорох, будто лёгкий вечерний зефир зашелестел листвой, запутавшись в его ветвях.

Восхищённый Крок долго ещё стоял, не в силах справиться с нахлынувшим на него волнением. Такого нежного создания и такого стройного девичьего стана ему ещё никогда не доводилось встречать среди приземистых славянских девушек. Наконец, он растянулся на мягком мху, но не мог уснуть. Охваченный упоительной мечтой, дотоле неведомой ему, как первый луч солнца прозревшему слепорождённому, он прободрствовал всю ночь, до утренней зари. Рано утром Крок поспешил в лагерь герцога и, получив аудиенцию, отказался от службы у него. Собрав воинское снаряжение, с ношей за спиной, опьянённый радужными грёзами, он направился в безлюдный, сулящий блаженство лес.

В его отсутствие одному умельцу, – мельнику по роду занятий, – понравился прямой, крепкий ствол дуба, который как раз годился для мельничного вала, и он вместе с подмастерьями пришёл его спилить. Испуганная нимфа застонала, когда прожорливая пила стальными зубьями принялась грызть опору её жилища. С высокой вершины дерева она робко искала глазами верного защитника, но нигде не находила его. Охвативший нимфу страх лишил её на этот раз волшебного дара предвидения, и ей никак не удавалось узнать свою судьбу, – так дети Эскулапа с их хвалёной учёностью не знают, как помочь самим себе, когда смерть постучится в их собственную дверь.

Крок тем временем приблизился к месту надвигающейся беды настолько, что звук пилы достиг его ушей. Этот шум в лесу не сулил ничего хорошего. Как на крыльях, устремился он к дубу и с ужасом увидел, что взятому им под защиту дереву грозит гибель. Взбешенный, с обнажённым мечом и поднятым копьём, воин бросился на дровосеков. Приняв его за горного духа, не помня себя от страха, мельник и подмастерья обратились в бегство. К счастью, нанесённая дереву рана оказалась исцелимой и через несколько лет затянулась.

Вечером новый поселенец приглядел место для будущего жилища. Он отмерил шагами участок под маленький сад, огородил его и ещё раз представил себе, каким будет этот пустынный уголок, где ему предстояло прожить свои дни в разлуке с людьми, в угоду призрачной спутнице, не более реальной, чем календарная святая, избранная благочестивым монахом для духовной любви. Но вот на берегу озера появилась нимфа и обратилась к нему с чарующей улыбкой:

– Спасибо тебе, любезный чужестранец за то, что ты не дал насильственной руке одного из твоих собратьев погубить дерево, с которым тесно сплетена вся моя жизнь. Тебе должно быть известно, что хотя мать-природа и наделила мой род таинственной силой, но нашу судьбу она связала с ростом и продолжительностью жизни дуба. Благодаря нам, король лесов высоко вздымает свою величавую корону над деревьями и кустарниками неблагородных пород. Мы способствуем обращению его соков по стволу и ветвям, придавая ему силы, чтобы бороться с непогодой и столетиями сопротивляться разрушающему действию времени. Зато и наша жизнь неотделима от его жизни. Стареет дуб, судьбой предназначенный нам в спутники жизни, – стареем и мы вместе с ним. Гибнет он – умираем, подобно смертным, и мы и спим мёртвым сном, пока, согласно закону вечного движения для всего живого, случай или скрытое предопределение природы не соединит наше существо с новым ростком. Развиваясь, благодаря нашей живительной силе, через долгие годы он превращается в могучее дерево и вновь возвращает нам наслаждение жизнью. Теперь можешь судить, какую услугу ты оказал мне, и как я должна быть благодарна тебе. Требуй награды за этот благородный поступок, открой твоё сокровенное желание, и оно тотчас же исполнится.

Крок молчал. Прелестная нимфа произвела на него более сильное впечатление, чем её речь, из которой он мало что понял. Она заметила его смущение и, желая помочь ему, сорвала сухой стебелёк камыша возле берега, переломила его на три части и сказала:

– Выбери или возьми наудачу одну из этих палочек. В первой заключены почёт и слава, во второй – богатство и разумное наслаждение им и в третьей – счастье любви.

Юноша опустил глаза в землю и ответил:

– Дочь Неба, ни одна из трёх камышовых палочек, которые ты предлагаешь мне, не утолит желания моего сердца. Оно жаждет большей награды. Что такое почёт? Разве не порождает он гордыню? А богатство, – разве не оно пробуждает алчность? И что такое любовь, как не западня страсти, пленяющая благородную свободу сердца? О другом я хочу просить тебя. Разреши мне после бранных походов обрести покой под сенью этого дуба и из твоих сладостных уст слушать мудрые поучения, открывающие тайны будущего.

– Велико твоё желание, – сказала нимфа, – но и услуга, оказанная тобой, не меньше. Пусть будет по-твоему! Завеса спадёт с твоих глаз, и они увидят тайны скрытой мудрости. Но вкушая сладость плода, не пренебрегай кожурой, ибо мудрец потому богат, что умеет довольствоваться малым, и нектаром любви он наслаждается, не отравляя его нечистыми губами.

С этими словами она снова протянула ему три камышовые палочки и исчезла. Молодой отшельник, довольный приёмом, оказанным ему нимфой, устроил себе под дубом постель изо мха, и скоро сон одолел его, как вооружённый грабитель одинокого путника. Светлые утренние грёзы витали над головой юноши, питая его фантазию дурманом радостных предчувствий.

Проснувшись, Крок весело принялся за работу: построил уютную небольшую хижину, вскопал сад и посадил в нём розы, лилии и другие душистые цветы и травы. Не были забыты и овощи, а также фруктовые деревья, приносящие сладкие плоды.

Нимфа не пропускала ни одного вечера, чтобы в сумерки не посетить своего верного защитника и не порадоваться его успехам в труде. Часто, рука об руку, они прогуливались по берегу озера, и колеблемые лёгким ветерком гибкие стебли камыша напевали нежной паре мелодичную вечернюю песенку. Нимфа посвящала внимательного ученика в тайны природы, объясняла происхождение и сущность различных явлений, их естественные и магические свойства и постепенно обращала грубого воина в мыслителя и мудреца.

По мере того, как благодаря общению с прекрасной нимфой, утончались чувства и ощущения молодого человека, её нежные формы, напротив, казалось, уплотнялись и становились осязаемыми: грудь наполнялась теплом и жизнью, а карие глаза излучали свет. С обликом девушки, нимфа приобретала и чувства, свойственные цветущим дочерям земли.

Идиллические свидания, словно для того только и предназначенные, чтобы будить спящее чувство, обнаружили своё обычное действие. Не успела луна, со дня их первого знакомства, преодолеть путь длиною в месяц, как чувствительный Крок оказался во власти любовных чар, обещанных ему третьей камышовой палочкой, и нисколько не жалел, что любовь лишила его благородное сердце свободы.

Хотя на бракосочетании нежной пары никого, кроме них, не было, прошло оно с не меньшей радостью, чем многолюдные, шумные свадьбы. Наглядные доказательства их взаимной любви не замедлили сказаться, – нимфа подарила мужу трёх прелестных дочерей, родившихся одновременно, и восхищённый плодовитостью супруги отец, принимая в свои объятия девочку, первой огласившую криком стены его жилища, назвал её Бэлой, вторую дочь он назвал Тербой и третью – Либушей.

Все сёстры были наделены божественной красотой, и, хотя они не были сотканы из такого же нежного вещества, как их мать, изящные девичьи фигурки ничем не напоминали и кряжистую, земную фигуру отца. Они росли, не зная обычных детских болезней: не мучились пролежнями, не кричали от колик в животе, не бились в судорогах, когда у них прорезались зубы, и не болели оспой. Не было у них ни рябин, ни отёков, ни бельм на глазах, ни признаков рахита.

Сёстры никогда не нуждались в помочах, так как уже на девятый день бегали, как куропатки. Когда девочки подросли, у них обнаружились все таланты матери, – они умели разгадывать скрытый смысл событий и предсказывать будущее.

С течением времени, Крок тоже достиг в этом большого искусства. Если, случалось, волк нападал на домашний скот и пастухи не могли отыскать разбежавшихся по лесу овец и коров, или у дровосека пропадал топор, обращались за советом к мудрому Кроку, и он указывал, где искать пропажу. Если злодей-сосед похищал что-либо из имущества общины, если он ночью пробирался в хлев или в дом своего ближнего, грабил или убивал его и никто не мог угадать преступника, спрашивали у Крока. Тогда он созывал всех на выгон, ставил круг, внутри которого становился сам, и пускал по кругу неподкупное сито. И не было случая, чтобы оно не указало на преступника.

Слава о нём распространилась по всей Богемии. Всякий, кто замышлял какое-нибудь важное дело, советовался с мудрым человеком; калеки и больные ждали от него исцеления и помощи; к нему приводили даже заболевший скот, и он излечивал больных коров своею тенью не хуже, чем это делал хвалёный святой Мартин из Ширбаха [93].

День ото дня увеличивался приток людей к хижине у дуба, и хотя Крок давал советы и лечил болезни бескорыстно, дар таинственной мудрости все равно приносил ему хороший доход: люди осыпали его подарками и приношениями, стараясь доказать своё доброе к нему расположение. Он первым научился добывать золото из песка Эльбы и стал получать десятую часть от его добычи. Его благосостояние росло. Крок построил крепкие дворцы и замки, приобрёл большие стада, плодородные земли, поля и леса и незаметно стал обладателем богатства, которое предоставила ему вторая палочка щедрой нимфы.

В один прекрасный летний вечер, возвращаясь с отрядом всадников из дальних мест, где он по просьбе двух общин решал спор о границах, Крок увидел супругу на берегу заросшего камышом озера, где когда-то она впервые явилась ему. Нимфа помахала мужу рукой, и Крок, оставив спутников, поспешил ей навстречу. Жена встретила его как обычно, нежно и ласково, но на сердце у неё было тяжело и грустно, а из глаз капали эфирные слёзы, такие лёгкие и воздушные, что испарялись в воздухе, не достигнув земли. Крок очень удивился. Глаза супруги всегда были такими весёлыми, искрились такой неподдельной радостью…

– Что с тобой, моя возлюбленная? – спросил он. – Страшные предчувствия разрывают моё сердце. Скажи, что означают эти слёзы?

Нимфа вздохнула и склонила головку ему на плечо.

– Дорогой супруг, – с печалью в голосе отвечала она, – в ваше отсутствие я прочла в книге судеб, что над моим деревом жизни висит злой рок. Я должна навеки расстаться с вами. Проводите меня в замок, я благословлю детей, ибо с сегодняшнего дня вы никогда меня больше не увидите.

– О любимая, – возразил Крок, – прогони эти мрачные мысли. Что за несчастье может угрожать твоему дубу? Разве не крепок его ствол и не могучи его корни? Посмотри на его ветви, – как широко раскинулись они, обременённые листвой и плодами, как гордо он вздымает к облакам свою вершину. Пока не ослабели эти руки, они будут защищать твоё дерево от любого злодея, который только осмелится посягнуть на него.

– Бессильна здесь рука смертного, – отвечала нимфа. – Муравьи могут защищаться только от муравьёв, комары – только от комаров и все ничтожные земные твари только от себе подобных. Но что может противопоставить самый могущественный из вас законам природы и непреложному предопределению судьбы? Земные короли могут разрушать лишь маленькие холмики, называемые вами замками и крепостями, но самый слабый ветерок смеётся над их могуществом и кружит, где захочет, не обращая внимания на людские запреты. Когда-то ты защитил этот дуб от людского насилия, но если налетит буря, сможешь ли ты помешать ей срывать с него листья? Или, если не видимый глазу червь будет глодать его сердцевину, сможешь ли ты извлечь и раздавить его?

Так, беседуя, они дошли до замка. Стройные девочки радостно запрыгали и бросились к матери, как делали это всегда при её вечерних посещениях. Они наперебой принялись рассказывать, что успели сделать за день; потом, в подтверждение своего художественного вкуса и прилежания, принесли сделанные ими вышивки и шитьё. Но на этот раз час семейного счастья был безрадостным. Девочки скоро заметили на лице отца выражение глубокой скорби и с горестным участием смотрели на слёзы матери, не решаясь узнать их причину. Мать дала дочерям много мудрых советов и добрых предостережений, но её речь походила на лебединую песню [94], словно она собиралась благословить этот мир. Когда на небе появилась утренняя звезда, нимфа с грустной нежностью обняла мужа и детей и ушла, как обычно, через потайную дверь к своему дереву, оставив в их сердцах тревожные предчувствия.

Когда взошло солнце, в природе царила покорная тишина, но скоро тяжёлые тучи заслонили его сияющий диск. Стоял душный день. Воздух был насыщен электричеством. Отдалённый гром прокатился над лесом, и стоголосое эхо повторило в ущельях его грозные раскаты. В полдень зигзагообразная молния ударила в дуб и в одно мгновение расщепила его могучий ствол на куски, разметав их по всему лесу.

Потрясённый Крок рвал на себе одежду. Вместе с дочерьми он оплакивал супругу и её дерево жизни, потом собрал оставшиеся куски дуба и, как драгоценные реликвии, принёс их в дом. С этого дня он никогда больше не видел нимфу.

Прошли годы. Девочки выросли. Их красота расцвела, как цветок розы, и слава о них разнеслась далеко по стране. Толпы благородных юношей устремились к отцу Кроку, будто бы за советом или просьбой, на самом же деле полюбоваться его красивыми дочерьми. Так обычно поступают многие молодые парни: желая подкрасться поближе к красивым девушкам, они находят какие-нибудь дела к их отцам.

Три сестры, ещё не осознавшие силу своих талантов, жили в большой дружбе и согласии между собой. Девушки в равной мере обладали даром предвидения. Их речи были пророческими, хотя сами они об этом ещё не догадывались. Но скоро голос лести возбудил в них тщеславие. Селадоны [95] ловили каждый звук из их уст, подстерегали каждый жест, каждую улыбку, а по выражению глаз старались угадать свою судьбу. С той поры и пошёл у влюблённых обычай по глазам любимой узнавать, ждёт ли их удача в любви, или нет.

Едва в сердца сестёр прокралось Тщеславие, как на пороге появился его любезный друг – Высокомерие со своей нечестивой свитой: Себялюбием, Самохвальством, Своекорыстием и Своенравием. Старшие сёстры втайне завидовали красоте младшей сестры. Правда, они и сами были красивы, но до Либуши им было далеко. Завидуя, они страстно желали хоть в чём-то превзойти её.

Бэла, так же как в древние времена волшебница Медея, посвятила себя изучению трав. Она знала их скрытую силу и могла приготовлять из них сильные яды и противоядия, а также владела искусством извлекать из этих трав как благоухающие, так и зловонные вещества. Из необозримого пространства , по ту сторону луны, она привлекала духов, и те покорялись ей, ради наслаждения ощущать своим тонким обонянием сладкие благоухания. Но источаемые курильницей отвратительные едкие запахи, пожалуй, могли бы выкурить даже Цихима и Охима [96] из пустыни.

Терба, подобно царице Цирцее [97], была изобретательна в заклинании стихий. Она могла вызвать бурю и ураган, грозу и град, могла сотрясать и выворачивать недра земли. Своим искусством Терба пользовалась для устрашения людей, добиваясь, чтобы они почитали её как богиню, но если ей было угодно, она могла заставить погоду служить людям и делала это иногда лучше, чем сама мудрая природа.

Два брата как-то поссорились из-за того, что их желания никогда не совпадали. Один из них был хлебопашцем и, заботясь об урожае, всегда хотел дождя, другой – гончаром, и ему постоянно нужны были солнечные лучи для сушки глиняной посуды, которую дождь разрушал. Небо не могло угодить обоим, поэтому они отправились с богатыми дарами в дом Крока и излили свои жалобы перед Тербой. Дочь нимфы посмеялась над ворчливыми братьями, недовольными неразумной бережливостью природы и удовлетворила желания обоих. Она приказала дождю падать на посевы хлебопашца, а солнцу сиять рядом над гончарней его брата.

Искусство обоих сестёр принесло им громкую славу и большое богатство, ибо они никогда не пользовались им бескорыстно, без выгоды для себя. Накопленные сокровища они тратили на строительство замков и покупку поместий с великолепными парками, где устраивали пиры и без устали веселились, дразня и обманывая домогавшихся их любви женихов.

Либуше были чужды гордость и тщеславие сестёр. Обладая такой же способностью проникать в тайны природы и пользоваться её скрытой силой, она не употребляла чудесный дар, унаследованный от матери, для обогащения. Её тщеславие не простиралось дальше осознания собственной красоты, к богатству же она была равнодушна. Не было у неё и стремления внушать людям страх и добиваться от них почитания. В то время как старшие сёстры пировали в принадлежащих им поместьях, спеша от одного удовольствия к другому и приковывая к своим триумфальным колесницам цвет богемского рыцарства, она одна оставалась в доме отца: вела хозяйство, давала советы, оказывала дружескую поддержку обиженным и притеснённым и всё это делала по доброй воле, не требуя никакого вознаграждения [98].

Нрава она была кроткого и мягкого и поведения скромного и добродетельного, как и подобает молодой девушке. Правда, втайне она радовалась победам, которые одерживала над сердцами мужчин, и принимала вздохи и ухаживания влюблённых рыцарей как справедливую дань своей красоте, но никто не смел признаться ей в любви, а тем более позволить себе завоевать её сердце. Однако проказник Амур как раз более всего и любит разыгрывать свои шутки с неприступными особами и часто, желая поджечь высокий дворец, бросает горящий факел на низкую соломенную кровлю.

В глубине леса поселился когда-то старый рыцарь, пришедший сюда с войском герцога Чеха. Он возделал пустошь, заложил поместье и решил на склоне лет предаться покою, кормясь урожаем своих полей. Но более сильный сосед завладел его поместьем. Старика приютил один сердобольный крестьянин, предоставив ему в своём жилище и кров и убежище.

Был у рыцаря сын, – единственная отрада и опора его старости, но всё богатство юноши состояло лишь из охотничьего копья да сильных рук, чтобы кормить ими старого отца. Разбой несправедливого Набала [99] побудил его к мести. На насилие он готов был ответить насилием, однако запрет старого отца, который не хотел, чтобы сын подвергал свою жизнь опасности, удерживал благородного юношу. И всё же он не собирался совсем отказываться от справедливого возмездия. Тогда отец призвал его и обратился к нему со словами:

– Иди, сын мой, к мудрому Кроку или к его дочерям, и спроси у них, одобряют ли боги твоё намерение и обещают ли его счастливый исход. Если да, – опояшь себя мечом, возьми в руки копьё и отправляйся на битву за своё наследство, если нет, – оставайся здесь, пока не закроешь мне глаза, а там поступай как знаешь.

Юноша отправился в путь и пришёл сначала к роскошному, как храм богини, дворцу Бэлы. Постучавшись, он попросил разрешения войти, но привратник, видя, что проситель явился с пустыми руками, отказал ему как нищему и захлопнул перед ним дверь. Огорчённый, он пошёл дальше. Подойдя к дому Тербы, он снова постучался и попросил выслушать его. Из окошка высунулся привратник и сказал:

– Если ты принёс в кошельке золото для моей повелительницы, то она научит тебя одному из своих добрых словечек, которое откроет тебе твою судьбу. Если же нет, – ступай на берег Эльбы и собери там золотых крупинок столько, сколько листьев на дереве, колосьев в снопе или перьев у птицы, – тогда приходи, и я открою тебе дверь.

Вновь обманувшийся в своих ожиданиях юноша повернулся и зашагал прочь. Когда же он узнал, что провидец Крок в качестве третейского судьи уехал в Польшу улаживать распри между враждовавшими магнатами, то совсем пал духом. После двух неудач, он и от третьей сестры не ожидал ничего хорошего, поэтому, завидев лесной замок её отца, не осмелился к нему подойти, а спрятался в густом кустарнике и предался грустным размышлениям. Вскоре какой-то шум нарушил его мрачные думы. Он услышал топот конских копыт, а вслед за тем в кустарнике мелькнула косуля, которую преследовала прелестная охотница, сопровождаемая всадницами на стройных конях. Она спустила стрелу, и та со свистом прорезала воздух, но не попала в цель.

Юноша быстро схватил самострел, натянул тетиву и выпустил оперённую стрелу, которая, пронзив сердце животного, повергла его на землю.

Девушка удивилась такому неожиданному вмешательству и оглянулась, ища взглядом незнакомого охотника. Заметив это, стрелок вышел из кустов и почтительно склонил перед ней голову. Взглянув на незнакомца, Либуша подумала, что никогда ещё ей не доводилось видеть юноши прекраснее. Весь его облик произвёл на неё сильное впечатление, и невольно она почувствовала к нему расположение, какое обычно выпадает на долю людей со счастливой внешностью.

– Скажи мне, любезный чужестранец, – обратилась она к нему, – кто ты, и какой случай привёл тебя в эти места?

Молодой человек догадался, что сама судьба помогла ему найти наконец то, что он искал, и скромно изложил свою просьбу, не умолчав и о том как его встретили слуги её сестёр, и какие при этом унижения ему пришлось претерпеть.

– Пойдём со мной в замок, – приветливо сказала Либуша. – Я загляну в книгу судеб и узнаю, какой совет дадут тебе боги. Завтра с восходом солнца ты получишь ответ.

Юноша повиновался. Во дворце любезная хозяйка оказала ему радушный приём. Гость был восхищён этим, а ещё более красотой Либуши. Её обворожительный образ всю ночь витал перед его взором. Как только мог, противился он дремоте, стараясь запечатлеть в памяти каждое мгновение из событий прошедшего дня, оставившего у него ощущение восторга. Либуша, со своей стороны, наслаждалась сладким сном. Для предсказания будущего ей надо было отрешиться от посторонних мыслей, мешающих предчувствию, но её пылкая фантазия связывала образ юного чужестранца со всеми знаменательными видениями, навеянными ей этой ночью. Она находила его там, где не искала, и при таких обстоятельствах, из которых не могла понять, какое отношение может иметь к ней этот незнакомец.

Проснувшись рано утром и, как обычно, намереваясь приступить к разгадыванию ночного сна, прелестная дочь нимфы хотела было отбросить грёзы минувшей ночи, казалось, случайно вмешавшиеся в её пророческую фантазию, и не придавать им значения. Но смутное предчувствие подсказывало ей, что эти видения срывают покров с будущего, предсказывая ей ход предстоящих событий. В том, что её фантазия в эту ночь вернее, чем когда-либо, подметила скрытое предопределение судьбы, она ни сколько не сомневалась.

Так, Либуша узнала, что гостивший у неё молодой человек воспылал к ней горячей любовью, и такое же ответное чувство обнаружила она в собственном сердце. Но эту новость она тотчас же скрепила печатью молчания. Скромный юноша тоже поклялся ни словом, ни взором не выдавать свою тайну, чтобы не встретить презрительный отказ, ибо стена, разделяющая его и дочь Крока, казалась ему непреодолимой.

Прекрасная Либуша уже знала, какой ответ должна дать гостю, но ей было грустно так скоро расставаться с ним. Утром, когда взошло солнце, она пригласила его в парк и сказала:

– Покров неясности ещё застилает мне глаза и не даёт разглядеть твою судьбу. Подожди до захода солнца.

А вечером:

– Останься ещё до восхода солнца.

И на следующий день:

– Потерпи до утра.

И на третий день:

– Побудь ещё и сегодня.

На четвёртый день Либуша, не найдя больше повода задерживать гостя, не обнаружив при этом свою тайну, наконец отпустила его с таким напутствием:

– Боги не хотят, чтобы ты вступал в противоборство с одним из могущественнейших в стране людей. Страдать и терпеть – удел слабых. Возвращайся к отцу, будь ему утешением в старости и корми его трудами своих прилежных рук. Прими от меня в подарок двух белых быков из моего стада и эту палку, чтобы управлять ими, и, когда она расцветёт и принесёт плоды, ты обретёшь дар пророчества.

Юноша считал себя недостойным такого подарка, ибо у него не было возможности ответить тем же. Он покраснел от стыда и молча принял дар, но тем красноречивее было выражение его глаз при грустном расставании. У ворот стояли на привязи два белых быка, лоснящихся и холёных, как тот божественный бык, на гладкой спине которого плыла по голубым волнам океана молодая Европа [100]. Юноша отвязал их и, не торопясь, погнал перед собой. Занятый мыслями о прекрасной Либуше, он не заметил как подошёл к дому. Не смея мечтать об ответной любви, юноша дал клятву никого кроме неё не любить всю свою жизнь.

Старый рыцарь обрадовался возвращению сына, а ещё больше тому, что совет дочери мудрого Крока так удачно совпал с его желанием. Ну а сын не замедлил последовать либушиному совету и занялся земледелием.

Он надел на быков ярмо и запряг их в плуг. Первая же борозда получилась на славу. Быки за один день вспахали земли больше, чем за то же время могли это сделать двенадцать пар обычных быков. Ибо они были такие же сильные и выносливые, как бык, выпрыгивающий из облаков в календаре под знаком апреля месяца [101], а не вялые и флегматичные, как евангельский бык [102], словно овчарка, уныло бредущий подле святой повозки.

Герцог Чех, который во главе войска первым пришёл в Богемию, давно скончался, не оставив после себя наследника титула и княжеского трона. После его смерти магнаты объявили новые выборы, но не сумев укротить свой буйный нрав, так и не пришли к общему согласию. Корысть и самомнение уподобили первый богемский ландтаг польскому сейму [103]. За княжескую мантию ухватилось столько рук, что она разорвалась в клочья и не досталась никому. Правление распалось, и наступила анархия. Каждый делал что хотел: сильный угнетал слабого, большой – малого, богатый – бедного. Не стало твёрдой власти в стране. Впрочем, находились пустые головы, утверждавшие, что в новой республике всё обстоит благополучно.

– Всё в порядке, – говорили они, – всё идёт своим чередом. У нас так же, как и повсюду: волк пожирает овцу, коршун – голубку, лисица – курицу.

Такое беззаконие не могло долго продолжаться. Когда опьянение мнимой свободой прошло и люди отрезвели, вступил в свои права Разум. Патриоты, честные граждане и все, кому дорога была родина, решили уничтожить идола – многоголовую гидру и вновь объединить народ под одной главой.

– Давайте, – говорили они, – выберем князя, который управлял бы нами по законам и обычаям наших отцов, обуздал бы произвол и установил в стране порядок и справедливость. Пусть нашим правителем станет не самый могущественный, не самый смелый, не самый богатый, а самый мудрый.

Народ, давно уставший от притеснения мелких тиранов, на этот раз был единодушен и встретил это предложение бурным одобрением. Созвали ландтаг, и выбор пал на мудрого Крока. Снарядили и отправили к нему почётное посольство с приглашением принять княжеское достоинство. И хотя Крок не стремился к достижению высоких почестей, он, не колеблясь, согласился с волей народа. Его облачили в пурпур, и он с большой помпой вступил в княжескую столицу Вышеград [104], где народ встретил его ликованием и присягнул на верность как своему правителю. Тут он убедился, что и первая камышовая палочка щедрой нимфы одарила его.

Скоро слава о справедливости и мудрых законах Крока разнеслась далеко за пределами страны. Сарматские князья [105], постоянно враждовавшие между собой, приезжали издалека со своими распрями к его судейскому трону. Он взвешивал их тяжбы на непогрешимых весах закона и, подобно досточтимому Солону [106] или мудрому Соломону [107], восседавшему на троне среди двенадцати львов, изрекал приговор.

Однажды, когда несколько подстрекателей, объединившись, восстали против спокойствия своей страны и вынудили легко возбудимый польский народ взяться за оружие, Крок, во главе войска, отправился в Польшу и предотвратил гражданскую войну. В благодарность за подаренный мир, поляки избрали его также и своим герцогом. Он построил там новый город, названный в его честь Краковым. Этот город и поныне сохранил за собой право короновать польских правителей.

До конца своих дней Крок со славою управлял страной. Когда же почувствовал, что его жизненный путь подходит к концу и смерть близка, то велел сколотить гроб из кусков дуба, на котором жила нимфа, и в нём похоронить его останки. Потом почил с миром и, оплакиваемый дочерьми, в дубовом гробу был предан земле. Вся страна скорбела о нём.

Едва была закончена траурная церемония, как выборные от всех сословий собрались на совет, чтобы решить, кто займёт освободившийся княжеский трон. Все были единодушны в том, что наследницей трона должна стать одна из дочерей Крока. Не могли только прийти к соглашению, какая из них.

Бэла вряд ли могла рассчитывать на успех, так как обладала недобрым сердцем и часто употребляла волшебный дар во вред людям. Но она посеяла в народе такой страх, что никто не решался выступить против, из опасения навлечь на себя её гнев. Голосование прошло в полном безмолвии. Ни одного голоса не было за неё, но и ни одного против.

С заходом солнца народные представители разошлись, отложив выборы до следующего дня. На сей раз, было предложено имя средней сестры. Но сознание силы своих могущественных заклинаний вскружило голову Тербы, сделав её надменной и заносчивой. Она требовала, чтобы её почитали как богиню, и, если ей беспрестанно не курили фимиам, становилась капризной, угрюмой и своенравной. Словом, обнаруживала качества, не свойственные представительницам прекрасного пола. Её боялись меньше, чем старшую сестру, но любили не больше. По этой причине на поле, где происходили выборы, было тихо, как на поминках, и опять никто не голосовал.

На третий день обсуждалась кандидатура Либуши. Едва произнесли это имя, как среди избирателей послышался одобрительный гул; строгие лица прояснились, и морщины на них разгладились. Каждый избиратель говорил соседу о претендентке на престол только хорошее. Один отмечал её благонравие, другой – скромность, третий – ум, четвёртый – дальновидность, пятый – бескорыстие, десятый – целомудрие, ещё девяносто – красоту, и остальные – бережливость. Если влюблённый перечисляет слишком длинный список достоинств любимой, всегда возникает сомнение, обладает ли она хоть одним из них. Но народ в своих оценках ошибается редко и склонен судить скорее в ущерб доброй славе, чем к её выгоде. При таком всеобщем признании её похвальных качеств, Либуша была, конечно, наиболее достойной претенденткой на богемский трон. По крайней мере, так считали избиратели. Но если уж в таком деле как замужество предпочтение, отданное младшей сестре перед старшими часто, как показывает опыт, нарушает семейный мир, то в данном случае мог быть нарушен добрый мир в стране. Это соображение повергло мудрых опекунов народа в большое смущение. Недоставало оратора, который силой своего красноречия побудил бы избирателей в этот решающий час энергично и твёрдо проявить добрую волю. И такой оратор нашёлся.

Один из самых влиятельных в стране богемских магнатов, – верный вассал герцога, князь Владомир, – давно уже вздыхал по прекрасной Либуше и сватался за неё ещё при жизни её отца, который любил его, как сына, и всей душой желал, чтобы взаимная любовь соединила молодую пару. Но гордая девушка словно не замечала молодого князя, а неволить её добрый отец не хотел. И всё-таки Владомир не терял надежды верностью и настойчивостью преодолеть либушино упрямство, но, находясь в свите герцога, ему, пока тот был жив, так и не удалось продвинуться к желанной цели ни на шаг. Но вот, казалось, настал момент, когда достойным поступком он мог заслужить великодушную благодарность Либуши и завоевать её сердце, до сих пор не отвечавшее на его любовь. Рискуя навлечь на себя ненависть и гнев старших сестёр, он решил во что бы то ни стало возвести любимую на трон её отца. Заметив нерешительность колеблющихся избирателей, Владомир выступил вперёд и сказал:

– Если вы хотите выслушать меня, доблестные рыцари и благородные представители народа, то я приведу вам одно сравнение, из которого вы увидите, как можно лучше использовать предстоящие выборы для блага народа и процветания нашего отечества.

Наступила мёртвая тишина, и он продолжал:

– Трудолюбивые пчёлы потеряли матку, и весь рой стал вялым и бездеятельным. Пчёлы редко и неохотно покидали улей и лениво собирали нектар, отчего их промысел пришёл в упадок. Тогда поняли они, что отсутствие дисциплины и порядка грозит им гибелью, и всерьёз задумались о новой царице. И вот, в один из таких дней, прилетела к ним оса и говорит: «Выберите меня вашей царицей. Я сильна и грозна; гордый конь боится моего жала; я дам отпор даже вашему злейшему врагу – льву, если он приблизится к вашему улью. Я буду защищать и охранять вас». Эта речь очень понравилась пчёлам, но, поразмыслив, самые мудрые из них ответили: «Ты сильна и грозна, но жала, которым ты хочешь защищать нас, боимся и мы. Ты не можешь быть нашей царицей». Тогда с громким жужжанием прилетел шмель и сказал: «Возьмите меня вашим царём. Слышите, как шум моих крыльев возвещает о моём величии и достоинстве? Есть у меня и жало, чтобы защищать вас». Пчёлы ответили: «Мы спокойный и мирный народ. Гордый шум твоих крыльев причинит нам только неудобство и помешает нашей прилежной работе. Ты не годишься нам в цари». Но вот прилетела крупная пчела. «Пусть я больше и сильнее вас, – сказала она, – но никогда превосходство моей силы не причинит вам вреда. Смотрите, опасного жала у меня совсем нет. Я мягкого нрава и, кроме того, друг порядка и бережливости; умею управлять ульем и требовательна в работе». Пчёлы ответили: «Ты достойна управлять нами; мы покоряемся тебе. Будь нашей царицей!»

Владомир умолк. Все присутствующие поняли смысл его речи, и общее мнение уже склонялось в пользу Либуши, но как раз в тот момент, когда выборные хотели приступить к голосованию, над полем, где они собрались, с громким карканьем пролетел ворон. Этот неблагоприятный знак прервал все дальнейшие обсуждения, и выборы были отложены до следующего дня. Ворона послала Бэла со злым умыслом – помешать выборам. Она знала, куда клонятся симпатии избирателей, и возненавидела князя Владомира лютой ненавистью. Посоветовавшись с сестрой Тербой, Бэла решила подослать ночью к их общему врагу могучего толстяка-домового, чтобы тот задушил его.

Смелый рыцарь, не догадываясь о надвигающейся беде, подошёл к своей повелительнице и впервые удостоился её дружелюбного взгляда, вознесшего его на вершину блаженства. Но ещё больший восторг он испытал, когда получил в подарок розу, украшавшую грудь девушки. Передавая цветок, она пожелала, чтобы рыцарь дал ему увянуть у его сердца. Владомир придал словам Либуши совсем не тот смысл, что она в них вложила, ибо нет более обманчивой науки, чем наука о толкованиях в любви, где ошибки – обычное дело. Влюблённый рыцарь решил сохранить розу как можно дольше. Он поставил её в цветочную вазу с холодной водой и, убаюканный радужными мечтами, уснул.

В жуткий полночный час явился подосланный Бэлой душегуб и, громко пыхтя, сдул все замки и задвижки с дверей опочивальни Владомира. Словно мельничный жернов прокатили по спящему рыцарю, когда домовой навалился на него всей своей стопудовой тушей. Казалось, ещё мгновение и жизнь оставит Владомира… И тут он, к счастью, вспомнил о розе, стоявшей в вазе у его изголовья. В этом страшном удушьи рыцарь прижал цветок к груди и воскликнул:

– Увянь со мной, прекрасная роза, умри на моей холодеющей груди в знак того, что последняя моя мысль была о той, кто подарил мне тебя.

И в тот же миг он почувствовал облегчение. Домовой не смог противостоять магическому действию цветка и стал весить не больше пушинки, а ненавистный ему запах розы скоро совсем изгнал его из спальни. Наркотический аромат благоухающей розы вернул Владомиру освежающий сон. С восходом солнца он встал, свежий и бодрый, и поскакал к месту выборов узнать о впечатлении, произведённом его вчерашней аллегорией на настроение избирателей. Ему любопытно было посмотреть, какой оборот примет на этот раз дело и, в случае если поднимется противный ветер, грозящий посадить на мель утлый челн его надежд и желаний, приналечь на руль и направить его по правильному пути. Однако на сей раз никакой опасности не было. Почтенные старейшины за ночь так тщательно пережевали и переварили притчу Владомира, что она проникла им в душу и сердце.

Один ловкий рыцарь, почуяв благоприятное разрешение кризиса в пользу Либуши и догадываясь о сердечной тайне чувствительного Владомира, решил или вырвать у него честь возведения девушки на богемский трон, или разделить её с ним. Обнажив меч, он выступил вперёд и громко провозгласил Либушу герцогиней Богемской, предложив всем, кто согласен с ним, также обнажить мечи и отстоять свой выбор. Тотчас же сотни обнаженных мечей засверкали над выборным полем, и громкие крики радости возвестили избрание новой правительницы. Повсюду раздавался народный призыв: «Да будет Либуша нашей герцогиней!»

К Либуше была послана депутация во главе с князем Владомиром и рыцарем, первым провозгласившим её правительницей, известить дочь мудрого Крока о возведении её в княжеское достоинство. Либуша приняла власть над народом с краской смущения, придающей женскому лицу невыразимую прелесть, а очарование её чудных глаз подчинило ей все сердца. Народ с ликованием присягнул на верность своей избраннице.

Хотя обе сестры, из зависти и чувства мести за проявленное к ним пренебрежение, и старались с помощью чародейства и клеветы вызвать волнения среди народа и подточить спокойствие и благополучие страны, управляемой юной княгиней, Либуша умела так умно и вовремя обезвредить все враждебные замыслы этих ведьм, что они в конце концов утомились и прекратили свои бесплодные интриги.

Между тем влюблённый Владомир со страстным нетерпением ожидал решения своей судьбы. Не раз старался он прочесть его в прекрасных глазах повелительницы. Но Либуша приказала им хранить молчание и не выдавать её сердечных тайн, а требовать устного объяснения у любимой, предварительно не обменявшись с ней многозначительными взглядами, он не решался. Но неувядающая роза ещё продолжала питать его надежды. По истечении года, она была всё так же свежа, как и в тот вечер, когда Владомир получил её из рук прекрасной Либуши.

Хотя для влюблённого цветок из рук девушки, букет, ленточка или локон гораздо дороже, чем его собственный выпавший зуб, однако без откровенного признания любая из этих прекрасных вещей всего лишь двусмысленный намёк на любовь.

Итак, Владомир вынужден был играть роль вздыхающего пастушка при дворе своей очаровательной богини и ждать, что со временем обстоятельства переменятся в его пользу.

Стремительный рыцарь Мечеслав, наоборот, добивался успеха более энергично. При каждом удобном случае, он старался протиснуться вперёд, чтобы быть на виду у герцогини. В день присяги рыцарь был первым, кто присягнул ей на верность. Всюду неотлучно, как Луна за Землёй, следовал он за Либушей, готовый покорной услужливостью доказать ей свою преданность, а во время народных празднеств и торжественных процессий обнажал сверкающий меч, напоминая о своей услуге. Но Либуша, как это нередко бывает, скоро, казалось, совсем забыла своих покровителей, ибо когда обелиск воздвигнут, никого не интересуют рычаги и инструменты, поднявшие его ввысь. Так, по крайней мере, объясняли себе холодность девушки претенденты на её сердце. На самом деле оба они заблуждались. Владелицу трона нельзя было упрекнуть в бесчувственности или неблагодарности, но сердце её не было свободным, и она не могла распоряжаться им по своему желанию. Оно вынесло уже свой приговор в пользу стройного охотника. Первое впечатление Либуши от встречи с ним было слишком велико, чтобы кто-то другой мог занять его место. За прошедшие три года образ привлекательного юноши, запечатлевшийся в её сознании, не стёрся и не поблек. Такой же неизменной осталась и любовь к нему, ибо у прекрасного пола она от природы имеет такое свойство, что если выдержит испытание в течение первых трёх месяцев, то остаётся неизменной и через три раза по три года и даже дольше, о чём убедительно свидетельствуют очевидные примеры наших дней.

Когда героические сыны Германии [108] отплывали далеко за океан, чтобы оружием уладить распрю между Британией и её своенравной дочерью [109], они покидали своих красоток под взаимные клятвы в верности и постоянстве. Но, прежде чем последний бакен на Везере остался у них за спиной, большая часть уплывших была уже забыта их Хлоями [110]: непостоянные девушки поспешили заполнить освободившееся пространство в своих сердцах суррогатом любви и устремились к новым любовным приключениям. Любящие же и верные, обладающие достаточной стойкостью, чтобы выдержать испытание водой, были неповинны ни в одной измене, пока обладатели их сердец находились по ту сторону чёрного бакена и, говорят, до возвращения своих героев на родину сохраняли клятву нерушимой, заслужив от любимых награды за терпение и постоянство.

Итак, нет ничего удивительного, что при подобных обстоятельствах Либуша противостояла домогательствам охотившегося за её сердцем цветущего рыцарства, подобно прекрасной царице Итаки [111], позволявшей толпе женихов напрасно вздыхать, в то время как её сердце было в плену у седобородого Улисса [112]. Однако расстояние между положением и происхождением девушки и её любимого было так велико, что не допускало никаких иных отношений, кроме платонических. Но что в них толку, если они лишь тень любви, которая не светит и не греет. Правда, в те далёкие времена родословному дереву и пергаментным свиткам придавали мало значения.

Но ведь всем известно, что высокий вяз обвивают только благородные лозы, а не простой, вьющийся по заборам садовый хмель. Неравный брак при разнице в положении в один дюйм, конечно, не возбуждал тогда толков, как в наш образцовый век, но расстояние в локоть длиной, да к тому же если этот промежуток стремятся занять благородные соперники, уже бросалось в глаза.

Всё это и многое другое Либуша зрело взвесила в уме и решила не прислушиваться к голосу страсти, – этой обманчивой болтуньи, – как бы громко ни говорил в пользу молодого охотника покровительствующий ему Амур. Словно целомудренная весталка [113], она дала себе строгий обет, – всю жизнь оставаться девственницей и не отвечать претендентам на её сердце ни взглядом, ни жестом, ни улыбкой, ни словом. Правда, при этом, справедливости ради, Либуша оставила за собой право на платоническую любовь без каких-либо ограничений.

Такой монашеский образ мыслей был чужд обоим влюблённым, поэтому они никак не могли объяснить себе причину убийственной холодности повелительницы. Спутница Любви, Ревность, стала нашёптывать им слова, вызывающие у них мучительные подозрения. Каждый считал другого своим счастливым соперником. Они неотступно следили друг за другом, ожидая сделать открытие, которого сами так боялись. Но Либуша отвешивала свою скудную благосклонность обоим претендентам с такой осторожностью и такой точной мерой, что ни одна чаша весов не перетягивала другую.

Истомлённые напрасным ожиданием, рыцари покинули княжеский двор и с затаённой досадой вернулись в свои поместья, пожалованные им за воинские заслуги ещё герцогом Кроком.

С собой на родину они принесли одно только недовольство. Князь Владомир скоро стал в тягость всем своим вассалам и соседям. Рыцарь же Мечеслав занялся охотой и, гоняя косуль и лисиц по полям и загонам подданных, вытаптывал со своей свитой обработанную крестьянами землю, лишая их многих десятков мальтеров [114] зерна будущегурожая.

Великий стон прокатился по стране, но не было судьи, который воспрепятствовал бы этим бесчинствам, ибо кому охота спорить с более сильным.

И никогда слух о притеснении народа не достиг бы трона герцогини, не обладай она даром прозорливости, благодаря которому ни одна несправедливость в пределах её владений не могла остаться скрытой от неё.

А так как характер у Либуши был мягкий, что подтверждали и нежные черты её прелестного лица, то её очень огорчили распущенность и произвол тех, кто стоял у власти, и она стала думать, как предотвратить беду. Разум подсказывал ей,что надо последовать примеру мудрых богов, которые, восстанавливая справедливость, не всегда наказывали виновников тотчас же на месте преступления, но возмездие, следовавшее за ними по пятам, рано или поздно все равно настигало их.

Молодая герцогиня созвала рыцарей и представителей сословий на всенародный суд и велела глашатаям громко всех оповестить, что каждый, у кого есть жалоба, или кто хочет заявить о содеянной несправедливости, может свободно и смело выступить на суде, и ему будет оказано покровительство.

Со всех концов страны пришли угнетённые и обиженные, спорящие и тяжущиеся – все, кто нуждался в защите. Либуша сидела на троне, как богиня Фемида, с мечом и весами в руках и беспристрастно выносила приговоры, не взирая на положение противоборствующих сторон.

Все удивлялись мудрости, с какой она разбирала сбивчивые показания в делах о «твоём» и «моём», не блуждая, как иные тупоголовые и бестолковые судьи, в лабиринтах крючкотворства, и с каким неутомимым терпением находила в хитросплетении запутанного процесса нужную нить и распутывала её до конца, без единого обрыва.

В последний день суда, когда сутолока у барьера перед судейским помостом мало-помалу улеглась и заседание уже подходило к концу, принесли свои жалобы и потребовали, чтобы их выслушали, сельский житель – сосед богатого Владомира, и ходок от подданных любителя охоты Мечеслава. Их допустили. Первым взял слово селянин – сосед Владомира.

– Один трудолюбивый землепашец, – начал он, – огородил себе небольшой участок земли на берегу широкой реки, серебристые струи которой с нежным журчанием стекались в живописную долину. Он полагал, что мощный поток будет служить ему защитой от прожорливой дичи, опустошающей посевы, и напоит водой корни его плодовых деревьев, чтобы они скорее росли и приносили богатый урожай. Но когда, благодаря его прилежному труду, плоды на деревьях созрели, замутилась обманчивая река, некогда тихие воды забурлили, вышли из берегов и, отрывая один за другим куски плодородной пашни, стали уносить их с собой. Река размыла себе новое русло посреди поля, возделанного честным крестьянином, который сам едва спасся от бурных вод зловредного потока, да ещё вынужден был отдать ему большую часть своей пахотной земли. Могущественная дочь мудрого Крока, к тебе с мольбой обращается бедный землепашец. Повели надменному потоку, чтобы он не катил свои бурные воды по ниве трудолюбивого пахаря и не лишал его надежды на богатый урожай полей, а спокойно нёс их по собственному руслу.

Во время этой речи затуманился светлый лик прекрасной Либуши, мужественным и серьёзным стал её взор. Всё вокруг превратилось в слух, ожидая услышать приговор.

– Твоё дело простое и честное, – наконец произнесла она. – Никакое насилие больше не нарушит твои права. Крепкая дамба укротит непокорную реку и вернёт её в прежнее русло, за пределы которого она не посмеет выходить, а ущерб, причинённый опустошительным потоком, я возмещу тебе её рыбой в семикратном размере.

Потом она кивнула старшему из ходоков, давая понять, что настал его черёд излагать свою жалобу, и тот, поклонившись до самой земли, обратился к ней с вопросом:

– Мудрая дочь славного Крока, скажи, кому принадлежит урожай в поле – сеятелю, бросившему семена в землю, чтобы они проросли и дали дружные всходы, или урагану, который уничтожает его?

– Сеятелю, – отвечала Либуша.

– Тогда прикажи урагану, – сказал посланец, – чтобы он не выбирал наши нивы местом своих буйных проказ, не топтал посевы и не отряхивал плоды с наших деревьев.

– Пусть так и будет, – был ответ герцогини. – Я укрощу буйный ураган и изгоню его с ваших полей. Пусть он борется с тучами, что надвигаются с севера, и разгоняет их, когда они угрожают стране бурей и градом.

И князь Владомир, и рыцарь Мечеслав, – оба были заседателями суда. Когда они услышали приговор, то побледнели и со злобной яростью уставились в землю, не смея обнаружить свою досаду, тем большую, что приговор этот был вынесен им устами женщины. Хотя жалобщики, щадя их честь, скромно завуалировали свои жалобы аллегорической завесой, а справедливый приговор верховной правительницы оставил этот покров нетронутым, ткань его была так тонка и прозрачна, что каждый, у кого были глаза, видел, кто за ней скрывается. Но обратиться за поддержкой к народу с судейского помоста, сидя рядом с герцогиней, рыцари не посмели, да к тому же её справедливое решение вызвало такое всеобщее ликование, что провинившимся ничего не оставалось, как подчиниться ему, хотя и с большой неохотой. Владомир возместил своему соседу-землепашцу убыток в семикратном размере, а «Нимрод» [115] Мечеслав поклялся рыцарской честью, что никогда больше не будет выбирать поля своих подданных местом для травли зайцев. Либуша указала им более достойное поприще, где энергия рыцарей помогла бы придать их славе, издающей ныне дребезжащий звон разбитой посуды, былую созвучность рыцарским добродетелям. Она поставила и того, и другого во главе войска, которое должно было выступить против сербского короля Цорнбока, – великана и могущественного чародея, замышлявшего завоевать Богемию. Причём обоим поставила условие: до тех пор не возвращаться в столицу, пока один из них не добудет ей султан, а другой золотые шпоры поверженного колдуна.

В этом военном походе роза вновь доказала свою магическую силу. Благодаря этому неувядающему цветку, князь Владомир был так же неуязвим для смертоносного оружия, как Ахилл-герой, и быстр, ловок и лёгок, как Ахилл-мотылёк [116].

Войска встретились на северной границе богемского государства. И вот, подан сигнал к началу битвы. Храбрые воины Богемии как буйный вихрь налетели на полчища противника и скосили густой лес их пик, как серп жнеца скашивает пшеничное поле. Цорнбок пал под могучими ударами их мечей. Кровью врагов рыцари начисто смыли пятна со своей рыцарской чести и с триумфом вернулись в Вышеград, прихватив с собой обещанные трофеи. Войско было распущено по домам, и Либуша отпустила обоих героев на родину, наградив их всеми знаками почёта и своей благосклонностью. В доказательство последней, она подарила им на память пурпурово-красное яблоко и велела, не разрезая, мирно разделить его между собой. Рыцари отправились в путь и, положив яблоко на щит, приказали нести его впереди для всеобщего обозрения. Дорогой они совещались, как умнее разделить подарок, не нарушая наказа милой дарительницы.

Пока попутчики не достигли места, где их пути расходились, они ещё пытались договориться добром. Но теперь встал вопрос, кому хранить плод, в котором у обоих была равная доля и у каждого только его часть. Рыцари ждали от подарка большого чуда, и это ещё сильнее возбуждало у них желание обладать им. Не придя к согласию, они взялись за оружие, чтобы мечом доказать своё безраздельное право на подарок герцогини.

В это время той дорогой пастух гнал стадо овец, и соперники выбрали его третейским судьёй, возможно потому, что три хорошо известные богини когда-то тоже обратились к пастуху с просьбой разрешить их спор из-за яблока [117] . Выслушав обе спорящие стороны, пастух немного подумал и сказал:

– В этом подарке скрыт глубокий смысл. Но кто доберётся до него, кроме умной девушки, вложившей его туда? Я полагаю, яблоко – обманчивый плод, так как оно созрело на древе раздора, и его пурпурово-красная оболочка означает кровавую вражду между вами, господа рыцари. Один из вас уничтожит другого и ничего не получит от подарка, ибо нельзя разделить яблоко, не разрезая его.

Оба рыцаря внимательно выслушали пастуха и подумали, что в его словах заключается большая мудрость.

– Ты правильно рассудил, – сказали они. – Разве это спорное яблоко уже не возбудило нашего гнева и не вызвало вражды между нами? Разве мы не приготовились биться за обманчивый дар гордой девушки, ненавидящей нас? Не она ли готовила нам погибель, когда поставила нас во главе войска, а когда ей это не удалось, вооружила наши руки мечом раздора? Мы отказываемся от злонамеренного подарка, – пусть никому из нас не принадлежит это яблоко. Возьми его себе в награду за честное разрешение спора, – судье должен принадлежать плод, а тяжущимся его оболочка.

Владомир и Мечеслав отправились своей дорогой, а пастух, с присущим судьям спокойствием, съел предмет спора.

Двусмысленный дар герцогини вызвал недовольство рыцарей, а когда по возвращении домой они к тому же узнали, что не могут распоряжаться своими ленниками и подданными как прежде, а должны подчиняться законам, которые Либуша издала для общей безопасности в стране, их недовольство возросло ещё больше. Они вступили друг с другом в союз и стали вербовать себе сторонников. К ним присоединилось много бунтовщиков, которых они рассылали по округам всячески поносить бабье правление.

– Какой позор! – говорили они. – Мы подданные женщины, пожинающей лавры наших побед, чтобы разукрашивать ими свою прялку. Мужчине надлежит быть хозяином в доме, а не женщине. Это его исконное право, и таков обычай у всех народов. Что за войско без герцога, гордо выступающего впереди своих воинов? Все равно, что туловище без головы. Пусть нашим правителем будет герцог, ему мы и покоримся.

Эти призывы не остались без внимания герцогини. Она очень хорошо знала, откуда дует ветер и что означает его шум. Либуша пригласила к себе выборных депутатов и выступила перед ними с достоинством земной богини. Слова текли из её девичьих уст, как медовая патока.

– В стране ходят толки, – обратилась она к собранию, – что вы хотите герцога, который в военном походе выступал бы впереди вас, и что вы считаете бесславным подчиняться мне, женщине. Но не вы ли свободно и без принуждения выбрали из своей среды не мужчину, а дочь народа и облачили её в пурпур, чтобы она управляла вами по законам и обычаям страны? Кто может обвинить меня хотя бы в одной ошибке за время моего правления, пусть открыто выступит и укажет мне на неё. Разве я не управляла вами разумно и справедливо, по примеру моего отца – мудрого Крока? Не я ли сглаживала холмы, спрямляла уступы и выравнивала впадины? Не я ли охраняла ваши посевы, спасала стада от волков и оберегала сады? Не я ли заставила упрямых насильников склонить их гордые головы? Не я ли помогала угнетённому, а слабому давала посох, чтобы он мог опереться на него? И вам надлежит помнить ваше обещание быть мне верными, доброжелательными и преданными. Если же, по-вашему, покоряться женщине бесславно, то почему вы не подумали об этом раньше, когда выбирали меня своей повелительницей? Если это позор, – он падает на ваши головы. Но ваши помыслы показывают, что вы не понимаете собственной выгоды. Нежна и мягка рука женщины, привыкшая держать веер, но груба и жилиста рука мужчины, и тяжела она, когда несёт бремя власти. Или вы не знаете, что там, где правит женщина, власть принадлежит мужчинам, ибо она выслушивает их мудрые советы. Там же, где нет прялки у трона, там власть у женщин, так как женщины, которых любит король, властвуют над его сердцем. Поэтому обдумайте хорошенько ваши намерения, чтобы потом не раскаяться в собственных ошибках.

Либуша умолкла, и в зале собрания воцарилась глубокая, почтительная тишина. Никто не осмелился возразить ей. Только князь Владомир и его союзники не желали отказываться от своих замыслов и зашептались между собой:

– Хитрая лесная серна упрямится, не хочет оставить жирное пастбище, но рог охотников должен прозвучать громче и спугнуть её [118].

На следующий день они подговорили рыцарей настойчиво потребовать от княгини, чтобы она в течение трёх дней выбрала себе супруга по сердцу и этим выбором дала народу герцога, который разделил бы с ней управление страной.

Когда Либуша услышала столь категорическое требование, провозглашённое будто бы от имени народа, кровь бросилась ей в лицо и залила девичьи щёки краской стыда. Её ясные глаза видели все грозившие опасностью подводные камни.

Либуша хорошо понимала, что если, по обычаю великих мира сего, удерживать своё чувство в плену и, подчинив его интересам государства, дать руку одному из претендентов, все остальные соперники сочтут себя оскорблёнными и будут думать о мести. Кроме того, её тайный обет оставался для неё святым и нерушимым. Поэтому она решила ещё раз попытаться убедить выборных отказаться от своих требований.

– По смерти орла, – начала она, – птицы выбрали королевой дикую горлицу, и все покорились её нежному воркованию. Однако легкомысленные и ветреные по своей птичьей природе, они скоро раскаялись и изменили своё решение. Гордый павлин полагал, что только он, и никто другой, достоин властвовать в этом королевстве. Хищный ястреб, ловко охотившийся на мелких пташек, тоже считал позором быть подданным миролюбивой голубки. Они нашли единомышленников, и один из них, – подслеповатый филин, – взялся подговорить птиц, чтобы они потребовали новых выборов короля. Глуповатая дрофа, неповоротливый глухарь, ленивый аист, слабоумная цапля и все наиболее крупные птицы стучали клювами и каркали, выражая ему одобрение, а стая мелких птичек, не понимая что происходит, чирикала то же самое в кустах и на изгородях. Но вот в воздух смело взмыл коршун, и все птицы закричали: «Какой величественный полёт! Как гордо окидывает пространство молниеносный взгляд его огненных глаз, и какое выражение могущества в его изогнутом клюве и цепких лапах. Пусть смелый коршун будет нашим королём!» Завладев троном, надменная птица сразу показала пернатым подданным силу своих когтей. Она выщипывала перья у крупных птиц и разрывала на куски мелких певчих пташек.

Как ни глубокомысленна была эта речь, она не произвела должного впечатления на умы, настроенные в пользу перемены правления, и народное решение, согласно которому Либуше в течение трёх дней надлежало выбрать себе супруга, осталось в силе.

Князь Владомир торжествовал, полагая, что наконец-то настал его час и он скоро получит прекрасную добычу, к которой так долго и безуспешно стремился. Если до сих пор он позволял себе только тайно вздыхать, то теперь любовь и честолюбие сделали его красноречивым. Князь пришёл во дворец и попросил герцогиню выслушать его.

– Милостивая владычица народа и моего сердца, – обратился он к ней. – Ни одна тайна не может быть скрыта от тебя. Ты знаешь, – в этой груди бушует пламя, чистое и святое, как на алтаре богов, и тебе также известно, какой небесный огонь зажёг его. Настало время, когда по воле народа ты должна выбрать ему правителя. Так неужели ты пренебрежёшь сердцем, которое живёт и бьётся только для тебя? Чтобы стать достойным твоей любви, я жертвовал жизнью и кровью, помогая тебе взойти на престол твоего отца. Так разделим же обладание троном и твоим сердцем: первый будет принадлежать тебе, а второе отдай мне. Тогда ты возвысишь моё счастье, и оно вознесёт меня над всеми смертными.

Слушая эту речь, Либуша вела себя совсем по-девичьи. Она закрыла лицо концом покрывала, дабы скрыть под ним нежную краску, выступившую на её щеках, и молча, движением руки дала понять князю Владомиру, чтобы он удалился и подождал, пока она обдумает ответ. Вслед за ним появился удалой рыцарь Мечеслав и потребовал принять его.

– Прелестнейшая из княжеских дочерей, – сказал он. – Прекрасной голубке, королеве птиц, как тебе хорошо известно, не пристало ворковать в одиночестве. Ей надлежит найти супруга. Гордый павлин, говорят, уже сверкал перед ней своим пёстрым оперением. Но голубка умна и скромна и не соблазнится фальшивым блеском заносчивой птицы. Хищный коршун, некогда кровожадный, изменился и стал тихим и благонравным, потому что он любит прекрасную голубку и хочет стать её супругом. Пусть тебя не смущает, что у него кривой клюв и острые когти. Они нужны ему для защиты его возлюбленной. Никто из пернатых не посмеет причинить ей вреда или нарушить её покой, ибо коршун предан прекрасной голубке, как и в тот день, когда он первым присягнул ей на верность. Так скажи же, мудрая герцогиня, удостоит ли нежная голубка верного коршуна любви, о которой он её просит?

И Мечеславу Либуша знаком дала понять, чтобы он вышел, а спустя некоторое время, позвала обоих соперников и обратилась к ним с такой речью:

– Я знаю, благородные рыцари, что многим обязана вам. Вы оба способствовали тому, чтобы народ удостоил меня герцогской короны Богемии, – той, что со славой носил мой отец, и я никогда не забуду вашей услуги. Для меня не тайна и та нежная любовь, которую вы питаете ко мне, ибо ваши взгляды и поступки выдают ваши чувства. Но не сочтите меня гордой, если моё сердце закрыто для вас и не может ответить любовью на любовь. Примите это не за оскорбление и позор, а за деликатный ответ колеблющейся в выборе. Я взвесила ваши заслуги, и стрелка весов осталась посередине. Поэтому я решила предоставить вам самим решить вашу судьбу и под видом загадочного яблока вручила вам моё сердце, надеясь узнать, у кого из вас хватит благоразумия и мудрости, чтобы овладеть им. Так скажите же теперь, в чьей руке это неделимое яблоко? Кто выиграл его у соперника, тот разделит со мной трон и получит моё сердце.

Рыцари побледнели и в безмолвном удивлении уставились друг на друга. Наконец, после длительной паузы, князь Владомир прервал молчание и сказал:

– Загадка мудреца для неразумного то же, что орех для беззубого, жемчужина для петуха, роющегося в песке, или светильник в руках слепого. О герцогиня, не гневайся, что мы не сумели ни оценить твой подарок, ни извлечь из него пользу. Мы ложно истолковали твой дар и посчитали, что ты бросила нам яблоко раздора, задумав возбудить вражду между нами, ибо ни один из нас не хотел добровольно уступить свою долю. Поэтому мы оба сочли за благо избавиться от коварного, как нам казалось, подарка.

– Вы сами вынесли себе приговор, – сказала Либуша. – Если одно яблоко так разожгло вашу ревность, то какая борьба разгорелась бы между вами за миртовый венок, обвивающий корону.

С этими словами она отпустила рыцарей, огорчённых тем, что послушались неразумного судью и так необдуманно лишились залога любви, сулившего и невесту и власть.

Отныне оба соперника, втайне друг от друга, стали думать, как добиться своей цели и хитростью или силой овладеть богемским троном и его прекрасной обладательницей.

Три дня Либуша мучительно обдумывала, как ей исполнить наказ народа, оставаясь при этом верной своему сердцу, уже давно сделавшему свой выбор. Тревожные мысли о том, что князь Владомир может попытаться силой овладеть троном, а заодно и её сердцем, заставили её задуматься над осуществлением плана, которым она часто развлекала себя в мечтах, ибо кому из смертных не грезится какая-нибудь призрачная фантазия, забавляющая его в часы досуга, так же как ребёнка забавляет игра в куклы. Для девушки в тесной обуви, если она только что срезала мозоли, нет более приятного занятия, чем мечтать об уютном экипаже; гордая красавица мечтает о графе, вздыхающем у её ног; игрок спит и видит крупный выигрыш; заключённый в долговую тюрьму грезит о богатом наследстве, а бедный дровосек мечтает найти сокровище в дупле дерева. И хотя эти радости существуют только в их воображении, мечты о них приносят им настоящее удовольствие.

Дару предвидения всегда сопутствует пылкая фантазия, и нет ничего удивительного в том, что прекрасная Либуша тоже охотно слушала эту приятную подругу, а та всякий раз услужливо рисовала ей образ молодого охотника, оставившего неизгладимый след в сердце девушки.

Мысленно она строила всевозможные планы, подсказанные ей воображением: то представляла, как выведет любимого из неизвестности, предоставив ему служить в армии и, возводя с одной почётной ступеньки на другую, увенчанного славой и лавровым венком, поведёт к трону, который охотно разделит с ним; то в образе странствующего рыцаря сначала отправляла милого на поиски приключений, а потом приводила во дворец и превращала в Гюона [119], как и приятель Оберон, одаривая своего любимца разными чудесными вещами. Но когда девичьим сознанием вновь овладевало благоразумие, тускнели пёстрые образы волшебного фонаря, и прекрасные мечты исчезали. Тогда она убеждалась, что все эти планы слишком рискованны, и если бы они осуществились, то это могло бы только послужить причиной бедствий для страны и людей. Ревность и зависть возбудили бы против неё магнатов, и в тревожный час раздора мог бы прозвучать сигнал к мятежу. Поэтому своё чувство она глубоко таила от зорких глаз наблюдателей. Но теперь, когда народ потребовал в правители герцога, дело приняло иной оборот, и в этих условиях Либуше представилась возможность объединить интересы нации с влечением сердца. Она приняла твёрдое решение, и когда наступил третий день, украсила себя драгоценностями, надела на голову миртовый венок – символ целомудрия, и, исполненная мужества и женского достоинства, в окружении девушек, увенчанных венками из живых цветов, взошла на княжеский трон.

Рыцари и вассалы в нетерпеливом ожидании приготовились услышать из её прелестных уст имя счастливого принца, с которым она решила разделить сердце и престол.

– Достойнейшие из моего народа, – обратилась герцогиня к собравшимся, – жребий вашей судьбы лежит ещё нетронутым в урне неизвестности, и вы свободны, как свободны пасущиеся на лугу кони, пока узда и мундштук не укротят их и тяжесть седла и всадника не придавит их спины. Вам надлежит сказать, не охладил ли трёхдневный срок, данный мне на выборы супруга, ваше горячее желание стать подданными герцога. Настаиваете ли вы и сейчас на вашем требовании, или спокойно всё обдумав, решили отказаться от него?

Она умолкла на миг, но волнение в народе, шум и ропот среди собравшихся, выражение их лиц не оставляли сомнений в ответе, а выступивший от имени собрания представитель подтвердил, что выборы герцога должны состояться.

– Хорошо, – сказала Либуша. – Жребий брошен! Пусть будет по-вашему. Боги указали богемскому государству правителя. Преисполненный мудрости и справедливости будет держать он свой скипетр. Молодой кедр ещё не поднялся над коренастыми дубами. Он зеленеет в лесу, скрытый деревьями, окружённый простым кустарником. Но скоро расправит он ветви, чтобы дать тень своим корням, и его вершина коснётся облаков. Благороднейшие представители моего народа, выберите из своей среды двенадцать наиболее достойных мужчин, которые найдут вашего будущего герцога и торжественно сопроводят его к богемскому трону. Мой любимый конь будет бежать впереди и указывать им путь. И скажите им, что мужчина, предназначенный богами вам в правители, когда послы приблизятся к нему, будет обедать за железным столом под открытым небом в тени одинокого дерева. Пусть они поклонятся ему и возложат на него знаки герцогского достоинства. Белый конь позволит ему сесть на себя и доставит в столицу, где он станет моим супругом и вашим господином.

Сказав это, она распустила собрание, довольная достигнутым согласием и в то же время смущённая, словно невеста в ожидании жениха. Её слова очень удивили собравшихся, а заключенный в них пророческий смысл подействовал на них, как откровения оракула, которым слепо верят простолюдины и над которыми мудрствуют одни лишь учёные умы.

Избрали почётное посольство. Благородный конь стоял в полной готовности, взнузданный и украшенный с азиатским великолепием, будто ему предстояло везти на своей спине самого султана в мечеть. Кавалькада тронулась в путь под радостные крики любопытной толпы. Белый конь гордо бежал впереди. Скоро послы скрылись из виду, и вдали ничего уже нельзя было разглядеть, кроме клубящегося облака пыли. Горячий конь, почувствовав свободу, перешёл на галоп, и началась бешеная скачка, как на английском ипподроме, так что отряд с трудом поспевал за ним. Быстроногий рысак был предоставлен самому себе, но, казалось, будто какая-то невидимая сила направляет его бег, правит поводьями и пришпоривает бока. Владея магическим даром, унаследованным от матери-нимфы, Либуша сумела так выучить своего коня, что теперь он безошибочно мчался прямо к цели, не сворачивая с дороги ни вправо, ни влево.

Итак, желание юной герцогини близилось к осуществлению, и она с нежным смущением стала готовиться к встрече с избранником.

Между тем послы порядком утомились. Они проскакали уже много миль через горы и долины, переплыли Малдау [120] и Эльбу, и, когда голодные желудки напомнили им о себе, вспомнили о чудесном столе, за которым, по предсказанию Либуши, должен был обедать их новый правитель. Они стали высказывать по этому поводу разные предположения и строить догадки. Один нескромный рыцарь обратился к своим спутникам:

– Сдаётся мне, наша госпожа, герцогиня, вздумала посмеяться над нами, а мы дали себя одурачить. Где это видано, чтобы мужчина в Богемии обедал за железным столом? Что означает эта бешеная скачка, как не злую насмешку и оскорбление?

Но другой, более благоразумный, предположил, что железный стол может иметь и символическое значение. Что если они встретят странствующего рыцаря, отдыхающего, по обычаю своих собратьев, в поле под деревом и разложившего скудный обед на бронзовом щите. Третий шутливо заметил:

– Боюсь, наш путь приведёт нас прямо в мастерскую циклопов [121], и придётся нам привести нашей Венере хромого Вулкана [122], обедающего где-нибудь на наковальне, или одного из его помощников.

За разговором они увидели, как белый конь далеко опередил их и уже направил свой бег по свежевспаханному полю. К их удивлению, он вдруг остановился возле одинокого пахаря. Послы поспешили туда и увидели крестьянина, который сидел в тени дикой груши на опрокинутом плуге и ел разложенный на железном лемехе, как на столе, чёрный хлеб. Красавец-конь, видно, понравился ему. Он дружелюбно протянул ему кусок хлеба, и тот взял его прямо с руки. Послы, хотя и были поражены, но никто из них больше не сомневался, что перед ними тот, кого они искали. Почтительно приблизившись к пахарю, старейший из послов сказал:

– Правительница Богемии послала нас к тебе и велела объявить, что по воле богов ты должен сменить этот плуг на герцогский трон, а кнут погонщика на скипетр. Она выбрала тебя в супруги, чтобы вместе с тобой править богемским государством.

Молодой крестьянин подумал, что о его тайной любви догадались и теперь пришли высмеять его, и это ему очень не понравилось. Желая отплатить за насмешку, он дерзко ответил:

– Посмотрите, разве ваше государство стоит этого плуга? Если герцог не может есть сытнее, пить веселее и спать спокойнее, чем пахарь, то, право, не стоит менять эту кормилицу-пашню на государство Богемию и этот гладкий кнут на скипетр. Скажите, зачем мне четверик соли, если, чтобы посолить свой хлеб, мне достаточно и малой щепотки.

Тогда один из двенадцати ответил ему:

– Крот откапывает червей в земле и питается ими, ибо его глаза не выносят дневного света и он не может бегать как быстроногая серна; рак ползает по дну болот и озёр, а больше всего любит жить под корнями деревьев и кустов у берега реки, потому что ему не достаёт плавников, чтобы плавать; петух, запертый в курятнике, не рискует перелететь через низкий плетень, так как он слишком труслив, чтобы как ястреб парящий высоко в небе, положиться на свои крылья. Если тебе даны глаза, чтобы видеть, ноги, чтобы ходить, плавники, чтобы плавать и крылья, чтобы летать, ты не станешь как крот рыться в земле, как неуклюжий рак ползать по дну рек и озёр или, подобно принцу домашних птиц кукарекать на навозной куче. Ты выйдешь на дневной свет и будешь бегать, плавать или летать к облакам, смотря по тому, какими способностями тебя наградила природа, ибо человеку мало быть тем, что он есть, – он должен стремиться быть тем, чем он может стать. Будь же тем, чем призывают тебя стать боги, и тогда суди, стоит ли богемское государство твоего клочка пашни.

Серьёзная речь посла, в которой не было и тени насмешки, а ещё больше знаки герцогского достоинства – пурпурная одежда, скипетр и золотой меч, поднесённые ему как вещественное доказательство полномочий депутатов и правдивости их слов, рассеяли наконец сомнения недоверчивого пахаря.

Свет вдруг озарил его душу. Так значит, Либуша угадала его чувство? Обладая способностью видеть скрытое, узнала о его верности и постоянстве и желает теперь вознаградить его, да так, как ему и во сне не снилось.

Неожиданно он вспомнил о предсказанном ему даре пророчества и подумал: «Это предсказание исполнится сейчас, или никогда!» Схватив ореховую палку, он глубоко воткнул её во вспаханную землю, разрыхлив её вокруг, как это делают, когда сажают молодое деревце, и… О чудо! На палке тотчас же появились почки, и она пустила побеги с листвой и цветами. Но две зазеленевшие было ветки завяли, и ветер играл их сухой листвой. Тем сильнее распустилась третья, на которой появились и созрели плоды. Тогда на восторженного пахаря снизошёл дух пророчества, и он заговорил:

– Послы герцогини Либуши и богемского народа! Слушайте, что вам скажет сын честного рыцаря Мната – Пржемысл, которому дар пророчества открыл тайны будущего. Человека, управляющего плугом, вы призвали управлять государством прежде, чем он закончил свою работу. Ах, если бы плуг вспахал поле до пограничного камня, была бы Богемия на вечные времена независимым государством. Но вы слишком рано прервали его работу, поэтому ваше государство станет частью соседнего и навсегда объединится с ним. Три ветки, распустившиеся на палке, обещают вашей герцогине трёх сыновей от меня. Двое из них преждевременно увянут, как два незацветших побега, а третий станет наследником трона, и у него будет внук. Как орёл взовьётся он над горами и совьёт гнездо в вашей стране, которую вскоре покинет, но вернётся опять как в свою вотчину. И явится он тогда как сын богов, станет другом пахаря [123] и освободит его от рабских цепей. Потомство, запомни слова мои! Ты будешь благословлять свою судьбу: он растопчет дракона суеверия и протянет руку навстречу восходящей луне [124], чтобы вырвать её из облаков и самому, как благодетельное светило, освещать мир.

Почтенная депутация стояла в немом изумлении. Как безмолвные идолы, взирали послы на человека, предрекающего будущее, словно сам Бог вещал его устами. Он же, отойдя от них, подошёл к двум белым быкам – своим товарищам в тяжком труде, снял с них ярмо и, освободив от работы, пустил на волю. Быки радостно побежали по зелёной лужайке, но вдруг стали худеть и, расплывшись в воздухе, исчезли как лёгкий туман.

Пржемысл скинул свои крестьянские деревянные башмаки и пошёл к ближайшему ручью умыться, после чего его облачили в богатую одежду, и он, опоясавшись рыцарским мечом и надев золотые шпоры, ловко вскочил на белого коня, покорно подставившего ему свою спину.

Но, прежде чем Пржемысл оставил пашню и отправился в путь, он велел послам взять с собой его деревянные башмаки и сохранить их в память о том, что выходец из простого народа был возведён в высокий сан правителя Богемии, и чтобы ни он, ни его потомки не забывали об этом и не гордились высоким положением, а помня о своём происхождении, почитали и защищали крестьянское сословие, из которого сами вышли.

Отсюда пошёл старинный обычай, сохранявшийся до тех пор, пока не угас род Пржемысла [125] по мужской линии: в день коронации ставить перед королём Богемии пару деревянных башмаков.

Выросшее из палки ореховое дерево росло и приносило плоды. Его корни широко разрослись, дали новые побеги, и на месте некогда вспаханного поля выросла ореховая роща, приносившая жителям близлежащих деревень немалый доход, так как община, в память о том чудесном первом дереве, получила от богемских королей льготную грамоту, освобождавшую их от всех податей, кроме одной – ежегодной кружечки лесных орехов. Как говорит молва, этой привилегией их потомки пользуются и по сей день [126].

Резвый конь гордо нёс на спине жениха к своей хозяйке, и хотя он, казалось, обгонял ветер, Пржемысл, временами, давал ему почувствовать шпоры, заставляя бежать ещё быстрее. Стремительный бег коня представлялся ему черепашьим шагом, – так горячо было его желание увидеть прекрасную Либушу, чей образ, спустя семь лет, всё так же живо представал перед его мысленным взором. Она виделась ему всё такой же прелестной и юной и не только как отрада глаз, как красивая фиалка в пёстром цветнике садовника, а в счастливом союзе с ним – венце их взаимной любви. Он думал только о миртовой короне, которая в табели о рангах влюблённых сияет много ярче, чем королевская, и если бы можно было положить на одну чашу весов величие, а на другую любовь, то чаша с богемским государством подскочила бы высоко вверх, как обрезанный дукат на весах менялы.

Солнце уже склонилось к закату, когда новый герцог с триумфом вступил в Вышеград. Либуша в это время гуляла в саду и собирала сливы. Там и застало её известие о прибытии будущего супруга. Она скромно вышла ему навстречу и с покорностью приняла как жениха, ниспосланного ей богами, выдав выбор своего сердца за волю небесных сил.

Взоры всего двора с любопытством устремились на прибывшего, но в нём увидели лишь красивого стройного мужчину и только. Оценивая внешность Пржемысла, многие придворные мысленно сравнивали его с собой и никак не могли понять, почему боги избрали спутником жизни молодой герцогини и правителем Богемии не румяного воина из их среды, а этого смуглого пахаря. Особенно неохотно, и это было очень заметно, отказались от своих притязаний князь Владомир и рыцарь Мечеслав. Поэтому, желая оправдать выбор богов и убедить всех, что хотя земледелец Пржемысл и не имеет знатного происхождения, зато он наделён равноценными качествами – исключительным умом и проницательностью, Либуша дала великолепный обед, ничем не уступающий обеду, который гостеприимная Дидона [127] когда-то устроила для кроткого Энея [128], и после того как заздравный кубок с дарами покровителя радости и веселья, переходя от уст к устам, поднял настроение у гостей и часть ночи прошла в шутках и забавах, предложила игру в загадки. А так как видеть скрытое и без того было её обычным делом, она, к удовольствию всех присутствующих, отгадала всё, предложенное ей. Когда же подошла её очередь загадывать, она подозвала князя Владомира, рыцаря Мечеслава и земледельца Пржемысла и сказала:

– Я знаю, что все вы храбрые мужи. А теперь отгадайте загадку, которую я вам предложу, и тогда будет ясно, кто из вас самый умный и понятливый. Всем троим я дарю подарок – сливы из этой корзиночки, которые я сама набрала в саду. Один из вас должен получить половину и одну сверх того, другой – половину оставшихся и одну сверх того, а третий – половину оставшихся и три сверх того, и тогда корзиночка будет пуста. Так скажите мне, сколько слив лежит в ней сейчас?

Порывистый рыцарь Мечеслав измерил корзиночку с фруктами взглядом и, не теряя времени на размышления, сказал:

– Я берусь смело за то, что надо решить мечом, но твоя загадка, прелестная герцогиня, слишком сложна для меня. Однако раз ты требуешь, я попытаю счастья и положусь на удачу. Мне думается, в твоей корзиночке шестьдесят слив.

– Ты промахнулся, дорогой рыцарь, – возразила Либуша. – Если к числу слив в корзиночке прибавить ещё столько же, потом половину и одну треть от того, что было вначале и к этому добавить ещё пять штук, то будет их сверх названного тобой количества как раз столько, на сколько меньше сейчас.

Князь Владомир долго и старательно вычислял в уме, как будто с решением этой задачи он получал должность министра финансов, и наконец остановился на числе сорок пять. Но и на этот раз Либуша не согласилась с ним и сказала:

– Если к числу слив в корзиночке прибавить одну треть и ещё половину и шестую часть от их начального количества, то будет в ней слив на столько больше сорока пяти, сколько сейчас не достаёт до этого числа.

В наши дни такую задачу решит, наверное, без всякого труда любой учитель арифметики, но тому, кто плохо считает, чтобы не осрамиться и с честью выйти из подобного положения неизбежно потребовался бы дар проникновения сквозь завесу неизвестности. К счастью, Пржемысл был наделён таким даром, и ему не стоило ни труда, ни знаний, чтобы найти правильное решение задачи.

– Верная подруга небесных сил, – сказал он. – Кто возьмёт на себя смелость проследить твою высоко парящую божественную мысль, тот рискует состязаться в полёте с орлом, когда он уже скрылся в облаках. Всё же я попытаюсь последовать за скрытым полётом твоей мысли, насколько мне позволят глаза, которым ты придала зоркость. Я полагаю, в твоей корзиночке тридцать слив – ни одной больше и ни одной меньше.

Либуша приветливо посмотрела на него и сказала:

– Ты выследил мерцающую искру, глубоко скрытую в пепле; тебе сияет свет из мрака и тумана, – ты отгадал мою загадку.

Она открыла корзиночку, отсчитала пятнадцать слив в шляпу князя Владомира и добавила ещё одну. В корзинке осталось четырнадцать слив. Из них она дала рыцарю Мечеславу семь и ещё одну. Теперь там осталось шесть слив. Она отделила от них половину и вместе с оставшимися тремя сливами отдала мудрому Пржемыслу, после чего корзиночка оказалась пуста.

Весь двор удивлялся математическим способностям прекрасной Либуши и проницательности её умного жениха. Никто не мог понять, как может человеческая мысль так загадочно облекать в слова обыкновенные числа и в то же время с такой точностью извлекать их из этой искусно скрытой тайны. Пустой корзиночкой невеста наградила обоих рыцарей, с которыми не могла разделить любовь. Отсюда пошёл обычай, существующий и в наши дни, – говорить об отвергнутом женихе, что он получил от своей любимой пустую корзиночку.

Оба торжества, – и приведение к присяге и бракосочетание, – праздновала вся Богемия. Теперь у богемского народа был герцог, а у герцогини – супруг. Чаяния народа и Либушина мечта исполнились и, что всего удивительнее, благодаря затеянной интриге, которая обычно в подобных случаях не является пристойной посредницей. Между прочим, если кто и был при этом обманут, то во всяком случае не умная Либуша, а, как это часто бывает, народ. Правителем Богемии считался герцог, но управляла государством, как и прежде, женская рука. Пржемысл был образцом покорного, любящего супруга и не оспаривал у герцогини ни права на управление страной, ни права на управление домом. Его мысли и желания совпадали с её мыслями и желаниями, как две созвучные струны, из которых нетронутая добровольно повторяет звук, вызванный её соседкой.

Либуша была не из тех гордых и тщеславных дам, которые, пользуясь своим преимущественным положением, постоянно напоминают бедняку, чьё счастье они будто бы составили, о его деревянных башмаках. Нет, подобно знаменитой пальмиринке [129], она, пользуясь своим талантом видеть скрытое, повелевала супругом так же, как и Зиновия своим добродушным Одонатом.

Счастливая пара жила, наслаждаясь неизменной любовью, по обычаю тех давних времён, когда чувства связывали сердца так же прочно и крепко, как цемент и известь, воздвигнутые древними и поныне не поддающиеся разрушению стены.

Герцог Пржемысл скоро стал доблестным рыцарем своего времени, а Богемский двор – местом, куда стали стекаться рыцари и дворяне, а также толпы людей со всех концов страны. Столица стала слишком тесна для её жителей. Поэтому Либуша собрала старейшин и приказала им построить город на том месте, где они найдут человека, который в обеденный час умнее других пользуется зубами. Они отправились в путь и увидели такого человека. У него в руках была пила, и он распиливал ею кусок дерева. Старейшины рассудили, что этот трудолюбивый человек действительно лучше пользуется зубьями пилы в обеденный час, чем блюдолиз своими зубами за столом вельможи, и не сомневались, что нашли место, указанное герцогиней для закладки нового города. Вокруг того места они провели плугом борозду, обозначив линию городской стены. Когда человека спросили, что он собирается делать из кусков распиленного дерева, тот ответил: «Праха», что на богемском наречии означает «Порог».

Впоследствии в точности сбылось предсказание Пржемысла о его потомстве. Супруга его стала матерью трёх сыновей, из которых двое умерли в детстве, а третий достиг зрелого возраста и от него произошёл процветающий королевский род, блиставший на богемском троне несколько столетий.

ВЕРНАЯ ЛЮБОВЬ

или сказка a la Malbrouk [130]

Между Лейне и Везером некогда располагалось графство Халлермюнд, одно из самых знаменитых в Саксонии. Соседствуя с четырьмя другими графствами, оно было подобно жемчужине в золотой оправе или сердцевине прелестного цветка в окружении разноцветных лепестков. На востоке от него раскинулось графство Поппенбург, на западе – Шаумбург, на юге – Шпигельберг и на севере – Каленберг. Недалеко от Эльдагсена, у проезжей дороги, пролегающей слева от Штейгергрунде, до сих пор еще видны полуразрушенные стены и своды когда-то великолепного замка графов Халлермюнд.

Во времена, когда герцог Генрих Лев [131] совершил свое знаменитое путешествие из Палестины в Брауншвейг, куда он и его верный лев целыми и невредимыми, всего за одну ночь, благополучно добрались на спине услужливого сатаны, или вскоре после того, жил в Халлермюнде граф Генрих Храбрый с супругой Юттой Ольденбургской, чья красота и добродетели получили признание ее современников. Без сомнения, наши знаменитые благородные дамы из Нижней Саксонии, с их достоинствами и талантами, так ярко представленными на страницах журнала «Шаттенриссе», могли бы позавидовать ей.

Обладая таким бесценным сокровищем, граф Генрих по праву считал себя самым счастливым супругом во всем подлунном мире. Он любил добродетельную Ютту, как отец Адам мать всех живущих на земле Еву, – женщину, прекраснее которой не было во всем безгрешном раю. Благородная графиня отвечала супругу нежной любовью, чистой и прозрачной, как гладко отполированное зеркальное стекло, еще не тронутое с обратной стороны ртутью, придающей ему способность отражать чужие образы и предметы.

Все помыслы и желания согласной пары растворялись в искреннем чувстве взаимной симпатии, и если в часы интимных излияний, когда влюбленные обычно открывают друг другу сердца, между ними и возникал спор, то лишь о том, какая любовь сильнее и постояннее – мужская, или женская. А так как такие идиллические беседы легко уводят в область фантазии, то оба, обеспокоенные тем, что земная жизнь слишком коротка, чтобы успеть насладиться любовным счастьем, хотели бы знать о положении любящих и по ту сторону могилы.

В избытке женской нежности Ютта часто уверяла супруга, что в разлуке с ним она не ощутит в полной мере радость райского блаженства, и что общество ангела-хранителя ни в коей мере не заменит ей супруга.

Задумываясь о местопребывании усопших душ, графиня колебалась между страхом и надеждой. Она не знала, где будет определен сборный пункт для душ, оставшихся верными своей земной любви, – в чистилище, или в преддверии рая. Кроме того, она опасалась, что не найдет дорогу к мужу и не узнает его среди бесчисленных толп в царстве теней, ибо нет ничего более странного и запутанного, чем загробный мир в представлении женщины.

– Ах, – часто говорила графиня с нежной грустью, – если бы на совете привратников рая нам обоим было предопределено одновременно сойти в могилу, чтобы наши тесно сплетенные души могли отправиться в место будущего успокоения, не разлучаясь и ни на один миг не теряя блаженства взаимной любви!

Граф разделял ее желание, Что касается соединения любящих душ на том свете, то на этот счет у него не было никаких сомнений. По его представлениям небесная полиция была в полном порядке. Как военный человек, он сравнивал местопребывание усопших душ с хорошо организованным военным лагерем, где все легко отыскивается, а путешествие в загробный мир – это, по его мнению, все равно что поездка по родной стране: и в том и другом случае разлука представлялась ему обычным делом, когда ожидание возвращения любящего человека приятно, а само его возвращение радостно.

Граф обещал, что и на том свете он будет помнить закон рыцарства и не успокоится до тех пор, пока среди бесчисленного множества теней не отыщет свою даму, если даже ему придется для этого не раз пересечь всё необозримое небесное пространство.

По обычаю того времени, стены комнаты, где происходили эти беседы, были расписаны картинами, изображающими пляску смерти. Одна из таких групп представляла собой влюбленную пару за интимной беседой. Но вот появляется приятель Гейн [132] и приглашает девушку в свой хоровод. При виде костлявого кавалера, влюбленный безвольно опускает руку, которой, казалось, только что хотел заключить в объятия свою любимую, и отстраняется от нее. И вот уже другой рукой он обнимает женщину, сидящую по другую сторону от него, и прячет лицо у нее на груди.

– Смотри, любезный супруг, – говорила графиня мужу, – вот пример мужской верности! Такой изменник не любит ни одной из них. Несчастная не успела еще остыть, а святое пламя любви уже угасло в груди ее неверного друга. Ах, память о неизменной любви она унесет из этого мира вместе с собой! Но если когда-нибудь она увидит его тень в обществе другой, разве это не отравит ей наслаждение в райской обители?

Эта мысль терзала чувствительное сердце графини. Душа Ютты скорбела, и слёзы заливали ее нежные розовые щёки. Кроткого супруга искренне трогала печаль любимой мечтательницы.

– Чистая любовь, – ласково утешал он её, – неизменна, и две любящие, связанные браком души не разъединит даже великая пропасть между Небом и Землей. Наша клятва неразрывно связала нас, и на том свете она останется нерушимой. В доказательство этому, я обещаю вам, и порукой тому моя совесть и рыцарская честь, что если, сохрани боже, смерть вырвет вас у меня, то даже мысль о другой любви не придет мне в голову, и того же я ожидаю от вас, в случае если я первым уйду из этого мира. И коль скоро после моей смерти станет возможным для меня возвращение в этот мир, мой бесплотный дух, оставаясь верным нашему союзу, напомнит вам обо мне. Поклянемся же, дорогая супруга, что брачный союз навеки скрепил наши сердца и души.

Эти слова были так созвучны романтическим представлениям графини, заимствованным из туманных догматов церкви о состоянии разлученных душ, словно они исходили из ее собственного сердца. Она нашла большое утешение и успокоение в том, что ее любовь сохранится и на том свете, и охотно поклялась не вступать во второй брак в случае смерти супруга.

В знак нерушимости этого брачного договора, графиня сплела из шелковых нитей двух цветов, зеленого и черного, – цветов надежды и печали, – два неразрывных узла любви, символизирующих неизменную любовь до загробного свидания с умершим того из супругов, который переживет другого. Один, для мужа, она как брелок прикрепила к его графской цепи, а другой, для себя, заключила в украшавший её лебединую грудь золотой медальон, в виде сердца.

Вскоре после этого граф Генрих, очень любивший праздники и развлечения, дал обед, на котором он, как всегда, от души веселился и шутил с гостями. Арфисты и скрипачи старались изо всех сил. Всё в Халлермюнде дышало радостью и весельем.

Но едва нежная Ютта собралась в паре с мужем открыть веселым танцем бал, как раздались торжественные звуки трубы. Вслед за тем в замке появился герольд и потребовал, чтобы его выслушали.

Граф тотчас же призвал всех прекратить шум и приготовился выслушать известие, которое привез суровый человек в воинских доспехах.

Графиня побледнела от страха. Сердце ее тревожно забилось в груди. Появление герольда показалось ей предвестием беды, таким же, как совиный крик или карканье ворона. Она предчувствовала, что он привез любимому супругу весть о начале войны или вызов на поединок, но, увидев на груди вошедшего в зал герольда герб своего дома, немного успокоилась.

Посланец почтительно склонился перед графом и, поприветствовав его, начал свою речь:

– Граф Герхард Ольденбургский, ваш шурин и союзник, призывает вас, следуя рыцарскому долгу, через три дня, считая с сегодняшнего, прийти ему на помощь и поддержать его вашей сильной рукой, а также конями и людьми, в военном походе против штедингцев, отказавших ему в повиновении. Если вы окажете ему эту братскую помощь, он со своей стороны будет рад оказать вам взаимную услугу.

Граф Генрих не долго раздумывал над ответом. Он приготовил богатые подарки и, передав их герольду, отпустил его, а сам немедленно покинул танцевальный зал.

Вмиг храм радости превратился в военный арсенал. Нежные звуки флейт, сопровождаемые аккордами благозвучных арф, сменились устрашающим звоном оружия, а игры и развлечения с появлением герольда прервались, к досаде стройных дам, мечтавших о танцах и новых победах, так же внезапно и с такими же неприятными последствиями, как и большой бал в Тулоне [133], завершившийся, как известно, потасовкой на стульях. Дворцовые слуги, только что разносившие торты и паштеты на серебряных блюдах и вина в позолоченных бокалах, теперь несли из оружейных камер снаряжение для господина и его дружины: один нес шлем с забралом, другой – бронзовые латы и гибкие набедренники, третий – стальной щит, четвертый – копьё и обоюдоострый рыцарский меч.

Нежная Ютта сама дрожащей рукой украсила шлем супруга черно-красным султаном. То были цвета его герба. Едва забрезжила утренняя заря, оруженосец надел на своего господина бранные доспехи. а шталмейстер подвел к нему боевого коня с гордо выгнутой шеей.

Ах, как плакала, как рыдала, ломая руки, прекрасная графиня, когда любимый супруг горячо обнял ее и в последний раз запечатлел на ее прелестных губках суровый прощальный поцелуй. Глаза Ютты источали потоки слёз, струившиеся по ее прекрасным щечкам, орошая их, подобно росе, что в утренний час опускается на цветущие луга.

Сомкнув руки вокруг шеи супруга, она прильнула к его губам, не в силах вымолвить полное страшного значения слово «Прощай!». Напрасно граф старался прервать тяжелую сцену прощания и вырваться из-под власти горестных чувств.

Графиня вновь и вновь судорожно прижимала его к своему трепещущему сердцу, пока наконец оба не нашли в себе силы сказать друг другу:

– Прощай, сердечный, нежный друг! – Любимый мой, прощай! – Я скоро вновь к тебе вернусь. – Ах, милый, обещай… Скажи, когда придет тот день? – Хотел бы сам я знать. – Оставь хотя б надежды тень. – На Пасху может стать. А нет, так к Троице домой Приеду, не грусти. – Ах, предназначено ль судьбой К твоей прильнуть груди. – Мой друг, разлука не страшна Свидание сулит она!

С этим грустным прощальным приветом нежная пара рассталась. Сев в седло, граф, со всей своей свитой, немедленно выступил в поход. Удрученный горем супруги, он пришпорил покрытого броней коня, торопясь поскорее выехать на простор весенних полей, где можно было свободно вздохнуть и отвлечься от грустных мыслей. А графиня поднялась на крепостную башню и там дала волю слезам, пока султан на шлеме ее мужа совсем не исчез из виду. Потом заперлась в покоях, наложила на себя строгий пост и стала молить всех святых оказать мужу покровительство, а архангела Рафаила [134] просила всюду сопровождать его, как некогда он сопровождал юного Товия, и быть ему верным телохранителем до тех пор, пока рыцарь не вернется на родину.

У графини был красавец паж, по имени Ирвин, который на торжественных празднествах или по дороге в церковь носил за ней шлейф. Она отправила его с мужем, наказав всюду следовать за своим господином, быть ему верным оруженосцем и ни на шаг не отставать от него. Если же граф в пылу сражения вздумает рисковать жизнью, то скромно напомнить ему, что во имя любви не следует забывать о благоразумии и стремиться к опасности, как это делают отчаянные искатели приключений.

Ирвин помнил наказ прекрасной повелительницы и, как тень, следовал за графом. Отважный герой не противился этому, ибо поклялся супруге внимать предостережениям верного пажа, насколько позволит ему честь и рыцарский долг.

Медленно тянулись дни разлуки. Графиня считала каждый удар часов и радовалась, когда на западе солнце опускалось за горные вершины, думая только о том, что каждый прожитый день приближает ее к желанной встрече. Но течение времени подобно маховику, который не будет вращаться быстрее, сколько бы простой смертный не дул на него, но и не задержится в своем равномерном движении, если дерзкая рука схватит его и попытается остановить.

Точно в назначенное время, – ни часом раньше, ни часом позже, – подошла Пасха, однако, как не сетовала добрая графиня на несправедливую медлительность времени, граф Генрих не возвращался. Пришлось продолжить счет до Троицына дня. Еще пятьдесят долгих дней она должна была ждать, – пятьдесят дней, казавшихся вечностью для сердца, полного тоскливого ожидания.

– Ах, – вздыхала графиня, – виноград не цветет, ветер шумит в кустах сухой листвой и суровый Гарц ещё покрыт снежной шапкой. А виноград должен зацвести, леса зазеленеть и Гарц сбросить зимний покров, прежде чем вернется мой господин. Ах, возлюбленный души моей, как медлишь ты, почивая на лаврах своих побед, в то время как я, одинокая, изнываю от горя и тоски.

В этих нежных жалобах протекали дни, уменьшая их счет от пятидесяти. Печаль графини, ее душевное волнение, когда надежда сменялась страхом перед новым разочарованием, мало-помалу сокращали долгое время ожидания. Снег растаял, виноградная лоза пустила побеги, зазеленел лес и в церкви прозвонили «Явись, о Господи!», а от графа Генриха не было никаких известий. Тревожное предчувствие охватило душу тоскующей женщины. Мрачная тревога изгнала радость и веселье из дома, где прежде они так дружно обитали под одной кровлей с красотой и юностью. Молодая графиня целиком предалась печальным мыслям. Она не замечала прекрасной природы в ее чудесном весеннем наряде, не слышала чарующих переливчатых трелей соловья, не ощущала пряного аромата цветов и не любовалась их пестрыми красками. Грустные глаза были неподвижны, и тяжкие вздохи то и дело вырывались из стесненной груди. Девушки не смели утешать или развлекать разговорами свою госпожу и только молча, одними горячими слезами, сочувствовали ее горю. Если же и нарушалось глубокое молчание, то лишь по утрам, когда кто-нибудь из них рассказывал графине сон, в котором выпавший зуб или нитка жемчуга предвещали горькие слёзы или смерть близкого человека, а иногда кому-то доводилось увидеть во сне увешенную гербами и щитами погребальную колесницу среди могил или похоронную процессию.

Случалось, и среди бела дня в графском доме наблюдали знамения. Однажды, во время обеда, когда придворные девушки прислуживали за столом госпоже, раздался вдруг звон разбитого стекла, такой резкий, что графиня, испугавшись, вскочила на ноги. Оказалось, стоящий в буфете бокал, из которого граф обычно пил вино, треснул сверху донизу и рассыпался на куски. Все присутствующие побледнели. Ужас и смятение отразились на их лицах.

– Ах, сохрани нас Боже и все святые! – воскликнула графиня. – Мой супруг даёт знать, что уходит от меня! Он умер! Он холоден и мёртв!

С этого часа она не проронила ни слова, только тосковала и плакала. На третий день её вдруг охватило какое-то необъяснимое, смутное предчувствие.

Внутренний голос подсказывал, что она должна получить известие о муже. Графиня поднялась на высокий балкон в башне замка и стала пристально смотреть на дорогу, по которой уехал в поход ее супруг. Вдруг вдали она увидела всадника, галопом мчавшегося через горы и долины, холмы и овраги, а за ним, на длинном шесте, то взмывая высоко вверх, то волочась по земле, реял, подобно вымпелу, длинный хвост, которым играл ветер.

Всадник, направивший бег коня прямо к замку, был одет во всё черное, и черным был его конь. Когда он приблизился к воротам… Ах! Ютта узнала в нём Ирвина. Он был одет в траур; длинный черный флер спускался с черных полей его шляпы до самых копыт лошади.

– Ах Ирвин, любимый паж, – в отчаянии воскликнула графиня с балкона, – какое известие ты мне принес? Скажи, что случилось с твоим господином?

– Добрая госпожа, – отвечал Ирвин, не в силах сдержать горьких рыданий, – я привез печальное известие. Многих слёз будет оно стоить вашим прекрасным глазам. Снимите венок с ваших золотистых волос и поменяйте розовые одежды на мрачный траур. Граф Генрих умер.

– О вестник несчастья! – воскликнула графиня. – О, сколько горя и страданий принесло мне твое известие!

Едва Ютта произнесла эти слова, как холодный озноб пронизал всё её тело; тень смерти затуманила сознание, колени подогнулись, и она без чувств упала на руки служанок.

Всё графство Хаммерлюнд огласилось воплями, как только весть о смерти графа облетела его и глухой похоронный звон колоколов ещё раз подтвердил это известие. Верные слуги и все подданные искренне оплакивали смерть доброго господина.

Но из всех страстей сердечная боль, пожалуй, менее всего способна разрушить жизнь человека, особенно слезливого пола, у которого любые огорчения вызывают слёзы.

Итак, подавленная горем вдова, как ни жаждала она освободиться от плоти, в надежде, что ее окрыленная любовю душа догонит .дорогую тень супруга еще на пути к вечности, так и не умерла. Да и было бы несправедливо, если бы душа молодой женщины так скоро покинула предназначенную ей прелестную квартиру, ибо пренебречь таким чудесным и удобным жилищем, ради того чтобы поселиться под открытым небом, было бы сущим легкомыслием. Другое дело, если кто-то живёт в закопченной ветхой хижине, грозящей каждую минуту обрушиться,– тогда его желание расстаться с ней было бы объяснимо. Так, если освобождения жаждет матрона, у которой в стропилах трещит каждая балка, то возражать против такого желания нет никаких оснований. Но когда о смерти говорит молодая, цветущая женщина, и только из-за того, что в ее мозгу расстроились какие-то чувствительные струны или не сбылись надежды, то это не более чем жеманство.

Прекрасная Ютта хотела умереть, подобно супруге мудрого Сенеки [135]. Жена этого философа, как известно, за компанию с ним вскрыла себе вены, но так как ее муж истек кровью и умер раньше, а к ней смерть запоздала, то она последовала доброму совету и велела поскорее наложить на вскрытые вены жгут. Бедная супруга полагала, что душа мужа успела отлететь так далеко, что ее собственной уже не угнаться за ней.

Когда первая горечь утраты излилась в потоке слёз и разбитое сердце молодой вдовы немного успокоилось, она, желая получить более подробные сведения о гибели супруга, велела позвать верного пажа. От него графиня узнала, что как раз в тот день и час, когда в замке увидели знамение, союзные войска выступили против штедингцев и началась жестокая битва. Графу Генриху выпало первым напасть на вражеское войско. В пылу битвы секира врага рассекла панцирь героя, а смертоносный дротик пронзил его грудь.

– Всему виной твоя беспечность, – перебила графиня пажа. – Разве я не приказывала тебе напоминать господину о его любви, если он, опьяненный жаждой победы, забудет об осторожности? Или ты онемел, что не предупредил его, или он оглох и не услышал тебя?

– Ни то, ни другое, прекрасная госпожа, – возразил Ирвин, – я еще не всё вам сказал. Рядом с господином находился ваш брат, граф Герхард Ольденбургский, который только накануне выступил в поход и теперь горел желанием впервые испытать свое оружие в деле. Полный мужества и юношеского огня, он бросился на вражеские копья, но был окружен. Сотни мечей засверкали над головой юноши, так что его плюмаж легким пухом разлетелся по ветру. Граф Генрих заметил, что шурин в опасности, и, дав шпоры коню, устремился ему на помощь. Тогда я закричал, что было сил: «Осторожнее, дорогой господин, подумайте о вашей милой супруге!» Но он не внял моим словам и, обернувшись к воинам, громко крикнул: «Вперед, за мной, конные и пешие! Жизнь благородного юноши в опасности!» Вмиг оказался он в гуще схватки и своим щитом прикрыл окруженного врагами графа Герхарда, а меч в его могучей руке, как серп жнеца во время богатой жатвы, без устали косил направо и налево густой лес вражеских пик. Графу Герхарду удалось вырваться из неприятельского кольца, но его спаситель пал, став добычей смерти. Я принял его последний вздох. Он узнал меня. «У верного господина – верный слуга», – сказал он слабым голосом и, ласково взглянув на меня, протянул мне руку. «Ирвин, поезжай домой и передай графине мой последний привет. Скажи ей, чтобы она не горевала обо мне и не плакала. Всё будет так, как мы с ней условились. О если бы ты была со мной, любимая Ютта!» С этими словами он и умер. Я видел своими глазами, как его чистая душа, словно легкая тень, выпорхнула из уст и вознеслась к небу, где в это время сияло полуденное солнце.

Легко представить, как подействовал этот рассказ на убитую горем вдову. Она рыдала так, что веки ее покраснели от горьких слез. Служанки хотели было прогнать пажа, чтобы он не бередил сердечную рану госпожи, но графиня дала ему знак остаться.

– Ах Ирвин, дорогой паж, ты ещё не всё рассказал о господине, продолжай дальше. Не было ли в пылу битвы тело героя растоптано копытами коней или растерзано яростным врагом, или же его со всеми почестями, какие оказывают храбрым рыцарям, предали земле? Дорогой паж, расскажи мне все, что ты знаешь.

Ирвин вытер катившиеся по его бело-розовым, свежим как кровь с молоком щекам слезы, вызванные состраданием прекрасной графине, а также горем, которое и он глубоко переживал со смертью доброго господина, и продолжил рассказ:

– Не думайте, моя госпожа, что останки вашего дорогого супруга были растоптаны или поруганы врагом. Союзники удержали поле битвы за собой и добились блестящей победы. После сражения рыцари, собравшись вместе, отдали дань уважения своему брату и верному другу, а потом как святыню подняли его тело и со всей торжественностью предали земле. Но сердце было передано для бальзамирования врачам, и благородные союзники в ближайшем будущем с почетным посольством перешлют его вам. Все войско стояло с приспущенными знаменами, опустив копья, а рыцариподняли вверх обнаженные мечи, когда мимо, в торжественной тишине, проходила похоронная процессия. Военный оркестр играл похоронный марш; глухо гудели литавры и свирели протяжно вторили им. Впереди шел маршал [136] с черным жезлом в руке; за ним следовали четыре достойнейших рыцаря: первый нес панцирь, второй – стальной щит, третий – блестящий меч, четвертый ничего не нес [137] – он шел, склонив голову, угнетённый непомерным горем. Графы и благородные рыцари следовали за обитым черной материей и увешанным тридцатью двумя щитами гробом, на крышке которого зеленел лавровый венок. Когда гроб опустили в могилу, все стали читать про себя молитвы Ave Maria и Pater Noster [138] за упокой души усопшего. Моё сердце сжалось от боли, как только грубые могильщики начали забрасывать могилу землей. Падая, тяжелые комья так гулко стучали о крышку гроба, что, казалось, разбудят и мертвого.

Могильный холм обложили дерном и установили на нем три каменных креста: один – в изголовье, другой – у ног и третий – посередине, в знак того, что здесь похоронен герой [139].

Обстоятельный рассказ верного пажа вызвал новый поток слез из чудесных глаз госпожи, однако она не удовольствовалась им и все продолжала расспрашивать про тысячу мелких деталей, о которых ей хотелось бы знать поточнее, ибо страждущие всегда стремятся как можно полнее представить картину постигшего их несчастья. Сердечная боль доставляет им даже какое-то грустное удовлетворение и служит своего рода духовной поддержкой.

Ирвин должен был каждый день повторять свой рассказ графине, причем всякий раз она расспрашивала его о самых незначительных мелочах: какой длины и ширины были траурные повязки на левой руке у рыцарей в похоронной процессии, были ли они из крепа, или из шелкового флера, какой масти кони были в траурной колеснице – черные, буланые, рыжие, или чубарые, и были ли ручки гроба оцинкованы, или посеребрены и о многих других вещах, за что, впрочем, нельзя ее упрекать, – ведь и поныне мельчайшие подробности дворцовых похорон, зачастую, волнуют публику больше, чем сам печальный факт смерти.

Аптекари и хирурги бальзамировали сердце графа целых полгода, то ли потому что в те времена трудно было достать необходимые для этого специальные вещества, которые приходилось завозить из чужих стран, а может быть, потому что у врачей существует традиция тщательно готовить и проводить операцию, если она сулит большой доход. Сердце графа так хорошо пропитали ароматическими веществами, что урну, куда его заключили, смело можно было поставить на консоль [140] вместо вазы, хотя убитая горем вдова, конечно же, не могла себе позволить такого сомнительного обращения с этой священной реликвией. Она велела воздвигнуть в саду монумент из алебастра и итальянского мрамора и установить на нем статую графа в рыцарских доспехах и с полным воинским снаряжением, какое было при нем, когда он выступил в свой последний поход. Плакучая ива и высокий серебристый тополь склонили над памятником свои ветви. У подножия монумента графиня посадила жасмин и розмарин, а в нишу поставила порфирный сосуд с сердцем супруга, который ежедневно украшала свежими цветами.

Часто она грустила одна. Иногда рядом с ней был паж, которому снова и снова приходилось повторять всё о гибели графа и о церемонии его похорон. Часами сидела Ютта в святилище верной любви, то молча и покорно, то вся в слезах, охваченная горестным чувством. Иногда свою печаль она изливала в причитаниях, и тогда с ее нежных уст срывались горькие жалобы:

– Если ты, тень любимого, еще витаешь вокруг благороднейшей части твоей земной оболочки, заключенной в этот сосуд, и видишь слезы верной любви, не скрывайся от подруги твоего сердца, в жгучей тоске жаждущей утешиться твоим невидимым присутствием. Дай знать о себе каким-нибудь ощутимым знаком: ласковым дуновением зефира навей нежную прохладу на мои заплаканные глаза или торжественно прошелести в этих мраморных стенах, чтобы этот шелест эхом отозвался под круглым сводом высокого купола; пройди передо мной, окутанный легким туманом, и пусть моих ушей коснётся знакомый звук твоих мужественных шагов, а мои глаза еще раз насладятся блаженством, уловив твою едва различимую тень. Ах, молчание смерти и могильная тишина окружают меня! Не прошуршит ветерок, не шелохнется листва; ни признака жизни, ни живого дыхания! Беспредельное пространство между землей и небом разлучило меня с тобой. По ту сторону мерцающих звезд блуждает твоя бессмертная душа и не вспоминает меня, не слышит моих жалоб, не замечает моих слез, не смотрит с нежным сочувствием на то, как я страдаю. О горе мне! Черный рок разорвал узы нашего обета. Ты покинул меня, неверный. Легко и радостно вознесся над голубыми воздушными полями, а я, несчастная, живу, прикованная цепями к этой жалкой земле, и не могу последовать за тобой. Ах, я потеряла его навеки, навеки потеряла мужа, которого любила всей душой. Уж не вернется сюда его душа утешить меня и дать знать, что факел любви не угас на пороге вечности. Услышьте мои жалобы, леса и ты, дитя скал – верное эхо! Передайте далеким полям и нежно журчащим ручейкам: я потеряла мужа, потеряла навеки! Пусть неутомимая скорбь гложет мое полное отчаяния сердце. Пусть могила примет мое безжизненное тело, и в обители бессмертия моя измученная тень встретит любимого, и если она не найдет у него любви, то пусть будет вечной ее печаль.

День за днем, целый год безутешная вдова посещала мавзолей, целиком отдаваясь во власть мечтательного вдохновения. Она все еще питала тайную надежду, что любовь поможет хоть на мгновение вызвать дух мужа из недр блаженства в подлунный мир, и своим появлением он подтвердит свою неизменную верность. Каждый день, сидя возле урны, она снова и снова оплакивала его. Этот пример безграничной верности взволновал многих в округе. Вдовы, которым довелось услышать о верной Ютте Халлермюнд, приличия ради, вновь стали оплакивать уже прощеную добычу смерти, а некоторые из них поминать добрым словом давно забытых мужей. Молодые любящие пары, желая придать своему браку большую торжественность и укрепить его, приходили к мавзолею графа и там давали клятву верности. Толпы миннезингеров и чувствительных девушек собирались в прекрасные лунные вечера у памятника и воспевали любовь графа Генриха Храброго и верной Ютты, а соловей на высоком серебристом тополе сопровождал нежными трелями их мелодичное пение.

Поэты и скульпторы, создавая свои творения, часто обращаются к проверенным опытом аллегорическим символам: надежду предусмотрительно поддерживают якорем, постоянство сравнивают с колонной, а сильную страсть уподобляют урагану или вздымающимся морским волнам. Но и самый сильный ураган в конце концов утихает, и разбушевавшееся море опять становится зеркально гладким. Так и в душе со временем притупляется острота сердечного горя, и постепенно замирает долгий вздох страдания; мрачные облака исчезают, горизонт проясняется, и все признаки начинают указывать на ясную сухую погоду.

Минул год. Скорбные жалобы прекрасной Ютты раздавались под сводами мавзолея уже не так часто, как прежде. В случае плохой погоды, малейшего намека на ревматические боли или какой-либо иной причины, она освобождала себя от обязательного паломничества к памятнику. Когда же не было никакого предлога, то шла туда так же равнодушно, как монахиня к всенощной – более по привычке, чем из чувства долга: глаза отказывали ей в слезах, а грудь в стонах. Если же когда и вырывался стесненный вздох, то это был лишь слабый отзвук прежнего чувства. Правда, иногда проявлялась в нем нежность, но она не имела никакого отношения к урне. Верная Ютта при этом стыдливо краснела, но спросить у сердца, к кому относится этот вздох, не решалась.

Наконец, настала пора, когда добрая графиня совсем отказалась от фантастической мысли жалобами вызвать в телесный мир дух мужа и тем самым удостовериться в силе их тайного договора. Более того, молодая вдова договорилась со своим сердцем, что нет ничего предосудительного в произошедшей перемене, когда одна звезда, под знаком которой она жила до сих пор, склонилась к закату, в то время как другая высоко поднялась над горизонтом и обнаружила свою притягательную силу.

Причиной тому, сам того не ведая, стал черноглазый Ирвин. Хотя его обязанность и состояла лишь в том, чтобы идти впереди госпожи и открывать перед ней двери или, когда она прикажет, следовать за ней и нести ее шлейф, однако после смерти господина он, наряду с этим, должен был по нескольку раз в неделю произносить перед погруженной в скорбь графиней похоронные тирады.

Паж так вдохновенно рассказывал о последних минутах графа, что Ютта никогда не уставала его слушать. Всегда у него находилась какая-нибудь маленькая подробность, которая приходила ему на память только сейчас. Он вспоминал не только о последнем слове или жесте графа, но и о чем тот думал, когда его душа расставалась с телом. Из каждого движения, каждой перемены в выражении лица поверженного рыцаря, будто бы замеченной им, Ирвин умел извлечь что-нибудь лестное для графини. То утверждал, что видел ее прелестный образ, витавший перед взором умирающего графа, то рассказывал, как читал в глазах господина желание, чтобы его отлетающая душа ощутила неподражаемую прелесть ее благородного страдания и насладилась блаженством незримо осушать поцелуями прекрасные слезы на её нежных щечках, то превозносил счастье рыцаря, со славой павшего в бою и оплакиваемого такими чудесными глазами. А иногда, осмелев, признавался даже, что за одну единственную, такую драгоценную ее слезу, он и сам с радостью отдал бы свою жизнь.

Сначала графиня не придавала никакого значения этим речам, но потом, когда боль утраты понемногу улеглась, стала находить в них невинное удовольствие. Все больше внимания она начала уделять нарядам, намеренно стараясь подчеркнуть ими свою красоту и поощрить верного пажа на новые откровения. Правда, Ютта по-прежнему призывала смерть обратить в тлен ее прекрасное тело, но разрушительница всего цветущего на земле оказалась слишком робкой, чтобы решиться прелоставить ей такую печальную услугу.

Пара нежных глаз так мило гармонировала с нежно-розовыми щечками, а волнующаяся лебединая грудь так контрастировала с черным траурным платьем, что вся фигура молодой женщины излучала невыразимое очарование, ибо, как утверждают знатоки, красота в полутени чарует больше, чем при ярком свете. Разве что слепой мог оставаться равнодушным ко всем этим прелестям. И уж, во всяком случае, не паж.

Влюбленный Ирвин с легкомыслием мотылька полагал, что каждый цветок распускается только для него, независимо от того, растет ли он в саду за оградой или на зеленом лугу, и что его пестрые крылышки преодолеют любые ограды и стены на пути к желанной цели. Правда, положение обязывало Ирвина быть почтительным с повелительницей и удерживать свою страсть, не давая ей вырваться из глубин сердца. Но краска, заливавшая его лицо всякий раз, когда глаза их встречались, усердие, с каким по едва уловимому намеку угадывалось и выполнялось любое ее желание, стремление постоянно говорить ей во время беседы что-нибудь приятное достаточно обнаруживали, что такая необычайная преданность имеет иную побудительную причину, чем обычный служебный долг. И графиня, в силу своей женской проницательности в сердечных делах, без труда догадалась о его тайне.

Это открытие не вызвало у нее недовольства. Напротив, она даже решила поддержать эту игру без слов и дать сердцу невинное развлечение, – ведь не может же молодая вдова, как горлица, вечно ворковать и сетовать о потере супруга. Однако искра любви нашла в ее сердце так много трута, что скоро разгорелась в яркое пламя.

Хитрый Ирвин с тайной радостью стал замечать нежный взгляд повелительницы, и то, о чём прежде он не смел и мечтать, стало теперь казаться ему достижимым. Как пажу ему льстила дерзкая надежда со временем стать супругом госпожи. Первая любовь разожгла его алчущее сердце, и он решил попытать счастья.

Однажды, сопровождая графиню к мавзолею и беседуя с нею о чувстве нежной любви вообще, по ее взгляду и выражению лица он понял, что скрывается за ее философскими рассуждениями, и перешел к теме, к которой давно уже подготовился.

– Благородная госпожа, – начал он, – человек не должен всю жизнь оставаться на одном месте. Всему свое время. Я хорошо всё обдумал и, полагаю, настал час, когда, по примеру моих предков, мне надлежит взяться за оружие. Я давно уже истоптал детские башмаки, и мне не пристало более носить шлейф за дамой. Поэтому прошу вас, отпустите меня.

– Ах, мой добрый Ирвин, – возразила графиня, – как это вдруг пришла тебе в голову мысль оставить у меня службу? Или я дурно обращалась с тобой? Или, как и подобает добрым господам, не оказывала тебе, своему слуге, любовь и благосклонность? Скажи, что случилось, и почему ты хочешь уйти от меня?

И р в и н :

– Ах, видно не судьба мне оставаться здесь. Сердечной раны боль гнетет, теснит и душу Терзает безысходная тоска И гонит, гонит прочь от этих мест. Уйду туда, в неведомую даль, Но только там не жду я утешенья, И то чего так долго я желал Мне там уж не найти … О знайте, боги, люди! Всё то, о чём мечтал я без надежд, Всё это здесь – Здесь, в замке, в Хаммерлюнде

Графиня приняла близко к сердцу душевные муки доброго Ирвина, хотя в глубине души почувствовала скорее радость, чем сострадание. Она желала только более ясного объяснения и поэтому продолжила расспросы:

– Что же тревожит тебя? Жажда славы или рыцарских почестей? Или тебе наскучило однообразное времяпрепровождение в обществе вдовы? Или тобою движет юношеский задор? А, может, искра обманчивой страсти зажглась в твоем сердце и пугает, и мучает тебя? Скажи не таясь, какая буря бушует в твоей груди?

И р в и н:

– Хотите знать, что мучает меня? Презренная лакейская ливрея! Нет, больше не хочу я быть лакеем, Быть господином – вот моя мечта Что из того, что вижу я как роза Цветет в саду, иль зреет виноград? Раз не дано мне счастья их срывать, Ни наслажденья мне от них, ни пользы.

Графиня хорошо поняла смысл этих слов. Она догадалась, какие желания и надежды питает ее Ганимед [141], не осмеливаясь точнее выразить их своей повелительнице. Ей захотелось поддержать эти надежды, не переступая при этом законов приличия, и поэтому она приказала лицу одно, а губам другое. Смущённо опустив глаза и теребя бант у пояса, Ютта, слегка покраснев, произнесла:

– Роза цветёт, не зная, кто украсит ею свою грудь, и виноград зреет, не заботясь о том, какому лакомке доставит он удовольствие. Им достаточно услаждать обоняние и восхищать взор. Разумного радует их вид, и он спокойно проходит мимо, неразумный же протягивает руку, чтобы достать гроздь, до которой ему не дотянуться, или сорвать розу, чьи шипы больно ранят его.

В этой аллегории из уст прекрасной вдовы Ирвин нашёл меньшее утешение, чем в её глазах. Дерзкий паж молча вздыхал и печально смотрел себе под ноги, а его госпоже было угодно изобразить подобную красноречивую пантомиму.

Спустя несколько дней статного юношу всё же снарядили в поход. Облачённый в доспехи своего господина, он сел на его любимого коня и в бодром расположении духа отправился в первое рыцарское странствие.

Для сердечных дел Ирвина в его отсутствии было, пожалуй, больше пользы, чем вреда. В своём вдовьем одиночестве графиня скоро почувствовала скуку, ибо не было, как прежде, рядом участливого свидетеля её горьких жалоб и боль утраты не находила питания. Совсем другие мысли стали овладевать молодой вдовой. Она серьёзно подумывала о том, как развязать когда-то накрепко затянутый узел любви, ибо этот символ имел для неё слишком большое значение.

Однажды, оставшись одна, Ютта открыла золотой медальон в виде сердечка, который носила на груди, вынула оттуда залог верной любви и стала его внимательно разглядывать, стараясь разобраться в сплетении нитей. Её искусные пальцы действовали при этом так энергично, что в конце концов ей удалось ослабить внешние петли, но, несмотря на все усилия, развязать узел ей так и не удалось. Наконец, её терпение истощилось, и, не желая оставлять дело неоконченным, она взяла острые ножницы и, подобно Александру Македонскому, когда-то разрубившему мечом Гордиев узел, разрезала ими крепко затянутый узел любви. По представлениям доброй графини было бы справедливо завязать теперь новый узел любви и положить его на место прежнего в золотой амулет, но именно в тот момент, когда она собиралась это сделать, ею совсем некстати овладело тревожное сомнение.

«Узел любви, – рассуждала она, – всего лишь символ земного союза, который легко нарушить здесь на земле. Ведь смерть своей косой уже сделала это, и ножницы тоже. Но с клятвой любви на том свете дело может обстоять совсем иначе. Могу ли я ожидать там вечного блаженства под беспрерывные упрёки обоих рыцарей, каждый из которых будет считать себя единственным владельцем моего сердца?»

Эта мысль огорчила и обеспокоила её. Обсудить этот вопрос совести было не с кем, и графиня решила обратиться за советом к почтенному прелату, который был сведущ в небесных делах.

Настоятель монастыря в Эльдагсене слыл человеком набожным и образованным, разбирающимся в самых тонких вопросах духовного мира. Он решал их со всей схоластической мудростью. Казалось бы, что может быть острее швейной иглы? Однако францисканский монах мог дать точный ответ, сколько небесных душ уместится на этой точке опоры. Тем более ему не составляло никакого труда дать справку о супружеских правах на небесах.

Графиня велела заложить экипаж и с трепещущим сердцем поехала к мудрому прелату.

– Преподобный отец, – обратилась она к нему, – необычайное обстоятельство, которое я хотела бы вам открыть, привело меня сюда испросить у вас совета и наставления.

Настоятель монастыря, при всех своих философских мудрствованиях, отнюдь не был бесчувственным к прекрасному полу. Он охотно утешал дам, обращавшихся к нему со своими горестями, особенно если они были молоды и красивы.

– Что беспокоит ваше благородное сердце, добродетельная дочь моя? – спросил он. – Откройте мне ваше тайное горе, быть может, в моих силах ободрить вас небесным утешением.

– Моё сердце тревожит необдуманная клятва, к которой принудила меня любовь, – ответила графиня. – Я обещала супругу возобновить и навечно закрепить наш брачный союз по ту сторону могилы. Но разве молодая женщина может совладать со своим сердцем в весну её жизни? Должна ли я в молодые годы одиноко грустить во вдовстве, живя лишь надеждой на будущее свидание, не зная, состоится ли оно когда-нибудь? Объясните же мне, досточтимый отец, соединятся ли на том свете любящие души, или все, кто на земле был связан узами брака, на том свете будут свободны?

– Конечно, конечно, – ответил дородный прелат, – все земные союзы в садах Эдема расторгаются, в этом не должно быть никаких сомнений. Разве вы не знаете, благородная госпожа, что там, в загробном мире, никто не женится и не выходит замуж? Какое может быть супружество в лоне блаженства, когда оно само по себе источник огорчений, ибо, как свидетельствует опыт, даже в самых счастливых браках, случается, настаёт свой неприятный супружеский часок. А разве уместны супружеские ссоры и недовольство в обители мира? Смерть разорвала ваш союз, вы свободны, как птичка в небе, как серна в лесу, вырвавшаяся из охотничьих сетей. Но если вашу совесть тяготит необдуманная клятва, я дам вам совет. Святая церковь может освободить вас от вашей клятвы. Одарите мой бедный монастырь, и я достану вам разрешение епископа снова вступить в брак, не навлекая на себя греха ни на этом, ни на том свете.

Итак, совестливая Ютта получила ответ, какой жаждала услышать. А именно, что их договор с покойным супругом был не более, чем причуда влюблённых. Все её представления о загробной любви изменились. Она успокоила свою совесть и уладила дело с прелатом, одарив его монастырь, после чего тот пригласил её к богато уставленному серебром столу. Ютта почувствовала себя легко и свободно, словно рабыня, неожиданно сбросившая с себя сковывающие её узы рабства и вновь вкусившая всю прелесть свободы.

Теперь единственным её желанием было дождаться скорейшего возвращения прекрасного Ирвина из рыцарского похода и заключить с ним союз любви, однако на этот раз только на время земной жизни, чтобы, в случае чего, опять не пришлось освобождаться от клятвы. Но ловкий рыцарь что-то медлил с возвращением, и тоска по нему лишь подливала масла в огонь любви.

Какая любовь сильнее и постояннее, – первая или вторая, – этот щекотливый вопрос всегда вызывает споры между сторонниками различных школ. Откровенно говоря, решить эту проблему нелегко. Но есть одно заслуживающее внимания суждение: молодая пылкая вдова, которой уже знакомо чувство нежности, любит горячо и страстно во втором браке, тогда как в первом она ещё глупый новичок в любви. Нежная Ютта совсем не умела сдерживать свою страсть и без колебаний отбросила покров скромности и робкой сдержанности, предписанный когда-то этикетом состоятельного класса прекрасному полу. Громко вздыхая, она открыто взывала:

– Ах Ирвин, ты один В моих мечтах и грёзах. Откликнись! Вновь и вновь Тебя зову, любя. Лишь только для тебя Здесь расцветает роза, И зреет виноград, Лишь только для тебя О ветерок, что лишь, едва касаясь, Играет нежно на груди моей, Спеши скорей туда, на поле брани, Где рыцарь мой, и там ему повей Дыханием своим в его стальное сердце Ты ароматом нежности моей. Пусть он забудет о войне, Пусть вспомнит рыцарь обо мне, Пускай услышит этот зов. Всему венец – любовь, любовь!

То ли ветерок услужливо передал этот призыв, то ли молодой рыцарь по собственному желанию пустился в обратный путь, – не так уж важно. Достаточно того, что Ирвин вернулся, а вместе с ним возвратилась в Хаммерлюнд и шумная радость, изгнанная из замка со времени большого бала. Графиня сняла траурное платье и встретила стройного рыцаря не как прежнего слугу, а как господина. Она устроила в его честь роскошный пир и велела поднести ему бокал, который Ирвин совсем недавно сам подносил ей. Мудрые дамы из соседних графств получили повод высказать на этот счёт свои предположения, а самые проницательные стали утверждать, будто давно догадывались, что между графиней и прекрасным рыцарем зародилась любовь, которую она намерена закрепить перед алтарём. А между тем ещё совсем недавно они могли бы держать пари сто против одного, что верная Ютта не выйдет вторично замуж. Теперь же, если бы им предложили такое пари, они охотно держали бы его на обратных условиях.

Пока все четыре соседних графства с метафизическим глубокомыслием решали этот вопрос, Ирвин думал о том, как овладеть добычей и прекратить все эти толки. Он отважился высоко взлететь на крыльях любви и, долетев до бывшей госпожи, смело посватался к ней. Освободившись от клятвы, неверная Ютта уже сделала первый шаг, второй стоил ей меньших усилий. Она забыла своё положение, спустилась на ступеньку вниз по общественной лестнице и, пренебрегая мнением большого света, уступила влечению сердца. Ютта снизошла до робевшего перед ней счастливчика, выслушала его и заключила с ним нежный союз любви. Недоставало только благословения церкви, обещанного любезным пастором из Эльдагсена.

Кичливые графские родственники напрасно корчили гримасы.

Приготовления к свадьбе делались с большой помпой. Богатая невеста старалась великолепием и блеском второй свадьбы восстановить нарушенное было достоинство.

Как-то вечером, за месяц до торжественного события, или около того, прекрасная невеста прогуливалась под руку со своим любимым рыцарем по аллеям парка и внушала ему, что и для него цветёт в саду роза и зреет виноград. Под шёпот интимной беседы они шли, не обращая внимания на дорогу, и случайно оказались перед одиноко стоявшим в безмолвной тишине забытым монументом, давно уже не посещаемым графиней. Полная луна освещала его мягким светом, а жуткий полночный час придавал ему особую торжественность. Случайно графиня подняла глаза, и её взгляд упал на статую на постаменте. И вдруг… Ей почудилось, что холодный мрамор ожил, подобно изваянной Пигмалионом статуе прекрасной Галатеи [142]. Казалось, фигура рыцаря зашевелилась, и он поднял правую руку, будто выражая предостережение или угрозу. Холодная дрожь пронизала сердце нарушительницы обета. С громким криком она отшатнулась и спрятала своё лицо на груди Ирвина. Тот удивился, не понимая, чем вызван этот испуг.

– Что напугало вас, и отчего вы так дрожите, любимая? – спросил он. – Не бойтесь ничего, вы в моих объятиях. Пока бьётся сердце в моей груди, эти руки защитят вас от любой опасности.

– Ах Ирвин, милый рыцарь, – пролепетала дрожащим голосом испуганная графиня, – разве вы не видите, как страшно кивает статуя на постаменте и как грозит мне поднятой рукой? Уйдём скорее от этого страшного места, где ужас смерти окружает меня.

Для влюблённого рыцаря это происшествие было совсем некстати, поэтому он попытался разубедить графиню.

– То, что вы видели, на самом деле всего лишь игра воображения, – уверял он, – не думайте об этом. Тень от высокого вяза, колеблемого ветерком, да бледный луч луны обманули ваше зрение. Из причудливого смешения света и тени ваша фантазия создала страшную картину, а жуткий полночный час дополнил её.

– Нет, нет, – возразила графиня, – мои глаза не обманули меня, – статуя двигалась и грозила мне, напоминая о клятве. Ах, дорогой Ирвин, я не могу, я не смею быть твоей.

Эти слова удручающе подействовали на бедного Ирвина. Он будто лишился жизни. Слова замерли у него на устах. Всю ночь раздумывал он, как вырвать прекрасную Ютту из-под власти суеверного страха. Ирвин не знал, что и думать о странном видении графини, неколебимо уверенной в том, что она не могла ошибиться. Так ничего и не придумав, он сел рано утром на коня и поехал за советом к мудрому настоятелю в Эльдагсен. Выслушав молодого рыцаря, прелат, – светлейшая голова своего времени, – весьма разумно рассудил, что это явление ничто иное, как обман зрения и вместе с Ирвином отправился в Хаммерлюнд успокоить графиню.

– Не беспокойтесь, благородная госпожа о мёртвом, – сказал он, – ведь мёртвым тоже нет дела до живых. Со смертью прекращаются все союзы, заключённые между любящими на земле. Я уверен, если бы ваш супруг мог из окна на Небесах посмотреть на вас, то порадовался бы тому, что источник ваших слёз иссяк. Он, без сомнения, одобрил бы ваш выбор и благословил ваш союз.

Предположение такого просвещённого ума об образе мыслей усопшего поглотило все сомнения нежной мечтательницы так же легко и быстро, как тощие коровы фараона поглотили тучных [143]. Прерванные было приготовления к свадьбе возобновились, и, не теряя времени, графиня заказала себе подвенечное платье.

Тем временем стали распространяться слухи, что около монумента творятся странные вещи. Святилище влюблённых осквернялось всевозможными выходками нечистой силы. Не одна нежная пара, тайком встречавшаяся там, вдруг убегала, охваченная паническим страхом: то что-то шуршало в кустах, то из склепа доносился страшный грохот, то появлялся блуждающий голубой огонёк в густой листве плакучих ив, или вокруг памятника двигалась длинная белая тень. Толпа арфистов и миннезингеров, однажды пришедшая туда с песнями о верной любви, была осыпана градом камней и обращена в бегство. При этом из грота вырвалось яркое пламя, словно вулкан раскрыл свою страшную пасть, извергнув оттуда поток раскалённой лавы. Во всём Хаммерлюнде только и говорили об этих загадочных происшествиях, но при дворе верх взяли скептики, считавшие всё это пустыми бреднями и сказками. Придворные только смеялись над болтунами, а если иногда не могли опровергнуть очевидные факты, то пытались объяснить их естественными причинами. Но после захода солнца никто из них не решался хотя бы ногой ступить в этот страшный парк.

Наступил день венчания. То был самый длинный день лета и всё же его едва хватило, чтобы украсить невесту всеми драгоценными приманками, какие обычно в торжественные праздники вытесняют собой гармонию естественной красоты.

Ночные тени уже покрыли леса и долины, и тысячи мерцающих восковых свечей осветили замок, когда появилась роскошно украшенная Ютта, отягощённая драгоценностями и великолепной одеждой. Восхищённый Ирвин повёл её к алтарю, где их давно уже ждал услужливый настоятель из Эльдагсена. Высокий замок огласился громкими криками радости и ликования, ибо графиня заранее постаралась щедрыми подарками купить весёлые лица слуг, чтобы ни на одном из них нельзя было прочесть упрёка в своей неверности.Торжественная брачная процессия медленно двигалась по усыпанному цветами двору замка к часовне. А там, высоко на крыше, сидела птица крейдевейс и громко вопила, предвещая беду. Дворовые собаки подняли ужасный лай, и ночная сова вторила им, укрывшись в тени старинной башни. Тогда гофмейстер подал знак музыкантам на балконе сильнее дуть в рожки и трубы, чтобы заглушить предвестников несчастья.

Венчание прошло по всем правилам святой церкви. Но… О чудо! На обратном пути в пиршественный зал вдруг погас светивший новобрачным свадебный факел в руках одетого в серебро пажа. Слабые духом не могли удержаться, чтобы в этом странном происшествии не увидеть дурное предзнаменование, тогда как вольнодумцы не преминули опять всё объяснить естественными причинами. В замке весело пировали, но едва наступил жуткий полночный час и сторож протрубил в рожок двенадцать раз, как вдруг поднялся ужасный шум, будто в замок ворвался могучий вихрь. Застучали оконные рамы; стены задрожали так, что звоном откликнулась на столе посуда; затрещали балки и захлопали, открываясь и закрываясь, двери. Восковые свечи едва не погасли: дрожащие огоньки тускло мерцали, как на похоронах. Но вот прихожая озарилась необычайно ярким светом, будто там полыхнуло пламя, отчего ужас охватил всех сидящих за столом. Немое изумление отразилось на лицах гостей, и ни у кого из них не хватило мужества назвать всё это естественным явлением.Вдруг графиня в ужасе закричала:

– Помоги мне, Боже! Это его лицо! Это он, мой супруг, граф Генрих, пришёл отомстить за себя!

С этими словами она откинулась на спинку стула, закрыла прекрасные глаза и больше не подавала признаков жизни. Велико было горе в Хаммерлюнде, когда траур так скоро сменил свадебное веселье. Рыцарь Ирвин словно окаменел от изумления и стоял неподвижнее, чем мраморная статуя на постаменте. Позвали врачей, но все их труды оказались напрасны, и хотя бездыханное тело ещё несколько суток сохраняло естественное тепло, душа уже отлетела и была на пути к вечности. Врачи смогли лишь уберечь прекрасную покойницу от тления. Её старательно набальзамировали, особенно сердце, которое положили в урну и замуровали в нише мавзолея.

Итак, сердца, давшие при жизни обет в вечной верности, опять соединились. Но возобновили ли их души нарушенный на земле союз любви на том свете, и соединились ли они опять, как сердца в урне, об этом в наш мир достоверные сведения пока не дошли.

ДЕМОН АМУР

Прежде чем северное наводнение [144] разрушило и поглотило лучшую половину острова Рюген, у берегов Померании, и могущественное племя ободритов [145] населило эту страну, плодородным островом владел молодой князь Удо, получивший его в наследство от отца. Резиденцией князя был город Аркон, руины которого лежат теперь на дне моря.

Удо был женат на дочери своего вассала, Эдде, и, счастливый своей независимостью, жил, как маленький монарх в окружённом со всех сторон морем государстве, не особенно заботясь о том, что делается за его пределами. Князь любил своих подданных и делал всё, что казалось ему справедливым. В мирной вотчине он не чувствовал бремени государственных забот и жил скорее как преуспевающий землевладелец, нежели правитель народа.

Одним словом, не в пример другим князьям, предаваясь покою, Удо довольствовался золотой умеренностью, не испытывая при этом скуки. Если он и вырывался иногда из объятий собственной супруги, то только лишь для того, чтобы отправиться на охоту. Охота и рыбалка были его любимыми занятиями.

Однажды князь охотился на далеко выступающем в море предгорье в северной части острова. Спасаясь от дневного зноя, он, со свитой, расположился отдохнуть в тени дуба и насладиться прохладой и великолепным видом волнующегося моря. Вдруг налетел ураган и шумными крыльями, словно разгневанный лоб, наморщил морскую гладь. Волны высоко вздымались и шипящей пеной растекались у подножия прибрежных отвесных скал.

Какой-то корабль, застигнутый бурей, боролся с волнами, но скоро стал игрушкой ветра, который, будто насмехаясь над усилиями штурвального, погнал его на встречный вал и разбил о подводный утёс.

Как ни захватывающе для тех, кто на твёрдой земле, зрелище поединка, в котором человеческая отвага противостоит обманчивой стихии и исход борьбы ещё не решён, всё же победа последней возмущает сердца, заставляя их биться участием к побеждённому и приложить все силы, чтобы оказать ему поддержку и защиту.

Князь Удо с придворными тотчас же поспешил на берег, в надежде помочь потерпевшим кораблекрушение и вырвать их из разбушевавшихся волн. Он пообещал отважным рыбакам награду за спасение несчастных, продолжавших ещё держаться на воде. Но всё было напрасно: море поглотило свою добычу прежде, чем спасательный чёлн взрезал бурный прибой.

Только один единственный человек, как лёгкая пробка, мелькал среди волн, сидя верхом на бочке, словно на хорошо выезженном и покорном воле всадника коне. Набежавшая волна высоко подняла и выбросила его на берег к ногам сострадательного князя. Тот ласково принял потерпевшего, позаботился, чтобы ему дали сухое платье, накормили и напоили и, в знак того, что перед ним не пленник, по береговому праву, а гость, протянул незнакомцу бокал вина. Чужестранец с благодарностью принял подаренную свободу и осушил бокал за здоровье владельца острова. Он был весел и бодр и, казалось, совсем забыл о перенесённом несчастье.

Такая невозмутимость понравилась князю и побудила продолжить знакомство с морским наездником.

– Кто ты, чужестранец, чем занимаешься и откуда держишь путь? – спросил он.

– Меня зовут Вайдевут Неизвестный. Я моряк и от янтарных берегов Бруцции [146] направляюсь в Англию.

В облике незнакомца, его прозвище и искусстве плавать было что-то необычное, что разжигало любопытство Удо, заставляя его продолжить расспросы. Но моряк отвечал уклончиво, и князь так больше ничего и не узнал, а про себя подумал, что при более близком знакомстве, может быть, всё же удастся снять этот покров таинственности. Оставив чужестранца в покое, он дал сигнал к продолжению охоты.

Удо предложил гостю составить ему компанию и тот, не чувствуя никакого утомления, будто и не было позади ни долгого морского путешествия, ни крушения корабля, с удовольствием принял приглашение. Прежде чем вскочить в седло, он разбил бочку и одну из щепок сунул в карман, как видно, на память.

Во время охоты чужестранец показал себя не менее хорошим стрелком, чем не задолго до этого – пловцом.

Князь выбрался наконец из леса и полем поскакал в свою резиденцию. Дорогой он заметил, как взлетело несколько галок, и пожалел, что не взял с собой соколиную охоту. Едва Вайдевут Неизвестный узнал об этом, как тут же незаметно достал щепку от учёной бочки, служившей ему морским конём, и подбросил её высоко в воздух. Тотчас же над головой князя взвился ястреб-перепелятник, настиг стаю галок, затравил одну из них и, покорный зову хозяина, опустился ему на руку, чему князь и его спутники несказанно удивились. Каждый строил про себя всевозможные догадки. Одни принимали загадочного чужестранца за морского бога, другие – за волшебника. Удо сам не знал, что и думать, но своих сомнений никому не высказывал. Во всяком случае, это, по его твёрдому убеждению, был необычный человек.

Князь пригласил гостя во дворец, представил его нежной супруге, Эдде, как своего друга и оказал ему все знаки внимания. Своим поведением Вайдевут Неизвестный подтвердил хорошее мнение, составленное о нём князем. Он был тонким знатоком придворного этикета, много знал и умел развлекать дам забавными фокусами, но ни хороший приём, ни кубок дружбы, время от времени осушаемый с гостеприимным хозяином, не могли развязать ему язык и вызвать на откровенность. Пытливый взгляд князя улавливал иногда грусть в глазах гостя, особенно заметную, когда тот бывал свидетелем его семейного счастья, такого же чуждого во дворцах знатных людей, как и в диване богов на гомеровском Олимпе.

Это наблюдение вызвало у князя подозрение, что таинственный гость, должно быть, питает в своём сердце нечистое пламя любви к его супруге и, не в силах загасить его, в то же время боится дать ему разгореться. Как известно, крохотное зерно подозрения, стоит ему только упасть на благодатную почву, быстро, подобно ядовитой губке в дождливую ночь, вырастает до невероятных размеров. Поэтому скоро князь настолько утвердился в своём заблуждении, насколько ранее был далёк от него. Однажды во время охоты, когда он вместе с подозреваемым любимцем случайно отстал от остальной свиты, Вайдевут приблизился к нему и сказал:

– Дорогой князь, вы смилостивились над потерпевшим кораблекрушение, и я не могу оставаться неблагодарным. По береговому праву я должен был стать вашим пленником, но вы подарили мне свободу, и я хотел бы, воспользовавшись ею, отправиться на родину, если вы соблаговолите меня отпустить.

– Друг мой, ты волен делать всё, что пожелаешь, – отвечал князь, – но твоя просьба так неожиданна. Скажи, что побуждает тебя торопиться с отплытием?

– Причина тому ваше несправедливое подозрение, – сказал Вайдевут Неизвестный. – Моё сердце ни в чём не повинно. Вы ложно истолковали причину моей печали. Я не стану скрывать её от вас, если только вы сами захотите о ней услышать.

Удо смутила эта речь. Он и представить себе не мог, что кто-то способен разгадать его сокровенные мысли, поэтому попытался, как мог, поскорее выкарабкаться из неудобного положения.

– Всяк волен думать, как ему угодно, мой друг, – сказал он. – Если я заблуждаюсь, тем лучше! Но открой мне тогда настоящую причину твоей грусти.

– Пусть будет так! – ответил Вайдевут. – Я хорошо разбираюсь в астрологии и, из любви к вам, решил по расположению звёзд узнать о вашей судьбе. Звёзды открыли мне, что счастье скоро изменит вам. Это обеспокоило меня и явилось причиной моей грусти. Если хотите узнать подробнее, что вас ожидает, то слушайте…

– Подожди, – прервал Удо прорицателя несчастья, – выражение твоего лица не предвещает ничего хорошего. Я очень благодарен тебе за участие в моей судьбе, но не говори мне сейчас о моём злом роке, чтобы мне не пришлось терзаться загодя.

Астролог умолк. Богато одарив гостя, Удо тепло с ним попрощался и отпустил. Вайдевуд исчез, не расспросив даже о дороге.

Прошло несколько месяцев, как вдруг с континента донёсся грозный боевой клич. Круко, король ободритов и правитель Мекленбурга, выступил в поход против всех ободритских племён, освободившихся от королевской зависимости, чтобы вновь объединить обособленные княжества под своей короной.

Князю Удо поневоле пришлось обратить внимание на события, развернувшиеся за пределами собственного княжества. Он послал разведчиков и от них узнал, какая опасность угрожает его владениям. Хотя гроза полыхала зарницами ещё далеко, но ветер дул как раз в сторону острова, и по всем признакам она должна была очень скоро переместиться сюда.

Беспокойство овладело Удо, хотя он и старался не выдать его подданным, подобно тому, как скромный аббат старается скрыть свою тревогу от конвентуалов [147], когда знает, что за дверьми монастыря стоит страшный комиссар с ордером на его арест и что это его последняя месса, и нужно, как ни в чём не бывало, добросовестно управлять хором.

Князь, как мог, спешно вооружил людей и положился на ненадёжную защиту моря, со всех сторон омывающего остров. Но изменчивая морская стихия примкнула к более сильному, услужливо предоставив свою широкую спину для переброски вражеского флота к берегам острова. В открытом бою князь Удо не мог противостоять могущественному врагу. В течение сорока дней он оборонял столицу Аркон, осаждённую со всех сторон неприятелем, но вражеским войскам всё же удалось сломить мужественное сопротивление защитников города.

Во время суматохи горстка верных князю храбрых горожан сомкнулась вокруг него и, под покровом ночи, подобно героям Давида, пробилась к берегу, где захватила стоявший на якоре небольшой корабль и вышла в открытое море, ещё не решив, куда держать путь.

Сопутствующий беглецам нежный зефир уносил их всё дальше и дальше от покидаемой отчизны, и очертания её гор постепенно исчезли в голубой дали.

Затуманенный слезами взор несчастного князя ещё долго был прикован к родному берегу. Он не столько печалился о потере владений, сколько о разлуке с любимой женой и дочуркой – маленьким милым существом, предметом его восторгов, – так похожей на свою красавицу-мать. Что ожидает их в поверженном городе? Суждено ли им стать военной добычей, пришедшейся по вкусу победителям, или они будут принесены в жертву военной ярости рассвирепевшего врага? Неизвестность приводила Удо в отчаяние. Он сожалел, что верные телохранители избавили его от ненасытного вражеского меча и завидовал убитым, которых уже не терзала мучительная тоска.

Но сама судьба, казалось, шла навстречу его желанию покончить с полной мучений жизнью. Бешеный ураган, разбушевавшийся вдруг над Балтийским морем, захватил корабль, закружил его волчком, порвал паруса, расщепил мачту и сломал руль. Жалкий остов судна, подхваченный течением, то поднимало на волнах к облакам, то бросало в пучину, пока наконец мощный удар о подводный утёс не разбил его совсем. На клич моряков – «Спасайся, кто может!»– князь первым бросился в море, с чувством тайного блаженства предвкушая свою скорую гибель. Но какая-то неодолимая сила вытолкнула Удо из морской глубины на поверхность, а накатившийся вал, оглушив, выбросил его на берег.

Когда он пришёл в себя, то увидел вокруг толпу людей, и первый, кто бросился ему в глаза, был Вайдевут Неизвестный, прилагавший все силы, чтобы у порога смерти отвоевать ему жизнь. Вместо того чтобы поблагодарить Вайдевута, Удо, с выражением глубокой скорби, произнёс слабым голосом:

– Жестокий, зачем ты оттолкнул меня от берега покоя и ввергнул опять в бездну страданий, от которых моя душа почти освободилась? Разве я заслужил это? Будь же милосерден и дай мне найти желанную смерть в морской пучине. Отпусти меня снова в бушующее море, и это будет твоим благодеянием, ибо руки, вынесшие меня из воды, были руками мучителя, которому доставляет варварское наслаждение продлевать страдания несчастного.

Вайдевут Неизвестный приветливо улыбнулся и сказал:

– Ваше несчастье, благородный князь, давит на вас стопудовым грузом, прижимая к земле, но стойкому человеку не подобает падать духом. Он должен собрать последние силы, сбросить с себя этот груз и выпрямиться вновь. Прежде чем принять решение, поведайте ваше горе человеку, которого вы когда-то удостоили дружбой, и знайте, у вас есть друг, сочувствующий вам, ибо сочувствие – бальзам для страждущих.

– Ах, – с печалью в голосе отвечал князь, – зачем ты просишь рассказать о несчастье, воспоминание о котором разрывает мне сердце? Коварный враг, воспользовавшись своим превосходством в силе, напал на остров и овладел моим княжеством. Я потерял любимую супругу и прелестную малютку – залог чистой любви. Теперь ты знаешь всё и одобришь моё решение расстаться с жизнью, ибо она для меня горше смерти.

– Когда-то обо всём этом мне рассказали звёзды, – признался сострадательный утешитель. – Их рассказ о вашей судьбе незадолго перед тем, как я расстался с вами, огорчил меня и послужил причиной моей грусти. Но расположение звёзд может стать снова благоприятным для вас, поэтому не унывайте, – во власти судьбы возместить вам всё, что вы потеряли. Молодой бодрый мужчина, вы глубоко скорбите и хотите себе смерти из-за женщины! Да стоит вам только захотеть, и вы не будете иметь недостатка в выборе жены, которая родит вам детей, и они станут утешением в вашей старости. Разве судьба не дарит корону и княжество своему избраннику? Может быть, вам всё когда-нибудь воздастся, если вы тот, кого она пожелает одарить. Хороший хозяин старается заработать деньги, чтобы вернуть потерянное, ленивый же только жалуется, хнычет, сложа руки на коленях, и становится нищим.

Князь Удо сидел, глубоко погружённый в свои мысли, и смотрел в море. В философии друга он находил мало утешения для души и сердца. Вайдевут уговорил наконец князя последовать за ним в приютившуюся недалеко от берега рыбацкую хижину и позаботился, чтобы гостя накормили здоровой рыбацкой пищей.

Романтическое представление Удо о чудесном чужестранце, которого ему довелось принимать на рюгенском берегу, исчезло, когда он увидел, что этот любитель приключений вовсе не волшебник и не морской бог, а обыкновенный рыбак, отличающийся от своих товарищей разве только тем, что наделён даром пророчества, считавшимся на родине князя делом бесполезным и ненужным. Поэтому для Удо, в его теперешнем положении, эта дружба не обещала большого утешения, хотя рвение, с каким его друг старался оказать гостю своё расположение, и было ему приятно.

После деревенского обеда, обильно сопровождавшегося заздравными кубками, наполненными крепким вином, услужливый хозяин указал утомлённому гостю место отдыха и пожелал, чтобы золотой сон хоть на время развеял его горе.

Проснувшись на следующее утро, Удо был чрезвычайно удивлён, обнаружив, что находится не в рыбацкой хижине, а в великолепных королевских покоях. Он лежал на роскошной кровати, на мягких пуховиках.

Ласковое солнце приветливо светило сквозь разноцветные стёкла высоких окон, и этот солнечный свет, казалось, вновь оживил его измученную душу. Едва князь пошевелился, как толпа хорошо одетых слуг вошла в покои и замерла в почтительном ожидании его приказаний.

Первым делом князь пожелал узнать, где он находится, как попал в этот дворец и кто его владелец. Ему ответили, что он находится в королевской столице – городе Гидане [148], что на реке Висле, а правитель этого королевства – Вайдевут Могущественный [149].

Удо был крайне удивлён, не ожидая найти друга и союзника в короле Янтарного берега, о котором слышал так много чудесного. Для него было полной неожиданностью, что гостивший у него во дворце фокусник и король Вайдевут одно и то же лицо.

Не успел он прийти в себя от изумления, как в покои вошёл король, украшенный всеми знаками королевского достоинства. Король приветствовал гостя и, дружески обняв его, сказал:

– Брат мой, вы здесь у себя дома. Я рад случаю отплатить вам за вашу дружбу.

Такой оборот дела привел князя Удо в немалое смущение: ведь король принимал его как принца, тогда как сам он встречал короля как человека незнатного происхождения. Но это нарушение этикета можно было ему простить, учитывая строгое инкогнито, соблюдаемое Его Величеством. Чтобы отогнать печальные мысли подавленного горем гостя, Вайдевут открыл ему всё, что не сказал тогда, на рюгенском берегу.

– Я выехал из моего отечества, чтобы заняться изучением чужих народов, – начал он свой рассказ, – познакомиться с их нравами и обычаями, приобрести знания и, кроме того, посмотреть, что за девушки живут в других странах.

Быть может, думал я, какая-нибудь из них станет моей женой. Мне говорили, что Эльфрида – дочь короля Остангельна в Британии, славится добротой и благонравием. Я захотел увидеть её и снарядил корабль для свиты и подарков принцессе. Мне, правда, он не очень то был нужен, так как у меня был более удобный и надёжный способ передвижения.

Недалеко от вашего острова нас настиг ураган и потопил корабль. Но эту беду я перенёс легко. Во время шторма я заметил на берегу движение и вашу готовность помочь терпящим бедствие. Это проявление человеческого участия тронуло меня и побудило познакомиться с вами.

Приём, который вы мне оказали, покорил моё сердце, поэтому я так долго оставался на вашем острове, и тем более меня огорчило неприятное предначертание вашей неотвратимой судьбы, ускорившее моё отплытие. Если бы в книге судеб не было записано о счастливой перемене в вашей будущей жизни, я приложил бы все силы, чтобы помочь вам.

От вас я направился в Англию на смотрины моей невесты, но попал туда слишком поздно: прекрасная Эльфрида уже пообещала своё сердце другому. Я не стал тревожить первую любовь и пытаться овладеть сердцем, уже опалённым горячим пламенем. На обратном пути я посетил двор короля Круко, вашего победителя, и увидел там его дочь – принцессу Обицию. Более очаровательной девушки трудно себе представить. Но её сердце оказалось невосприимчивым к любви, а моё – слишком гордым, чтобы быть отвергнутым без отмщения. Поэтому я не совершил глупость и подавил в себе страсть, которая, если бы одолела меня, могла нарушить покой двух государств.

Удо не мог понять, почему судьба, наградившая его друга короной, отказывала ему в малом – скромном наслаждении любовью, которое она обычно щедро дарит и пастухам и грузчикам. Была какая-то загадка в том, что Вайдевут жил до сих пор в безбрачии, и князь не мог удержаться, чтобы не высказать своё недоумение.

– Вам небезызвестно, что я наделён даром смотреть в будущее, – отвечал король. – Вы все тянете свой жребий вслепую, не зная, вытяните выигрышный билет, или пустышку. Я же, выбирая любимую, запрашиваю судьбу и, если вижу, что удача не на моей стороне, то отказываюсь от обманчивой любви, сладкое наслаждение которой отравит горечь позднего раскаяния. Самые лучшие надежды бывают ложными. Если бы все любящие могли предвидеть свою судьбу, то не так уж много невест взошло бы на брачное ложе, а старые холостяки, как туча саранчи, затмили бы собою солнце.

Удо дал гостеприимному другу хороший совет: при выборе невесты закрывать глаза на будущее, а не смотреть в него орлиным взором – лучше срывать покров с невесты, чем с будущего.

– Если все женихи, – добавил он, – последуют этому совету, то нечего будет опасаться, что старые холостяки уподобятся туче саранчи.

Король Янтарного берега так и сделал. Он нашёл вблизи то, чего не мог найти вдали и разделил своё сердце и трон с соотечественницей, вытащив на счастье удачный жребий, так что в продолжение брачной жизни, наслаждаясь любовью, не испытывал никакого привкуса горькой полыни.

Несмотря на все попытки побратавшегося с князем монарха развлечь гостя, ему так и не удалось разгладить мрачные складки на его лбу. Удо всегда оставался задумчивым и печальным, и образ любимой супруги постоянно витал перед его взором. Время от времени он спрашивал царственного пророка о её судьбе, и как тот ни старался уклониться от подобных вопросов, ему пришлось-таки уступить настойчивым просьбам князя. К тому же Вайдевут мудро рассудил, что неопределённость и колебание между надеждой и отчаянием мучительнее самой горькой правды, а так как ничего хорошего он сообщить князю не мог, то прибег к обычным в таких случаях словам утешения:

– Раненый нерв, так же как и раздавленная конечность, причиняет мучительную боль до тех пор, пока хирург не удалит его, облегчив тем самым страдания больного тела. Итак, мой брат, узнайте всю правду. Ваша супруга не могла пережить боль разлуки с вами. Её тень витала около меня ещё прежде, чем ваша нога коснулась этого берега. В Валгалле [150] вы снова найдёте её. Когда ей тайно сообщили, что враг овладел городом, она выпила из вашего бокала прощальный глоток любви, смешав его с сильнодействующим ядом, ибо считала позором для княгини носить рабские цепи гордого врага.

Громкий стон вырвался из груди Удо, только сейчас до конца осознавшего невозвратимость утраты. Он заперся на семь дней в своих покоях и предался глубокой скорби, горькими слезами оплакивая потерю любимой супруги. Но на восьмой день вышел оттуда обновлённый, словно солнце после мартовского тумана, растаявшего в долине под его лучами. Переполнявшее сердце горе прошло, и мыслями овладело желание поехать в далёкий мир, где, как надеялся князь Удо, непостоянная богиня Удачи [151], быть может, опять удостоит его благосклонным взглядом, после того как она так жестоко обошлась с ним. Князь открыл своё намерение другу, и тот не стал его отговаривать.

– Я не могу вам предложить ничего, что соответствовало бы вашему достоинству, – сказал король Вайдевут. – Вы рождены независимым князем. Вам подобает и впредь оставаться им и, когда придёт ваш час, снова вернуть своё княжество. Звёзды благосклонны к вам, и скоро вы найдёте счастье у истока вашего несчастья.

Князь Удо стал готовиться к отъезду, и Вайдевут не преминул наилучшим образом снарядить его в путь. Когда подошло время прощания, король дал великолепный обед, на который были приглашены все магнаты его государства. Девять дней длилось торжество; одно развлечение сменялось другим. В последний день Вайдевут отвёл гостя во внутренние покои, чтобы осушить с ним прощальный бокал дружбы, и когда вино согрело мозг и сердце и развязало язык, взял его под руку и в порыве откровенности сказал:

– Ещё одно, мой брат, прежде чем мы расстанемся. В знак нашей верной дружбы примите от меня это кольцо, но не как подарок. Пусть это кольцо будет у вас до тех пор, пока вы сами не решите, что оно вам больше не нужно. Оно не обычное. Послушайте, – я открою вам его тайну.

Весь мир считает меня великим волшебником, хотя я понимаю в волшебстве не больше, чем новорождённое дитя в материнской любви. Но, как вам наверное известно, таков уж жребий князей, – им приписывают качества, какими они не обладают. Я наделён только одним даром – предсказывать по звёздам будущее. Что касается волшебства, то всё оно в этом кольце, которое перед смертью мне подарил один мудрый человек, мой друг.

В этом кристалле заключён маленький послушный демон [152], способный принимать любой облик, какой только пожелает ему дать владелец кольца. Он бесхитростен, проворен, услужлив и предан. Это он, превратившись в пустую бочку, доставил меня к вашему берегу; он был той щепкой, которую я, к вашему удовольствию оперил, придав ей образ ястреба, затравившего галку и вернувшегося ко мне на руку; он развлекал ваш двор всевозможными проделками, завоевав мне славу ловкого фокусника, и он же, обратившись в лёгкий челнок, перенёс меня по морю в Англию, а оттуда к берегу Мекленбурга. Здесь я превратил его в крылатого коня и на его спине благополучно прибыл в моё государство. Не скрою, это он был моим верным разведчиком, который принёс мне известие о вас. По моему приказанию он направил ваше судёнышко к Янтарному берегу, превратившись в лёгкий зефир, а когда ураган разбил ваш корабль, вытащил вас на берег и, не нарушив вашего сна, перенёс на своих плечах из рыбацкой хижины в этот дворец. Ни на какие полцарства не променял бы я своего услужливого демона, но вас я люблю и хочу одолжить его вам на время с тем, чтобы, когда у вас уже не будет больше в нём нужды, вы превратили его в ястреба и с кольцом в клюве прислали ко мне.

Когда вы захотите вызвать демона, то трижды поверните кольцо на пальце вправо, и он тотчас же будет готов исполнить ваш приказ. Если же вы повернёте кольцо три раза влево, он вернётся на своё место.

Князь Удо с искренней благодарностью принял этот залог дружбы, осмотрел его и заметил в прозрачном кристалле мутное облачко, из которого фантазия могла так же легко создать образ маленького чёртика с двумя рожками, когтями, хвостом и копытцами, как из пятнышка на поверхности луны она создаёт человека со связкой терновника на спине.

После трогательного прощания с новоявленным предсказателем Ионой [153], Удо направился прямо в Мекленбург, ибо, по здравому смыслу, только там, и ни в каком ином месте, мог быть источник его несчастья.

Князь решил соблюдать строгое инкогнито. Как ни казалось невероятным найти счастье в столице победителя, он не стал мучаться сомнениями, решив, что время покажет, прав ли был его друг, король Вайдевут.

В те времена город Мекленбург, столица государства ободритов и резиденция его правителя, по величине и народонаселению был европейским Багдадом или Каиром, а лучше сказать, немецким Лондоном или Парижем.

Круко поднял его на вершину величия и благосостояния. Там он держал блестящий двор и переселил туда всех побеждённых князей и вассалов. Пользуясь прославленным правом сильного, он широко раскинул границы своего государства и объединил все племена ободритов под своим скипетром.

Несмотря на всё это, Круко не был вполне счастлив. Ему не доставало наследника по мужской линии. Фрейлейн Обиция, его единственная дочь, не могла после него наследовать трон, так как все северные народы придерживались салического права. И всё же король придумал, как сохранить трон за своим родом.

По прагматической санкции, он передал право наследования первородному сыну дочери от принца, за которым она будет замужем. Однако принцесса, при всех её прелестях, обладала редким для её пола недостатком, – она питала непреодолимое отвращение к другому полу и отвергала самые блестящие партии.

Отец нежно её любил и, вопреки княжескому обычаю, не рассматривал брак как государственное дело. Он хотел, чтобы дочь выбрала мужа по влечению сердца. Но всё было напрасно: или её час ещё не пробил, или мать природа совсем отказала ей в нежном чувстве, которым так щедро награждает всех своих прелестных дочерей.

Наконец, Круко потерял всякое терпение. Его так беспокоил вопрос о престолонаследнике, что он вынужден был позволить любому разбойнику попытаться завоевать сердце прекрасной Обиции, обещая в награду завоевателю княжество Рюген.

Эта приманка Круко привлекла в Мекленбург со всех концов света толпу рыцарей удачи. Всем им был оказан при дворе самый благожелательный приём. Обиция не смела перечить воле отца и отказывать вновь прибывшим в гостеприимстве.

Со стороны, это был поистине пёстрый спектакль, в котором философствующий наблюдатель мог увидеть все ухищрения толпы франтов, осаждающих девушку, подобно тому как плотная атмосфера земли окутывает комету.

Каждый из них по-своему пытался достичь её неприступного сердца. Кто лестью, а кто, затронув его чувствительные струны, старался пробраться туда украдкой, или, как на скачках, с буйной стремительностью предпринимал энергичные атаки, надеясь взять его приступом. Но все эти глупые попытки только усиливали ненависть принцессы к мужчинам, так что, пожалуй, и Эндимион [154] не произвёл бы на неё ни малейшего впечатления.

Удо приехал в столицу в самый разгар этой кампании. Он был в затруднении, под каким именем ему лучше представиться двору и поэтому решил примкнуть к когорте женихов. Хотя князь и обратил внимание, что в качестве награды победителю обещано как раз его княжество, ему не приходила в голову мысль таким путём завоевывать его вновь. Когда же он увидел принцессу, её образ взволновал его, вызвал в душе неожиданный восторг и беспокойство и окончательно нарушил покой. Удо стал мечтательным. Во всех его грёзах неизменно присутствовала грация мекленбургского двора.

Вскоре он убедился, что к принцессе его притягивает та же неодолимая сила, что не давала ему погрузиться в морскую пучину у Янтарного берега. Однако Обиция, казалось, совсем не замечала его в толпе женихов.

До сих пор Удо ни разу ещё не прибегал к помощи чудесного перстня Вайдевута. Но вот настал момент, когда князь решил, что, пожалуй, пора дать задание услужливому демону: принять облик прелестного амура, какого только могла себе представить фантазия миннезингера Якоби.

Заключённому в золотой игольник, ему, согласно недвусмысленному приказу, надлежало выполнять все обязанности бога Любви и воздействовать на ту, кто его откроет , во благо своему господину.

В один прекрасный вечер, когда придворное общество прогуливалось в королевском парке, поднялся лёгкий ветерок и привёл в беспорядок покрывало принцессы. Она потребовала иголку, чтобы снова прикрепить его.

Князь Удо поспешил к принцессе, опустился на колено и протянул ей золотой игольник с заключённым в нём «подарком», не менее опасным, чем пресловутый ящик Пандоры.

Ничего не подозревая, принцесса открыла крышку игольника. Тотчас из него выскользнул демон Амур и золотой стрелой ранил её сердце. Удо удалился, а на следующий день он с восторгом заметил, что прекрасные глаза неприступной девушки разыскивают его в толпе поклонников.

На третий день хитрая воспитательница заметила лёгкое волнение в сердце госпожи, вызванное неизвестным рыцарем. На четвёртый день весь двор уже громко говорил о неожиданной перемене в поведении принцессы.

Король Круко, получив тайное известие об этом чрезвычайном событии, несказанно обрадовался и поздравил себя с успехом, полагая, что не иначе как его мудрое решение оказалось таким действенным.

Он не преминул спросить смущённую Обицию о состоянии её сердечных дел, и та, не в силах скрыть охватившее её волнение, опустив на лицо покрывало, откровенно призналась, что незнакомый рыцарь завоевал её сердце.

Удо, к удивлению всего двора, получил девушку из рук короля, не назвав даже своего имени. Только после заключения брачного договора обрадованный отец прелестной невесты спросил зятя, какого он звания и происхождения.

Князь без утайки рассказал ему всё. Король Круко был очень рад, что ему представился случай исправить несправедливость, причинённую князю, и с лихвой возместить её.

Удо оставался при дворе до тех пор, пока не родился наследник трона – прелестный мальчик, которого полный блаженства отец Круко принял из рук дочери и только после этого передал во владение зятю его прежнюю собственность.

Князь Удо больше не нуждался в демоне. Исполненный благодарности, он, согласно уговору, превратил его в ястреба и с кольцом в клюве возвратил прежнему хозяину.

С тех пор демон Амур соединял многие любящие пары, но ни одна из них не была так удачна, как эта, ибо там, где он оказывался сватом, нежная пара спустя некоторое время в пылу какой-нибудь семейной ссоры обычно сокрушалась: «Чёрт нас посватал!»

УКРАДЕННОЕ ПОКРЫВАЛО

или сказка a la Mongolfier [155]

Неподалеку от города Цвиккау, в Рудных горах, есть знаменитое Лебединое поле, получившее своё название от Лебединого озера, которое теперь, правда, почти совсем высохло. Вода в том озере имеет свойство, какого нет ни в пермонтских, ни в карлсбадских источниках, ни в воде Спа, ни в каком-либо другом источнике в пределах Германии, ни даже в итальянских королевских водах в Пизе.

Это настоящий эликсир красоты, более действенный, чем омолаживающая мазь загадочного Сент-Аймара и освежающая майская роса, ослиное молоко и приготовленная особым способом вода a la Pompadour [156] . Даже знаменитое тальковое масло не может сравниться с ним.

Тихо и бесшумно, прячась под сенью неброских кустарников, корни которых он поит, катит свои воды вытекающий из чудесного озера ручей и смущённый тем, что не признана его сила, скрывается опять в материнском лоне земли, в то время как его гордый и важный сосед в Карлсбаде, хвастливо извещая о себе горячим паром, стремительно несёт свои клокочущие воды, восхваляемые всеми подагриками мира.

Нет сомнения, что если бы скрытые достоинства горного источника, сохраняющего изменчивую и мимолётную женскую красоту и освежающего поблекшую, были известны всем и для всех доступны, то женская половина всего достойного христианства, к великой пользе славного Цвиккау, устремилась бы туда с таким же рвением, с каким турецкие караваны в Мекку к гробу Пророка. А мечтающие о замужестве дочери города ушатами черпали бы драгоценную воду, и, кто знает, может, и они, как некогда нахоретянки [157], были бы вознаграждены за своё усердие. Но, как солнце золотит не каждое облако, как не на каждом цветке, напоённом освежающей утренней росой, играют краски и не каждой жемчужине, очищенной лимонным соком, возвращается прежний цвет, так и не каждой купающейся нимфе чудесный цвиккауский источник сохраняет её красоту и молодость. Да и в правду сказать, что может быть надёжнее такого испытанного средства в искусных женских руках, как обыкновенная кисточка и коробочка румян, с помощью которых гораздо легче обмануть глаз.

Есть у цвиккауского источника красоты одна особенность: он обнаруживает чудесное свойство только на женщинах, имеющих, хотя бы в тысячном колене, родство с феей. Впрочем, нельзя сказать, чтобы это обстоятельство отпугнуло от целительных ванн хоть одну красавицу, ибо какая из них не лелеет надежду, что в длинном ряду поколений какая-нибудь из её забытых прабабушек не была феей, а значит и у неё в жилах не течёт хоть капля эфирной крови.

Возможно, в наши дни пытливый психолог сумел бы по чертам лица установить родство с феей так же легко, как он может угадать королевское происхождение или распознать преступника [158], но в те далёкие времена скорее всего существовали другие, пожалуй, более надёжные признаки такого родства.

Каждое из чудесных достоинств тевтонских дочерей, – будь то изящество и стройность фигуры, выражение глаз, изогнутая линия губ и округлость груди, музыкальность голоса или обворожительная улыбка, – разве не заставляют предполагать, что все эти сокровища фей наследуются от бабушек? И вообще, где девушка, там разве не царит волшебство?

Разумеется, если паломничество к цвиккаускому источнику и имело смысл, то далеко не для всех представительниц прекрасного пола, а главным образом лишь для тех из них, кому в скором времени предстояло опустить флаг красоты.

Недалеко от озера, куда струит серебристые воды магический источник, в укромной пещере, на отлогом склоне холма, жил благочестивый отшельник Бено, позаимствовавший у знаменитого мейсенского епископа его имя и добродетели, а более всего святость, принёсшую ему славу не меньшую, чем у его покровителя.

Никто не мог сказать, когда и откуда появился в этих местах Бено и кто он такой. Много лет назад пришёл он сюда молодым пилигримом и поселился на Лебедином поле [159]. Своими руками построил уютную келью и разбил вокруг неё маленький сад. В саду посадил фруктовые деревья, виноград, а также завезённые из других стран сладкие дыни. Гостеприимство и весёлый нрав снискали ему всеобщую любовь у жителей гор. С глубоким уважением относились они к набожному монаху, видя в нём своего заступника перед Небесным судом. Бено с готовностью исполнял их, порой, самые неожиданные и противоречивые просьбы, не требуя за это вознаграждения. Но он и не испытывал нужды, – Небо посылало ему своё благословение, кормило и одевало его.

Что заставило набожного Бено покинуть шумный свет и уединиться в одинокой келье? Религиозные ли убеждения были тому причиной, или какая-нибудь Элоиза склонила его, как некогда благочестивого Абеляра, к созерцательной жизни, – это, быть может, мы узнаем в дальнейшем.

В то время, когда маркграф Фридрих Укушенный решал свой спор с королём Альбертом, и швабское войско опустошало восточную часть Саксонии, голову достопочтенного Бено уже украшала солидная лысина, и остатки растительности вокруг неё успели побелеть. Он ходил, сгорбившись, тяжело опираясь на палку, и не было у него больше сил весной вскопать сад. Ему был нужен помощник и защитник, но здесь, в горах, трудно было подыскать себе товарища по душе, ибо возраст сделал Бено недоверчивым. Неожиданный случай свёл его с человеком, на которого он мог опереться, как на свой собственный посох.

Мейсенцы в битве при Лукке одержали победу над швабами, убив их около шестидесяти шоков [160]. Панический ужас охватил швабское войско, вынудив его последовать обычному в таких случаях призыву: «Спасайся, кто может!»

Каждый, кому удалось сохранить после боя пару здоровых ног, благодаря за это Бога и всех святых, поспешил воспользоваться ими, как испуганный жаворонок крыльями, когда спасаясь от обманчивых силков, он взвивается ввысь, чтобы не угодить в ловушку смерти. Многие бежали в ближайшие леса и, выбившись из сил, попрятались в дуплах деревьев.

Семь верных товарищей по оружию поклялись друг другу вместе жить, или умереть, но не разлучаться. Им удалось избежать разящих вражеских мечей, ибо это были здоровые парни с крепкими икрами, которых не догнал бы и скороход из Мидиан [161].

С наступлением темноты, утомившись от слишком долгого бега, они наконец остановились и впервые подумали о ночлеге. Оставаться в открытом поле было небезопасно, и друзья решили пробираться в ближайшую деревню, справедливо полагая, что всё её мужское население ушло в мейсенский лагерь. Однако из осторожности, не желая попадаться кому-либо на глаза, семеро героев выбрали для своего пристанища хлебную печь на постоялом дворе.

Укрытие оказалось не очень удобным для ночлега, – перед луккской битвой их вряд ли устроила бы такая квартира, – и всё же, разве что тысяча сельдей в бочке спали миролюбивее, чем семь солдат в этом убежище. Страх сделал её жилищем, сильная усталость побудила к единодушию, а сон к молчанию. Глаза закрывались у одного за другим, и товарищи по несчастью проспали до позднего утра, хотя накануне условились встать на рассвете, чтобы успеть незаметно выбраться из деревни.

Но прежде чем семеро спящих проснулись, они были обнаружены одной крестьянкой, которая, прослышав о победе, по случаю радостного события решила замесить тесто и испечь пирог. Подойдя к печи и обнаружив в ней постояльцев, женщина, по их оборванным курткам и штанам, поняла, что незваные гости – беглецы из вражеского лагеря. Тотчас же она поспешила в деревню поделиться новостью с соседками. В одно мгновение к месту происшествия сбежалась толпа крестьянок. Вооружившиеся кочергами и вертелами, они походили на ведьм, что оседлав мётла, готовы были лететь на Броккен в первомайскую ночь [162].

Когорта женщин осадила хлебную печь. Предварительно, на военном совете, было решено отомстить вторгшимся в страну вражеским насильникам, не щадившим ни святости монастырей, ни целомудрия женщин и их дочерей.

Может быть, семь мучеников были вовсе и неповинны в грехах своих соотечественников, и всё же именно им предстояло искупить их вину. Строгий Комитет защиты непорочности единодушно приговорил их к закланию в печи. Дух мести уже потрясал непривычным в руках крестьянок оружием, напоминавшим тяжёлые тирсы у тияд [163]. И вот, пренебрегая законами гостеприимства, женщины принялись дружно штурмовать прибежище героев.

Сладкий сон беззащитных парней был беззастенчиво прерван очень чувствительными тычками ухватов и уколами вил. Почувствовав в этом недружелюбном утреннем привете опасность, они подняли громкий вопль, умоляя выпустить их из печи и сохранить им жизнь, но непреклонные амазонки, не зная жалости, орудовали внутри каземата вилами до тех пор, пока там не воцарилось гробовое молчание. Убедившись, что никто из пленников не подаёт больше признаков жизни, женщины прикрыли снаружи дверцу и с триумфом прошли вокруг деревни.

Шестеро заключивших союз товарищей после этой схватки действительно остались лежать в печи, седьмому же, оказавшемуся то ли умнее, то ли расторопнее остальных, опасность подсказала верный путь к спасению. Он улучил момент и благоразумно скрылся в дымовой трубе, поднявшись по которой, незаметно выбрался из ужасного каземата.

Очутившись на свободе, парень со всех ног бросился бежать в лес и там, в беспрестанном страхе за свою жизнь, бродил весь день до самого захода солнца. Обессилив от голода и усталости, он прилёг на поляне под одиноким деревом и было заснул, но вскоре вечерняя прохлада разбудила его. Молодой воин открыл глаза и увидел поблизости отшельника, благоговейно молившегося перед грубо сработанным и привязанным лыком к дереву крестом. Вид благочестивого человека придал ему мужества. Приняв смиренную позу, он приблизился к достопочтенному монаху и стал позади него на колени.

Окончив молитву, отшельник благословил чужестранца. По бледному, искажённому ужасом лицу и по одежде он понял, что перед ним ещё не остывший от недавнего сражения ратник или оруженосец, и заговорил с ним.

Честный шваб чистосердечно, как на исповеди, рассказал о своих злоключениях, не утаив и о происшествии в деревне, так трагически закончившемся для его товарищей. Он и сейчас испытывал непреодолимый страх от мысли, что вооружённые вертелами ангелы смерти следуют за ним по пятам и вот-вот настигнут его.

Добродушный отшельник пожалел невинную швабскую душу и предложил ему приют и защиту. Правда, мрачные стены, открывшиеся при входе в пещеру, благодаря расстроенной фантазии напуганного беглеца, показались ему печным казематом: не только каменный свод, но и часовня, и кладовая, и погреб отшельника и даже лазурное небо приняли в его глазах очертания хлебной печи.

Холодный озноб пробежал по всему телу юноши, но приветливый старик ободрил его, – принёс воды обмыть ноги, положил перед ним хлеб и несколько плодов на ужин и подал кубок вина, освежившего сухой, прилипший к нёбу язык гостя, после чего приготовил ему постель из мягкого мха.

Фридберг крепко заснул и спал до тех пор, пока набожный Бено не разбудил его к утренней молитве, а за завтраком он уже забыл все свои горести и беды и не знал, как отблагодарить доброго хозяина за дружеское участие и заботу.

Спустя три дня Фридберт решил, что пора собираться в дорогу. По правде говоря, ему не очень хотелось покидать это тихое и надёжное убежище, – так моряку, чьё судно стоит на якоре в защищённой от ветра бухте, не хочется в бурю выходить в открытое море, где ревёт ураган и вздымаются волны. Бено, со своей стороны, нашёл в честном швабе столько прямодушия и скромности, чистосердечия и предупредительности, что желал бы оставить его у себя. Благодаря такому единомыслию, обе стороны скоро договорились.

Фридберт принял у старца пострижение, сменил солдатское платье на монашеское одеяние и остался в келье у своего благодетеля послушником. В его обязанности входило ухаживать за старым Бено, заниматься кухней и садом, а также обслуживать приходивших к хижине отшельника паломников.

Во время солнцестояния, когда лето прощается с весной и солнце вступает в созвездие Рака, Бено всегда посылал верного слугу к озеру посмотреть, не покажутся ли там лебеди, понаблюдать полёт этих редких по красоте птиц и пересчитать их. Сведениями о них он, похоже, всегда очень дорожил. Прилёт лебедей приводил его в хорошее расположение духа. Но, если в обычное для них время они не прилетали, старик тряс головой и несколько дней оставался угрюмым и неразговорчивым. Простодушный шваб не видел в этом ничего особенного и не пытался доискиваться до причин странного любопытства мечтателя, полагая, что лебеди своим появлением в этих местах, скорее всего, предвещают урожайный год, а их отсутствие – неурожайный.

Однажды вечером, сидевший в засаде Фридберт увидел летящих над озером лебедей и, по обыкновению, сказал об этом отцу Бено. Старик очень обрадовался, велел приготовить хороший ужин и принести вдоволь вина. Бокал с бодрящим напитком скоро оказал на весёлых трапезников живительное действие. Почтенный старец совсем оставил свою серьёзность, стал разговорчив и шутлив, болтал о виноградном соке и счастье любви и, если бы кто его услышал, то наверное подумал, что это Старец из Теоса [164] ожил и принял образ отшельника. Он даже затянул древнюю застольную песню, какую пели ещё с тех пор, как появилось вино и любовь: «Без любви и вина чем была б наша жизнь…».

Протянув полный бокал вина духовному сыну, Бено обратился к нему с задушевными словами:

– Сын мой, дай мне чистосердечный ответ на один вопрос, только без хитрости и обмана. Пусть ни одно лживое слово не соскользнёт с твоих уст, ибо, если ты солжёшь, твой язык почернеет, как на очаге горшок от сажи. Скажи мне честно и откровенно, любил ли ты когда-нибудь женщину, пробуждалось ли в твоём сердце это сладостное чувство, или оно ещё дремлет в твоей душе? Изведал ли ты нектар целомудренной любви, пил ли из роскошного кубка сладострастия? Или, быть может, питаешь тайное пламя любви маслом надежды, или загасил его холодным дуновением нерешительности? Или, может быть, тлеет ещё скрытая искра под пеплом ревности? Вздыхает ли о тебе девушка, которой нравятся твои глаза, и оплакивает ли она тебя сейчас как погибшего на войне, или со страстным нетерпением ждёт твоего возвращения на родину? Открой мне тайну твоего сердца, и я тебе открою свою.

– Почтенный отец,– отвечал бесхитростный шваб,– что касается моего сердца, то знайте, – оно никогда не носило оковы любви и до сих пор так же свободно, как вольная птица, не попавшая в силки птицелова. Я должен был носить копьё под знамёнами короля Альберта ещё до того, как пух на моём подбородке превратился в мужскую курчавую бороду и девушки начали обращать на меня внимание. Ведь вы хорошо знаете, – желторотые птенцы у них не в чести [165]. К тому же, в любви я очень робок. Если мне иногда и приходило в голову полюбезничать с хорошенькой девушкой, то никогда не хватало смелости остаться с ней наедине, и не было случая, чтобы какая-нибудь из них влюбилась в меня и, хотя бы взглядом, дала мне об этом знать. Я не припомню также, чтобы хоть одна женская слеза пролилась обо мне, если не считать слёз матери и сестёр, когда они провожали меня на войну.

Старику, кажется, было приятно это услышать.

– Ты уже три года добросовестно ухаживаешь за мной,– сказал он,– и за своё усердие заслужил справедливую награду. Я хотел бы, чтобы этой наградой была Любовь, и чтобы счастье было к тебе более благосклонно, чем ко мне. Знай, – не молитва, а любовь привела меня из дальних стран сюда, в уединённую келью. Услышь же о моих приключениях и о тайне озера, которое в эту лунную ночь раскинулось перед нами, словно серебристое море.

Я принадлежу к знатному роду Кибургов. В молодости я был смелым и мужественным рыцарем, жил в Гельвеции [166] и всё свободное время проводил в забавах и любовных увлечениях. Однажды я убил священника, который отбил у меня хорошенькую девушку, принудив её к измене. После этого мне пришлось отправиться в Рим просить у Святого Папы снять с меня этот тяжёлый грех. Папа, выслушав моё покаяние, наложил на меня строгую епитимью – совершить три крестовых похода в Святую землю и сразиться там с сарацинами, но поставил при этом условие: если я не вернусь домой, то всё моё имущество перейдёт Святой Церкви.

Я нанял одну из венецианских галер и в прекрасном настроении отправился в путь. В Ионическом море коварный африканский ветер подхватил наше судёнышко, и оно стало игрушкой разбушевавшихся волн.

Корабль вынесло в Эгейское море, и он разбился о подводный утёс вблизи острова Наксос. Плавать я не умел, но мой ангел-хранитель схватил меня за волосы, не давая погрузиться в воду, и так держал, пока я не добрался до берега.

Жители приютившейся на берегу деревушки радушно приняли меня, помогли освободиться от морской воды, которой я успел наглотаться, и окружили заботой и вниманием. Когда силы вновь вернулись ко мне, я направился в Квизу, в резиденцию князя Цено – потомка маркиза Сануто, которому швабский король Генрих пожаловал когда-то Цикладские острова, предоставив им статус герцогства, и выдал себя за итальянского рыцаря.

Здесь я впервые увидел Зою, супругу князя Цено, – изумительно красивую женщину, какую только можно было увидеть разве что на портретах греческой богини Любви кисти Апеллеса.

Она зажгла в моём сердце пламя, погасив все остальные помыслы и желания. Я совсем позабыл о клятве и думал только о том, как доказать молодой княгине мою любовь.

На всех турнирах я был первым, – изнеженные греки уступали мне в силе и ловкости. Тысячью мелких знаков внимания, так легко достигающих женского сердца, не упускал я случая подольститься к прелестной Зое.

Через своих лазутчиков тщательно следил, как она одевается к каждому празднику, и цвета её одежд всегда были цветами моего шарфа и ленты на шляпе.

Зоя любила пение, музыку, весёлые хороводы и сама танцевала восхитительно, как дочь Иродиады [167]. Я посвящал ей серенады, когда вечером она прогуливалась по террасе парка у моря и мелкие серебристые волны у берега, словно доверчивые души, дружелюбно шептались друг с другом у её ног.

Чтобы развлечь Зою, я приглашал танцоров из Морея, а у константинопольских торговок покупал самые последние новинки женских украшений и с помощью разных ухищрений доставлял их даме моего сердца, но так, чтобы она легко могла догадаться, кто уделяет ей столько внимания.

Если бы у тебя был хоть какой-нибудь опыт в любви, сын мой, то наверное ты бы знал, что такие на вид незначительные услуги не что иное, как условные знаки, которые кажутся несведущим пустяками, тогда как на самом деле они таят в себе определённый смысл. Так двое, пользуясь в присутствии третьего воровским жаргоном, могут и предать его и продать, если этот язык ему не знаком. Влюблённые же всегда понимают друг друга и не нуждаются в переводчиках.

Мои немые посредники громко напоминали обо мне, и я с восторгом стал иногда замечать, как прекрасные глаза княгини отыскивают меня в толпе придворных. Тогда я стал смелее в своих домогательствах.

Среди Зоиных служанок мне удалось найти одну, согласившуюся стать моей доверенной. Вскоре последовало взаимное объяснение, и мы условились о тайном свидании, которое, однако, никак не удавалось. Всякий раз какое-нибудь незначительное обстоятельство нарушало план, намеченный Любовью: или я не находил мою принцессу там, где она назначила свидание, или место, где должна была состояться встреча, оказывалось для меня недоступным. К тому же демон ревности удерживал прекрасную гречанку, не давая ей вырваться на волю, и я мог её видеть не иначе, как только на виду у всего двора.

Об эти трудности, словно о железную стену, разбивались все мои надежды и желания, но не страсть, что будто голодная волчица, становилась тем алчнее, чем меньше находила себе пищи.

Жгучее пламя любви пожирало мозг в моих костях, щёки мои побледнели, тело высохло, походка стала неуверенной. От слабости у меня подгибались колени, – так от сильного ветра гнётся камыш.

Мне недоставало верного друга, с кем бы я мог поделиться своим горем, и надеждами, пусть слабыми и обманчивыми, оживить мою истомлённую душу.

И вот, когда я, беспомощный и больной, лежал у себя дома и прощался с жизнью, князь прислал ко мне придворного врача Теофраста, поручив ему заботу о моём здоровье. Я протянул ему руку, полагая, что он первым делом захочет проверить мой пульс, но Теофраст покачал головой и, дружески улыбнувшись, сказал: «Не думаете ли вы, благородный рыцарь, что я, подобно многим невежественным врачам, буду растирать вас мазями и пичкать разными кашками? Ваше здоровье улетело на крыльях любви, и только любовь может вернуть его обратно».

Меня очень удивило, что врач Теофраст так хорошо знает мою тайну и, словно жрец, даёт верные предсказания. Я рассказал ему всё, добавив с горечью: «Как я могу надеяться на выздоровление от любви, если она так коварно сковала меня своими путами. Мне остаётся только покориться судьбе и дать задушить себя обманчивой петле».

«Вовсе нет,– возразил Теофраст,– любовь без надежды, конечно, горше смерти, но не давайте угаснуть вашей надежде. Под солнцем нет ничего нового в сравнении с тем, что уже было, и нет ничего, что не может повториться вновь. Тощий Титон [168] не смел и мечтать о богине Утренней зари, однако в её объятиях он так высох от любви, что в конце концов превратился в саранчу. На горе Ида пастушок [169], сзывая овец звуками свирели, сделанной из сухой былинки, не подозревал, что он как добычу любви похитит прекрасную спартанку у беззаботного царя Менелая. А рыцарь Анхис [170], – чем он лучше вас? Однако прекраснейшая богиня Неба предпочла его сильному богу Войны, и смертный воин одержал верх над бессмертным полководцем».

Так, философствуя, развлекал меня врач Теофраст, изгоняя из моего сердца печаль, и в его словах я черпал силы и услады больше, чем в лекарствах.

Вскоре, после выздоровления, я опять затеял старую игру, и на этот раз счастье, казалось, сопутствовало мне. Теофраст стал моим закадычным другом и посредником в любви. Прекрасная Зоя усыпила-таки бдительность своего стража. Наконец-то мне удалось преодолеть железную стену прежних трудностей и найти давно желанный случай поговорить с ней наедине, в саду, в жасминовой беседке. Когда я увидел так близко предмет моих желаний, восторг охватил мою душу, переполнив её блаженством, недоступным простому смертному. В порыве любви, я бросился к ногам Зои и, схватив её белоснежную руку, в безмолвном благоговении припал к ней губами. Набравшись мужества, я приготовился признаться в своём чувстве… Но хитрый монарх следил за каждым моим шагом, давно вынашивая коварный план, как рассчитаться со мной, заманив в западню. Толпа его телохранителей выскочила из засады и вырвала меня из рук прекрасной Зои. Ужас охватил княгиню при звоне оружия, лишив её сил. Она побледнела и со стеснённым вздохом, без чувств опустилась на скамью.

Вблизи острова, на расстоянии броска камнем, на отвесной скале, окружённой со всех сторон морем, возвышается крепкая башня, куда можно попасть только по подъёмному мосту. Когда-то, в языческие времена, на месте этих руин стоял знаменитый храм, где чтили приносящего радость Бахуса и где всегда царило веселье. Но христианская любовь превратила этот храм в башню смерти, откуда то и дело доносились зубовный скрежет и голодный вой. Несчастные жертвы деспотизма находили здесь неминуемую гибель. Меня заставили спуститься в мерзкое подземелье по бесконечной приставной лестнице, которую, едва я коснулся ногой пола, тотчас же убрали. Египетская тьма прочно обосновалась в этом глубоком мрачном погребе. Запах разлагающихся трупов затуманил моё сознание. Скоро я убедился, что нахожусь у порога царства мёртвых. Отыскивая место, где бы умереть, я натыкался то на скелет, то на полуистлевший труп. Полный отчаяния, я лёг на каменный пол и стал призывать Смерть, чтобы она избавила меня от мучений. Но на этот раз она подослала ко мне своего брата – Сон, заставивший меня на время позабыть мои страдания. Когда я снова открыл глаза, то с великим удивлением обнаружил, что яма освещена и, осмотревшись вокруг, заметил висевшую на верёвке, опущенной через отверстие в потолке камеры смерти, корзину и в ней горящую лампу. В корзине оказались всевозможная снедь, несколько фляжек с вином, а также сосуд с маслом, чтобы поддерживать огонь. Хотя лампа и высветила все ужасы страшной тюрьмы, всё же чувство голода победило моё отвращение. Быстро сдвинув несколько скелетов вместе, я устроил из них стол и сиденье и расположился обедать, как могильщик перед только что вырытой могилой.

Однажды, спустя несколько дней, – так по крайней мере мне показалось, ибо у времени в этой подземной клетке были свинцовые крылья, – я вдруг услышал над собой шум. Вслед за тем что-то скатилось по бесчисленным ступенькам лестницы, и в двух шагах от себя я увидел человека. В сумерках трудно было определить, товарищ ли по несчастью передо мной, или палач. Но моё недоумение сменилось радостью и удивлением, когда я наконец узнал моего друга. Да, да, то был он – доктор Теофраст! И его голос в этом погребе смерти был для меня словно звук трубы, призывающей мёртвых восстать из могил.

Друг Теофраст сердечно обнял меня и, торопливо объяснив цель своего визита, предложил, не теряя ни минуты, следовать за ним: ему не терпелось выбраться отсюда, так как удушливый трупный запах подземелья вызывал у него отвращение.

Наверное, я был первым пленником, вырвавшимся на свободу из этой пасти льва. Под покровительством моего доброго ангела я вернулся домой, где он открыл мне тайну моего чудесного освобождения.

«Благодарите судьбу и верную любовь, что помогла вам на сей раз избежать голодной смерти, – сказал Теофраст.– Но вы должны как можно скорее покинуть Цикладские острова, иначе выход от сюда может закрыться для вас навсегда. У ревнивого князя сто глаз, чтобы следить за вами, и сто рук, чтобы схватить вас. Цено – любящий муж и мстительный человек. В его жилах течёт кровь тигра, и только цепи любви сковывают его ярость. Поэтому он жестоко мстит всем влюблённым паладинам прекрасной Зои, но никогда ей самой. Ваш жребий мог стать жребием ваших предшественников, и вы сгнили бы в этой башне, если бы Зоя не питала к вам чувства, большего, чем ко всем остальным, ставшим жертвами страсти к ней. Она упрашивала князя испытать её огнём, чтобы доказать свою невиновность и ваше благородство, и смело требовала вашего освобождения. Но после того как он, не смотря на все её просьбы, пренебрежительно отказал ей, она ушла, огорчённая, и поклялась с этого часа не прикасаться к еде. Зоя жаждала умереть тою же смертью, что и вы, господин рыцарь. Однако всё это мало обеспокоило жестокосердного супруга, и он спокойно отправился на охоту. Воспользовавшись его отсутствием, Зоя подкупила сторожей и послала вам еду и напитки, в то время как сама, верная своей клятве, не прикасалась к еде. Через три дня князю передали, что розовые щёчки его супруги поблекли, и огонь жизни в её небесных глазах начал угасать. Тревожное известие сильно взволновало Цено. В порыве раскаяния, он бросился к ногам Зои, заклиная её не губить себя и свою красоту. Просьба сохранить вам жизнь была удовлетворена, но с условием, что вы немедленно покинете остров Наксос, как праотец Адам рай, и никогда больше не попытаетесь вернуться сюда. Князь поручил мне заботу о здоровье прекрасной Зои и о вашем освобождении. Итак, приготовьтесь к скорейшему отъезду. В гавани уже стоит корабль, который доставит вас в Геллеспонт».

Когда Теофраст закончил свою речь, я обнял его и поблагодарил за дружеское участие, но на сердце у меня было тяжело: ведь я должен был покинуть остров Наксос, а красота прелестной Зои так очаровала меня, что мне казалось легче расстаться с жизнью, чем с ней.

«Мой друг, – сказал я, – ваши последние слова для меня равносильны смерти. Разве вы сами не говорили, что любовь без надежды горше смерти. Лучше бы вы оставили меня навсегда томиться в голодной тюрьме, тогда бы я расквитался с этой несчастной жизнью, которую не мыслю в разлуке с любимой. Дайте мне умереть честно, по-рыцарски. Скажите князю прямо, не таясь, что я избрал Зою дамой сердца и готов подтвердить это в поединке не на жизнь, а на смерть. Я знаю, что никогда не смогу получить её как награду, поэтому готов биться за неё со всем его рыцарством, пока не погибну в бою».

Друг Теофраст покачал почтенной головой и улыбнулся, как врач улыбается больному, который бредит в лихорадке.

«Ваше намерение безумно,– возразил он.– Храбрый рыцарь должен биться не для того, чтобы умереть, а чтобы победить и завоевать славу и почёт. Кроме того, мне кажется ваш враг, князь Цено, движимый не законами рыцарства, а ревностью, в ответ на ваше предложение, не теряя времени, отправит вас обратно в преддверие Оркуса [171]. Но, видимо, любовь сильнее смерти. Раз уж ваша страсть победила рассудок и ничто не может заставить вас забыть прекрасную Зою, то я волью в вашу душу каплю освежающей росы. Она, может, и не исцелит вас, но во всяком случае оживит ваши надежды.

Я открою вам тайну, известную только немногим мудрецам мира. Никакая награда не вырвала бы её у меня, и только дружба и сострадание к вам побуждают меня нарушить печать молчания. Обожаемая вами Зоя принадлежит к числу тех немногих красавиц, которые происходят от фей и только наполовину от смертных. Старые народные легенды о богах, обитавших когда-то в Греции, не плод воображения и не фантазия, хотя поэты и разбавили их всевозможными баснями и небылицами. Отличить в них правду от вымысла не легче, чем обнаружить чистое серебро в его сплаве с сурьмой, хотя глаз настоящего знатока всегда разглядит серебро в шлаке.

Боги относятся к семейству эфирных духов, обитающих в верхних слоях атмосферы, на Олимпе. Они – ближайшее к людям звено в цепи мироздания. Когда-то боги жили в согласии и видимом общении с людьми, соединяясь браком с детьми Адама, и их потомство до сего времени встречается в этом мире. Хитрый Лебедь, обратившийся впоследствии в Громовержца, был как раз одним из таких духов. Он обольстил беззаботно купающуюся Леду и наградил своё женское потомство чудесным даром принимать, по желанию, образ их предка – лебедя.

В трёх частях света [172] из глубины недр нашей матери-земли вытекают три источника, которые служат сильфидам [173] местом наслаждения прохладой и одновременно наделяют прелестных обитательниц верхних слоёв атмосферы, называемых теперь феями, а в древние времена – небесными богинями, способностью сохранять девичью красоту. Действие любого из этих источников обнаруживается только на красавицах из рода духов, или фей, если они один раз в году, в день летнего солнцестояния, искупаются в нём. Все три источника находятся в далёких странах, а крыльями для полёта наделены только потомки Лебедя и матери Леды, поэтому немногие могут воспользоваться своим наследственным правом. Большинство красавиц разделяют общий жребий дочерей Адама, увядая, подобно смертным.

Может быть, мои слова окажутся неожиданными для вас, благородный рыцарь, но генеалогия прекрасной Зои, и это совершенно достоверно, ведётся от Леды, вернейшим доказательством чему служит то, что раз в году она становится лебедем, или, как она любит говорить, одевает лебединое платье. Ведь дочери Леды появляются на свет божий не голыми, как все другие дети: их нежные тела покрыты воздушной, сотканной из лучей эфира оболочкой – одеждой, которая, по мере их роста, растягивается. Эта одежда обладает не только свойством чистого газа преодолевать земное притяжение и легко подниматься до облаков, но ещё и придаёт своим владелицам лебединый образ на то время, пока они облачены в неё.

Ежегодное путешествие к источнику красоты длится девять дней и, если ничто не препятствует ему, оканчивается исполнением сокровенного желания женщин, недосягаемого для большинства из них, – беспрестанно наслаждаться собственной молодостью и красотой.

Если вас не затруднит дальний путь к одному из чудесных источников и вы надумаете временно поселиться там, чтобы объясниться в любви к прекрасной Зое, ибо в Наксосе вам это вряд ли удастся сделать, то я могу рассказать, как его найти.

Первый из этих источников находится в глубине Африки, в Абиссинии, – там, где берёт своё начало велик Нил. Второй вытекает из бездонного озера у подножия горы Арарат, в Азии, и теряется в виноградниках. А третий находится в Европе, в Германии, у западного подножия Судетских гор. Здесь, в прелестной долине, названной местными жителями Лебединым полем, он образует озеро. Именно это озеро, расположенное к ней ближе, чем другие источники, и посещает чаще всего Зоя.

Дочерей матери Леды легко можно узнать по короне из перьев, которой нет у обыкновенных лебедей.

В ранний, утренний час, прежде чем лучи восходящего солнца коснутся поверхности воды, или вечером, когда оно только зайдёт и его угасающий свет будет ещё озарять розовым светом западный горизонт, спрячьтесь и внимательно смотрите, не летят ли лебеди. Как только они, покружив над озером, опустятся на воду или в камыши, знайте – скоро в озере вместо лебедей будут весело плескаться купающиеся нимфы. Среди них вы, если счастье будет к вам благосклонно, легко различите вашу любимую. Не мешкая, постарайтесь овладеть её покрывалом и короной, которые найдёте на берегу, недалеко от места купания. В случае успеха, Зоя окажется в вашей власти, так как не сможет улететь без крылатого одеяния. Что делать дальше, вам подскажет любовь».

Друг Теофраст умолк, а я, чрезвычайно удивлённый его рассказом, не знал, верить ему, или сердиться, за то что он взялся меня дразнить своими выдумками и небылицами. Но Теофраст поклялся, что всё сказанное им – чистая правда, а его открытое, честное лицо было убедительнее любых слов.

«Хорошо, друг,– помолчав немного, с полным доверием к его словам обратился я к нему,– проводите меня скорее на корабль, я должен сам убедиться во всём, что вы мне сейчас рассказали. Как вечный жид, я буду странствовать по свету, пока не найду источник, возле которого, быть может, дождусь осуществления моей мечты».

В Геллеспонте я пересел на другой корабль и благополучно добраклся до Константинополя. Там переоделся в платье пилигрима и, присоединившись к обществу братьев, возвращавшихся домой после паломничества в Святую землю, добрался до Судетских гор, где долго блуждал, пока не нашёл заветное Лебединое озеро.

Здесь, недалеко от этого озера, под лицемерным прикрытием молитвы я построил эту уединённую келью, которую скоро стали посещать набожные души. Они принимали меня за святого и требовали небесного утешения, в то время как сам я испытывал только земные чувства, и все мои помыслы и желания неистово стремились к любимой. На берегу озера я соорудил камышовый шалаш, где, укрывшись, мог наблюдать прилёт лебедей. Во время летнего солнцестояния я видел, как к озеру слетались лебеди: иногда их было много, а иногда мало. Некоторые из них сохраняли лебединый образ, другие, едва коснувшись воды, превращались в прелестных девушек, но моей любимой среди них не было.

Напрасно провёл я три лета в нетерпеливом ожидании, – надежда обманывала меня. Наступило четвёртое. Я продолжал усердно высматривать из засады и вдруг однажды, на рассвете, услышал над головой шум крыльев. Вслед за тем озеро наполнилось весёлым гомоном беззаботно купающихся нимф, не подозревавших, что за ними наблюдают. Мне показалось, я вижу среди них прекрасную Зою. Сердце так сильно забилось в моей груди, и такой восторг охватил меня, что я совсем забыл добрые наставления приятеля Теофраста и, вместо того чтобы овладеть крылатым покрывалом, в порыве безумной радости громко закричал:

«Зоя из Наксоса, жизнь моей души! Узнаёте ли вы итальянского рыцаря, – вашего верного паладина, кому любовь выдала вашу тайну и побудила ожидать вас здесь, у этого источника красоты?»

Неописуемый страх овладел застигнутыми врасплох стыдливыми купальщицами. Они подняли громкий крик и, зачёрпывая ладонями воду из озера, стали обдавать меня дождём брызг, чтобы ослепить мои дерзкие глаза. Вспомнив о судьбе Актеона [174], я робко отступил, а они тем временем проскользнули в камыши и скрылись там. Скоро семь лебедей взметнулись высоко в воздух и исчезли вдали.

Когда я понял, какую допустил оплошность, то как безумный стал рвать на себе волосы и одежду. Я долго метался в отчаянии, пока моя ярость не остыла и не потерялась в безысходной тоске; потом, удручённый горем, тихо побрёл назад в свою келью, выбрав путь через поляну, против камышовой хижины, откуда вылетели лебеди. Там я обнаружил примятую траву, с которой была стёрта утренняя роса, и следы на песке, оставленные, как мне показалось, ножками милой Зои. Тут же лежал маленький свёрток. Я поспешно схватил его и развернул. В нём оказалась женская перчатка тончайшего белого шёлка, которая могла быть в пору только нежной ручке Зои. Из неё выпало кольцо, украшенное сверкающим рубиновым сердечком. Этому, по всей вероятности не случайно оставленному подарку, я придал благоприятный для себя смысл. Зоя, как видно, давала понять, что любит меня и поэтому поручает мне своё сердце, и, хотя сейчас, ради сохранения благопристойности, ей нельзя отставать от подруг, при первом же удобном случае она вернётся к Лебединому озеру одна.

Успокоенный этими мыслями, я терпеливо ждал желанного прилёта лебедей год, два и ещё несколько лет, но из-за моего необдуманного поступка они скорее всего избрали другой источник. Впоследствии некоторые из них снова возвращались на это озеро и вновь оживляли мои надежды. По-прежнему я продолжал усердно нести свою вахту, и иногда мне удавалось увидеть восхитительных нимф, однако они не производили на меня никакого впечатления. Мои глаза искали одну только прекрасную Зою.

Я никогда больше не видел её, но память о нежной любви к ней храню как святыню в сердце, а кольцо как реликвию – в шкатулке. На том месте, где лежал оставленный свёрток, я посадил розовый куст и любисток, а вокруг – синеголовники и незабудки.

Время, проведенное в обманчивых надеждах на возвращение любимой, согнуло мою спину и провело глубокие складки на лбу, но до сих пор меня волнует прилёт лебедей на это озеро. Они напоминают мне увлечение молодости и лучшие мечты моей жизни. И теперь, стоя у края своего земного существования и впервые бросая серьёзный взгляд в прошлое, я, хоть и ощущаю некоторое чувство сожаления о том, что растратил жизнь так беспечно, без пользы и наслаждения, как богатый кутила своё наследство, что всё промелькнуло, как сновидение в долгую зимнюю ночь, всё же утешаю себя тем, что это обычный жребий смертных, – при жизни наслаждаться мечтами и причудливой фантазии жертвовать лучшую её часть. Вся мечтательность и вся поэтичность, будь они земные, или устремлённые к Небу, – вздор и безумие, и набожный чудак стоит не более влюблённого. Все люди, замкнувшиеся в себе, независимо от того, заперлись ли они в кельях и скитах, или бродят по полям и лесам, то любуясь на луну, то меланхолически ощипывая лепестки цветов или срывая былинки и бросая их в протекающий мимо ручей, или, как мученики страсти, слагающие свои элегии скалам, ручейкам или приветливой луне, – пустые мечтатели, ибо жизнь созерцателя, кто бы он ни был, если он не ходит за плугом или не знаком с серпом и лопатой, не более чем жалкое прозябание.

То, что я привил молодые фруктовые деревья и развёл виноград и сахарные дыни, чтобы услаждать ими истомлённых странников, право, более полезное дело, чем посты, молитвы и покаяния, прославившие моё благочестие, и достойнее, чем любовный роман всей моей жизни.

Поэтому, – продолжал Бено, обращаясь к внимательному слушателю, любимцу Фридберту, – я не хочу, чтобы ты, здоровый юноша, промечтал всю свою жизнь в этой глуши. Последние дни, ещё оставшиеся мне в этом мире, ты можешь терпеливо провести вместе со мной, но когда окажешь мне последнюю услугу и положишь мои останки в могилу, давно уже вырытую мной под той песчаной горой, возвращайся в мир и в поте лица зарабатывай на хлеб для любящей супруги и расцветающего рода твоих сыновей и дочерей. Похищение сабинянок когда-то принесло римлянам счастье, и ты можешь попытаться здесь, на этом озере, найти возлюбленную, если только твоя любовь укротит её, и она пожелает связать с тобой свою жизнь. Но если пламя любви уже опалило её сердце, и она не сможет полюбить тебя, то дай бабочке улететь, чтобы сатана не мучил тебя безрадостным браком».

Утро забрезжило на востоке, когда разговорившийся старец закончил свою чудесную историю таким полезным советом и растянулся на ложе, устланном сухим мхом. Ему давно уже необходим был покой. А Фридберт совсем позабыл про сон. В его голове, обгоняя друг друга, проносились мысли ,– пёстрые и фантастичные. Он уселся у входа в келью и устремил взор навстречу восходящему солнцу. Высоко в небе сновали хлопотливые ласточки, и в каждой из них ему виделась прекрасная девушка-лебедь.

Спустя несколько месяцев успокоился навеки отец Бено. Он был предан земле его питомцем под громкие стенания всех богомольцев Рудных гор, оплакивавших своего заступника перед Небесным судом.

Могила погребенного дала впоследствии его наследнику хороший доход. Наивная простота верующих требовала реликвий из наследства святого человека, и Фридберт, пожелавший обзавестись звонкой монетой, не преминул этим воспользоваться. Он разорвал старое одеяние отшельника на мелкие кусочки и за небольшую плату стал раздавать их всем, кто посещал святой рынок возле могилы.

Когда Фридберт увидел, как хорошо идёт торговля, в нём пробудился дух наживы, и он не менее прибыльно стал сбывать и другие предметы, оставшиеся после отца Бено. Наконец, в ход пошла и боярышниковая палка. Расщепив её на тонкие лучинки, Фридберт стал продавать их как зубочистки, избавляющие от зубной боли, а так как в материале для них недостатка не было, то он мог без труда снабдить чудотворными зубочистками всё достойное христианство, – были бы только покупатели. Со временем приток паломников к келье уменьшился, и она вновь стала настоящим жилищем отшельника, где можно было безмятежно предаваться романтическим мечтам.

Шло время. Фридберт с удовольствием замечал, как день всё дальше отодвигает ночь, и солнце близится к зениту. Когда наступило солнцестояние, он аккуратно и в утренние, и в вечерние часы стал посещать озеро и устраиваться в засаде, в камышовом шалаше. И вот однажды, в канун Святого Албания, он увидел так страстно ожидаемых гостей.

Три лебедя показались на юге. В величественном полёте они трижды прокружили над озером, словно высматривая, нет ли опасности, и медленно опустились в прибрежные камыши, откуда вскоре вышли, обнявшись как богини три миловидные девушки, составившие прелестнейшую группу, какую когда-либо видел человеческий глаз. Они резвились и плескались, качаясь на прозрачных волнах, потом запели мелодичными голосами какую-то весёлую песню.

Фридберт стоял, недвижим, как мраморная статуя, онемев от восторга и изумления. Было мгновение, когда, улучив благоприятный момент, он чуть было не схватил добычу, чтобы безвозвратно её потерять. К счастью, у него нашлись силы, вовремя вырвавшие его из состояния магического экстаза. Фридберт оставил наконец свой пост и незаметно пробрался сквозь заросли кустарника к месту на берегу, где лебеди оставили свои эфирные одежды. На траве лежали три женских покрывала из незнакомой ткани, которая, казалось, была тоньше паутины и белее свежевыпавшего снега. Верхний край каждого из них был продёрнут в маленькую корону и уложен над ней крупными складками, напоминая плюмаж. Рядом лежало бельё из более плотной ткани, быть может, персидского шёлка цвета морской воды.

Жадной рукой схватил дерзкий похититель первое попавшееся покрывало и радостный, полный нетерпеливого ожидания поспешил с добычей к себе в келью.

Положив добытое сокровище в железный ларь, он уселся на дерновую скамью против входа в грот, чтобы, как римский авгур [175], наблюдая за птицами, по их полёту узнать свою судьбу. Вечерняя звезда только что зажглась, когда Фридберт увидел, как два лебедя, будто напуганные хищным зверем, выпорхнули из камышей и быстро полетели прочь. Сердце шваба усиленно забилось, и радость, готовая вырваться наружу, охватила его, трепеща в каждой жилке. Любопытство побуждало Фридберта идти к озеру, благоразумие – удерживало в келье. После долгой борьбы практические соображения, такие редкие в любви, наконец взяли верх. Хитрый парень подумал, что будет лучше, если он не признается в похищении. Во всяком случае, в его положении выгоднее было оказаться лицемером, чем вором.

Фридберт зажёг лампу, свет которой, как он справедливо полагал, должен был привлечь прелестную ночную пташку, и, взяв в руки четки, принял позу молящегося. Перебирая пальцами бусы, он в то же время чутко прислушивался, нет ли кого за дверью.

Хитрость удалась. Скоро он услышал слабый шум, похожий на шелест робких шагов по песку, будто кто-то боялся обнаружить себя. Лукавый отшельник, почувствовав, что за ним наблюдают, с удвоенным усердием продолжил своё занятие. Наконец, окончив молитву, он поднялся со скамьи и огляделся вокруг. В дверях стояла она – прекрасная пленница, с выражением такой глубокой, чисто женской скорби, что чувствительное сердце Фридберта сразу растаяло, как воск от пламени свечи. Девушка была несказанно прекрасна в своём горе. Она открыла очаровательный ротик и произнесла несколько робких умоляющих слов.

Молодой отшельник услышал мелодичный, ласкающий слух голос, но не понял ни одного слова, – гостья говорила на незнакомом языке. Конечно, он мог легко догадаться, о чём она хотела сказать. Как видно, девушка робко просила вернуть ей похищенное покрывало, но плут притворялся будто ничего не понимает и только знаками и мимикой старался ей втолковать, что в этом святом убежище она может не бояться за свою добродетель. Он указал гостье на отгороженный угол кельи, где было приготовлено чистое мягкое ложе, принёс самые лучшие фрукты и сладости, – словом делал всё, как подсказывала ему его природная хитрость, чтобы завоевать доверие несчастной девушки. Но обворожительная красавица, похоже, не обращала на всё это никакого внимания. Она села в углу и принялась громко плакать. Её беспрерывные рыдания растрогали благочестивого Фридберта, и он тоже не мог удержаться от слёз, так хорошо помогавших ему разыгрывать задуманную роль.

В поведении отшельника было столько сердечности и дружеского участия, что прекрасная чужестранка понемногу успокоилась, поверив в его непричастность к пропаже покрывала, и в душе осуждала себя за свои глупые подозрения. Ей хотелось только как-то объяснить гостеприимному хозяину кельи, какое несчастье постигло её на берегу Лебединого озера, ибо он, как видно, ни о чём не догадывался.

Первая ночь в жилище отшельника прошла в глубокой печали. Но утренняя заря с давних пор обладает даром своими розовыми пальцами вытирать ночные слёзы страдалиц.

С восходом солнца Фридберт исполнил обычные молитвы, и это очень понравилось прелестной гостье. Она позволила уговорить себя отведать кое-что из принесённого на завтрак, после чего оба вышли из кельи и пошли по берегу озера ещё раз поискать покрывало, которое, быть может, унёс шаловливый зефир, если только его лёгкая ткань не зацепилась за какой-нибудь куст.

Услужливый Фридберт с величайшим усердием принимал участие в поисках, хотя хорошо знал, что они бесполезны.

Неудача снова нахмурила лоб нежной девушки, но в её жилах текла лёгкая эфирная кровь, и печаль, словно ночная тень на зыбучем песке, неглубоко проникла в девичье сердце. Мало-помалу она примирилась с судьбой, и её грустные глаза прояснились, как облака в лучах заходящего солнца. Девушка привыкла к Фридберту, с которым, волею судьбы, ей приходилось делить одиночество, и её взгляд иногда с удовольствием задерживался на его цветущем лице.

Коварный отшельник с тайной радостью подметил это и тысячью мелких услуг старался ещё более обратить благоприятные для него признаки в свою пользу. Любовь утончила его чувства и наделила способностью проникать в женское сердце, а простой, неглубокий швабский ум, казалось, приобрёл несвойственную ему ранее гибкость.

Только изобретательная любовь могла дать этой паре отшельников такой лаконичный, и в то же время очень выразительный, язык, что они, так же как Инкле и Ярико [176], прекрасно понимали друг друга.

Долгое время Фридберт таил желание узнать, на языке какого народа говорит прекрасная незнакомка, и какому роду она принадлежит, чтобы судить, равны ли они по положению, как равна их любовь. Невежественный простак, он, конечно, не мог знать, что маленький ротик прелестной девушки произносит греческие слова, ибо ни один диалект, кроме швабского, не был ему знаком. Всё же с помощью придуманного им условного языка отшельник узнал, что в его сети попала греческая красавица. Впрочем, во времена Фридберта греческий идеал женщины, с присущими ей классическими пропорциями тела, когда голова составляет не более восьмой его части, и характерным профилем, на котором линия носа является продолжением линии лба, ещё не овладел немецкими юношами. Глаза, а не пропорции, чувство, а не школьная арифметика были единственными судьями красоты, приговор которых оставался незыблемым, и никого не заботило, греческая она или не греческая.

Итак, Фридберт убедился, что Каллиста красива, прежде чем узнал, что она гречанка. Но особенно его заинтересовало неожиданное открытие. Как оказалось, девушка принадлежала княжескому роду: она была младшей дочерью князя Цено, с острова Наксос, и прекрасной Зои

– Друг отшельник,– обратилась как-то к нему Каллиста,– ты наверное знаешь тайну этого озера. Почему-то мать всегда предостерегала нас от посещения северного купания. Может быть, с ней произошло то же, что и со мной, и, как и я, она потеряла здесь своё покрывало? Мать всякий раз посылала нас на нильские купания и никогда не летала вместе с нами, потому что отец из ревности держал её взаперти до самой своей смерти. Перестав посещать источник фей, она постепенно увяла и постарела; красота её отцвела, а для нашего рода вместе с красотой и молодостью исчезают и все радости жизни. Теперь мать вдовствует в печальном одиночестве, а мы живём под её присмотром вдали от замка нашего дяди, к которому после отца перешла власть над Цикладскими островами.

Мать никогда не расстаётся с нами и лишь раз в году, на короткое время отпускает одних к источнику фей. Однажды мои старшие сёстры, забыв предостережения матери, рискнули отправиться на северные купания, полагая, что там лучи солнца мягче и воздух прохладнее, чем в египетской пустыне.

В тот наш полёт, который мы тщательно от всех скрыли, с нами ничего дурного не случилось, поэтому мы повторили его ещё несколько раз, пока я не стала несчастной жертвой легкомыслия сестёр.

Ах, где скрылся этот коварный колдун, подкарауливший нас во время купания и, из злорадства, похитивший моё покрывало? Заворожи его, бессовестного похитителя, святой отшельник! Пусть он упадёт с небес к моим ногам, если он обитает в верхних сферах, или поднимется сюда из бездны в ужасный полуночный час, если он боится света, и вернёт мне моё лебединое покрывало, которое все равно не принесёт ему никакой пользы.

Фридберт очень обрадовался заблуждению Каллисты, приписывающей похищение волшебнику, и не стал разубеждать её. Он сочинил ей сказку о заколдованном принце, который будто бы бродит вокруг Лебединого поля и иногда находит удовольствие подразнить крылатых гостей. При этом Фридберт дал понять, что не обладает даром заклинателя духов, но слышал, будто много лет назад одна девушка-лебедь тоже потеряла здесь своё покрывало, зато нашла верного, любимого друга и легко смирилась с потерей крыльев, тем более, что вблизи чудесного источника молодости и красоты они ей были совсем не нужны.

Прелестная Каллиста нашла большое утешение в этой истории, но только ей не очень хотелось навсегда оставаться в этой глуши, несмотря на многие удобства, предоставленные здесь природой. Это означало, кстати, что сестра Любви, – Чувствительность, – ещё не коснулась её сердца, ибо уединённая долина или пустынный необитаемый остров – настоящий элизиум для чувствительных душ.

Как только услужливый отшельник услышал, что тревожит его подругу, так тотчас же выразил готовность вместе с ней покинуть эту пустыню, однако при этом заметил, что не было бы большей для него награды за возвращение в шумный мир, чем наслаждение семейным счастьем в объятиях добродетельной супруги. И он так нежно взглянул на Каллисту, что не понять, к кому относились эти слова, она не могла. Девушка покраснела и опустила глаза, воодушевив тем самым надежды Фридберта. Поэтому он быстро собрался и, снова одевшись как воин, отправился вместе с прекрасной спутницей к себе на родину.

В Швабии, среди суровых горных пастбищ, расположился городок Еглинг, принадлежавший господам Графеннег. Там, во вдовстве, жила мать Фридберта, бережно храня память о покойном муже и проклиная мейсенцев, убивших, как она думала, её любимого мальчика. Женщина с состраданием протягивала грош каждому увечному воину, возвращавшемуся домой после мейсенского похода и просившему у неё милостыню, и всякий раз допытывалась, не знает ли он что-нибудь о её сыне. И если находился болтливый калека, который придумывал ей басни о смелом юноше, храбро бившемся с врагами, о его геройской гибели и о том, сколько поклонов он посылал матери, прежде чем его душа рассталась с телом, она наливала лгуну кружку вина, и слёзы из её материнских глаз лились при этом так, что хоть выжимай передник.

Четыре года мать оплакивала сына, и суровая осень пятого уже осыпала разноцветную листву с деревьев, когда тихий укромный городок вдруг охватило радостное волнение. Верховой гонец привёз известие, что храбрый Фридберт не погиб в битве с мейсенцами и находится сейчас на пути домой, в родной город. Одет он как знатный рыцарь, едет из дальних восточных стран, где у него было много приключений, и везёт с собой на родину невесту изумительной красоты и, к тому же, очень богатую – дочь египетского султана.

Как известно, молва всё преувеличивает. Правда была в том, что Фридберт, разбогатевший благодаря наследству отца Бено и фабрике зубочисток, по пути в Швабию всё более и более увеличивал свой обоз. Он купил лошадей, покрытых великолепными попонами, роскошно одел прекрасную Каллисту и оделся сам, нанял слуг и служанок и, как посол Арагонии, гордо ехал впереди, сопровождаемый многочисленной свитой.

Когда енглинжцы увидели приближающихся всадников, ехавших рысью по аугсбургской дороге, они с ликованием и радостными криками высыпали на улицу. Сёстры и зятья Фридберта, а также благонравные горожане, возглавляемые почётным магистратом, вышли ему навстречу, неся городское знамя. Предварительно было отдано распоряжение, чтобы при въезде в город их земляка на крепостных башнях били в барабаны и играли на дудках, как если бы он восстал из мёртвых.

С радостными причитаниями, обливаясь слезами, обняла счастливая мать сына и будущую невестку. Каллиста привела её в неописуемый восторг. Добрая женщина не могла налюбоваться на прелестное личико девушки и, словно лавину, обрушила на неё поток ласк и добродушной болтовни. По случаю чудесного возвращения Фридберта, вдова устроила званый обед, пригласив на него всех друзей и соседских кумушек, и раздала нищим последние запасы мелочи.

Слух о прекрасной гречанке разнёсся по всему городу и его окрестностям. Рыцари, дворяне и просто ценители женской красоты не давали покоя счастливому Фридберту, набиваясь к нему в товарищи и клянясь в вечной дружбе. Но Фридберт был очень ревнив и вспыльчив. Он спрятал прекрасную Каллисту от глаз всего света, поручив бдительной матери охранять её во время своего отсутствия на службе у графа Графеннега. В то же время ему хотелось как можно скорее вступить в права законного супруга.

Прекрасная гречанка, не видя никакой возможности вернуться на родину, решила пренебречь разницей в положении и согласилась выйти за него замуж, тем более, что молодой цветущий мужчина, каким выглядел Фридберт, мало чем напоминал прежнего невзрачного отшельника.

Фридберт подарил невесте превосходное подвенечное платье. Был назначен день свадьбы, зарезаны откормленный телёнок и каплуны и замешено тесто для пирогов. Накануне свадьбы, по местному обычаю, жених поехал приглашать гостей. В его отсутствие прекрасная Каллиста занялась свадебными нарядами. Ей захотелось примерить новое платье. Со свойственной прекрасному полу придирчивостью и склонностью находить недостатки даже в совершенном произведении, она скоро заметила в нём какой-то изъян и для его устранения пожелала предварительно посоветоваться со свекровью.

Словоохотливая женщина, увидев нарядную девушку, немедленно привела в движение свой язык, без устали превознося её красоту, а заодно и вкус сына, присмотревшего себе такую невесту. Она начала было восхищаться искусством портного, но, как только услышала, что девушке не очень нравится покрой платья, тут же принялась его ругать, чтобы не обнаружить своё невежество в тонкостях моды.

Каллиста была особенно недовольна неудачной формой свадебного покрывала, похожего, как ей казалось, на аугсбургский дождевик.

– Ах,– вздохнула она, – если бы мой свадебный наряд украшало греческое покрывало, увенчанное золотой короной, которое парит в воздухе и играет с зефиром, будто лёгкое снежное облако, то все бы девушки города завидовали мне и всюду превозносили любимую Фридберта как самую прекрасную из невест. Ах, оно пропало, это украшение греческой девушки, придающее ей волшебную прелесть и восхищающее взор юношей!

Крупные слёзы покатились по её розовым щекам на белую лебединую грудь.

Это совсем расстроило добрую женщину, особенно потому, что слёзы невесты перед свадьбой она считала таким же дурным предзнаменованием, как плач ребёнка в утробе матери. От огорчения она уже не могла удержать в себе тайну, которая и без того давно уже висела у неё на языке. Простодушный Фридберт имел глупость рассказать болтливой матери о похищении покрывала, не открыв, однако, его свойства, и отдал его ей на сохранение как залог любви к прекрасной Каллисте, приказав при этом хранить молчание. Матрона обрадовалась, что теперь представился такой хороший случай выболтать тайну, камнем лежащую у неё на сердце.

– Не плачь, моя милая, – сказала она, – пусть печаль не туманит твои ясные глазки и не заливает слезами радость предстоящей свадьбы. А о покрывале не беспокойся, – оно у меня надёжно спрятано. Если тебе так хочется его одеть, я сейчас же схожу за ним в кладовую, только обещай, что не скажешь никому ни слова и не выдашь меня. Я и сама хочу посмотреть, будет ли оно тебе к лицу и подойдёт ли к твоему свадебному наряду.

Удивлённая Каллиста стояла неподвижно, как статуя. Кровь застыла в её жилах. Радость сделанного открытия и досада на лицемерного Фридберта лишили её способности двигаться, но, едва она услышала шлёпанье туфель матроны, как тотчас же собралась с духом и радостно приняла покрывало из её рук. В следующее мгновение Каллиста прикрепила на голове золотую корону и, расправив на плечах складки эфирной одежды, превратилась в лебедя. Взмахнув крыльями, Каллиста-лебедь вылетела в распахнутое настежь окно.

Теперь настал черёд старухи, на глазах которой произошло такое чудесное превращение, окаменеть от изумления. Она перекрестилась широким крестом и испустила громкий вопль, поручая себя Святой деве Марии. О духовном мире мать Фридберта имела самое смутное представление и потому решила, что прекрасная Каллиста или призрак, или ведьма, а дорогой Фридберт сразу превратился в её глазах в отвратительное чудовище и заклинателя бесов, что её очень огорчило: уж лучше бы он, как добрый христианин, был убит мейсенцами, чем опутан сетями сатаны.

Не подозревая о случившемся в его отсутствие печальном происшествии, радостный и весёлый Фридберт вернулся под вечер домой и, звеня шпорами, взбежал по лестнице в комнату невесты, чтобы обнять любимую, но, едва он открыл дверь, как на него обрушился град материнских заклинаний. Призвав на помощь всё своё красноречие, разгневанная женщина осыпала его бесконечными упрёками и проклятиями. Поняв наконец из её сбивчивых слов что произошло, он, как безумный, в порыве отчаяния пытался убить себя и мать, но старуха подняла такой истошный крик, что сбежался весь дом, и испуганные слуги вовремя обезоружили Неистового Роланда.

Когда у обоих прошёл первый припадок гнева и наступило просветление разума, Фридберт понял, что ему будет не так-то просто очистить себя от подозрений, будто бы он заклинатель духов, общается с нечистой силой и хотел ввести в дом Биондетту [177], а правоверную мать сделать свекровью ведьмы. Он рассказал всё о своём приключении у Лебединого озера, о прекрасной Каллисте и о её чудесном крылатом покрывале. Но что может заставить женщину отступиться от того, что она успела вбить себе в голову? Одним словом, мать осталась при своём мнении и только из материнской любви не затеяла против сына судебного процесса.

Между тем эта странная история дала повод к различным догадкам, и Фридберту не доставало лишь чёрной собаки, чтобы, как доктор Фауст или Корнелий Агриппа [178], прослыть великим магом.

Жених без невесты находился в удручённом состоянии. Его душа разрывалась от горя при мысли о потере прекрасной Каллисты. Он испытывал такое мучительное состояние, словно по счастливом завершении кругосветного путешествия, достигнув гавани, его корабль неожиданно потерпел крушение у самого входа в неё. Потерять любимую накануне свадьбы, – разве это не то же самое? Если бы Каллиста стала добычей смерти, или её похитил разбойник, или жестокосердный отец заточил её в монастырь, то тогда ещё можно было бы последовать за ней в могилу, пуститься вдогонку за похитителем, либо проникнуть за ограду монастыря. Но ведь она вылетела в окно… Кто же теперь мог последовать за ней? Разве что парижский воздухоплаватель [179]. Однако благородное искусство передвижения по эфирным полям не было доступно смертным во времена Фридберта. Оно досталось более позднему и более счастливому поколению, и как бы близорукие и завистливые всезнайки из английского общества не судили презрительно и ложно о чудесном детище воздухоплавания в стране-соседке, ясно как день, – один воздушный пограничный корабль, низвергающий смолу и серу, защитит британские берега от пагубной контрабанды несравненно надёжнее, чем неповоротливые сторожевые суда и все бумажные решения склочной палаты общин.

Итак, чтобы отыскать потерянную невесту, Фридберту не оставалось ничего иного, как только уподобиться известной лягушке-путешественнице. Невыносимая тоска по любимой ещё дальше отодвигала Цикладские острова от Швабии, и путь туда ему казался не ближе, чем расстояние до Луны.

– Ах,– вздыхал он, полный отчаяния,– как медлительному моллюску угнаться за легкокрылой бабочкой, которая беззаботно порхает от цветка к цветку и никогда не задерживается на одном месте? Кто может поручиться, что Каллиста вернулась в Наксос? Разве не позор для девушки прослыть у себя на родине беглянкой, и не пришлось ли ей искать убежище в другом месте? Но если даже она сейчас в Наксосе, что мне с того? Как могу я, простой мещанин, поднять глаза на княжескую дочь?

Терзаемый подобными мыслями, павший духом Фридберт провёл не один день, но если бы он, испытав силу своей страсти, узнал на какие чудеса она способна, то наверное так бы не горевал.

Однажды инстинкт подсказал ему, что одни холодные рассуждения делу не помогут. Тогда, обратив своё добро в деньги, он оседлал вороного коня и, чтобы избежать многословного материнского напутствия, выехал со двора через заднюю калитку. Фридберт торопился так, словно за день собирался достичь Цикладских островов. К счастью, он вспомнил, как добирался туда отец Бено и, так же как и тот, морским путём, через Венецию, преодолев немалые трудности, но без кораблекрушения, благополучно доплыл до острова Наксос.

Радостный, с тайным чувством наслаждения Фридберт ступил на родную землю любимой. Он попытался узнать что-нибудь о прекрасной Каллисте, но никто не мог ему сказать, где она и что с нею, хотя всевозможных слухов на этот счёт было предостаточно. Одни нашёптывали одно, другие – другое, как это обычно бывает, когда воспитанная девушка неожиданно исчезает из круга своих знакомых, и, надо заметить, шёпот этот редко бывает в пользу отсутствующей. Впрочем, от такого метательного орудия, как злой язык, спасает оборонительное средство, заключающееся в золотых словах поговорки: «Пусть себе болтает, сколько ему вздумается, – что мне за печаль!» Но так может защищаться кто угодно, только не девушка, если она дорожит своей репутацией.

Фридберт очень переживал, что не знает в какие края судьба забросила его любимую. Он был в нерешительности, – вернуться в келью отшельника, или устроить засаду на нильских купаниях.

Пока незадачливый жених раздумывал, что ему предпринять, в Наксос с острова Парос прибыл князь Исидор, – ленник правителя Цикладских островов, – чтобы обручиться с сестрой прекрасной Каллисты, Иреной. Начались торжественные приготовления к роскошному празднику, по случаю предстоящего бракосочетания. Завершить его должен был большой рыцарский турнир.

Узнав об этом, швабский герой, к которому вернулась былая воинская отвага, решил на турнирном поле развеять одолевшую его грусть-тоску, тем более, что на всех площадях и перекрёстках герольды приглашали иноземных рыцарей принять участие в поединках. У себя дома он, конечно, не осмелился бы принять подобное приглашение, – легко могло случиться, что там его встретили бы ядовитыми замечаниями и оскорбительными насмешками, – но здесь, вдали от родины, туго набитый кошелёк обеспечивал ему привилегии знатного происхождения, обычно приклеиваемого с рождения. К тому же Фридберт разыгрывал в Наксосе рыцаря с не меньшим достоинством и благопристойностью, чем иногда немецкий портной барона в Париже, или беглый француз-камердинер маркиза при германском дворе. Он обзавёлся прекрасным снаряжением, за большие деньги купил хорошо подготовленного для рыцарских турниров коня и в назначенный день без проволочек был допущен на турнирное поле.

Но тут воображение сыграло с ним злую шутку: круглая арена, где находились рыцари, вместе с возвышающимся вокруг амфитеатром, заполненным бесчисленными зрителями, вновь напомнила ему очертания ужасной хлебной печи. Страх, как это часто бывает в минуту опасности, подействовал на Фридберта, как шпоры на коня. Самозваный рыцарь крепко держался в седле и с честью выдержал бой с противником, заслужив рыцарскую награду, которую получил из рук новобрачной. Кроме того, он был допущен к целованию руки Прекрасной Зои, по заведённому придворному этикету всё ещё владевшей титулом красавицы, так же как экс-министр титулом «Ваше превосходительство», хотя зуб времени не пощадил былую прелесть доброй дамы.

Фридберт представился итальянским рыцарем. Потому ли, что он воскресил в памяти Зои давние воспоминания о другом итальянском рыцаре, пользовавшемся когда-то её особым расположением, или потому, что она заметила на его руке кольцо, некогда принадлежавшее ей, а сейчас сверкающее рубиновым сердцем на руке чужестранца, – как бы то ни было, он был очень любезно принят и, казалось, заслужил благосклонность княгини.

Когда утих шум свадебных торжеств, Зоя покинула столичный двор и снова обосновалась в своём дворце, в тихом уединённом уголке острова. В эту монастырскую святыню, открытую только для немногих её приближённых и друзей, получил доступ и Фридберт, которому она оказала материнское внимание.

Однажды, во время прогулки в тенистой роще, Зоя отвела Фридберта в сторону и сказала:

– У меня есть к вам, дорогой чужестранец, просьба, в которой вы не должны мне отказать. Скажите, откуда у вас на безымянном пальце правой руки это кольцо? Когда-то оно принадлежало мне, но я потеряла его, не знаю где и когда.

– Великодушная княгиня,– ответил хитрец,– это кольцо я завоевал на родине, на турнире в честном бою с одним храбрым рыцарем, которого мне удалось победить. В этой битве он расстался с жизнью. Но как кольцо оказалось у него, – досталось ли как военная добыча, или он купил его у еврея, заслужил ли как рыцарскую награду, или получил в наследство, – этого я сказать не могу.

– Как бы вы поступили, продолжала Зоя, – если бы я попросила вернуть мне моё кольцо, ведь почётное рыцарское звание обязывает не отказывать даме? Однако я не возьму вещь, добытую оружием в честном бою, как подарок. Я заплачу вам за неё столько, сколько вы скажете, и никогда не забуду вашей любезности.

Просьба княгини ничуть не смутила Фридберта. Напротив, он был даже рад, что его замысел так хорошо удался.

– Ваше желание, добродетельная княгиня,– сказал он,– для меня нерушимый закон, – рыцарская честь тому порукой. Требуйте у меня кольцо, только не заставляйте нарушить клятву. Эта реликвия досталась мне в тяжёлом поединке, и я поклялся, что не сниму её с руки до тех пор, пока она как залог верной любви не скрепит перед алтарём мой брачный союз. Только выполнив это условие, я смогу освободиться от клятвы. Но если вы поможете мне выбрать невесту, то я ничего не имею против того, чтобы ваша прежняя собственность вернулась к вам из её рук.

– Хорошо,– ответила Зоя,– выбирайте из моих придворных девушек любую, какая вам понравится. Невеста получит от меня богатое приданое, но с одним условием: как только вы наденете ей на палец кольцо, она тотчас же должна передать его мне. Вам я тоже окажу высокую честь.

Едва был заключён этот тайный договор, как дворец княгини заполнили красавицы, которых она призвала сюда со всех концов страны и приняла в свою свиту. Зоя предоставила им прекрасные наряды и великолепные украшения, стараясь с помощью искусственной мишуры модных лавок придать девушкам ещё большее очарование. Она, конечно, заблуждалась, так же как и наши современницы, выставляющие на продажу позолоченную раму с картиной, а не саму картину, ибо ежедневный опыт учит, что парадное платье так же мало воодушевляет любовь, как молящихся парчовое одеяние Девы Марии в Лорето. И наоборот, самое скромное, облегающее фигуру платье без украшений делает большие завоевания, чем все панцири и шлемы из кружев и локонов с победно развевающимися перьями.

Фридберт плавал в потоке удовольствий, не позволяя однако увлечь себя этим праздничным вихрем. Шум вновь ожившего двора, музыка, песни и весёлые танцы были не в состоянии разгладить скорбные складки на его лбу. Самых красивых греческих девушек украшали для него, чтобы они, словно магнит, притягивали его к себе, но он оставался холодным и безучастным.

Такое равнодушие молодого, цветущего мужчины было необъяснимо для княгини. Что касается школы любви, то сама она всегда следовала учению своего соотечественника, мудрого Платона, и то ли из приверженности этой школе, а может быть из-за ревности деспота-мужа, её страсть не получила свободного развития, но полнокровному здоровому рыцарю, пожалуй, более подходила система чувственного Эпикура. Поэтому Зоя прилагала все усилия, чтобы обольстить сердце Фридберта, воздействуя на его чувства, но скоро убедилась в бесполезности этих попыток. Ни чувственная эпикурийская, ни утончённая духовная, платоническая любовь не коснулись сердца чужестранца, но только ещё более укрепился его стоицизм, ставивший в тупик княгиню и лишающий её надежды вернуть желанное кольцо.

Прошло уже несколько месяцев безрезультатного ожидания, и нетерпеливая дама сочла необходимым поговорить со «своим рыцарем», как обычно она называла Фридберта, о его сердечных делах.

В день празднования возвращения весны, когда все девушки, украшенные венками из живых цветов, водили хороводы, княгиня нашла своего рыцаря одиноко и безучастно сидящим в беседке и обрывающим лепестки только что распустившихся весенних цветов.

– Бесчувственный, – обратилась она к нему,– неужели расцветающая природа совсем не радует вас, что вы так безжалостно уничтожаете её первый подарок? Или вашему сердцу так недоступны нежность и любовь, что ни цветы этого сада, ни цветущие девушки моего двора не производят на вас никакого впечатления? Что вы делаете здесь, в уединённой беседке, когда из каждого танцевального зала вас зовёт радость, из каждой аллеи, каждой рощицы и каждого грота моего парка манит любовь? Может, какое-то нежное чувство навеяло на вас печаль? Тогда откройте мне свою тайну, и я постараюсь сделать всё возможное, чтобы утешить ваше сердце.

– Ваша проницательность, мудрая княгиня, не знает преград, – отвечал Фридберт. – Вам доступны любые тайны моей души. Вы совершенно правильно угадали, что скрытый огонь тлеет в моей груди, и я не знаю, поддерживать ли мне его маслом надежды, или дать ему поглотить мозг в моих костях. Для всех нимф, танцующих там, в весёлом хороводе на празднике цветов, моё сердце холодно и мертво. Восхитившая меня небесная девушка, которой я отдал сердце, не порхает в том кругу весёлых танцовщиц, но я нашёл её в вашем дворце. Ах, может, это всего лишь плод пылкой фантазии художника, хотя мне кажется невероятным, чтобы он мог создать такое произведение искусства, если бы природа не предоставила ему прекрасной натуры.

Княгине не терпелось узнать, чей портрет произвёл такое странное впечатление на молодого рыцаря.

– Ведите меня скорее туда, сказала она, – уж не сыграл ли здесь шутку лукавый Амур, и не дал ли он вам в объятия облако вместо богини? Ведь в шалостях этот проказник способен на всё. Но, может быть, против обыкновения, он ведёт с вами честную игру и без обмана предлагает настоящий предмет любви?

Зоя владела собранием лучших картин работы известных мастеров, и часть этой коллекции составляли семейные портреты. Здесь можно было увидеть знаменитых греческих красавиц старых и новых времён и среди них молодую княгиню во всей её юной красоте, какой она обладала прежде, когда ещё посещала источники фей. Присущее женщинам, иногда даже на верхних ступенях возраста, тщеславие вызвало у неё желание обновить в руинах памяти блеск своей былой красоты, и это навело княгиню на мысль: не её ли собственный портрет обворожил Фридберта. Зоя не могла отказать себе в тайном удовольствии представить, как она скажет ему: «Друг мой, оригинал этого портрета – я сама», и вообразить его смущение, когда он так неожиданно освободится от магических чар, сыгравших с ним эту шутку.

Но хитрый рыцарь был слишком уверен в своём деле и хорошо знал, кого изобразила кисть художника. Не знал он только, где сейчас находится Каллиста и как ею овладеть. Войдя в галерею, он с пылкой стремительностью подбежал к портрету любимой и, приняв молитвенную позу, произнёс:

– Смотрите, вот она, богиня моей любви! Где мне найти её? От вас, достопочтенная княгиня, зависит, жить мне или умереть. Если меня ввела в заблуждение обманчивая любовь, то дайте мне умереть у ваших ног, если же мои предчувствия не обманули меня, то скажите, какой народ и какая страна оберегает это сокровище, чтобы я мог поехать туда и, отыскав даму моего сердца, рыцарскими подвигами завоевать её расположение.

Ни о чём не подозревавшую княгиню неожиданное открытие привело в немалое замешательство. Тень озабоченности легла на её лицо, красивый овал которого, только что округлившийся от весёлых мыслей, теперь вытянулся, и линия ото лба до подбородка удлинилась на добрый дюйм.

– Безумец,– воскликнула она,– как можете вы обещать сердце даме, о которой ничего не знаете, – жила ли она когда-нибудь, современница ли ваша и может ли ответить любовью на вашу любовь? Впрочем, ваше предчувствие не обмануло вас. Этот портрет не плод воображения художника и не памятник прошлому. Перед вами одна, очень милая, девушка. Зовут её Каллиста. Ах, когда-то Каллиста была моей любимой дочерью. Теперь же она несчастна и заслуживает только сострадания. Бедная девушка никогда не сможет стать вашей. В её груди пылает негасимое пламя любви к одному негодяю, обманчивых сетей которого ей хватило мужества избежать. И хотя их разделяет расстояние во многие сотни миль, Каллиста любит его и оплакивает свою судьбу в монастырском уединении. Никогда она не сможет полюбить другого.

Фридберт прикинулся потрясённым этой необычной историей, а сам в душе был очень рад, что открыл местопребывание любимой. Но ещё большее удовольствие доставило ему полученное из уст матери неопровержимое свидетельство любви принцессы к его скромной особе. Он не преминул расспросить бесхитростную даму о странном романе её любимой дочери, и княгиня, уступая его показному любопытству, рассказала историю, из которой ему ничего не стоило извлечь зёрна истины.

– Каллиста, – начала она свой рассказ,– гуляла однажды вечером на берегу моря в обществе сестёр. Им захотелось пройтись по незнакомым местам, и они вышли за пределы надёжной каменной ограды дворца. У берега, за холмом, в это время стоял на якоре разбойничий корабль. Беззаботные девушки не чувствовали никакой опасности. Вдруг, из-за кустов выскочил разбойник. В то время как быстроногие сёстры бросились бежать, разбойник схватил оробевшую от испуга Каллисту и на руках унёс на корабль. Тысячью ласк, он старался завоевать её любовь. В конце концов, ему удалось прокрасться в сердце девушки, и та, забыв своё достоинство и происхождение, уже готова была вступить с коварным разбойником в неразрывный союз. Но, когда при попутном ветре корабль пристал к берегу, она вдруг подумала о родине, о материнских слезах и, послушавшись голоса разума, как только представился случай, бежала из неволи. Однако неодолимая страсть, успевшая овладеть ею, следовала за ней по пятам на суше и на море и, оставив глубокий след в её сердце, вытеснила все остальные радости, свойственные юному возрасту. Скоро уж угаснет огонь в её истомлённых глазах, и она унесёт свою боль в могилу, которая заменит ей брачные покои.

– Ну, тогда её могила должна стать и моей,– воскликнул Фридберт.– Моя жизнь в моих руках! Кто может помешать мне умереть вместе с прекрасной Каллистой? Я только прошу вас, окажите мне единственную милость и похороните меня рядом с ней, – пусть моя тень оберегает её могилу. Но прежде позвольте мне сделать Каллисте признание в том, что я избрал её дамой сердца, и исполнить данную мною клятву, – передать ей как залог моей верности это кольцо, которое вы сможете тогда получить из её рук.

Мать Зоя была так тронута душераздирающим любовным объяснением Фридберта, что не удержалась от слёз. К тому же ей очень дорого было любимое кольцо, поэтому она не могла отказать молодому рыцарю в его просьбе. Княгиня опасалась только, что девушка, находясь в таком угнетённом состоянии, не захочет принять столь рискованный подарок. Но Фридберт убедил её, что по самым строгим понятиям такая скромная рыцарская галантность ни к чему не обязывает даму и нисколько не повредит её первому увлечению. Итак, она согласилась выполнить эту просьбу и написала настоятелю монастыря записку, в которой предписывалось предоставить её предъявителю аудиенцию у тоскующей Каллисты.

На другой день, рано утром, Фридберт, одолеваемый надеждой и сомнением, пришпоривал коня, торопясь поскорее узнать, какой приём ему окажет любимая. А пока, по всем признакам, можно было предположить, что она простила ему похищение покрывала. С бьющимся сердцем, он вошёл в девичью келью. Девушка сидела на скамье в стороне от двери. Её вьющиеся волосы спадали на плечи и были небрежно перехвачены голубой лентой. Отрешённый взгляд и выражение лица, казалось, выдавали глубокое горе. Белоснежной рукой она подпирала голову.

Сначала Каллиста не обратила внимания на вошедшего, но, услышав, как тот опустился на колени, подумала, что приехал посланец от матери с каким-то более важным делом, чем утреннее приветствие и не просто для того, чтобы справиться о её здоровье.

Она подняла прелестные глаза и узнала лежащего у её ног чужестранца. От изумления и неожиданности Каллиста вздрогнула, словно почувствовавшая опасность пугливая серна.

Фридберт с жаром схватил её нежную руку, но она с гневом оттолкнула его.

– Уходи прочь, обманщик! – воскликнула девушка.– Довольно того, что ты один раз обманул меня, второй раз тебе это не удастся!

Фридберт знал, что при встрече предстоит нелёгкий поединок, и всё же надеялся найти путь к сердцу прекрасной Каллисты. С обычным для влюблённых даром убеждения, он принялся оправдывать своё плутовство любовью к ней, а поскольку ничто не прощается легче, чем обида, нанесённая от беспредельной любви, то с каждым новым кругом защиты гнев девушки постепенно смягчался. Как только Фридберт заметил, что его доводы и красноречивые объяснения нашли доступ к сердцу любимой, то перестал опасаться, что она ускользнёт от него в дверь или в окно. Он уже доказал свою верность, последовав за ней из далёкой Швабии сюда, на Цикладские острова, а та решимость, с какой он, по его словам, готов был отыскать свою возлюбленную даже на краю света, завоевали ему наконец полное прощение. Каллиста призналась Фридберту во взаимной любви и дала торжественное обещание разделить с ним жребий его жизни.

Победа, достигнутая после стольких трудностей, привела влюблённого рыцаря в неописуемый восторг. Счастье его было безграничным. Упиваясь блаженством, в сопровождении любимой, он поспешил в замок матери Зои.

Княгиня чрезвычайно удивилась, когда в её комнату с весёлым лицом, на котором не было и следа прежней грусти, вошла Каллиста, навсегда покинувшая мрачные стены монастыря. Немного не доставало, чтобы на Фридберта опять пало подозрение в колдовстве, особенно после того, как мать услышала из уст влюблённых об их желании заключить нерушимый союз на всю жизнь. Ей и в голову не могло прийти, что странствующему рыцарю удастся завоевать сердце Каллисты, ибо, по её твёрдому убеждению, более ранний претендент уже вступил во владение им и, пользуясь правом первого завоевателя, разжёг в нём огонь, как в собственном очаге.

Хотя Фридберт и пользовался особым расположением княгини, этого было недостаточно, чтобы преодолеть её предубеждение, касающееся родословной будущего зятя. Прежде чем дать согласие на брак, она потребовала от счастливого рыцаря доказательств его дворянского происхождения.

Как и повсюду, в Наксосе имелись генеалогические кузницы, где можно было без труда отковать себе бронзовую генеалогическую таблицу такой длины и ширины, какие требовались для соблюдения необходимых формальностей. Поэтому Фридберт, после недолгих размышлений, приписал себя к знатному роду. Ведь любовь, считал он, соединяет равного с равным, а не галку с орлом или сову со страусом. К тому же шпага была достойным свидетельством его благородного происхождения, что он готов был доказать кому угодно.

Зоя не нашла возражений против законности предъявленных доказательств, особенно когда убедилась, как благотворно повлияла любовь чужестранца на прекрасную Каллисту. Обычно в таких случаях умная мать, если она не хочет нарушить золотой семейный мир, отказывается от своего материнского права вмешиваться в сердечные дела любимой дочери и не прекословит её выбору.

Каллиста «произвела» честного Фридберта в одного из тетрархов Швабии с таким же правом, с каким святой престол епископа предоставляют неверному, и под этим блестящим титулом повела счастливого принца к алтарю, где получила от него заветное кольцо, каковое на следующий день после свадьбы передала матери.

Вновь испечённый тетрарх не видел больше причин скрывать от тёщи-княгини историю кольца, полученного им в наследство от отца Бено, и чистосердечно рассказал всё о достойном отшельнике. Зоя ответила откровенностью за откровенность и призналась, что намеренно оставила кольцо в перчатке у Лебединого озера. Отец Бено, добавила она, правильно понял тайный смысл этого знака, и не от неё зависело дальнейшее посещение озера. Супруг-тиран, узнав от болтливой кузины, сопровождавшей её тогда, о случившемся, так рассвирепел, что тотчас же овладел покрывалом и в порыве ярости разорвал этот чудесный дар природы на мелкие кусочки. По этой причине возвращение к источнику фей стало для неё невозможным. Рассказ о трогательном постоянстве верного отшельника доставил ей большое удовольствие и вызвал нежное воспоминание о добром человеке. То, что сам Бено дал повод к похищению покрывала дочери, и что это в конце концов принесло влюблённым счастье, ускорило полное прощение Фридберта добросердечной дамой, а его швабская преданность человеку, память о котором она пронесла через всю свою жизнь, снискала у неё глубокую признательность и дружеское расположение.

Фридберт жил с супругой в счастливом браке, обычно встречающемся в наше время только в мечтах идеалистов, которым тернии супружеской жизни представляются не иначе, как кустом розы в саду. Каллиста сожалела только, что не может поделиться с супругом привилегией, какую давали ей чудесные купания. Через двадцать пять лет, когда они праздновали серебряную свадьбу, каштановые кудри Фридберта побелели, как возвещающий о наступлении зимы снег на вершине холма, зато Каллиста, над которой годы были не властны, всё ещё напоминала расцветающую розу в прекрасном весеннем саду.

Предание ничего не говорит, было ли счастье этой нежной пары таким же неизменным, как в природе неизменна встреча зимы с весной, когда сталкиваются два противоположных времени года, и ласковый солнечный свет сменяет вихрь и стужу. Что до чудесных купаний, то, если верить слухам, лионские дамы охотно делали пожертвования на опыты одного известного воздухоплавателя только для того, чтобы заставить служить себе такое замечательное изобретение, как воздушный шар. Ведь на таком воздухоплавательном аппарате быстро и удобно можно совершать путешествия к отдалённым источникам красоты и, в надежде на благоприятную генеалогию, испытать на себе их действие, если только господин Пилатр де Розье согласился бы управлять им.

БЕЗМОЛВНАЯ ЛЮБОВЬ

Жил когда-то в Бремене купец, по прозвищу Мельхиор, настолько богатый, что если при нём читали проповедь о евангельском богаче, то он только усмехался, поглаживая бороду, – по сравнению с собой бременец считал его мелким лавочником. У него было столько денег, что полы в своей столовой он велел выложить настоящими талерами.

В те далёкие, отличающиеся простыми нравами времена роскошь царила так же, как и теперь, с той лишь разницей, что у дедов она была основательнее, чем у внуков. Может быть, сограждане, а также другие торговцы, и упрекали купца в чванстве и хвастовстве, на самом же деле в его поведении был свой расчёт. Хитрый бременец прекрасно понимал, что завистники и хулители, задетые его тщеславием, далеко разнесут слухи о его чудачестве и тем самым вознесут его авторитет в торговом мире. И купец вполне достиг своей цели. Мёртвый капитал, заключённый в старых талерах и благоразумно выставленный в столовой для всеобщего обозрения, приносил стопроцентную прибыль, являя собой как бы молчаливое ручательство платёжеспособности владельца во всех его торговых сделках. Но он же в конце концов стал и подводным камнем, о который разбилось благосостояние дома.

Мельхиор умер внезапно, во время пирушки, не успев распорядиться своим имуществом. Всё его состояние досталось единственному сыну, достигшему как раз того цветущего возраста, когда, по закону, он мог вступить во владение отцовским наследством.

Франц Мельхиор был красивым юношей, от природы наделённым прекрасной фигурой. Плотно сбитый крепыш, весёлый и жизнерадостный, он словно вырос там, где всегда в избытке копчёное бычье мясо и старое французское вино. Щёки его цвели здоровьем, а карие глаза смотрели на мир весело, с юношеской беззаботностью. Он был как сильное растение, которому нужна только вода да тощая почва, тогда как на слишком жирной земле оно чрезмерно идёт в рост, не принося плодов.

Отцовское наследство оказалось, как это часто бывает, пагубным для сына. Едва почувствовав себя владельцем большого состояния, которым он мог распоряжаться по своему усмотрению, Франц тотчас же ощутил обременительную его тяжесть и непреодолимую потребность избавиться от него. Он жил, как евангельский богач, проводя все дни в радости и веселье. Ни один званый обед в епископском дворце по изобилию и великолепию не мог сравниться с его обедами. С тех пор как стоит город Бремен, горожане не видели таких праздников, какие он устраивал ежегодно на Пасху. Каждому горожанину посылал он кусок жаркого и кувшинчик испанского вина, а потому весь город пил «За здоровье сына старика!» [180], а сам Франц был настоящим героем дня. В этом постоянном и невоздержанном мотовстве он не заботился о том, чтобы сохранить баланс в финансовых делах, который в прежние времена всегда был показателем успешной торговли, а теперь, зачастую, не соблюдается, отчего стрелка торговых весов с магнетической силой склоняется к банкротству.

Прошло несколько лет, прежде чем расточительный повеса почувствовал убыль в некогда полных сундуках и ларях, оставшихся после кончины отца. Прожорливая толпа собутыльников и беспечных весельчаков, игроков и бездельников и всех тех, кто стремился извлечь из блудного сына выгоду, крепко уцепившись своими хищными когтями за добычу, влекла его от одного удовольствия к другому, ни на миг не давая перевести дух, отрезветь и пробудиться его разуму. Но источник благополучия вдруг иссяк. Бочки золота из отцовского наследства были опустошены до самого дна.

Однажды Франц послал своему кассиру большой счёт, и тот, оказавшись не в состоянии выполнить приказ господина, вернул его с протестом назад. Это ошеломило молодого кутилу, но он почувствовал только досаду и недовольство строптивым слугой и ничуть не приписал происшедшее собственному дурному ведению хозяйства и беспорядку в финансах. Не затруднив себя изучением истинного состояния дел, он как мог излил досаду, извергнув несколько десятков проклятий, и дал пожимавшему плечами управляющему лаконичный приказ: «Найти выход!»

Пользуясь случаем, развили бурную деятельность маклеры, ростовщики и заимодавцы. Вскоре в пустую кассу кратчайшим путём под высокие проценты опять потекли большие суммы денег. Зал, выложенный настоящими талерами, был в то время в глазах кредиторов более надёжным ручательством, чем сегодня открытый аккредитив американского конгресса всех тринадцати соединённых штатов, и ещё какое-то время оказывал услугу Францу, однако вскоре по городу разнёсся слух, что серебряные плитки в столовой были, под шумок, сняты и заменены каменными. Тогда, по требованию заимодавцев, дело тотчас же было рассмотрено в судебном порядке. Слух подтвердился и, хотя нельзя было отрицать, что плитки из разноцветного мрамора a la mosaique [181] в столовой выглядят несравненно лучше, чем старые потускневшие талеры, кредиторы не оказали должного уважения тонкому вкусу владельца дома и немедленно потребовали оплаты по векселям. Когда же долги остались невыплаченными, отцовский дом со всей домашней утварью, сады и поля, а также вся движимость были проданы на аукционе с молотка при зажжённых свечах, а хозяин, пытавшийся ещё цепляться за некоторые юридические крючки, по приговору суда выселен из дома.

Теперь было слишком поздно раздумывать о своём безрассудстве, – никакие разумные соображения и спасительные меры уже не могли помочь. В наш утончённый век сочли бы, что герою, после всего что с ним произошло, следовало бы с достоинством сойти со сцены и как-нибудь исчезнуть: или предпринять далёкое путешествие, или повеситься, ибо в своём родном городе он уже не мог жить, слывя, как прежде, порядочным человеком.

Франц не сделал ни того, ни другого. Выражение «Что скажет свет?», придуманное французской моралью и как узда удерживающее от безумных и сумасбродных поступков, не приходило в голову беспутному парню, когда он был ещё богат, а его чувства не были настолько утончены, чтобы он мог ощутить позор легкомысленного разорения.

Ему, как только что протрезвевшему от пьяного угара кутиле, было непонятно, что с ним произошло. Он жил, как обанкротившийся расточитель, не унывая и не испытывая никакого стыда. К счастью, у него ещё оставалось несколько уцелевших при «кораблекрушении» фамильных драгоценностей, которые на какое-то время могли уберечь его от тяжёлой нужды.

Франц переехал на квартиру в глухом, отдалённом переулке, где солнце бывало редким гостем: лишь в самые долгие летние дни оно выглядывало из-за высоких остроконечных крыш, да и то ненадолго. Здесь для своих, теперь очень ограниченных, потребностей он нашёл всё что нужно: скудная кухня хозяйки спасала его от голода, печка – от холода, крыша – от дождя и четыре стены – от ветра; только от мучительной скуки не было ни средства, ни убежища. Беспутная толпа паразитов исчезла вместе с состоянием, и уже никто из прежних друзей больше не узнавал его.

Чтение тогда не было в духе времени: считалось неразумным убивать время бесполезной игрой фантазии, забивающей обычно легкомысленные головы нации.

Ещё не было ни сентиментальных, ни педагогических или психологических романов, ни народных комедий или рассказов о колдовстве, ни робинзонад, ни семейных или монастырских историй, ни Плимплампласкосов [182], ни Каккерлаков [183], и вся пошлая розентальская клика не занималась ещё мелкой торговлей галиматьёй, своей убогостью утомляющей терпение почтенной публики. Однако храбрые рыцари уже совершали многочисленные подвиги: Дитрих Бернский, Гильдебранд, рогатый Зигфрид, могучий Ронневарт гонялись за драконами и змеями и побеждали великанов и карликов, в двенадцать раз превосходящих силой человека. Достойный уважения Тейерданк [184] считался тогда высшим идеалом среди героев немецкой прозы; к тому же он был наделён блестящим остроумием, доступным, правда, только самым возвышенным душам – поэтам и мыслителям. Франц не принадлежал ни к одной из этих категорий и поэтому, не зная чем себя занять, либо настраивал лютню и иногда бренчал на ней, либо высовывался из окна и наблюдал за погодой, что, конечно, было таким же пустым занятием, как и труд наших метеорологов. Но в скором времени его склонность к созерцанию получила иную пищу, заполнившую пустое пространство в голове и сердце.

В узком переулке, как раз против его окна, проживала одна почтенная матрона вместе со своей изумительно красивой дочерью. В надежде на лучшие времена, они скромно довольствовались тем, что давала им прялка. Работая день за днём, неутомимые труженицы напряли столько ниток, что ими легко можно было обмотать город Бремен со всеми его валами, рвами и предместьями. Обе, собственно говоря, не были пряхами от рождения. Когда-то они знали лучшие времена и жили в достатке. Отец прелестной Меты имел собственный корабль, который сам грузил и ежегодно водил в Антверпен. Но сильный шторм похоронил в морской пучине и судно, и людей, и ценный груз. Мета в ту пору была ещё ребёнком.

Мать, рассудительная степенная женщина, стойко перенесла потерю мужа и всего состояния и, несмотря на бедность, из благородной гордости, словно позорную милостыню, отвергла сострадательную помощь друзей и родственников. Она ещё была в состоянии своими руками прокормить себя и дочь. Предоставив дом и всё, что в нём было ценного, бессердечным кредиторам погибшего мужа и переехав с дочерью в маленькую квартирку в узком переулке, женщина принялась за работу, каждый день с раннего утра и до поздней ночи проводя за прялкой, – так что не легко доставался ей кусок хлеба, и не раз смачивала она нитку горючими слезами. Зато, благодаря трудолюбию и настойчивости, она ни от кого не зависела и никому не была обязана.

Впоследствии научилась этому ремеслу и подрастающая дочь. Жили они так экономно, что мать Бригитта ухитрялась ещё откладывать от заработка сбережения и, по временам, пускать их в оборот, в небольшую торговлю льном. Но она вовсе не думала навсегда заключать свою жизнь в такие тесные рамки. Напротив, храбрая женщина надеялась на благоприятную перспективу в будущем и рассчитывала, что когда-нибудь снова придут счастливые времена и на склоне лет она ещё насладится бабьим летом. Нет, не пустые мечты и не бесплодная фантазия, а логика и трезвый расчёт питали её надежды. Бригитта видела, как словно весенняя роза расцветает её дочь. Скромная и добрая, наделённая столькими талантами души и сердца, она была радостью и утешением матери, готовой отказывать себе во всём, лишь бы дать ей приличное воспитание. Мать Бригитта верила, что если девушка близка к идеалу красоты, каким его представлял мудрый ценитель женщин – Соломон [185], то не может быть, чтобы не нашёлся честный человек, который не пожелал бы иметь такую драгоценную жемчужину украшением своего дома, ибо красота в соединении с добродетелью в те времена ценилась так высоко в глазах женихов, как в наши дни родословная и состояние. К тому же женщине в семье тогда отводилась более важная роль и, по утончённой экономической теории, на неё не смотрели как на ненужную домашнюю вещь.

Правда, прелестная Мета была словно прекрасный редкий цветок, который цветёт только в оранжерее, а не под открытым божьим небом. Она жила под строгим надзором матери в высшей степени скромно и тихо, и ей не позволялись никакие прогулки и никакие знакомства. Едва ли не раз в году она выходила за ворота родного города, да и то матери это казалось не совместимым с основными правилами её системы воспитания. К слову сказать, старая фрау Е… [186] из Мемеля думала когда-то иначе и, посылая прелестную Софи в Саксонию, конечно же на поиски жениха, вполне достигла поставленной цели: как много сердец зажгла странствующая нимфа, как много поклонников увивалось около неё! Но, если бы она оставалась дома как скромная домашняя девушка, то наверное отцвела бы в своей девичьей келье, не завоевав любви даже магистра Кубица. Другие времена, другие нравы! Дочери для нас – капитал, который должен быть пущен в дело и приносить доход. Когда-то их, как денежные сбережения, хранили под замками и засовами, но менялы всегда знали, где спрятано сокровище и как до него добраться.

Мать Бригитта метила на зажиточного зятя, надеясь, что он выведет их с Метой из вавилонского плена в тесном переулке в страну изобилия, где в медовых берегах текут молочные реки. Она твёрдо верила в счастливый жребий дочери.

Однажды, когда Франц высунулся из окна, чтобы понаблюдать за погодой, он вдруг увидел прелестную Мету, возвращающуюся с матерью из церкви, где они не пропускали ни одной мессы. К счастью, в прежние времена упоённый беззаботной жизнью беспутный кутила, нежные чувства которого ещё дремали в его груди, не замечал прекрасный пол. Теперь же бурные волны сумасбродства улеглись, и при полном штиле малейший ветерок волновал зеркальную поверхность его души. Он был очарован девичьей фигуркой, прелестнее которой ему никогда ещё не приходилось видеть.

С этого часа он сменил свои бесплодные метеорологические исследования на наблюдение за передвижением обитательниц противоположной квартиры, что было для него несравненно более интересным занятием. Скоро он выпытал у хозяйки о приятных соседках почти всё, что мы уже знаем. Только сейчас пришло к нему позднее раскаяние в необдуманном расточительстве, а в сердце зародилось тайное желание познакомиться с девушкой. Как бы хотел он вернуть сейчас отцовское наследство только ради того, чтобы дать его в приданое милой Мете. Квартира в узком переулке стала ему так дорога, что он не променял бы её и на Шуддинг [187]. Целый день Франц не отходил от окна, поджидая чудную девушку, и если ему удавалось увидеть её, он ощущал такой прилив восторга в душе, какой испытывал, разве что, астроном Горокес из Ливерпуля, когда впервые увидел проплывающую мимо солнца Венеру.

К несчастью, бдительная мать скоро заметила наблюдателя в противоположном окне и догадалась, о чём думает этот бездельник. Она и без того была невысокого мнения о беспутном парне, тем более её возмутили его ежедневные подглядывания. В конце концов, она задёрнула окно плотной занавеской, а Мета получила строгий наказ, – к подоконнику не подходить. Когда они шли в церковь к обедне, мать надвигала на глаза дочери капюшон и закутывала её в плащ, как фаворитку султана, торопясь поскорее свернуть за угол и выйти из зоны наблюдения караулившего парня.

Франц никогда не отличался особой сообразительностью, но любовь пробудила в нём все его способности. Заметив, что выдал себя дерзким подглядыванием, он тотчас же покинул пост у окна и решил не выглядывать, даже если мимо будут проносить святые дары, а тем временем стал придумывать способ, как всё же вести наблюдение, оставаясь незамеченным. И выход был найден без особого труда. Он приобрёл огромное, какое только можно было найти в этом городе, зеркало и повесил его в комнате так, чтобы в нём отражалось всё, что делается у соседок в противоположной квартире.

Прошло много дней, и так как Франц не проявлял никаких признаков любопытства, то гардины напротив постепенно раздвинулись, и время от времени большое зеркало отражало фигурку прелестной девушки, услужливо предоставляя своему владельцу возможность снова любоваться её красотой.

Чем глубже в сердце юноши пускала корни любовь, тем дальше простирались его желания. Ему захотелось признаться Мете в своём чувстве и добиться от неё взаимности. Обычный путь, выбираемый в таких случаях влюблёнными, когда они, ухаживая за девушками, стараются расположить их к себе, был ему, в его положении, совершенно недоступен. В те далёкие времена, когда вопросам нравственности уделялось гораздо больше внимания, чем сейчас, влюблённому паладину вообще было трудно где-либо встретиться с девушкой: визиты были ещё не в моде, интимные свидания наедине женской половине, под страхом потери доброго имени, строжайше запрещались, а прогулки, эспанады, маскарады, пикники и другие новинки, благоприятствующие сладости любви, тогда ещё не были в ходу. Только брачные покои оставались обеим сторонам для выяснения их сердечных дел. Несмотря на это, любящие сердца, так же как и в наши дни, всегда находили друг друга. Кумовство, свадебные пиры и поминки, особенно в богатых городах, были той средой, где возникали любовные интриги и заключались брачные контракты. Недаром старая пословица гласит: «Не бывает свадьбы без того, чтобы на ней не затевалась новая».

Но разорившегося кутилу никто из его духовной родни не хотел принимать. Его не приглашали ни на свадьбы, ни на поминки. В поисках пути к сердцу любимой, он не мог даже воспользоваться обычной тайной перепиской через горничных или молодых служанок, так как мать Бригитта не держала ни тех, ни других. Даже лён и ручная пряжа не доверялись чужим рукам. При этом она никогда не теряла из виду дочь и всюду следовала за ней, как тень. Одним словом, сосед Франц не мог открыть своё сердце возлюбленной Мете ни устно, ни письменно. Тогда он придумал условный язык, довольно выразительно передававший его чувства, хотя идея этого изобретения и честь первооткрывателя принадлежала не ему. Ещё задолго до него чувствительные селадоны в Испании и Италии выражали свою любовь чарующими серенадами под балконами милых донн. Такое мелодичное признание в любви не могло не достигать цели и, по признанию дам, было трогательнее, чем красноречие достопочтенного отца Хризостома [188] или ораторское искусство Цицерона и Демосфена. Но об этом невежественный бременец никогда не слыхал. Поэтому мысль выразить любимой Мете свои сердечные чувства в музыкальных аккордах лютни вполне мог считать своею собственной.

Однажды он взял лютню и, едва касаясь струн, извлёк из них не те звуки, какие мы обычно слышим при настройке инструмента, а нежную мелодию, и не прошло и месяца, как любовь музыкального дилетанта продвинулась ещё на одну ступеньку. Первые попытки, казалось, не были замечены, но скоро весь узкий переулок напрягал слух, как только виртуоз брал первые аккорды: матери утихомиривали детей, отцы отгоняли от дверей шумных мальчишек, а сам музыкант в зеркале иногда с удовольствием замечал, как Мета, едва он начинал играть прелюдии, открывала окно своей алебастровой ручкой. Если Франц видел, что девушка увлечённо слушает его импровизации, то свою радость он спешил выразить весёлым аллегро или мелодией лёгкого шутливого танца. Но стоило ей под строгим взглядом матери сесть за прялку или отойти от окна, как печаль и любовная мука в его душе тут же, словно тоскующими вздохами, отзывалась медлительным анданте.

Мета была способной ученицей и скоро научилась понимать этот выразительный язык. Она проделывала разные опыты, желая проверить, правильно ли ею истолковываются музыкальные звуки, и нашла, что по своему желанию может управлять настроением невидимого лютниста. Как известно, у тихих и скромных девушек чувства несравненно более обострены, чем у ветреных девиц, с легкомыслием быстрокрылых бабочек порхающих от одного цветка к другому, не задерживаясь ни на одном из них. Девичьему тщеславию Меты льстило и доставляло удовольствие волшебной тайной силой заставлять звучать лютню соседа то весело и радостно, то печально и жалобно.

Что до матери Бригитты, то её голова всегда была забита всевозможными мелочами домашнего ремесла, и поэтому она не обратила никакого внимания на происшедшие вокруг перемены. Хитрая дочь не решалась сообщить ей о сделанном открытии, оставившем в её сердце гармоничный апостроф и, из благосклонности ли к музыкальному соседу, или из тщеславного стремления доказать свои способности толкования мелодий, больше думала о том, как с помощью символических знаков ответить на музыкальное обращение к ней. Она выразила желание украсить подоконник цветами, и мать сочла возможным доставить ей это невинное удовольствие, тем более что уже давно не видела соседа и перестала бояться его подглядываний.

Мета подолгу могла теперь ухаживать за комнатными растениями: поливать их, оберегать от ветра, подвязывать и наблюдать за их ростом и развитием. Счастливый влюблённый с невыразимым восторгом объяснил эти знаки в свою пользу, и красноречивые звуки лютни, предназначенные прекрасной подруге цветов, ещё веселее разлились по узкому переулку, выражая волнующие его чувства. И с нежным девичьим сердцем произошло чудо!

Если мать Бригитта, выкроив иногда часок для беседы с дочерью за обеденным столом, ругала музыкального соседа, называя его бездельником и блудным сыном, Мета очень обижалась, хотя и не показывала виду. Сама же она в душе всегда была на стороне Франца. Его прежнее беспутство Мета приписывала дурному влиянию друзей и ни в чём не обвиняла его, разве только в том, что он забыл золотые слова пословицы: «Молодец, береги своё добро!» Но защищала она его с хитрой осторожностью, будто бы только для поддержания разговора, стараясь при этом ничем не выдать своего чувства.

В то время как мать Бригитта в своих четырёх стенах с завидным упрямством продолжала осуждать молодого повесу, тот, напротив, относился к ней с искреннмим сочувствием. Он серьёзно размышлял над тем, как поправить бедственное положение матери Бригитты и те небольшие сбережения, какие у него ещё оставались, разделить с нею, но так, чтобы она об этом ничего не узнала. По правде говоря, щедрый дар предназначался бы, конечно, не матери, а дочери. Где-то он слышал, что прекрасная Мета очень хотела сшить к предстоящему празднику новое платье, но мать отказала ей, сославшись на тяжёлые времена. Франц правильно рассудил, что кусок материи, подаренный незнакомым человеком, едва ли будет принят, и он только всё испортит, если сам явится с подарком.

Неожиданно представился случай выполнить доброе намерение более удобным способом. Мать Бригитта жаловалась соседке на плохую торговлю льном: мол, закупка его обходится слишком дорого и покупатель не хочет платить за него такие большие деньги, так что пользы от неё, как от сухой ветки на дереве. Услышав об этом, Франц, не раздумывая, тотчас побежал к ювелиру и продал ему золотые серьги матери. Купив на вырученные деньги несколько тюков льна, он через посредницу, не называя себя, предложил их соседке за очень низкую цену. Торговый договор был заключён и принёс большой доход, так что к празднику всех святых прекрасная Мета блистала в великолепном новом платье. Наблюдавшему за ней Францу она казалась ослепительно красивой в этом наряде, и если бы перед ним собрали все одиннадцать тысяч святых дев [189] и предложили выбрать себе подругу жизни, он не задумываясь выбрал бы очаровательную Мету.

Однако, пока в душе он радовался так хорошо удавшейся невинной хитрости, тайна была открыта. Мать Бригитта захотела отблагодарить посредницу и пригласила её на сладкую рисовую кашу [190] и стаканчик испанского вина. Это лакомство привело в движение не только беззубый рот, но и болтливый язык старухи. Она обещала продолжить торговлю льном, если её доверитель из доброго, как она полагала, побуждения и в дальнейшем будет к этому расположен. За этими словами последовали другие… Дочь матери Евы со свойственным её роду любопытством выведывала до тех пор, пока не нарушила хрупкую женскую печать молчания. Мета побледнела от ужаса, когда тайна неожиданно раскрылась. Сам по себе поступок Франца восхитил бы её, если бы к нему не имела прямого отношения мать, чьи строгие понятия о нравственности и скромности были ей слишком хорошо известны. Мета имела теперь все основания для тревоги за своё платье.

Строгая женщина, услышав неприятную новость, пришла в неменьшее смущение и, со своей стороны, решила отказаться от предоставленных льгот, опасаясь, что соседское великодушие может оставить след в сердце дочери и нарушить её собственные планы. Поэтому она сочла необходимым немедленно уничтожить нежный росток сорняка в девичьем сердце. Невзирая на просьбы и слёзы дочери, платье было немедленно конфисковано и на следующий день отнесено на толкучку, а вырученные деньги, вместе с самым тщательным образом рассчитанной прибылью от продажи льна, вложены в конверт с надписью: «Господину Францу, сыну Мельхиора, проживающему в Бремене».

Получатель, ни о чём не подозревая, принял деньги на веру как непредвиденное благословение и пожелал, чтобы все должники его отца были так же добросовестны в уплате остатков своих старых долгов, как этот честный незнакомец.

Болтливая посредница на этот раз воздержалась от болтовни, ограничившись только тем, что сообщила ему о решении матери Бригитты прекратить торговлю льном.

Однажды утром зеркало уведомило Франца, что противоположное окошко за ночь совершенно изменило свой вид. Все цветочные горшки исчезли, и занавески, как белоснежные облака, заслонили дружественный горизонт. Мета, если и появлялась, то лишь на одно мгновение, как серебряная луна из-за туч в ненастную ночь; лицо её было печально и временами казалось, что тонкими пальчиками она смахивала жемчужные слезинки с ресниц. Сердце влюблённого юноши защемило, и меланхолические звуки лютни, проникнутые нежным сочувствием, окрасились мягкими лирическими тонами. Он не знал, в чём причина печали любимой, и не находя ответа, мучился неизвестностью.

Прошло несколько дней и Франц, к своему великому огорчению, заметил, что любимый предмет из его домашней утвари, – большое зеркало, – стал ему совершенно не нужен. Однажды ясным утром, расположившись в обычной засаде, он не увидел привычной картины, – белоснежные облака в противоположном окне исчезли, как с первыми лучами солнца ночная мгла. Франц вначале приписал это большой стирке, но, присмотревшись, заметил, что внутри комнат пусто. Приятные соседки, как оказалось, накануне вечером тихонько свернули лагерь и переехали на другую квартиру.

Молодой человек снова мог на досуге со всеми удобствами наслаждаться видом из окна, не опасаясь кого-нибудь этим обеспокоить. Однако ему было мучительно сознавать, что он никогда больше не увидит в зеркале прелестный предмет своей платонической любви. Так некогда его товарищ по искусству, Орфей, упустил последнюю возможность вернуть любимую Эвридику, чья тень, стоило ему, вопреки запрету, неосторожно на неё оглянуться, прежде чем они вышли из царства мёртвых на дневной свет, навсегда осталась в Оркусе.

Если бы в те времена было принято выражать свои чувства припадками сумасшествия, как у некоторых наших гениев минувшего десятилетия, теперь, правда, исчезнувших, словно шмели при первом морозе, то рядом с ними он напоминал бы тихий ветерок, пришедший на смену внезапному урагану. Франц мог бы, по меньшей мере, рвать на себе волосы, кататься в отчаянии по земле, биться головой о стену, перебить стёкла в окнах и вообще вести себя, как безумный… Ничего такого с ним не случилось по той простой причине, что настоящая любовь никогда не сводит с ума. Напротив, это универсальное средство, исцеляющее больную душу от безумия: на распутника она налагает нежные оковы, юношеское же легкомыслие с дурного пути направляет на путь разума. Но бездельник, которого не исправит любовь, потерян навсегда.

Оправившись от потрясения, Франц стал строить различные предположения о неожиданном происшествии на соседском горизонте и делать назидательные выводы. Во всяком случае, он догадывался, что сам мог быть рычагом, вызвавшим движение в узком переулке и исчезновение женской колонии. Возвращённые деньги, отказ от торговли льном и последовавший за тем отъезд соседок были взаимно дополняющими друг друга фактами, которые всё ему объяснили. Было ясно, что за всем этим стоит мать Бригитта. По всем признакам, он не был её героем, и это открытие не прибавило ему надежд. Разговор с прекрасной Метой, который они вели на языке символов с помощью цветочных горшков и лютни, слёзы в её печальных глазах, увиденные им незадолго до их отъезда, оживляли мечты Франца и придавали ему мужества.

Так или иначе, Франц решил во что бы то ни стало узнать, куда мать Бригитта перенесла свою резиденцию, и попытаться тайно условиться с её милой дочерью о каком-нибудь способе общения друг с другом. Ему не стоило большого труда узнать их новое местопребывание, но он был слишком скромен и не мог позволить себе следить за девушкой вблизи её дома. Поэтому Франц решил разведать, в какую церковь ходит Мета с матерью слушать мессу, чтобы ежедневно, будто невзначай оказавшись в этих местах, доставлять себе удовольствие издали любоваться милым личиком. Он никогда не упускал случая встретить её где-нибудь при их возвращении домой и дружески поприветствовать то из окна лавки, то у дверей какого-нибудь дома, и это было для него почти то же, что и любовная записка.

Если бы Мета не была воспитана в монастырском духе и не охранялась матерью пуще глаза как бесценное сокровище, то сосед Франц с его тайными ухаживаниями, может быть, и не произвёл бы на неё особого впечатления. Но она находилась в том юном возрасте, когда мать Природа и мать Бригитта со своими доброжелательными наставлениями постоянно приходили в столкновение.

Первая познакомила Мету с неведомым ей чувством, не назвав его, но представив как эликсир жизни и панацею от всех зол, вторая предостерегала от неожиданных последствий страсти, по её словам, более вредной и гибельной для девушки, чем яд оспы, и тоже не захотела назвать это чувство его настоящим именем. Первая, как весенними лучами солнца, оживляла благотворным теплом сердце девушки в цветущую пору весны её жизни, вторая хотела, чтобы там всегда было темно и холодно, как в погребе. Первая, противостояла педагогической системе доброй матери Бригитты и давала податливому сердцу совсем иное направление, подобно тому как сильное течение совершенно естественно изменяет курс ведомого против ветра корабля, и тот уже не подчиняется ни ветру в парусах, ни рулю.

Мете свойственны были внушённые ей с детства скромность и добродетель. В то же время её сердце было восприимчиво к нежным чувствам. Сосед Франц первым разбудил в ней эти спящие чувства, и поэтому она испытывала к нему особую благосклонность, в чём сама себе не решалась признаться, и что для любой менее неопытной девушки означает любовь.

Потому-то ей было так грустно расставаться с узким переулком, потому и слезинки дрожали в её прекрасных глазах, и потому с такой благодарностью она воспринимала дружеские приветствия Франца, когда шла из церкви домой, хотя и краснела при этом до ушей.

Влюблённые до сих пор не обменялись ни единым словом, но они понимали друг друга так хорошо, что и наедине не смогли бы объясниться лучше. Каждый из них мысленно клялся другому не нарушать печать молчания и союз верности.

Как раз напротив новосёлов жил богатый пивовар, по прозвищу «Пивной Король». Это был молодой проворный вдовец. Траур его уже подходил к концу, и он, не преступая законов приличия, имел право присмотреть себе помощницу по хозяйству.

После смерти жены пивовар заключил тайный договор со своим покровителем, святым Христофором, пообещав поставить ему восковую свечу длиною в жердь для хмеля и толщиной в руку, если только найдёт себе по влечению сердца вторую жену.

Едва он увидел стройную Мету, как ему показалось, что святой Христофор заглядывает в окно его спальни на втором этаже [191] и напоминает о данном им обещании. Прыткий вдовец усмотрел в этом призыв Неба немедленно забросить сеть. Ранним утром он пригласил городских маклеров и дал им заказ на белый воск, а сам нарядился, как городской советник, и отправился свататься.

Пивной Король хоть и не обладал музыкальным талантом, а в тайной символике любви был круглым невеждой, зато имел солидное пивоваренное предприятие, капитал в городском банке, корабль на Везере и молочную ферму в пригороде. С такими рекомендациями, пожалуй, можно было рассчитывать на желанный успех даже без помощи святого Христофора, особенно у невесты без приданого. По старой традиции, он прежде всего обратился к матери и по-соседски открыл ей своё христианское намерение.

Явление ангела не было бы более приятным для матери Бригитты, чем это радостное известие. Наконец-то она увидела созревшими плоды своего тщательно продуманного плана и не сомневалась, что её надежды на возвращение из нужды к былому благополучию скоро осуществятся. Благословляя удачный переезд на новую квартиру, она в первом порыве радости, когда тысячи приятных мыслей пронеслись у неё в голове, подумала и о прежнем соседе по узкому переулку, который дал повод к этим переменам. Правда, в глазах почтенной Бригитты сосед Франц не был достойным уважения юношей, и всё же она не могла не быть ему благодарна за то, что он невольно способствовал восхождению её счастливой звезды. Ей хотелось каким-нибудь подарком доставить ему радость и одновременно отблагодарить за доброжелательное участие в её торговле льном.

В сердце матери ответ на сделанное предложение был уже готов, но правила приличия обязывают не слишком торопиться в таком важном деле. Поэтому она, помолившись, решила обдумать его с дочерью и пообещала по истечении восьмидневного срока обрадовать почтенного жениха благожелательным, как она надеялась, ответом. Такая рассудительность понравилась жениху и, откланявшись, он удалился. Едва закрылась за ним дверь, как веретёна и мотовила, прялки и трепала, не взирая на их верную службу, без всякого уважения к ним были выдворены из комнаты, подобно тому как иногда изгоняются со своих насиженных мест члены парижского парламента, и заброшены в тёмный чулан, словно бесполезный домашний скарб.

Вернувшись с обедни, Мета была очень удивлена неожиданной переменой в комнате: всё было прибрано и принаряжено, как перед одним из трёх больших праздников. Она и в мыслях не допускала, что её всегда такая прилежная мать может среди бела дня сидеть без дела, сложив на коленях натруженные руки. Не успела Мета спросить о причине такой метаморфозы, как неудержимый поток красноречия вырвался из материнских уст. В ярких красках она принялась расписывать дочери будущее счастье, каким только оно могло представиться её воображению.

Мать ожидала от целомудренной Меты, что её щёки покроются краской стыдливости, возвещающей впервые зародившуюся любовь, и, полная безропотного смирения, она покорится материнской воле, ибо в прежние времена, когда совершались брачные сделки, девушек не спрашивали об их склонностях, даже если они были княжескими дочерьми. При выборе законного супруга, они голоса не имели, и перед алтарём могли себе позволить произнести лишь одно единственное слово «Да».

Но мать Бригитта глубоко заблуждалась. Прекрасная Мета от такого неожиданного известия не покраснела как роза, а побледнела как лилия. Внезапное головокружение затуманило её сознание, и она без чувств упала в материнские объятия. Мать побрызгала на лицо дочери холодной водой. Когда Мета пришла в себя, слёзы неудержимым потоком вдруг хлынули из её глаз, словно несчастную девушку постигло большое горе. Догадливая женщина поняла, что сватовство не встретило отклика в метиной душе, и это её очень удивило. Ни просьбы, ни увещевания – не упускать из-за глупого упрямства и своенравия такой счастливый случай, не помогали: Мета была уверена, что брак, на который её сердце не даёт согласия, не может принести счастье.

Споры между матерью и дочерью продолжались несколько дней, с раннего утра и до поздней ночи. Между тем срок, когда мать Бригитта должна была объявить о своём решении, приближался. Гигантская восковая свеча для святого Христофора, которой не постыдился бы и король Ог из Васан [192], если бы она как свадебный факел светила во время его бракосочетания, была уже готова и разукрашена живыми цветами, являя собой прекрасный светильник. Но, видно, святой за всё это время ничего не сделал для своего клиента, ибо сердце Меты оставалось для Пивного Короля запертым на замок. Слёзы не просыхали у неё на глазах. Материнские уговоры так угнетали её, что она заметно похудела и поблекла, как цветок от удушливой солнечной жары. Тайная скорбь грызла её сердце. Мета наложила на себя строгий пост и в течение трёх дней у неё не было ни куска хлеба во рту, ни капли воды на сухих губах. Сон бежал из её глаз. Обессиленная, чувствуя приближение смерти, она пожелала принять последнее соборование.

Когда добрая мать увидела, как колеблется опора её надежд, угрожая лишить её сразу и капитала и процентов, то ещё раз тщательно всё обдумав, она решила, что, пожалуй, благоразумнее отказаться от голубой мечты и добровольно уступить дочери.

В назначенный день явился расторопный вдовец, в полной уверенности, что его небесный поверенный в делах всё как надо устроил и привёл в надлежащий порядок, но, вопреки ожиданию, он получил полный отказ, высказанный, правда, в очень мягком и подслащённом тоне, по вкусу, однако, напомнивший ему полынную водку с сахаром. Он легко примирился с судьбой и огорчился не больше, чем если бы расстроилась его пивная торговля. Собственно, у него не было никакой причины обижаться. Его родной город никогда не испытывал недостатка в любезных дочерях, подобных непревзойдённым красавицам на эскизах Соломона. Поэтому, несмотря на неудавшееся сватовство, пивовар целиком положился на своего постоянного небесного покровителя, который на этот раз так усердно ему служил, что не прошло и месяца, как обещанная свеча была торжественно воздвигнута перед алтарём святого Христофора.

Мать Бригитта извлекла из чулана выдворенные орудия производства, привела их в действие, и всё опять пошло своим чередом. Мета скоро вновь расцвела, много и охотно работала и не пропускала ни одной мессы. Мать, напротив, не могла скрыть глубокого сожаления о крушении своих жизненных планов и погибших надеждах. Она стала ворчлива, угрюма и подавлена. Особенно её мучило дурное настроение в день свадьбы Пивного Короля. Когда свадебный поезд под звуки городского оркестра из барабанщиков и флейтистов направлялся в церковь, она вздыхала и причитала, как в тот скорбный час, когда ей принесли роковую весть о гибели мужа в волнах вздыбившегося моря, поглотившего его вместе с кораблём и всем грузом.

Мета смотрела на шествующую мимо пышную свадебную процессию с величайшим равнодушием. Даже прекрасный наряд невесты, драгоценные камни в миртовом венке и девять рядов крупного жемчуга вокруг её шеи не произвели на неё никакого впечатления, что было весьма удивительно, если даже обычный чепчик из Парижа или блеск какой-нибудь модной мишуры очень часто нарушали довольство и покой всего прихода. Только сердечная печаль матери беспокоила нежную дочь, застилая туманом весёлый блеск её глаз. Тысячью ласк и маленьких услуг Мета старалась подольститься к ней, и это настолько ей удалось, что скоро добрая мать стала такой же разговорчивой, как и прежде. Вечером, в день свадебного торжества, она сказала дочери:

– Ах, дитя моё, в этом радостном свадебном шествии ты могла бы сейчас быть в первой паре. И это было бы лучшей наградой матери за все её труды и заботы. Но ты пренебрегла своим счастьем, и, видно, я не доживу до того дня, когда жених поведёт тебя к алтарю.

– Дорогая матушка, – отвечала Мета, – если мне Небом предназначено идти к алтарю, то вы ещё украсите мой венок. Я верю, ещё придёт настоящий жених, которому моё сердце скажет «Да».

– Дитя моё, кто же согласится взять в жёны девушку без приданого. В наши дни молодые люди очень привередливы и сватаются, чтобы стать счастливыми, но не осчастливить. К тому же, твоя звезда не сулит тебе ничего хорошего. Ты родилась в апреле. Посмотри, что сказано в календаре: девушки, родившиеся в этом месяце, красивы, стройны, влюбчивы, но с изменчивым характером; им следует опасаться за свадебный венок и, если явится хороший жених, не упускать своего счастья. Это точь-в-точь о тебе сказано! Жених был и не придёт опять, – ты упустила его.

– Ах, не думайте о том, что сказала звезда. Моё сердце укажет человека, который пожелает взять меня в жёны, будет уважать и любить меня; если же мы не найдём друг друга, я буду кормиться трудами своих рук рядом с моей доброй матушкой, помогать вам и, когда придёт время, ухаживать за вами в старости, как и подобает скромной дочери. Но коль скоро я встречу человека милого моему сердцу, благословите мой выбор, если хотите, чтобы ваша дочь была счастливой на этой земле, и не спрашивайте, богат ли он, знатен и достоин ли уважения, – был бы он только хорошим и честным, любил меня и был бы любим мною.

– Ах, доченька, что даст тебе эта любовь? Кусок хлеба да немного соли.

– Дружба и согласие приправят хлеб с солью радостным наслаждением жизнью.

Содержательный разговор о хлебе с солью продолжался до поздней ночи, пока были ещё слышны скрипки на свадебном пиру. Необычайная умеренность в желаниях скромной Меты, готовой, несмотря на её красоту и молодость, довольствоваться лишь малой толикой счастья, навела мать на мысль: уж не вздумала ли и впрямь её дочь ограничить себя в будущем хлебом и солью, и не компаньон ли по торговле льном, – сосед из узкого переулка, всему виной. Никогда раньше она не думала, что этот бездельник может стать тем деревом, что пустит корни в сердце достойной любви Меты и смотрела на него, как на дикое вьющееся растение, обвивающее каждый ближайший кустик.

Сделанное открытие доставило ей мало радости, но она не подавала виду, что догадывается о тайном увлечении дочери. Придерживаясь строгой морали, мать Бригитта сравнивала девушку, позволившую любви свить гнездо в своём сердце, не дожидаясь торжественного благословения, с источенным червями яблоком, которое может обмануть глаз, но не доставит наслаждения, и поэтому место ему только где-нибудь на полке в шкафу, где на него мало кто обратит внимание. Она совсем потеряла надежду когда-нибудь снова выбраться из нужды в родном городе и, покорившись судьбе, молча переносила то, что, как ей казалось, нельзя уже изменить.

Между тем слух, что гордая Мета отказала Пивному Королю, прошёл по городу и достиг узкого переулка. Франц, убедившись в справедливости людской молвы, был вне себя от радости и больше не опасался, что богатый соперник может вытеснить его из сердца любимой девушки. Он стал чувствовать себя увереннее и легко разгадал загадку, оставшуюся неразрешимой для всего города. Хотя любовь и преобразила его, обнаружив в беспутном прожигателе жизни дар виртуоза-музыканта, однако в те грубые времена этот талант считался для жениха слишком скромным достоянием, от которого ни славы, ни выгоды, – не то, что в наш роскошный век. Изобилие тогда не баловало прекрасное искусство, – лишь нужда сопутствовала ему. В те времена вряд ли можно было встретить хоть одного странствующего музыканта, который пользовался бы заметным успехом у почтенной публики, – разве что какой-нибудь заезжий пражский студент иногда за жалкие гроши извлекал из своего инструмента печальные симфонии перед дверьми богачей. Самопожертвование милой девушки было слишком высокой наградой Францу за его серенады. Безрассудство молодости стало для него колючкой в сердце. Сколько монодрам с этими «О!» и «Ах!» в своих бессмысленных вздохах пережил он.

« Милая Мета, почему я раньше не знал тебя?! Ты была бы моим ангелом-хранителем и спасла бы меня от зла. Если бы я смог вернуть потерянные годы, мир для меня стал бы Элизиумом, который я превратил бы в Эдем, чтобы ввести тебя туда. Чудная девушка, ты жертвуешь собой ради бедняка, нищего, не имеющего ничего, кроме сердца, полного любви и отчаяния, от того что не может предложить тебе счастья, которого ты достойна. О глупец! О безумец! Слишком поздно ты поумнел!» – так снова и снова терзал себя влюблённый юноша в припадке раскаяния.

Любовь не останавливается на полпути. Она вызвала у Франца целительное волнение, пробудила желание выбраться из бедственного положения и заставила предпринять попытку выполнить это благое намерение. Из всех акций, задуманных им, чтобы поправить расстроенные финансы, одна, наиболее разумная, казалось, обещала успех. Франц решил просмотреть торговые книги отца и отметить в них претензии по неоплаченным долгам с тем, чтобы объехать страну и попытаться из потерянных колосьев собрать ещё одну меру пшеницы. Полученный доход он думал употребить в небольшой торговле, которую, в своём воображении, собирался потом распространить во всех частях света. Ему уже мерещились в море корабли, гружёные его товаром.

Франц быстро приступил к делу: превратил в деньги последнюю оставшуюся от отцовского наследства вещь, – часы яйцевидной формы, и купил на них лошадёнку, чтобы, как бременский купец, ездить на ней по белу свету. Вот только предстоящая разлука с прекрасной Метой не давала ему покоя.

«Что она подумает о моём внезапном исчезновении, когда, возвращаясь из церкви, не увидит меня? Не сочтёт ли неверным и не изгонит ли из своего сердца?» – эта мысль терзала его. Франц долго не мог придумать, как известить девушку о своём решении, но изобретательная любовь подсказала ему счастливый выход. Он вспомнил о церковной кафедре и решил воспользоваться её услугами. За щедрую плату Франц заказал в церкви, до сих пор покровительствующей влюблённым, молитву за молодого путешественника и за его благополучное возвращение. Эта молитва должна была звучать с церковной кафедры каждый день до тех пор, пока не истечёт указанный им срок.

В последний перед отъездом день Франц был одет в дорожное платье. Проходя совсем близко мимо любимой девушки, он многозначительно и на этот раз с меньшей, чем обычно, предосторожностью приветствовал её, отчего она покраснела, а мать Бригитта получила повод выразить своё неудовольствие назойливостью беспутного дуралея, из-за которого, чего доброго, могут пойти сплетни о её дочери. Весь день она только и говорила об этом.

Но вот бывший сосед по узкому переулку перестал появляться на улицах Бремена, и пара прекрасных глаз напрасно искала его среди встречных прохожих. Мета часто слышала молитву о путешественнике, но не обращала на неё никакого внимания. Она была очень опечалена исчезновением любимого. Это было необъяснимо, и бедняжка не знала, что и подумать.

По прошествии нескольких месяцев, когда время смягчило тайные переживания, и Мета стала спокойнее переносить отсутствие Франца, как-то раз, при воспоминании о сердечном друге, ей неожиданно пришло в голову, что странная молитва имеет к нему отношение. Вспомнив всё предшествующее его отъезду, она догадалась, в чём её смысл.

Потому ли, что церковные просьбы и молитвы не пользуются славой достаточно действенных средств и для благочестивых душ, полагающихся на них, служат лишь слабой подпоркой, обычно к концу проповеди благоговейный пыл у прихожан угасал, тогда как у кроткой Меты он только разгорался, и она никогда не забывала поручить молодого путешественника его ангелу-хранителю.

Охраняемый этим невидимым покровителем и добрыми пожеланиями любимой, Франц совершил путешествие в герцогство Брабант, рассчитывая в Антверпене взыскать с должников внушительную сумму. Путешествие из Бремена в Антверпен в те времена было сопряжено с большими трудностями и опасностями, чем в наше время из Бремена на Камчатку. На больших дорогах ещё царил разбой, и каждый владелец поместья считал себя в праве нападать на путешественника, не выкупившего охранной грамоты, грабить и бросать его в подземелья своих разбойничьих замков, ибо общественный порядок, провозглашённый императором Максимилианом, хотя и почитался в стране как закон, но во многих случаях ещё не соблюдался. Несмотря на это, одинокому путнику удалось достичь цели своего паломничества, испытав в пути только одно единственное приключение.

Знойным летним днём Франц заехал в глубь пустынной Вестфалии и до поздней ночи не встретил нигде пристанища. Под вечер на небе собрались тяжёлые грозовые тучи, и проливной дождь промочил его насквозь. Изнеженному парню, с детства привыкшему к домашнему уюту, пришлось туго. Он находился в большом затруднении, не зная, где ему провести ночь. Когда гроза прошла, Франц, к своему утешению, увидел вдали свет и скоро очутился перед бедной, обещавшей мало удобств, крестьянской лачугой. Хижина походила больше на стойло для скота, чем на человеческое жилище. Неприветливый хозяин грубо, будто перед ним объявленный вне закона изгнанник, отказал ему в ночлеге. Он как раз собирался ложиться спать на соломе, рядом с волами, и ему было лень из-за кого-то опять раздувать огонь в очаге. Франц недовольно затянул своё жалобное «Мизерере» [193], чередуя его с крепкими проклятиями вестфальским степям. Крестьянин, которого всё это мало тревожило, с абсолютным хладнокровием, не обращая никакого внимания на приезжего, ибо закон гостеприимства был ему совершенно незнаком, задул огонь. Но путник за дверью продолжал надоедать ему жалобами и не давал спать. Тогда, чтобы отделаться от него, хозяин сказал:

– Земляк, если вы хотите хорошо устроиться, да так, чтобы за вами ухаживали, то здесь, как ни старайтесь, вы этого не найдёте. Поезжайте дальше и по левую сторону, за кустарником, увидите замок достойного рыцаря Эберхарда Бронкхорста, – он даёт приют любому страннику, как хлебосольный хозяин пилигриму, идущему от гроба Господня. Только в голове у него поселился червь безумия, вызывая в нём приступы ярости, и ни один путник не уходит от него, не испытав на своей спине силу его кулаков. Если вы не боитесь синяков, то вам у него понравится.

Заплатить такой ценой за тарелку супа и кружку вина согласится, конечно, не каждый, хотя, ради лакомого куска, обжоры и чревоугодники позволяют себя дёргать, щипать и драть за волосы и готовы терпеть любые издевательства самодура, лишь бы им пощекотали нёбо вкусной едой. Франц, право, не знал что и делать, но, подумав, преодолел робость и решился всё же на это рискованное предприятие. «Какая разница, – подумал он, – намну ли я здесь спину о жёсткую солому, или мне намнёт её рыцарь Бронкхорст у себя в замке. Растирание очень хорошо помогает от лихорадки, а я чувствую, она скоро начнёт изрядно меня трясти, если я не просушу своё мокрое платье».

Франц дал лошадёнке шпоры и скоро достиг ворот замка, построенного в старинном готическом стиле. Он смело постучал в железную дверь.

– Кто там? – отозвался изнутри голос.

Церемония открывания ворот была так же тягостна для озябшего путника, как и для наших путешественников, справедливо проклинающих деспотизм стражников и таможенных чиновников. Так или иначе, Францу ничего не оставалось, как покориться обычаю этого дома и терпеливо ждать, настроен ли добрый человек в замке поколотить его, или соизволит предложить ночлег под открытым небом.

Владелец старого замка в юности был бравым воином и служил в королевских войсках под знамёнами храброго Георга Фрундсбергского. Командуя пехотинцами, он совершил поход в Венецию, потом вышел в отставку и жил в своём имении, искупая грехи, совершённые в военных походах. Он делал много добрых дел, – кормил голодных, поил жаждущих, давал приют странникам, которым приходилось, правда, терпеть от него побои, ибо это был грубый, дикий воин, за многие годы, проведенные им в тиши мирной жизни, так и не избавившийся от своих солдатских привычек. Продрогшему путнику, готовому за хорошее угощение подчиниться местным обычаям, ждать пришлось недолго. Изнутри заскрипели засовы, и ворота распахнулись со стоном, будто предостерегая жалобными звуками незнакомца, а, может быть, сочувствуя ему.

Холодная дрожь пробежала по спине испуганного путника, когда он въезжал в ворота замка. Но, вопреки ожиданиям, Франц был встречен с надлежащим гостеприимством. Несколько слуг поспешили помочь ему сойти с седла, отстегнули багаж, отвели вороную в стойло и провели гостя к господину в хорошо освещённую комнату. Воинственный вид атлетически сложенного человека, вышедшего ему навстречу и оказавшегося, между прочим, мужчиной в расцвете сил и полным энергии, крепкое рукопожатие, от которого Франц едва не вскрикнул, и громкий голос, будто перед ним глухой, привели робкого странника в трепет. Он никак не мог скрыть своё состояние и дрожал всем телом.

– Что с вами, молодой человек? – спросил рыцарь громовым голосом. – Что вы дрожите, как осиновый лист и бледны как смерть?

Франц немного успокоился, вспомнив, что его спине все равно ещё предстоит оплачивать счёт, и его малодушие вдруг сменилось храбростью.

– Господин, – ответил он непринуждённо, – вы видите, меня насквозь промочил дождь, будто я только что переплыл Везер. Прикажите слугам сменить мне платье, а моё высушить, и пусть подадут закуску да хорошего вина, чтобы прогнать лихорадку, – вот тогда и сердцу моему будет радость.

– Хорошо, – сказал рыцарь, – требуйте, что вам нужно и располагайтесь, как дома.

Осмелевший Франц заставлял прислуживать себе, как турецкому паше. Зная, что от побоев ему все равно никуда не уйти, он решил получить за них как можно больше удовольствия и всячески издевался над слугами, которые старались во всём ему угодить. «Чему быть – тому не миновать! – думал он про себя. – Семь бед – один ответ!»

– Эта жилетка для жирного брюха, – говорил он, – принесите другую, и чтобы она была мне впору. Эта туфля давит мне на мозоль и жжёт, как огонь, – посадите её на колодку. Эти брызжи жёсткие, как доска, и душат меня, как верёвка, – подайте сюда другие, помягче и не перекрахмаленные.

Хозяин дома не проявлял ни малейшего недовольства этим бременским простодушием. Напротив, он сам подгонял слуг, следил, чтобы они проворнее исполняли все приказания и то и дело ругал их, называя никуда не годными болванами, не умеющими услужить гостю. Наконец, накрыли стол.

– Не хотите ли что-нибудь на десерт? – спросил хозяин.

Гость ответил:

– Велите подать всё, что у вас есть, – я посмотрю, хороша ли ваша кухня.

Тотчас же явился повар и уставил стол прекрасными яствами, которыми не побрезговал бы ни один граф. Франц, не ожидая приглашения, усердно налёг на еду. Наевшись досыта, он сказал:

– Ваша кухня, я вижу, не дурна. Если у вас и погребок также хорош, то я мог бы, пожалуй, похвалить ваше хозяйство.

Рыцарь кивнул слуге, и тот мигом наполнив заздравный кубок обычным столовым вином, подал его своему господину, который тут же выпил его до дна за здоровье гостя. Франц ответил тем же.

– Что вы скажете, дорогой, об этом вине? – снова спросил хозяин.

– Я скажу, что оно плохое, если это лучшее, и хорошее, если это худшее из всего, что у вас есть в погребе.

– Вы знаток, – согласился рыцарь. – Ну-ка, – приказал он слуге, – налей нам из самой заветной бочки.

Лакей принёс кружку вина на пробу. Франц отведал его и сказал:

– Это старое, выдержанное вино, давайте остановимся на нём.

Хозяин велел наполнить большой кувшин и, когда его приказание было исполнено, принялся угощать гостя, не забывая при этом и себя. Захмелев, он с увлечением стал рассказывать о своих военных походах. О том, как воевал против венецианцев, как разгромил их обоз, а целый отряд итальянских солдат перерезал, словно овец. В воинственном пылу рыцарь размахивал ножом как пикой, перебил кружки и стаканы на столе и, временами, так близко орудовал им перед лицом гостя, что тот начал опасаться за свои уши и нос.

Было уже далеко за полночь, но сна у рассказчика не было ни в одном глазу. Воспоминания о походе в Венецию вернули его в родную стихию. Пылкость рассказа нарастала с каждым выпитым бокалом, и у Франца всё больше крепла уверенность, что это только пролог к генеральному сражению, в котором ему предстоит играть занятную роль.Желая наконец точно узнать, будет ли он ночевать в замке, или вне его, Франц потребовал на сон грядущий полный бокал вина. «Раз уж хозяин ещё не привёл в исполнение свой приговор, – думал он, – то моя последняя просьба станет для него предлогом, чтобы затеять пьяную ссору и выгнать меня с обычным для этого дома напутствием». Но, вопреки ожиданию, хозяин без колебаний исполнил просьбу и, прервав нить своего рассказа, сказал:

– Пора и честь знать, продолжим завтра.

– Извините, господин рыцарь, – возразил Франц, – завтра, когда взойдёт солнце, я буду уже далеко отсюда. Мне предстоит дальний путь в Брабант, поэтому разрешите сегодня проститься с вами, чтобы утром, чуть свет, не беспокоить вас.

– Как вам угодно, – заключил рыцарь, – но вы не должны уезжать, пока я не поднимусь с постели и не угощу вас куском хлеба и глотком данцигского вина на дорогу. Мой долг хозяина – проводить гостя до ворот и проститься с ним по обычаю этого дома.

Францу не надо было объяснять значение этих слов. Насколько охотно освободил бы он хозяина замка от этой последней церемонии, настолько тот мало был расположен отступать от заведённого ритуала.

Рыцарь приказал слугам раздеть гостя и уложить его в постель, на мягких пуховиках которой Франц с наслаждением растянулся и предался покою, успев, впрочем, прежде чем его одолел сон, признать, что небольшое испытание бастонадой за такой великолепный приём не слишком уж большая цена.

Скоро фантазия навеяла ему приятные сновидения. Он увидел прелестную Мету у ограды из роз, где она гуляла с матерью и срывала цветы. Чтобы не быть обнаруженным строгой настоятельницей, ему пришлось быстро скрыться за густой живой изгородью. Затем воображение перенесло его в узкий переулок, и там он увидел отражённую в зеркале белоснежную ручку любимой девушки поливающей цветы. Вот она рядом с ним на траве, и ему хочется сказать ей о своей горячей любви, но от робости он никак не может найти нужных слов.

Так грезил Франц до самого полудня, пока его не разбудил звон шпор и зычный голос хозяина. Тот с раннего утра уже сделал ревизию на кухне и в погребе и приказал приготовить хороший завтрак. Слуги были расставлены так, чтобы, не мешкая, одеть гостя, когда он проснётся, и быть всегда у него под рукой, если ему что-нибудь понадобится. Счастливому мечтателю стоило больших усилий расстаться с уютной постелью. Он нежился, поворачиваясь то на один, то на другой бок, но резкий голос сурового хозяина проникал в его сердце, напоминая, что ему ещё предстоит изведать вкус кислого яблока. Наконец, Франц поднялся с перины, и тотчас же дюжина услужливых рук протянулась ему навстречу, чтобы его одеть. Рыцарь провёл гостя в столовую и усадил за небольшой, прекрасно сервированный стол. Но гость был так угнетён, что не чувствовал никакого аппетита.

– Что же вы ни к чему не притрагиваетесь? Отведайте что-нибудь перед неведомым испытанием, – ободрил его хозяин дома.

– Господин рыцарь, – отвечал Франц, – мой желудок полон ещё со вчерашнего ужина, зато пусты карманы, и я хотел бы их наполнить про запас, чтобы потом было чем утолить подступивший голод, – и он смело набил себе полные карманы, собрав всё, что было лучшего на столе.

Оседланную и взнузданную лошадь уже подвели к воротам, и Франц, заметив это, выпил на прощание стаканчик данцигского, ожидая, что сейчас последует развязка, – хозяин схватит его за шиворот и выпроводит по заведённому в этом доме обычаю. Но, как и при встрече, рыцарь дружески пожал ему руку и пожелал счастливого пути. Распахнулись ворота, Франц тронул поводья и, не раздумывая, выехал на своей вороной из замка, так что ни один волос не упал с его головы. Будто тяжёлый камень свалился у него с сердца, когда он почувствовал полную свободу и убедился, что шкура его цела. Одно только оставалось ему непонятным, почему хозяин замка не взыскал с него по счёту, достигшему, по его мнению, значительной суммы.

Франц проникся тёплым чувством к гостеприимному человеку, кулаков и палочных ударов которого он так боялся. Однако им овладело непреодолимое желание всё же узнать из первых уст, насколько справедлива молва о странных обычаях этого дома. Не долго думая, он повернул вороную и рысью поскакал назад.

Рыцарь ещё стоял у ворот замка и рассказывал слугам о лошадях, к которым питал особую страсть. Увидев возвращающегося гостя, он подумал, что тот не досчитался какой-нибудь вещи из своего багажа и недовольно покосился на слуг, – не их ли небрежность тому виной.

– Что заставило вас вернуться, молодой человек? – крикнул он. – Ведь вы так торопились.

– Ещё одно слово, почтенный рыцарь, – отвечал Франц. – Ходит злая молва, бросающая тень на ваше доброе имя. Рассказывают, будто ни один путник, которого в этом доме всегда ожидает хороший приём, не уходит от вас, не испытав на себе силу и крепость ваших кулаков. Я поверил этим бредням и поэтому не стеснялся в своих просьбах, стараясь получить сполна за будущие синяки. «Хозяин, – рассуждал я, – ничего не сделает для меня даром, и мне ничего не остаётся, как отплатить ему тем же. Но, к моему удивлению, вы дали мне уехать мирно, без побоев. Скажите, дорогой, есть ли какие-нибудь основания для таких слухов, или я должен наказать дрянного болтуна за его лживый язык?»

– Слух этот, пожалуй, имеет под собой почву, – возразил рыцарь. – Во всём, что говорит народ, всегда есть хоть зёрнышко правды. Послушайте же, как в действительности обстоит дело. По воле божьей, каждый проходящий мимо путник находит здесь приют и кусок хлеба. Я простой человек, старых немецких нравов и обычаев. Обо всём, что у меня на душе, говорю без обиняков и требую от гостей, чтобы и они были правдивы и искренни, наслаждались со мной тем, что есть в моём доме и свободно высказывали свои просьбы и пожелания. Но есть порода людей, которые досаждают своим кривлянием и раздражают угодливым подобострастием и низкопоклонством: говорят много, но витиевато и без всякого смысла, льстят на каждом шагу, а за обедом ломаются, как бабы на крестинах. Скажу им: «Угощайтесь!»,– а они с реверансами берут из миски маленькую косточку, какую я не предложил бы и своей собаке. Говорю: «Ваше здоровье!», – а они, словно пренебрегая божьим даром, лишь смачивают губы, едва прикоснувшись к полному кубку. Что им не предложи, от всего отказываются, заставляя себя подолгу упрашивать. По нужде, если приспичит, и то без уговоров не сходят. Когда попадается такой невыносимый субъект, я не знаю, как себя с ним держать и в конце концов, потеряв терпение, хватаю его за шиворот и, как следует отколотив, выбрасываю за дверь. Это моё право хозяина, и так я поступаю со всяким, кто становится мне в тягость. Но люди вашего склада всегда желанные гости в моём доме. Вы, как настоящий бременец, прямо и откровенно говорите то, что думаете. Если на обратном пути будете проезжать мимо, милости прошу ко мне. А теперь – с богом!

В весёлом, радостном настроении Франц ехал в Антверпен. «Как было бы хорошо, – думал он, – если бы всюду меня принимали так же, как у рыцаря Эберхарда Бронкхорста»

При въезде в город, считавшийся королём фламандских городов, благоприятный ветер раздул паруса его надежд. На всех улицах царило богатство и изобилие. Казалось, нужда и бедность совсем изгнаны из этого известного деловой активностью города. «Судя по всему, – подумал он, – старые должники отца опять разбогатели, и им не составит труда рассчитаться со мной, как только я предъявлю им законные претензии».

Отдохнув после дороги, Франц собрал в гостинице, где он остановился, предварительные сведения о состоянии своих должников.

– Как поживает Петер Мартенс? – спросил он за обедом у соседей по столу. – Жив ли он, и продвигаются ли его дела?

– Петер Мартенс солидный человек, – ответил один из собеседников, – он ведёт экспедиционную торговлю и получает от неё большой доход.

– А Фабиан из Плюрса, всё также богат?

– О, этот заседает в Совете и не знает счёта своему богатству. Он получает солидную прибыль от своих шерстяных фабрик.

– А как дела у Джонатана Фришкера?

– Э, быть бы ему теперь богачом, если бы невеста императора Максимилиана [194] не ускользнула к французам. Джонатану были заказаны кружева для свадебных нарядов, но император отказался выкупить заказ, правда, после того как ему отказала невеста. Так что, если у вас есть возлюбленная, и вы хотели бы подарить ей кружева, то Джонатан уступит их вам за полцены.

– А торговый дом Бютеканта ещё держится, или пришёл в упадок?

– Несколько лет назад в его стропилах появились трещины, но испанские каравеллы [195] снова выправили и укрепили стены этого заведения.

Итак, у Франца появились сведения о некоторых купцах, к которым у него были претензии. Он узнал, что у большинства из них дела процветают, тогда как при жизни отца они находились на грани разорения, и для себя отметил: рассудительному банкроту нет цены там, где затевается новое дело.Франц не замедлил привести в порядок бумаги и официально предъявил должникам их старые долговые расписки. Но антверпенские купцы встречали молодого бременца точно так же, как купцы в немецких городах обычно встречают его земляков: они всюду оказывают им дружеский приём, однако, когда речь заходит о невыплаченных долгах, перед приезжими закрываются все двери и никто больше не изъявляет желания их у себя видеть. Антверпенцы ничего не хотели знать про старые долги. Одни утверждали, что кредитор, вовремя не предъявив к оплате счета, сам же и виноват; другие не могли вспомнить никакого Мельхиора из Бремена, – они подолгу рылись в своих расчётных книгах и не находили в долговой статье это незнакомое имя. Но были и те, кто предъявлял ему как наследнику встречный иск на большую сумму. Не прошло и трёх дней, как Франц угодил в долговую тюрьму, из которой не мог выйти, не выплатив всё до последнего геллера.

Перед молодым человеком, ещё недавно возлагавшим большие надежды на антверпенских покровителей своего счастья, открылась безрадостная перспектива. Прекрасные мыльные пузыри исчезли. Мучительная тоска овладела им, после того как у самого берега, посреди гавани, где он надеялся найти убежище от свирепого шторма, его судёнышко потерпело крушение. Любое воспоминание о Мете болью отзывалось в чувствительном сердце. Не было и тени надежды когда-либо снова всплыть на поверхность из пучины водоворота, куда погрузился Франц, пытаясь протянуть ей руку. Он сам нуждался в помощи, но, если бы даже ему и удалось высунуть из воды голову, то и Мета не смогла бы помочь терпящему бедствие и вытащить его на сушу. Его охватило немое отчаяние. Единственным желанием было умереть, чтобы разом покончить со всеми мучениями.

Франц и в самом деле попробовал было уморить себя голодом, но не всякий может, подобно Аттику Помпонию [196], подчинить органы пищеварения собственной воле. Здоровый, крепкий желудок не так легко мирится с решением головы и сердца. Не испытывая никаких других желаний, кроме одного, – смерти, он два дня воздерживался от еды. Но им вдруг овладел мучительный голод, полностью укротивший его волю и взявший на себя руководство всеми поступками, которыми обычно управляет душа. Он приказывал руке взять из миски еду, рту принять пищу, челюстям прожевать её, а обычные процессы пищеварения выполнялись без приказаний, сами собой.

Итак, решение умереть, питаясь одной чёрствой коркой хлеба, в котором на двадцать седьмом году жизни действительно есть что-то героическое, чего не скажешь, к примеру, о семидесятисемилетнем старце, потерпело крах. Впрочем, жестокосердные антверпенцы вовсе не собирались вымогать деньги у мнимого должника. Им самим не хотелось платить ему, и только. Достигла ли церковная молитва в Бремене преддверия Неба, или лжекредиторы не пожелали кормить нахлебника, – так или иначе, по прошествии трёх месяцев Франц был выпущен из тюрьмы с условием, что в течение двадцати четырёх часов навсегда покинет город. Из надёжных рук юстиции, завладевшей его лошадью и багажом, он получил пять гульденов на дорогу, – всё, что осталось от денег, вырученных при продаже его имущества, после того как из них были удержаны добросовестно подсчитанные расходы на содержание в тюрьме и судебные издержки.

С тяжелым сердцем и посохом в руке Франц безропотно покинул город, куда ещё так недавно въезжал, окрылённый честолюбивыми надеждами. Угнетённый и подавленный, не зная что предпринять, а, вернее, совсем ни о чём не думая, он вышел через ближайшие ворота из города и побрёл, не заботясь о том, куда приведёт выбранная волею случая дорога. Франц не приветствовал встречных, никого не просил о ночлеге, пока усталость и голод не вынуждали его поднимать глаза и, по церковной колокольне или по иному признаку, отыскивать жилище, если он нуждался в человеческом участии. Много дней, как безумный, брёл он без цели и смысла. Инстинкт незаметно направлял его здоровые ноги прямой дорогой к родному городу, но на одной из улиц он, словно проснувшись вдруг от тяжёлого сна, остановился в нерешительности, не зная, идти ли дальше, или повернуть назад. Стыд и смущение овладели им, когда он представил себя вернувшимся в родной город нищим, заклеймённым печатью презрения, вынужденным принимать благотворительную помощь сограждан, которым сам её оказывал в былые времена своего богатства. Как мог он осмелиться смутить прекрасную Мету, представ перед ней в таком виде?

Франц не дал воображению дорисовать эту печальную картину и пошёл прочь от города с такой поспешностью, будто от самого Бремена с язвительными насмешками за ним гналась толпа уличных мальчишек. Он принял твёрдое решение добраться до гавани в Нидерландах, наняться матросом на испанский корабль, отправляющийся в Новый Свет и не возвращаться на родину до тех пор, пока в золотоносном Перу не добудет богатство, которое когда-то имел, но так неосторожно растерял, прежде чем узнал цену деньгам.

В то время как устремлённый в будущее Франц обдумывал новый план, прекрасная Мета представлялась ему слабой, еле различимой вдалеке тенью, однако странствующий фантазёр утешал себя мыслью, что не далёк день, когда в его жизни любимая снова займёт подобающее место, и ускорял шаги, словно торопясь приблизить исполнение своей мечты.

Ещё до захода солнца он снова пересёк границу и очутился недалеко от Рейнберга, в маленьком местечке Руммельсбург, совершенно разрушенном в тридцатилетнюю войну. Возницы прибывшего каравана с ликёром уже заполнили весь постоялый двор, и хозяин, у которого не было больше ни одного свободного места, указал ему на ближайшую деревню, тем более, что вид смахивавшего на бродягу путника не внушал ему никакого доверия и наводил на подозрение, не присматривается ли этот воришка к товару его постояльцев.

Несмотря на сильную усталость, Францу пришлось снова забросить походный мешок за спину и продолжить путь. Уходя, он пробурчал сквозь зубы несколько горьких упрёков и проклятий в адрес жестокосердного хозяина, и тот, почувствовав видно сострадание к чужестранцу, крикнул ему вдогонку:

– Послушайте, молодой человек, что я вам скажу. Если вы хотите отдохнуть здесь и не боитесь одиночества, то я могу вас хорошо устроить. Наверху, вон в том замке, много пустых комнат. В этих комнатах никто не живёт, и у меня есть от них ключ.

Франц обрадовался предложению хозяина и поблагодарил его за заботу о нём. Ему было все равно, где ночевать, – в крестьянской ли хижине, или замке, – была бы крыша над головой да кусок хлеба на ужин. Но хозяин был большой плут. Он затаил злобу на чужестранца, обронившего вполголоса в его адрес несколько бранных слов, и решил отомстить ему. Поэтому и предложил для ночлега место в старом замке, где обитал призрак, давно уже разогнавший всех, кто когда-то там жил.

Замок стоял на скале, как раз против постоялого двора, так что их разделяла только проезжая дорога да маленький форелевый пруд. Благодаря удачному расположению, он всё ещё привлекал внимание своих хозяев, поддерживавших его в хорошем состоянии и сохранивших в нём всю домашнюю утварь. Владелец замка часто останавливался здесь во время охоты и устраивал пиры, длившиеся до наступления вечерних сумерек. Но, как только зажигались на небе звёзды, он со всей своей свитой покидал это место, чтобы не подвергаться насмешкам и оскорблениям со стороны духа, хозяйничавшего здесь по ночам.

Между прочим, привязанность ночного чудища к замку была настолько неприятна, насколько и полезна, – проделки духа отпугивали воров. У графа не могло быть более бдительного и верного сторожа, чем это ночное приведение, к которому относились с уважением даже самые отъявленные воры, и не было более надёжного места для хранения драгоценностей, чем эта старая крепость на скале в местечке Руммельсбург, близ Рейнберга.

Солнечный свет угасал, и надвигалась тёмная ночь, когда Франц с фонарём в руках и в сопровождении хозяина постоялого двора подходил к воротам замка. Хозяин захватил с собой корзину со съестными припасами и бутылкой вина, пообещав не брать за неё плату, а также пару подсвечников и две восковые свечи, которых давно уже не было во всём замке, потому что там никогда не останавливались после наступления темноты. Франц обратил внимание на свечи и думая, что за них придётся платить, а он в них совсем не нуждался, заметил:

– К чему такое расточительство? Света в фонаре достаточно, чтобы мне успеть лечь в постель, а когда я проснусь, солнце будет уже высоко. Я очень устал и буду спать как убитый.

– Я не хочу от вас скрывать… – ответил хозяин. – Ходит слух, что в замке не чисто. Говорят, будто бы там живёт приведение. Но не беспокойтесь, моё жильё рядом и, если что-нибудь случится, вам стоит только позвать, и я с моими слугами тут же приду на помощь. Внизу, в доме, всю ночь не стихает шум и всегда кто-нибудь бодрствует. Я тридцать лет живу здесь и ни разу не видел ничего необычного. Если иногда ночью и слышится грохот, так это коты или куницы возятся в амбаре. На всякий случай я приготовил для вас свечи. Ночь не друг человека, а свечи освящены, и их света призрак, если только он на самом деле обитает в замке, наверняка испугается.

Хозяин сказал правду: он никогда не видел призрака в замке, потому что ночью, из осторожности, не ступал туда ногой, а днём дух не появлялся. И теперь плут не рискнул перейти границу его владений. Открыв дверь, он через порог протянул страннику корзину с едой и, дав последние наставления, пожелал спокойной ночи.

Франц ступил в прихожую без какого-либо страха и робости, считая разговоры о приведении пустой болтовнёй или неразумной попыткой действительные события представить как сверхъестественные. Ему вспомнилась легенда о честном рыцаре Эберхарде Бронкхорсте, чьей тяжёлой руки он так боялся и который, вопреки слухам, оказался таким гостеприимным человеком. Поэтому во время странствия Франц взял за правило из обывательских сплетен делать прямо противоположные выводы, совсем упустив из виду, что в людской молве, как говорил мудрый рыцарь, всегда скрыто зёрнышко истины. Следуя указанию хозяина харчевни, он поднялся по каменным ступенькам винтовой лестницы наверх и, очутившись перед запертой дверью, открыл её ключом. Длинный мраморный коридор, в котором гулко раздавались звуки его шагов, привёл Франца в большой зал, а из него через боковую дверь в длинный ряд покоев, обставленных прекрасной мебелью, красивой и удобной.

Франц выбрал одну из комнат, показавшуюся ему особенно уютной. Там стояла мягкая кушетка и, кроме того, из окна был виден внизу, напротив, постоялый двор, откуда отчётливо доносилось каждое громкое слово. Он зажёг восковую свечу и, накрыв стол, с аппетитом поужинал, как дворянин из Отахейта, а пузатый кувшин утолил его жажду.Пока зубы были заняты работой, Францу было не до привидения. Если же иногда вдалеке и раздавался какой-либо шум и Страх предостерегал его: «Слышишь, слышишь? Вот идёт домовой!», то Смелость отвечала: «Пустяки, это дерутся кошки или куницы». Но, спустя четверть часа после ужина, когда шестое чувство голода и жажды перестало занимать душу и она из остальных пяти чувств обратила всё внимание на слух, Страх успел нашептать ему на ухо о трёх страшных вещах [197], прежде чем Смелость собралась ответить. Франц запер дверь, задвинул засов и уселся на каменном подоконнике. Чтобы немного рассеяться, открыл створки окна и стал смотреть на звёздное небо, ущербный месяц и считать падающие звёзды. На улице не было ни души. Как ни хвастал хозяин, постоялый двор выглядел пустынным: двери были заперты, огонь потушен, а изнутри не доносилось ни звука. Было тихо  как в могиле. Ночной сторож протрубил в горн и прокричал своё «Слушайте, господа!» Его голос разнёсся по всей округе и подействовал успокаивающе на струсившего астронома, всё ещё продолжавшего считать мерцающие звёзды. Пронзительная вечерняя песня прозвучала как раз под окном, так что Франц легко мог завести беседу с ночным сторожем и с удовольствием сделал бы это, но он не был уверен, захочет ли тот разговаривать с ним.

В густонаселённом городе, где как в пчелином улье, царит шум и сутолока, мыслителю среди многочисленных домочадцев, может быть, было бы приятно пофилософствовать об уединении как о прекрасном спутнике человеческой души и, оценивая все его выгодные стороны, помечтать о нём. Но там, где, по воле случая, одиночество становится реальным и неизбежным, например, жуткой ночью в чаще леса, или в заброшенном старом замке, где глухие стены и своды да печальные крики сов в развалинах башен вселяют страх, или, как это было на острове Жуана Фернандеса с единственным спасшимся при кораблекрушении человеком [198], прожившим там долгие годы отшельником, там оно, по правде сказать, не очень привлекательно для робкого анахорета [199], особенно, если он каждое мгновение ожидает появления призрака. В таком случае беседа с ночным сторожем была бы, пожалуй, приятнее для души и сердца, чем чтение увлекательного трактата о пользе уединения. Если бы друг Циммерман [200] очутился на месте приятеля Франца в руммельсбургском замке у вестфальской границы, он без сомнения написал бы такую же интересную книгу о достоинствах общения, как ту, что он написал, когда, вероятно, под впечатлением от какой-нибудь тягостной ассамблеи стал горячим поборником уединения.

Полночь – это час, когда живёт и действует духовный мир, в то время как грубый животный мир погружается в глубокий сон. Франц предпочёл бы проспать этот полный сомнения и риска час. Он закрыл окно, обошёл комнату, заглянул во все углы и закоулки, посмотрел кругом, – всё ли в порядке, – прочистил фонарь, чтобы ярче горел, и растянулся на кушетке, показавшейся его усталому телу очень мягкой. Однако быстро заснуть Францу не удалось, чему виной было слегка учащённое сердцебиение, приписываемое им дневной жаре. Поэтому, чтобы получить вечернее благословение, пришлось прочитать молитву, какую он не читал уже много лет. Молитва оказала обычное действие, и постоялец скоро задремал.

Спустя час, он вдруг проснулся от внезапно нахлынувшего на него страха. Сон совсем оставил его, и Франц стал прислушиваться, всё ли спокойно, но ничего не услышал, кроме колокола, уже отбивающего двенадцатый час. Вслед за колоколом эту новость громким пением известил всей округе ночной сторож. Подождав ещё немного, Франц повернулся на другой бок и собрался было уснуть, как вдруг ему показалось, что где-то скрипнула дверь и потом опять захлопнулась с глухим стуком.

«О горе! Горе! – шептал Страх. – Это воистину домовой!»

«Это ветер и ничего больше», – успокаивала Смелость.

Но вот до него донеслись звуки приближающихся тяжёлых шагов. То тут, то там раздавался звон, будто гремит тяжёлыми цепями закованный в них преступник, или сторож со связкой ключей ходит вокруг замка, и уж, во всяком случае, это не было похоже на игру ветра. Смелость умолкла, а Страх гнал к сердцу кровь так, что оно стучало, как молот о наковальню. Тут уж стало не до шуток. Страх никак не хотел уступать, поэтому Смелость напомнила Францу о договорённости с хозяином постоялого двора и поторопила громко попросить из окна обещанную помощь. Но робкий трус искал защиты в последнем прибежище для малодушных и, как страус, который прячет в кустах голову, если не может убежать от охотников, зарылся в перинах, натянув на голову пуховик.

С ужасным грохотом открывались и закрывались двери, и шум этот с каждым мгновением приближался и нарастал. Кто-то остановился за дверью и стал подбирать к замку ключ, пока не нашёл нужный. Но засов крепко держал дверь. Тогда мощный, как раскат грома, удар распахнул её так, что отскочили все заклёпки и засов отлетел далеко в сторону. Вслед за тем в комнату вошёл длинный худой человек в старинном одеянии, с чёрной бородой и насупленными бровями на мрачном лице. С его плеча свисал ярко-красный плащ, а голова была покрыта остроконечной шапкой. Тяжело ступая, он трижды молча прошёл из угла в угол по комнате, осмотрел освящённые свечи и снял с них нагар, чтобы они ярче горели. Потом сбросил с себя плащ, развязал мешочек с бритвенными принадлежностями, который был спрятан у него под плащом и, достав оттуда бритву, стал быстро её править о висевший на поясе широкий ремень.

Франц под перинами весь покрылся предательским потом. Положившись во всём на святую деву Марию, он со страхом стал размышлять, чем ему грозит этот манёвр: имеется ли ввиду его шея, или только борода.

Тем временем призрак налил в серебряную чашку воды из серебряного флакона и костлявой рукой взбил мыло в лёгкую пену. После этого он пододвинул кресло и решительно кивнул робко выглядывавшему из своего убежища Францу. Возражать против такого многозначительного кивка было так же бесполезно, как против строгого приказа султана, посылающего ангела смерти Капидхи-Баши с шёлковым шнуром за головой опального визиря. Самое разумное, что можно было сделать в таком критическом положении, это покориться судьбе и, сделав хорошую мину при плохой игре, со стоическим мужеством хладнокровно дать себя задушить.

Франц отдал должное уважение полученному приказу. Быстро спрыгнув с постели, он сел на предложенное ему место. Такой неожиданный переход от малодушия к решимости может показаться чудесным, но психологи, без сомнения, должны знать, как объяснить нам это явление.

Брадобрей-призрак повязал салфетку вокруг горла дрожащего клиента. Взяв ножницы и гребёнку, он первым делом срезал ему бороду и кудри на голове, после чего, по всем правилам искусства, намылил сначала подбородок, потом брови, виски и затылок Франца и наголо его обрил.

Закончив своё дело, призрак вымыл ему голову, вытер её насухо, завязал мешочек с бритвенными принадлежностями, закутался в ярко-красный плащ и, учтиво раскланявшись, направился к двери. Освящённые свечи всё это время горели, и в их свете Франц мог видеть в зеркале, как брадобрей превращает его в китайского болванчика. Ему было искренне жаль прекрасных русых кудрей, но зато он вздохнул полной грудью, убедившись, что то была единственная принесённая им жертва.

Так оно и было. Красный Плащ шёл к двери молча, как и пришёл, ни слова не сказав на прощание, и, казалось, являл собою полную противоположность болтливым собратьям по ремеслу. Но, сделав несколько шагов, он вдруг тихо остановился, оглянулся, печально посмотрел на покладистого клиента и погладил ладонью свою чёрную бороду. Это движение он повторил дважды и ещё один раз, когда подошёл к двери.

Францу показалось, что призрак хочет обратиться к нему с какой-то просьбой. Одна догадка быстро сменяла другую, пока наконец ему не пришло в голову, что, пожалуй, духу нужна та же услуга, какую он только что оказал ему.

Франц попал в самую точку, оказавшись удачливее духовидца Эдера, который когда-то хвастался, что допрашивал брауншвейгского призрака, как судья преступника, но так и не добился от него объяснения его легкомысленного поведения.

Несмотря на угрюмый вид, дух, казалось, больше был расположен к оскорбительным насмешкам, чем к жестокости. Хотя он и подшутил над своим гостем, но не причинил ему никакого зла. Поэтому Франц почти совсем перестал его бояться. Набравшись храбрости, он смело кивнул Красному Плащу, приглашая сесть в кресло, которое только что сам покинул. Призрак немедленно повиновался. Скинув плащ, он положил бритвенные принадлежности на стол, приняв позу человека, желающего, чтобы ему сбрили бороду.

Франц аккуратно повторил процедуру, какую незадолго до этого дух проделал с ним: подрезал ножницами бороду, остриг голову и, намылив его мыльной пеной, приступил к бритью. Призрак сидел тихо и неподвижно, как манекен, хотя неопытный юноша неловко обращался с бритвой, которую никогда до этого не держал в руках, и брил иногда против волос, отчего дух делал только странные гримасы, подобно обезьяне Эразма, передразнивающей своего хозяина, когда тот брил свою бороду. Несведущий самоучка чувствовал себя при этом не очень хорошо. Не раз вспоминал он мудрую пословицу: «Не умеешь – не берись!» Всё же ему удалось благополучно завершить начатое дело и обрить голову призрака так же гладко, как это было проделано с его собственной головой.

До сих пор общение между духом и странником напоминало пантомиму, теперь же действие приобрело драматический характер.

– Чужестранец, – дружелюбно сказал дух, – благодарю тебя за оказанную мне услугу. Ты освободил меня из стен этого замка, куда триста лет назад за дьявольские злодеяния, совершённые мной при жизни, была заключена моя душа. Она должна была томиться здесь до тех пор, пока смертный не совершит справедливое возмездие, проделав со мной то же, что я в мою бытность делал с другими. Знай, что когда-то в этом замке жил дерзкий самодур, насмехавшийся над попами и мирянами. Граф Гартман, – так звали его, – не любил никого на свете. Не признавая ни закона, ни власти, позоря святость гостеприимства, он занимался пустым озорством и проказами. Чужестранца ли, искавшего приют под крышей его дома, бедняка, просившего милостыню, граф никогда не отпускал, не проделав над ним какой-нибудь злой шутки.

Я был его придворным брадобреем, льстил, угодничал и делал всё, что ему нравилось. Заманив в замок проходившего иногда мимо нас набожного пилигрима, готовил для него баню и, как только он, поверив хорошему обхождению, собирался её принять, остригал его наголо и с насмешками и издевательствами выпроваживал за дверь. Граф Гартман с удовольствием наблюдал, как ехидное племя сбежавшихся со всего селения озорников смеялось над опозоренным человеком. Так когда-то дерзкая толпа мальчишек дразнила пророка: «Плешивый! Плешивый!» Довольный злопыхатель дьявольски смеялся, держась за своё жирное брюхо, так что слёзы выступали у него на глазах.

Однажды мимо проходил святой человек. Шёл он издалека и, словно кающийся грешник, нёс на плечах тяжёлый крест. На руках, ногах и в боку было у него от гвоздей пять ран, нанесённых им из благоговения, а волосы на голове напоминали терновый венец. Странник попросил кусок хлеба и воды, чтобы обмыть ноги. Я тут же отвёл его в баню и проделал с ним свою обычную шутку: не уважив святую лысину, начисто обрил его терновый венец. Тогда благочестивый пилигрим наложил на меня тяжёлое проклятие: «Презренный, – сказал он, – знай, что когда ты умрёшь, Небо и ад и бронзовые ворота чистилища будут закрыты для твоей бедной души, – она останется бесчинствовать в этих стенах до тех пор, пока странник без твоего приказания, сам не совершит над тобой справедливое возмездие».

С этого дня я начал хиреть. Мозг в моих костях высох, и я бродил по замку как тень. Мой дух покинул истощённое тело и остался здесь, не в силах нарушить запрет святого человека. Напрасно я ждал освобождения от мучительных оков, удерживающих меня у земли. Ты ведь должен знать, что душа, расставаясь с телом, тоскует по месту успокоения, и пока души усопших томятся в чуждой им стихии, страстная тоска превращает их в эоны. Как это ни было мучительно, я продолжал делать то, чем увлекался при жизни. Ах, из-за моих ночных похождений скоро опустел этот дом. Лишь изредка заходил сюда переночевать какой-нибудь странник, и хотя с каждым из них я проделывал то же, что и с тобой, никто не хотел меня понять и оказать услугу, которая принесла бы мне свободу и избавление от этого рабства. Отныне я уже не буду бродить здесь, а отправлюсь к месту долгожданного успокоения.

Чужестранец, ещё раз благодарю тебя за то, что ты освободил меня. Будь я хранителем глубоко под землёй скрытых сокровищ, все они стали бы твоими, но богатство никогда не было моим уделом при жизни, и в этом замке тоже не спрятано никаких сокровищ. Но послушайся моего доброго совета. Поживи здесь, пока у тебя на голове и подбородке снова не отрастут волосы, а потом возвращайся домой, в родной город и в день осеннего равноденствия жди на Везерском мосту друга, который при встрече расскажет, что ты должен делать, чтобы тебе хорошо жилось на земле. Если после этого из золотого рога изобилия на твою голову посыплется удача, вспомни тогда обо мне и в каждую годовщину моего освобождения от проклятия заказывай за упокой моей души три мессы. А теперь прощай! Я навсегда ухожу отсюда».

С этими словами, подтвердив своей болтливостью, что при жизни он и впрямь был придворным брадобреем в руммельсбургском замке, дух исчез, оставив освободителя чрезвычайно изумлённым таким диковинным приключением.

«Уж не сон ли это?» – подумал про себя Франц, но обритая голова рассеяла все его сомнения. Он лёг на кушетку и после пережитого волнения уснул крепким сном, проспав до самого полудня.

Коварный хозяин уже с раннего утра с нетерпением и тайным злорадством ожидал появления лысого странника и приготовился изобразить на своём лице удивление его ночным приключением. Но шло время, приближался полдень, а из замка никто не выходил. Хозяину это показалось подозрительным, и он уже начал опасаться, не обошёлся ли призрак слишком неосторожно с этим парнем? Не напугал ли его до смерти? Не задушил ли? Ему вовсе не хотелось, чтобы его месть зашла так далеко, и, позвав слуг, он поспешил с ними в замок.

В двери комнаты, в окнах которой накануне вечером горел свет, торчал незнакомый ключ, но дверь была заперта изнутри на засов. Охваченный тревогой хозяин так забарабанил в дверь, что от такого шума, пожалуй, проснулись бы все семь святых сонь [201].

Франц бодро встал, решив, что это снова вернулся призрак, но, услышав голос хозяина, умоляющего гостя проявить хоть какие-нибудь признаки жизни и ничего больше, привёл себя в порядок и открыл комнату.

Хозяин с притворным ужасом всплеснул руками.

– Бог мой и все святые угодники! – воскликнул он. – Красный Плащ был здесь и обрил вас наголо. Теперь ясно, старая легенда – не сказка. Но скажите, как выглядит домовой? Что он говорил и что делал?

Франц, насквозь видевший хитреца, ответил:

– Дух похож на обыкновенного человека в красном плаще. Что он делал, – вы видите, а что говорил, – я хорошо запомнил. «Чужестранец, – сказал он, – не верь хозяину ночлежки, этот плут затеял недобрую проделку с тобой. Всё, что здесь должно было случиться, он хорошо знал, когда вёл тебя сюда. Будь счастлив, я ухожу из этого старого замка. Моё время истекло. Отныне здесь больше не будет бродить призрак. Я стану тихим домовым и буду мучить одного только хозяина постоялого двора. Я буду щипать его, щекотать и душить, если он не искупит свою вину и не предоставит тебе приют и бесплатное питание до тех пор, пока твоя голова вновь не покроется русыми кудрями».

При этих словах хозяин задрожал, осенил себя широким крестом и поклялся святой девой Марией давать гостю и ночлег и питание, а когда они пришли на постоялый двор, изо всех сил старался ему угодить.

Францу немного не доставало, чтобы прослыть заклинателем духов, ибо с этого дня призрак в замке больше не появлялся. Постоялец часто ночевал там, и когда один местный смельчак отважился составить ему компанию, его голова осталась нетронутой.

Как только граф узнал, что Красный Плащ больше не бесчинствует в его руммельсбургском замке, он очень обрадовался и приказал как можно лучше ухаживать за чужестранцем, изгнавшем духа.

Когда наступившая осень позолотила гроздья винограда и окрасила яблоки на деревьях, снова завились русые кудри Франца. Все его помыслы устремились теперь к Везерскому мосту, – туда, где, как обещал ночной брадобрей, незнакомый друг должен указать ему верный путь к счастью. Он завязал дорожный мешок, попрощался с хозяином, который вывел ему из стойла оседланного и взнузданного коня, – подарок графа, в знак благодарности за изгнание духа, и отправился в обратный путь. Вскоре, в прекрасном настроении, Франц въезжал в родной город, откуда уехал год тому назад. Он отыскал старую квартиру в узком переулке и стал жить там тихо и незаметно, осторожно выпытывая, как поживает прелестная Мета, и не вышла ли она замуж. На эти вопросы были получены успокоительные ответы. Удовлетворившись ими, Франц не отважился показаться Мете на глаза или хотя бы дать ей заметить своё прибытие в Бремен, прежде чем решится его судьба. Со страстным нетерпением, он ждал осеннего равноденствия, и каждый день казался ему годом.

Но вот наконец этот долгожданный день наступил. Накануне, в ожидании предстоящего события, Франц не мог сомкнуть глаз. Кровь кипела и билась в его жилах, как в ту ночь в руммельсбургском замке, когда он ожидал появления призрака. Чтобы не упустить незнакомого друга, Франц встал, едва забрезжил рассвет, и отправился на Везерский мост. Там было ещё пустынно и безлюдно. Несколько раз прошёл он в одиночестве по мосту в предвкушении радостного мгновения. А что, как не ожидание счастья, и есть настоящее счастье. Ибо не достижение желания, а несомненная надежда достичь его даёт человеческой душе полную меру наивысшего наслаждения.

Прогуливаясь, Франц думал о том, как ему предстать перед любимой Метой: будет ли благоразумным показаться ей сразу в полном сиянии света или выйти из темноты своего прежнего существования в утренних сумерках зарождающегося дня и постепенно обнаружить счастливое изменение в своём положении. Любопытство тем временем задавало Разуму тысячу вопросов. «Кто этот друг, которого я должен встретить на Везерском мосту? Может быть, это мой старый знакомый, забытый мною, после того как я разорился? Как он укажет мне дорогу к счастью? Будет ли этот путь короток или долог, лёгок или труден?» – на все эти вопросы Разум, как ни старался, ответа дать не мог.

Через час на мосту началось оживление. Появились конные и пешие; навстречу друг другу везли товары купцы; обычный наряд нищих и назойливых попрошаек занял свои посты, чтобы собирать контрибуцию с добродетельных прохожих, – тогда о работных домах и приютах для бедных мудрая полиция ещё не думала.

Первым из этой когорты оборванцев, кто обратился за милостыней к приветливому молодому человеку, в весёлых глазах которого светилась радостная незатухающая надежда, был отставной солдат на деревянной ноге. Грудь его украшали воинские медали, полученные им за храбрость в сражениях за отечество с правом просить милостыню, где только ему вздумается. Как хороший физиономист, он с большим успехом занимался изучением психологии людей на Везерском мосту, так что редкая его просьба оставалась без ответа. И на этот раз проницательный взгляд не обманул его, – радужно настроенный мечтатель охотно бросил ему в шляпу блестящий ангельский грош [202].

В первые утренние часы, когда работают главным образом трудолюбивые ремесленники, а знатные горожане ещё предаются ленивому покою, Франц не очень-то и ожидал увидеть обещанного друга. Он не искал его среди людей низшего сословия и сейчас не обращал особого внимания на прохожих. Но в час, когда начали открываться городские учреждения и приступили к работе суды, когда бременская знать в великолепных чиновничьих мундирах направилась в ратушу и наступило время открытия биржи, он весь был внимание и ещё издали всматривался в каждого вступающего на мост. И если ему навстречу шёл степенный, солидный человек, кровь в его жилах ускоряла бег при мысли, что, может быть, это и есть хранитель обещанного счастья. Так один за другим проходили часы. Солнце поднималось всё выше и выше. Близился полдень. Шум постепенно смолк. Наступило затишье и на мосту, а ожидаемый друг всё медлил. Франц снова остался один, если не считать нищих, сервировавших холодный обед, не покидая своих постов. Он с удовольствием последовал бы их примеру, но у него ничего с собой не было, кроме нескольких яблок, которые он только что купил, чтобы перекусить на ходу.

Всему обществу нищих, обедавших на Везерском мосту, бросилось в глаза, что кого-то поджидавший молодой человек с раннего утра ничем не был занят и ни разу ни с кем не заговорил. Приняв Франца за праздношатающегося бездельника, они, хотя и успели убедиться в его добросердечии, всё же не упустили случая между собой посмеяться над ним, в шутку прозвав его «Смотрителем Моста». Но физиономист с деревянной ногой заметил, что лицо добряка не такое весёлое, каким оно было утром. Парень, казалось, о чём-то серьёзно раздумывал, надвинув на глаза шляпу. Движения его стали замедленны; он продолжал жевать огрызок яблока и словно не замечал этого. Хромой психолог решил извлечь выгоду из этих наблюдений. Быстро приведя в движение обе ноги, – свою и деревянную, он направился на другой конец моста, чтобы подстеречь там мыслителя и, сделав вид, будто впервые обращается к нему, ещё раз попросить милостыню. Эта уловка удалась ему наилучшим образом. Погружённый в мысли философ не обратил никакого внимания на нищего и, чтобы отделаться от него, машинально сунул руку в карман и бросил ему в шляпу монету.

После обеда люди снова заполнили мост. Долгое ожидание незнакомого друга утомило Франца, но, несмотря на это, надежда не покидала его. С напряжённым вниманием, он продолжал всматриваться в лица проходивших мимо людей, подходил близко к каждому новому прохожему и всякий раз ждал, что вот сейчас кто-то из них дружески обнимет его, но все безучастно шли своей дорогой. Большинство совсем не замечало Франца, а некоторые лишь лёгким кивком головы отвечали на его приветствие.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длиннее. Толпа на мосту уменьшилась, и нищие мало-помалу стали расходиться по своим углам. Уныние и глубокое разочарование овладели душой Франца, когда он увидел, что обманулся в своих ожиданиях, и прекрасные перспективы, рисовавшиеся ему утром, к вечеру исчезли без следа. Он был близок к отчаянию и уже подумывал, не броситься ли с моста в Везер, но мысль о Мете удержала его от этого шага. Франц решил подстеречь Мету на следующий день, когда она пойдёт в церковь. Ему хотелось, пусть на мгновение, увидеться с ней, чтобы в последний раз запечатлеть её прелестный образ, прежде чем он навсегда остудит свою горячую любовь в холодных водах Везера.

С этими мыслями расстроенный Франц собрался было покинуть мост, когда навстречу ему опять попался отставной солдат с деревянной ногой. От нечего делать, солдат строил различные предположения насчёт молодого человека, непонятно зачем с раннего утра и до позднего вечера отстоявшего вахту на Везерском мосту. Он даже задержался дольше обычного, чтобы узнать, чего же ждёт здесь этот парень. Долгое ожидание только сильнее разожгло любопытство солдата. Не выдержав, он решился наконец спросить его самого об этом.

– Не обижайтесь, дорогой господин, – обратился он к Францу, – но позвольте задать вам один вопрос.

Франц не был расположен к разговорам и на слова, которые так ждал от таинственного друга, а услышал от какого-то калеки, ответил угрюмо:

– Ну, в чём дело, старина, говори.

– Мы оба, – продолжал тот, – первыми пришли на этот мост и последними уходим отсюда. Что касается меня и моей компании, то нас приводит сюда наша профессия: мы собираем милостыню. Но вы-то не из нашей гильдии и тоже прождали здесь целый день. Скажите, если не секрет, что привело вас сюда и какой лежит у вас на сердце камень, от которого вы так хотите избавиться?

– Что пользы в том, старик, что ты узнаешь, где жмёт мне башмак? – недовольно ответил Франц. – Тебе не зачем знать, что у меня на сердце.

– Господин, я хочу вам добра, потому что вы мне тоже сделали добро и два раза подали милостыню, награди вас господь! Но сейчас, вечером, ваше лицо не такое весёлое как утром, и это тревожит меня.

Добродушное участие старого солдата тронуло мизантропа и вызвало желание поддержать беседу.

– Ну, хорошо, – сказал он, – если тебя интересует, почему я проскучал здесь целый день, то знай, – я искал друга, который должен был придти сюда, но оказалось, что друг напрасно заставил себя ждать.

– Простите, – возмутился Деревянная Нога, – если я прямо скажу, что ваш друг, кто бы он ни был, – негодяй, раз он мог так водить вас за нос. Поступи он так со мной, не миновать бы ему моего костыля. Раз уж этому человеку что-то помешало сдержать своё слово, он должен был известить вас, а не дурачить как мальчишку.

– Я не могу упрекнуть друга за то, что он не пришёл, – попытался оправдать его Франц. – Сам он ничего мне не обещал. Это был только сон, предсказавший мне, будто здесь я встречу друга.

– Тогда другое дело, – сказал старик. – Если вы поверили сну, то меня не удивляет, что он обманул ваши надежды. За мою жизнь мне снилось много всякой ерунды, но я никогда не был таким глупцом, чтобы обращать на неё внимание. Будь у меня все сокровища, которые сулили мне сны, я мог бы купить на них весь Бремен, если бы он только продавался. Но я никогда не верил снам и ни разу не пошевелил ни рукой, ни ногой, чтобы проверить, верны ли они. Я хорошо знал, что это напрасный труд. Ха! Смешно: из-за пустого сна вы потеряли прекрасный день вашей жизни, в то время как могли бы провести его с друзьями за весёлой пирушкой.

– Выходит, ты прав, старина; наверное, сны чаще обманывают, но более трёх месяцев тому назад мне так живо и так ясно приснилось, что на этом месте и в этот день я должен встретить друга, который скажет мне нечто очень важное. Ради этого стоило попытать счастья и проверить, сбудется ли мой сон.

– О, никто не видел снов так живо, как я! – возразил Деревянная Нога. – Один сон я не забуду до конца моей жизни. Приснилось мне – не помню, сколько лет тому назад, – что около моей кровати стоит ангел-хранитель в образе юноши с золотыми локонами и двумя серебряными крыльями на спине и говорит мне: «Слушай, Бертольд, что я тебе скажу и не забудь ни одного моего слова. Тебе предназначено сокровище. Если ты добудешь его, оно сделает тебя счастливым человеком на всю твою оставшуюся жизнь. Завтра вечером, когда солнце будет склоняться к закату, возьми заступ и лопату, выбирайся из своей норы и иди через Тибер, по правую руку от Балгенского моста, к монастырю святого Иоанна, до большого Роланда. Монастырским двором через Шлюсселькорб ты выберешься на окраину города и там увидишь сад, который узнаешь по лесенке из четырёх каменных ступенек, сбегающих от улицы вниз к садовой калитке. Спрячься там, в сторонке, и подожди, пока не взойдёт луна. Тогда толкни посильнее слегка прикрытую калитку, и она без большого сопротивления поддастся твоим усилиям. Смело входи в сад и направляйся прямо к увитой виноградом беседке. Позади неё, с левой стороны, над низким кустарником раскинула свои ветви яблоня. Подойди к её стволу и повернись лицом к луне. В трёх шагах от себя ты увидишь два розовых куста. Там и копай на три лопаты в глубину, пока не отроешь каменную плиту. Под ней спрятан железный сундук, наполненный золотом и драгоценностями. Его нелегко вытащить из ямы, но не жалей сил, – твой труд будет вознаграждён, когда ты найдёшь под сундуком ключ».

Франц, остолбенев от изумления, смотрел на рассказчика. Вряд ли ему удалось бы скрыть своё смущение, если бы как раз кстати не опустились на землю ночные сумерки. По приметам, из только что услышанного рассказа, Франц узнал свой собственный сад, унаследованный им от отца. Сад был слабостью доброго человека, не разделённой, впрочем, его сыном, может быть потому, что, как известно, отец и сын редко имеют одну и ту же склонность, если это не склонность к пороку, ибо в последнем случае говорят: «Яблоко от яблони не далеко падает».

Отец Мельхиор устроил сад по своему вкусу, такой же пёстрый и причудливый, как сад Гиршфельда, увековечившего свой Элизиум оригинальным его описанием [203].

Хотя Мельхиор не выставлял в саду для всеобщего обозрения разрисованного зверинца, зато у него было множество скачущих коней, крылатых львов, орлов, грифов, единорогов и других чудесных птиц и зверей, отчеканенных из чистого золота, которых он тщательно скрывал от посторонних глаз в тайнике, под землёй. Это отцовское святилище расточительный сын в эпоху своего безумного мотовства спустил бы за бесценок.

Рассказ солдата в высшей степени заинтересовал Франца. Он понял, что этот нищий и есть тот друг, о котором говорил ночной призрак в роммельсбургском замке. В порыве радости ему захотелось обнять старика, назвать его отцом и другом, но он удержался и счёл более благоразумным не торопиться выказывать своё отношение к только что услышанному. Поэтому Франц ограничился тем, что сказал:

– Вот это сон! Но, старик, что сделал ты на другой день утром, когда проснулся? Пошёл ли ты туда, куда указывал тебе ангел-хранитель?

– Э, зачем бы я стал делать напрасную работу? – ответил солдат. – Ведь это всего лишь пустой сон. У меня в моей жизни было много бессонных ночей, и если бы ангел-хранитель хотел явиться мне, он мог бы это сделать, когда я бодрствовал, но он, видно, не очень-то заботился обо мне, иначе я не хромал бы, к его стыду, на этой деревяшке.

Франц достал из кармана последнюю оставшуюся у него серебряную монету.

– Возьми, отец, – сказал он, – это тебе от меня на кружку вина. Твой рассказ рассеял моё дурное настроение. Продолжай каждый день посещать этот мост. Надеюсь, мы с тобой ещё встретимся здесь.

Хромой старик давно не собирал такой богатой милостыни, как в этот день. Благословив своего благодетеля, он заковылял в трактир, где побаловал себя хорошим ужином, а Франц, окрылённый новыми надеждами, поспешил в узкий переулок.

На следующий день было приготовлено всё, что могло понадобиться при раскопке клада. Особый реквизит, – заклинания, магические формулы, волшебный пояс и тому подобные вещи, – всё это было не нужно при наличии трёх основных предметов: лопаты, заступа и, главное, сокровища под землёй. Ещё до восхода солнца весь необходимый рабочий инструмент Франц доставил на место и спрятал под изгородью. В том, что дух в замке и друг на мосту ему не солгали, и что клад на самом деле существует, у него не было никаких сомнений. С нетерпением ожидал он восхода луны, и когда сквозь ветви кустарника показались её серебряные рога, бодро принялся за работу, точно соблюдая всё, что говорил ему старый инвалид. Благополучно, без каких-либо приключений Франц откопал клад. Ни чёрная собака, ни таинственный свет голубого огонька, – ничто не помешало ему.

Отец Мельхиор, из мудрой предосторожности, закопал здесь ценности про запас и совсем не собирался лишать своего сына этой значительной доли наследства, но случилось так, что друг Гейн [204] проводил завещателя из этого мира совсем иначе, чем тот предполагал.

Мельхиор был совершенно убеждён, что скончается на своей постели пресытившимся жизнью стариком, как это было ему предсказано ещё в юности, успев совершить все формальности. После принятия, по церковному обычаю, последнего соборования, Мельхиор думал призвать к своему смертному одру любимого сына и, отпустив всех присутствующих, дать ему отцовское благословение и рассказать, где зарыт клад. Всё было бы так, если бы огонь жизни доброго старика не угас, как горящий фитиль, которому не хватило масла. Коварная смерть прибрала его за пирушкой с гостями, и он против собственной воли унёс тайну мамоны с собой в могилу. Потребовалось стечение стольких счастливых обстоятельств, прежде чем зарытые семейные драгоценности, словно по воле правосудия, попали к настоящему наследнику.

В безмерном волнении снимал Франц грубую испанскую циновку, надёжно прикрывающую железный сундук с множеством изделий тончайшей чеканки. Придя в себя от неожиданно нахлынувшего пьянящего чувства восторга, он подумал о том, как бы незаметно переправить сокровище к себе в узкий переулок. Ноша была слишком тяжела для одного человека, и Францу пришлось поломать голову над тем, как справиться со всеми заботами, свалившимися на него вместе с богатством. Новоявленный Крез не мог придумать ничего лучшего, чем доверить свой капитал дуплу дерева, стоявшего на лугу позади сада. Пустой сундук он опять зарыл под розовым кустом и, как мог, тщательно разровнял это место.

В течение трёх дней сокровище целым и невредимым было перенесено из дупла дерева в узкий переулок, и их владелец наконец мог снять с себя строгое инкогнито. Он как можно лучше оделся, отменил чтение с церковной кафедры заступнической молитвы, а вместо неё заказал благодарственный молебен за счастливое возвращение в родной город путешественника, успешно завершившего своё предприятие.

Спрятавшись в углу церкви, откуда можно было, оставаясь незамеченным, наблюдать прекрасную Мету, Франц, не отрывая взора, пил из её глаз блаженство, предчувствие которого удержало его от рокового прыжка с Везерского моста.

Когда начали читать благодарственную молитву, он увидел, как вспыхнул румянец на щеках девушки, и нескрываемая радость отразилась на её лице. Обычная встреча, при возвращении домой, была так красноречива, что и посторонний наблюдатель без труда понял бы её смысл.

Франц снова стал появляться на бирже, возобновил торговлю, и уже по прошествии нескольких недель дела у него заметно продвинулись. Его благосостояние изо дня в день росло у всех на глазах, и нашлись завистники и клеветники, которые поговаривали, будто своими успехами беспутный парень обязан не столько разумному ведению торговых операций, сколько взысканным со старых должников отца долгам. На рынке, против Роланда, он снял большой дом, нанял бухгалтера и продавцов и энергично повёл дело. В дверях его дома опять затрезвонили звонки, и гнусный маленький народец паразитов, готовых вновь вцепиться в него хищными когтями, повалил к нему, надоедая уверениями в дружбе и пожеланиями счастья. Но умудрённый опытом Франц платил им той же монетой, угощая такими же фальшивыми уверениями в дружбе, и отпускал их с пустыми желудками, а это вернейший способ избавиться от назойливых блюдолизов и отбить у них охоту к подобным визитам.

Новый взлёт сына Мельхиора стал в Бремене сказкой дня. О том, что на чужбине Фортуна неожиданно улыбнулась ему, оживлённо говорили на всех пирушках, в залах суда и на бирже. Однако, по мере того как росла слава об удаче и богатстве Франца, убывали довольство и душевный покой прекрасной Меты. Друг in petto [205], по её мнению, уже мог бы во всеуслышание объявить о своих намерениях, но его любовь по-прежнему оставалась безмолвной и, как и прежде, проявлялась лишь в мимолётных встречах на пути из церкви домой. Даже и эти знаки внимания стали экономнее и означали, скорее, прохладную любовь и только.

В ночную пору, когда золотой сон закрывал голубые глаза Меты, в её каморку залетела печальная гарпия, Целена-Ревность, и проворковала ей на ухо полные тревожного сомнения слова: «Оставь сладкую надежду пленить непостоянного, колеблющегося, как лёгкий мыльный пузырь, от малейшего дуновения ветерка избранника. Он любил и был верен тебе, когда его счастье равнялось твоему. Только равный с равным могут соединиться вместе. Счастливый жребий поднял его высоко над тобой, снова окружив богатством и роскошью. Ах, он стыдится чистой любви девушки в бедной одежде, и, кто знает, какая гордая красавица, оттолкнувшая бедного юношу, когда он лежал в пыли, сейчас как сирена приманивает его к себе. Может быть, голос Лести отвратил его от тебя полными соблазна словами: «В твоём родном городе для тебя цветёт сад господний; ты можешь выбрать любую девушку, но выбирай не только глазами, но и разумом; многие девушки и многие отцы тайно подстерегают тебя; любой отец согласится отдать за тебя любимую дочь; с красотой бери счастье и почёт, а также богатство и родство. В городе, где много значат голоса друзей, ничто не может помешать тебе стать членом Городского Совета».

Эти внушённые Ревностью мысли беспрестанно беспокоили и мучили сердце девушки. Она перебирала в уме своих красивых сверстниц в Бремене, каждая из которых могла бы составить блестящую партию, сравнивала их положение в обществе со своим, и всякий раз результат оказывался не в её пользу.

Первое известие о счастливой перемене в судьбе любимого в душе обрадовало её, но вовсе не потому, что она собиралась стать совладелицей большого состояния. Она радовалась за свою добрую мать, отказавшуюся от всех земных благ, с тех пор как потерпела крушение задуманная ею свадьба с соседом Пивным Королём. Теперь же Мета хотела, чтобы Небо не услышало церковной молитвы о счастливом завершении путешественником его дел, а напротив, желала ему лишь хлеба и соли, которые он с радостью делил бы с ней.

Прекрасная половина человечества совсем не владеет искусством скрывать свои тайные переживания. Мать Бригитта скоро заметила грусть на лице дочери и догадалась в чём дело. Впрочем, для этого и не требовалось особой проницательности: слух о вновь взошедшей счастливой звезде её бывшего компаньона по торговле льном, который приобрёл репутацию человека, представляющего собой образец порядочности, благоразумия и деловитости, не миновал её. Не были для неё тайной и мысли милой Меты. Если бы его любовь была серьёзной, рассуждала мать Бригитта, то ему незачем было бы так долго медлить с объяснением. Но, щадя дочь, она никогда не говорила ей об этом, пока наконец Мета, сердце которой переполнилось горем, сама доверчиво не открыла доброй матери настоящую причину своей печали.

Умная женщина услышала немногим больше, чем ей уже было известно. Это доверчивое признание сблизило обоих, и мать не делала дочери по этому поводу никаких упрёков, понимая, что всё случившееся как нельзя лучше говорит само за себя, и обратила своё красноречие на то, чтобы утешить Мету и убедить её стойко перенести крушение несбывшихся надежд.

– Доченька, сказав «А», ты должна сказать «Б», – поучала она. – Ты пренебрегла счастьем, когда оно само искало тебя, так покорись судьбе и не ропщи, если оно не встретится больше с тобой. Бывает и самая верная надежда обманывает, поэтому поверь моему опыту, – откажись от прекрасной лицемерки и она перестанет мешать твоему спокойствию. Не рассчитывай на лучшую судьбу и довольствуйся своим положением. Уважай прялку, что кормит тебя. Зачем тебе счастье и богатство, если ты можешь обойтись и без них?

Эта сердечная проповедь сопровождалась жужжанием прялок, навёрстывающих время, потерянное на разговоры. Мать Бригитта философствовала так от чистого сердца. У неё был план устройства их будущей жизни, который, после того как попытка восстановить былое благополучие не удалась, так упростился, что судьба больше ничего не могла в нём спутать.

Но Мета была далека от её философского спокойствия, поэтому предостережения, поучения и утешения матери оказывали на неё обратное действие. Совестливая дочь считала себя разрушительницей сладких материнских надежд и упрекала себя за это, и хотя в будущем рассчитывала только на хлеб и соль, всё же, узнав о вновь расцветшей торговле и богатстве друга сердца, не удержалась от того, чтобы мысленно не довести количество блюд в суточном рационе до шести.

Мету воодушевляло, что её выбор одновременно давал возможность осуществить давнюю мечту доброй матери. Но эти прекрасные грёзы мало-помалу рассеивались, как дым, ибо Франц исчез из поля зрения Меты и ничем больше себя не обнаруживал. К тому же весь город облетел слух, что он приказал как можно лучше украсить свой новый дом к предстоящей свадьбе с богатой антверпенкой, которая находится уже в пути. Эта печальная весть совсем вывела любящую девушку из равновесия, и она поклялась отныне изгнать из сердца вероломного изменника. При этом слезинки, одна за другой, скатывались из её девичьих глаз.

В один из таких грустных вечеров, когда Мета, закончив работу, как обычно вспомнила любимую поговорку матери, которой та поощряла её к труду и прилежанию: «Пряди, дочка, пряди, – жених сидит в пряже!», чей-то палец нежно постучал в дверь. Мать Бригитта выглянула в окно… За дверью стоял жених! И кто же? Не кто иной, как приятель Франц из узкого переулка!

Он был одет в великолепное праздничное платье, а его тщательно расчёсанные русые кудри благоухали дорогими духами. Вид гостя возвещал, во всяком случае, не о том, что он пришёл вести разговор о торговле льном. Поражённая мать Бригитта хотела что-то сказать, но язык не повиновался ей.

С бьющимся сердцем Мета поднялась с кресла и стояла молча, только щёки её пылали, как алые розы. Но Франц прекрасно владел речью, и нежные звуки адажио, которые когда-то выводила его лютня, он одухотворил изящным текстом, выразив на этот раз свою безмолвную любовь ясными и недвусмысленными словами. Через мать Франц сделал торжественное предложение её дочери, добавив, что в его доме уже закончены все приготовления к встрече невесты, если только прелестная Мета даст своё согласие.

Рассудительная мать, приведя в равновесие свои чувства, хотела, как водится, взять восемь дней на обдумывание предложения, но Франц, которому слёзы радости, катившиеся по щекам доброй женщины, не предвещали с её стороны никаких препятствий, был тем не менее так настойчив, что она выбрала середину между материнским достоинством и желанием жениха, а окончательное решение этого вопроса предоставила на усмотрение милой Меты.

С той минуты, когда в комнату вошёл Франц, в девичьем сердце произошла заметная революция. Появление молодого человека было красноречивым доказательством его невиновности. При этом, во время беседы, выяснилось, что кажущаяся холодность её сердечного друга объяснялась ничем иным, как стремлением, отчасти, поскорее пустить в ход торговое дело, а, кроме того, сделать необходимые приготовления к предстоящей свадьбе. Поэтому у него просто не оставалось времени для ежедневных свиданий.

Итак, на пути к тайному примирению влюблённых не было больше камня преткновения. Девушка поступила с изгнанником, как мать Бригитта с прялками, преждевременно выставленными ею в чулан, или, как первородный сын церкви с изгнанным парламентом [206], – она с почётом вернула его в своё сильно бьющееся сердце, предоставив все прежние права. Коротенькое словечко из двух букв – «Да», утверждающее счастье любви, с невыразимой прелестью соскользнуло с её нежных уст, и счастливый влюблённый не мог удержаться, чтобы не запечатлеть на них пылкий поцелуй.

Отныне у нежной пары появилась возможность расшифровать и перевести на звучный язык слов иероглифы их тайной любви, что сделало беседу между ними самой приятной из тех, что когда-либо вели друг с другом двое влюблённых. Так что нашим экзегетам [207] можно только пожелать, чтобы и они так же правильно и без искажений понимали и истолковывали любой текст. Восхищённому жениху, как и в тот день, когда он отправлялся в свой крестовый поход в Антверпен, не легко было расстаться с прелестной невестой. Но у него оставалось ещё одно неотложное дело, которое он хотел выполнить сам, поэтому ему пришлось всё-таки взять небольшой отпуск. Франц направился к Везерскому мосту в надежде найти там одноногого солдата, которого ещё не забыл, хотя и не сдержал пока своего обещания.

После того разговора со щедрым бездельником, Седая Голова всякий раз зорко высматривал его, беря на мушку каждого прохожего. Он помнил обещание Франца и всё же не очень-то надеялся снова его увидеть. Но встреча с ним не изгладилась из его памяти, и теперь, ещё издали увидев хорошо одетого молодого человека, отставной солдат поспешил ему навстречу. На дружеское приветствие Франц ответил тем же и сказал:

– Приятель, не мог бы ты пойти со мной в Нейштадт, сделать там одно дело? Я награжу тебя за твоё усердие.

– Почему же нет? – ответил старик. – Хотя у меня только одна нога, а другая деревянная, но я могу ходить так же быстро, как тот хромой карлик, который обежал когда-то городской луг [208]. Деревянная нога, скажу я вам, имеет одно преимущество, – она никогда не устаёт. Только подождите немного. Сейчас должен пройти Серый Кафтанчик, – он каждый вечер проходит через этот мост.

– Что это за Серый Кафтанчик? – спросил Франц. – И почему он так тебя интересует?

– Серый Кафтанчик каждый день приносит мне серебряную монету на ужин, не знаю от кого. Но не над всякой же вещью полезно ломать себе голову, поэтому я и не любопытствую. Раз мне это нравится, то пусть Серый Кафтанчик будет хоть самим чёртом, вознамерившимся за деньги купить мою душу. Но чёрт он или не чёрт, – что мне за дело. Я с ним сделку не заключал.

– Я полагаю, – сказал Франц, улыбаясь, – за Серым Кафтанчиком скрывается какой-то плут. Но следуй за мной, а в серебряных монетах у тебя недостатка не будет.

Деревянная Нога похромал за своим провожатым, и тот улочками и переулками повёл его на край города, пока не остановился у маленького, вновь отстроенного домика, вблизи городского вала. Франц постучал, и когда дверь открылась, сказал, обращаясь к спутнику:

– Друг, ты подарил светлый вечер в моей жизни и будет справедливо, если я сделаю тебе подарок, который украсит вечер твоей жизни. Этот дом со всем, что в нём находится, и с садом вокруг него принадлежит тебе. В кухне и погребе есть всё необходимое. Слуга будет ухаживать за тобой и, сверх того, ты будешь ежедневно перед обедом находить под тарелкой серебряную монету. Открою тебе тайну: Серый Кафтанчик – мой слуга, которого я каждый день посылал подать тебе честно заслуженную милостыню, пока строился этот дом. Если хочешь, можешь считать меня своим добрым ангелом, ибо твой ангел-хранитель не заслужил твоей благодарности.

Франц ввёл старика в его новое жилище, где был накрыт стол и всё располагалось так, чтобы ему было удобно и уютно. Старик не мог прийти в себя от неожиданно свалившегося на него счастья. Ему, правда, было непонятно, как богач мог пожалеть бедняка, – уж не мираж ли это? Но Франц рассеял сомнения старого солдата. Благодарные слёзы покрыли старческие морщины, а сам благодетель, не дожидаясь, когда новый хозяин дома, оправившись от смущения, примется его благодарить, выполнив ангельскую миссию, исчез, как это обычно делают ангелы, и предоставил своему подопечному объяснять это событие так, как ему вздумается.

На следующий день в квартире очаровательной невесты было шумно, как на ярмарке. Франц послал к ней торговцев, ювелиров, модисток, кружевниц, портных, башмачников и вышивальщиц. Целый день она провела, выбирая материи, кружева и другие необходимые для невесты предметы и снимая мерки для новых нарядов. Её стройные ножки, прекрасной формы рука и тонкая талия были столько раз и так тщательно измерены, как будто скульптор собирался лепить с неё богиню любви.

Жених тем временем заказал в церкви обряд венчания, и не прошло и трёх недель, как он повёл невесту к алтарю.

Свадебное торжество, по своему великолепию, далеко превзошло всё, что было во время бракосочетания Пивного Короля.

Мать Бригитта насладилась блаженством, украсив добродетельную дочь миртовым венком. Она дождалась своего бабьего лета: исполнилось её желание прожить остаток дней в довольстве. И это было наградой за её похвальное качество, – она была самой терпеливой и самой покладистой тёщей, какую когда-либо знал свет.

ПОХИЩЕНИЕ

У речушки Локвиц, в Фогтланде, на тюрингской границе, на месте бывшего женского монастыря, разрушенного в гусситскую войну, стоял замок Лауэнштайн [209]. Покинутая духовная обитель перешла в мирские руки и впоследствии была отдана графом Орламюндским, тогдашним его владельцем, в лен своему вассалу, который построил себе на монастырских руинах замок. Назвал ли он благоприобретённую собственность своим именем, или сам получил имя от названия местности, пожалованной ему графом, нам это неизвестно. Звали этого дворянина Лауэнштайн.

Очень скоро обнаружилось, что в нечестивых руках мирянина церковное хозяйство не процветает, и польстившегося на имущество церкви неминуемо ждёт возмездие.

Останки святых монахинь, столетиями покоившиеся в мрачных монастырских склепах, не могли смириться с осквернением их святыни. По ночам полусгнившие кости скелетов оживали в глубине подземелья, стучали, гремели и поднимали ужасный шум в ещё сохранившейся от монастыря сводчатой галерее.

Часто монахини устраивали торжественные шествия во дворе замка, после чего обходили его покои и громко хлопали дверьми, беспокоя хозяина в его собственном доме и не давая ему спать. Они поднимали шум на чердаке, где спали слуги, или мучили скот в хлеву, отчего у коров пропадало молоко, а лошади в испуге храпели, становились на дыбы и разбивали перегородки в стойлах. Бесчинства и беспрестанная возня благочестивых сестёр отравляли существование людей и животных, и все, начиная от хозяина замка и до свирепого бульдога, испытывали постоянное чувство неуверенности и страха.

Владелец поместья не жалел денег на знаменитых заклинателей духов, надеясь с их помощью заключить с буйными соседками мир и навечно заставить их утихомириться. Однако самые могущественные заклинания, приводившие в трепет всё царство Белиала [210], а также кропило со святой водой, от которого, как комнатные мухи от хлопушки, разлетались обычно все злые духи, долгое время были бессильны перед упорством призраков-амазонок, с такой настойчивостью отстаивающих право на свою собственность, что заклинателям со всеми их святыми реликвиями порою приходилось оставлять поле боя и спасаться бегством.

Наконец, одному Гасперу [211] своего времени, разъезжавшему по стране, очищая её от злых духов, удалось всё же добиться от ночных сумасбродок послушания и вернуть их в тёмные склепы, где им разрешалось сколько угодно катать свои черепа, шуметь и стучать костями. Монахини снова заснули мёртвым сном, и в замке воцарилась тишина. Но, по прошествии семи лет, беспокойная душа одной из сестёр проснулась и, как и прежде, занялась своими проказами, пока, утомившись, не успокоилась, чтобы ещё через семь лет опять явиться в этот мир.

Со временем, обитатели замка привыкли к этим визитам призрака и, как только наступало время его появления, остерегались выходить из своих комнат и показываться по вечерам в галерее.

После кончины первого владельца, поместье перешло к его прямым потомкам. И в последствии никогда не было недостатка в наследниках мужского пола до тех пор, пока в тридцатилетнюю войну не расцвела последняя ветвь лауэнштайнского древа жизни, на которую природа, казалось, израсходовала все свои силы. Она была так расточительна, что этот грозный помещик, в период своей зрелости, почти достигал веса знаменитого толстяка – Франца Финаци, из Пресбурга, и лишь немного уступал откормленному голштинцу, по имени Пауль Бутерброд, недавно выставленному в Париже напоказ перед почтенной публикой, где, надо заметить, парижанки с большим удовольствием ощупывали его тугие бёдра и бицепсы.

Между прочим, до того как он стал походить на тыкву, помещик Зигмунд был очень видным мужчиной. Он, не испытывая нужды, жил в своём поместье, унаследованном от бережливых предков, и не пускал добро по ветру, а пользовался им с благоразумной умеренностью. Как только его предшественник освободил место и предоставил ему во владение поместье Лауэнштайн, Зигмунд, по примеру своих предков, женился и со всей серьёзностью подумал о продолжении дворянского рода. Скоро счастливые супруги дождались благородного первенца. Но дитя оказалось прелестной девочкой. На этом дело с продолжением рода и закончилось. Чрезмерное внимание заботливой жены настолько пошло впрок упитанному супругу, что все надежды на прибавление потомства потонули в его собственном жире.

Мать, которая с самого начала супружеской жизни занималась хозяйством и одна командовала в доме, не могла уделять много времени воспитанию дочери. Что до отца, то чем больше у него становилось брюхо, тем бездеятельнее становился дух, и в конце концов его перестало интересовать всё, что не было бы жареным или пареным. Поэтому Эмилия почти целиком была предоставлена заботам матери-природы и чувствовала себя при этом совсем неплохо.

Художница-природа не любит рисковать репутацией, а если и допускает ошибку, то потом обычно с лихвой возмещает её. Обделив вниманием отца, она всё своё искусство употребила на формирование тела дочери и её душевных качеств, создав совершенное произведение.

Девочка была красива, стройна и умна. По мере того как расцветала её красота, росло и желание матери придать новый блеск их угасающему роду. Она тайно гордилась родословной Лауэнштайнов и смотрела на дочь, как на достойное украшение дома. Но во всём Фогтланде не было семьи достаточно древнего и благородного происхождения, кроме, быть может, господ Рейсс, куда бы она хотела пересадить последний цветок лауэнштайнского рода.

Многие жившие по соседству молодые люди предпринимали попытки захватить прекрасную добычу, однако хитрая мать всегда умело расстраивала их планы. Как таможенник у шлагбаума внимательно следит за тем, чтобы никакой контрабандный товар не проскользнул мимо, так и она тщательно стерегла сердце девушки, отвергая все сомнительные советы доброжелательных кузин и тёток, и держалась при этом так величественно, что ни один сосед-помещик не решался посвататься к её дочери.

Пока сердце девушки ещё прислушивается к наставлениям, его можно сравнить с челноком на зеркальной поверхности озера, когда он плывёт, повинуясь рулю. Но если поднимется ветер и волны начнут качать лёгкое судёнышко, оно становится непослушным рулевому и продолжает плыть по воле ветра и волн.

Кроткая Эмилия охотно позволяла матери водить себя на помочах и направлять на дорогу гордости. Её сердце оставалось нетронутым. Она ожидала принца или графа, который будет благоговеть перед её красотой, всем же менее родовитым женихам отказывала с холодной надменностью.

Но, прежде чем явился обожатель, приличествующий званию лауэнштайнской грации, произошло событие, заметно нарушившее все материнские планы, а заодно и надежды князей и графов Германии, которые слишком медлили, чтобы завоевать сердце девушки.

В суматохе тридцатилетней войны, войско храброго Валленштейна стало на зимние квартиры в окрестностях Фогтланда. У помещика Зигмунда появилось много незваных гостей, бесчинства которых приносили его домочадцам беспокойства не меньше, чем в былые времена шалости ночных призраков, и хотя они не обладали такими же правами на замок, никакие заклинания на них не действовали. Тем не менее, хозяева дома были вынуждены оставаться всегда приветливыми и гостеприимными. Чтобы поддерживать воинственных гостей в благодушном настроении и в рамках приличия, их обильно кормили. Званые обеды и балы беспрестанно сменяли друг друга. На обедах главной фигурой была хозяйка замка, на балах – её дочь. Этот прекрасный обычай гостеприимства сдерживал грубых воинов, заставляя уважать дом, где их так хорошо принимают. И хозяева, и гости были довольны друг другом.

Среди воинов было не мало молодых героев, перед которыми не устояла бы и сладострастная подруга хромого Вулкана. Но один из них затмевал всех. Молодой офицер, по прозвищу Прекрасный Фриц, был подобен богу Любви. В нём счастливо сочеталась красивая внешность с благородными манерами. Он был нежен и мужественен, скромен и услужлив, обладал весёлым нравом и ловко танцевал.

До сих пор ни один мужчина не тронул сердце Эмилии, а этот вызвал в девичьей груди неведомое чувство, наполнившее её душу несказанным блаженством. Её смущало только, что великолепного Адониса звали не Прекрасным графом или Прекрасным принцем, а просто Прекрасным Фрицем. Беседуя с кем-либо из его друзей, она, будто невзначай, спрашивала то у одного, то у другого о родовом имени и происхождении молодого человека. Все знали Прекрасного Фрица как храброго воина, вежливого и обходительного, но никто толком не мог рассказать о его родословной.

На этот счёт ходили разные слухи, так же как и о истинном происхождении и деяниях хорошо известного, и всё же загадочного, графа Калиостро, которого принимали то за потомка гроссмейстера мальтийского ордена, то за племянника султана, а по роду занятий то за кудесника, то за парикмахера. Все сходились только в одном: если счастье и дальше будет так благосклонно к Прекрасному Фрицу, начавшему свою карьеру рядовым и дослужившемуся до звания ротмистра, то он стремительно достигнет блестящего поста в армии.

Расспросы любознательной Эмилии не остались незамеченными для молодого офицера. Друзья Фрица, чтобы польстить ему, сопровождали свои рассказы всевозможными намёками и предположениями. Фриц же, из скромности, объяснял любопытство девушки лишь желанием найти предлог для насмешек и шуток. Но в душе ему всё же было приятно узнать, что им интересуется юная особа, с первого взгляда восхитившая его и вызвавшая прилив восторга, что обычно предвещает любовь.

Ни один язык не обладает большей силой и выразительностью, чем язык нежной симпатии. Благодаря ему, расстояние от мимолётного первого впечатления до глубокого взаимного чувства для влюблённых оказывается несравненно короче, чем путь от солдата до офицера.

Хотя до устного объяснения было ещё далеко, обе стороны на расстоянии понимали друг друга. Их взгляды встречались на пол-пути, рискуя выдать робкую любовь. Занятая домашними хлопотами мать как раз некстати оставила на время вахту у сердца любимой дочери, и этим не преминул воспользоваться лукавый контрабандист Амур, незаметно проскользнувший туда в полумраке. Он стал учить девушку совсем не тому, чему её учила мать. Непримиримый враг всех предрассудков, он с самого начала убедил послушную ученицу, что ни происхождение, ни чины не должны служить препятствием нежному чувству, и что влюблённых нельзя классифицировать, подобно жучкам и червячкам в таблицах безжизненных коллекций насекомых.

Холодная дворянская спесь быстро растаяла в душе Эмилии, как причудливые цветочные узоры на замёрзшем оконном стекле под согревающими лучами ласкового солнца. Она перестала интересоваться родословной возлюбленного, а все преимущества знатного рода стали ей казаться никчёмными и слишком обременительными для тех, кто любит.

Прекрасный Фриц молился на девушку и, когда по всем признакам заметил, что любовное счастье покровительствует ему не меньше военного, не колеблясь, при первом же представившемся случае смело открыл ей своё сердце. Она приняла его признания в любви, покраснев от смущения, но, тем не менее, с искренним удовольствием. Влюблённые поклялись друг другу в нерушимой верности. Они были счастливы настоящим мгновением и не пытались заглядывать в будущее.

Вскоре весна опять призвала армию героев в палатки. Войска стягивались к месту сбора, и печальный день, когда любящие должны были расстаться, приближался. Настало время им серьёзно подумать, как закрепить союз любви, чтобы ничто, кроме смерти, не могло разлучить их.

Эмилия откровенно рассказала жениху, какие большие надежды возлагает мать на её замужество. Нечего было и думать, что гордая женщина хоть на волос отступит от своих излюбленных принципов. Строились сотни планов осуществления желанной цели, но все они отвергались из-за непреодолимых трудностей, заставлявших сомневаться в успехе. Тогда молодой воин, видя что ради достижения своего желания его любимая готова на всё, предложил подстроить похищение, – надёжнейшую уловку, какую только могла придумать любовь, чтобы сбивать с толку родителей и преодолевать их своенравие. Бесчисленное множество раз она удавалась влюблённым и, вне всякого сомнения, будет удаваться и впредь.

Девушка подумала немного и согласилась. Оставалось только найти способ, как ей незаметно выскользнуть из обнесённого со всех сторон каменной стеной замка, чтобы броситься в объятия желанного похитителя. Она хорошо знала, что как только уйдёт валленштейнский полк, бдительная мать снова займёт прежний пост и, не спуская с неё глаз, будет наблюдать за каждым её шагом. Но изобретательная любовь преодолевает все трудности.

Эмилия вспомнила, что в ближайшую осень, в день поминовения усопших, как раз наступит срок, когда после семилетнего сна снова должен появиться призрак монахини, всегда наводивший страх на всех обитателей замка, и ей пришла в голову дерзкая мысль, – убежать, переодевшись в приготовленную заранее одежду призрака.

Прекрасный Фриц был в восхищении от этой удачной выдумки и от радости даже захлопал в ладоши. Надо сказать, что хотя во времена тридцатилетней войны многие ещё слишком сильно верили в духов, молодой герой был в достаточной мере философом, чтобы забивать ими себе голову.

Договорившись обо всём с любимой, он вскочил в седло и, положившись на покровителей любви, уехал во главе своего отряда. Несмотря на все опасности, поход закончился счастливо. Как видно, Любовь услышала просьбу Фрица и взяла его под свою защиту.

Тем временем Эмилия жила между страхом и надеждой. Она беспокоилась за жизнь верного Амадиса [212] и усердно собирала сведения о положении зимних гостей на поле брани. Каждый слух о схватке с противником порождал в ней страх и печаль, которые, как казалось матери, не видевшей в этом ничего дурного, были от доброты её чувствительного сердца.

Время от времени Фриц тайком, через надёжную служанку, посылал любимой весточку о себе и таким же образом получал ответ. Как только закончился поход, он начал готовиться к задуманной тайной экспедиции: купил четырёх черногривых коней для упряжки, охотничий экипаж и внимательно стал следить за календарём, с нетерпением считая дни до условленного свидания в рощице у замка Лауэнштайн.

В день поминовения усопших Эмилия с помощью верной горничной начала готовиться к побегу. В определённый час, под предлогом лёгкого недомогания, она заблаговременно ушла к себе в комнату и там превратилась в прелестнейшее привидение, какое когда-либо бродило по земле. Время неторопливо отсчитывало минуту за минутой и, чем медленнее оно тянулось, тем сильнее было её желание осуществить задуманное.

Бледная луна, молчаливая подруга влюблённых, осветила матовым светом замок Лауэнштайн, где шум хлопотливого дня постепенно тонул в наступающей торжественной тишине. В замке все уже спали, кроме экономки, до поздней ночи подсчитывающей кухонные расходы, забойщика птиц, ощипывающего к завтраку для господ жаворонков, привратника, одновременно несущего службу ночного сторожа, да бдительного дворового пса Гектора, лаем приветствующего восходящую луну.

Едва пробил полночный час, отважная Эмилия отправилась в путь. Она сумела достать ключи от всех дверей, тихо прокралась через галерею на лестницу и оттуда увидела в кухне свет. Что было сил, она загремела связкой ключей и с шумом захлопнула каминные дверцы, после чего, открыв дверь дома и калитку в воротах, беспрепятственно вышла за ограду. Услышав непривычный шум, четыре бодрствующих домашних существа подумали, что это явилась буйная монахиня, и попрятались кто куда: забойщик птиц от страха забрался в кухонный шкаф, экономка в постель, собака в будку, а привратник к жене на солому.

Оказавшись на свободе, девушка поспешила в рощу. Ещё издали она, как ей показалось, увидела ожидавший её экипаж, запряжённый быстроногими конями. Однако, подойдя ближе, Эмилия убедилась, что это всего лишь обманчивая тень дерева. Она подумала, что сбилась с дороги и перепутала место встречи. Пройдя из конца в конец все дорожки рощицы, Эмилия нигде не нашла ни рыцаря, ни его экипаж. Девушка очень удивилась, не зная, что и подумать.

У влюблённых не прийти на свидание, – уже тяжёлый проступок. Но это было не простое свидание и не явиться на него было больше, чем измена. Эмилия не могла никак понять, в чём дело. Прождав напрасно около часа, дрожа от холода и страха, она начала горько плакать и сетовать:

– Ах, обманщик, он дерзко насмеялся надо мной и теперь в объятиях любовницы, не в силах вырваться от неё, забыл мою верную любовь.

Эта мысль вдруг снова напомнила Эмилии о забытых генеалогических таблицах, и ей стало стыдно, что она так унизилась, полюбив человека без имени и благородных чувств. Когда дурман страсти оставил её, она призвала на совет Разум, чтобы решить, как исправить свой опрометчивый поступок. Этот верный советчик подсказал ей, что надо вернуться в замок и забыть изменника. Первое Эмилия исполнила немедленно. Она благополучно добралась до спальни, вызвав немалое удивление посвящённой в тайну служанки, но что касается второго, то здесь её начали одолевать сомнения, и она решила как-нибудь на досуге ещё раз об этом подумать.

Между тем человек без имени вовсе не был так виноват, как думала рассерженная Эмилия. Он не замедлил явиться в точно назначенное время. Его сердце было полно восторга и нетерпеливого ожидания прелестной добычи любви. Когда время подошло к полуночи, он пробрался поближе к замку и стал прислушиваться, не откроется ли калитка. Раньше, чем он предполагал, из калитки вышла в одежде монахини любимая. Прекрасный Фриц выскочил из засады навстречу и поднял девушку на руки.

– Ты моя, я держу тебя, – говорил он, – никогда я не расстанусь с тобой, прекрасная возлюбленная. Я твой, дорогая, ты моя, я твой душой и телом!

Радостный, принёс Фриц прелестную ношу в карету и, сломя голову, погнал лошадей через горы и долины. Кони храпели, фыркали, трясли гривами, бесились и не повиновались узде. Вдруг одно колесо соскочило с оси. Жёсткий удар отбросил кучера далеко в поле, а кони и экипаж с пассажиркой рухнули с крутого обрыва в глубокую пропасть. Впечатлительный герой при падении потерял сознание, его тело оказалось раздавленным, а голова – разбитой. Когда он пришёл в себя, то не обнаружил рядом любимой спутницы. Всю оставшуюся часть ночи Фриц пролежал в таком беспомощном состоянии, а утром его нашли крестьяне и отнесли в ближайшую деревню.

Экипаж куда-то запропастился; четыре черногривых коня при падении свернули себе шеи. Но эти потери его мало огорчили. Он был в чрезвычайной тревоге за судьбу Эмилии и послал людей по всем дорогам узнать, что с ней случилось. Только полночный час пролил свет на всю эту историю. С последними ударами колокола вдруг отворилась дверь, и в комнату вошла пропавшая спутница, но не в образе прелестной Эмилии, – это был отвратительный скелет призрачной монахини.

Прекрасный Фриц понял, что совершил ошибку. Храброго воина охватил смертельный ужас, так что всё его тело покрылось холодным потом. Он перекрестился и стал усердно читать все молитвы, какие только подсказывал ему страх. Не обращая на это внимания, монахиня подошла к кровати, погладила ледяной костлявой рукой его пылающие щёки и отчётливо произнесла:

– Фридель, Фридель, покорись! Ты мой, я твоя душой и телом!

Она мучила его своим присутствием в течение получаса, а потом исчезла. Каждую ночь повторяла она с Фрицем эту любовную платоническую сцену и последовала за ним в Эйхефельд, где он квартировал. И здесь Фриц не знал ни покоя, ни отдыха.

Всё это так угнетало и мучило его, что он совсем потерял мужество. Его глубокая меланхолия стала заметна в полку всем, от солдата до офицера.

Простодушные воины сочувствовали ему, но для них было загадкой, чем так обеспокоен их храбрый товарищ, ибо он тщательно скрывал свою тайну.

У Прекрасного Фрица среди его сослуживцев был один близкий друг, старый унтер-офицер, слывший мастером всяческих шопферовских [213] проделок. О нём говорили, что он владеет забытым искусством делаться неуязвимым, вызывать духов и стрелять без промаха. Этот опытный воин с дружеской настойчивостью уговорил друга открыть ему своё горе. Бедный мученик любви, для которого жизнь стала в тягость, не мог больше сдерживаться и наконец, нарушив печать молчания, исповедался.

– Брат, и это всё? – спросил, улыбаясь, заклинатель духов. – От этих мучений ты скоро избавишься. Идём со мной в мою квартиру.

Выполнив множество полных таинственности приготовлений, он начертил на полу несколько кругов и знаков и вызвал духа. На его зов в тёмной комнате, освещённой лишь тусклым светом магической лампы, появился полночный призрак, правда, на этот раз в полуденный час. Здесь ему было строго-настрого запрещены все его бесчинства и для постоянного пребывания предоставлен желтолозник в одной из уединённых долин, при этом ему было приказано сейчас же отправиться на этот Патмос [214].

Дух исчез, и в то же мгновение поднялась сильная буря, – такая, что всё население города обуял страх. Тогда существовал старинный благочестивый обычай: когда дул сильный ветер, двенадцать городских депутатов садились на коней и торжественной кавалькадой проезжали по улицам города с покаянным песнопением, чтобы укротить бурю. Как только двенадцать верховых апостолов отправились усмирять ураган, умолк его ревущий голос, и дух больше никогда не осмеливался здесь появляться.

Храбрый воин заметил, что дьявольские проделки над его бедной душой прекратились, мучительница оставила его в покое, и он был искренне этому рад.

Вскоре Прекрасный Фриц, вместе с войском грозного Валленштейна, опять отправился в поход в далёкую Померанию, где участвовал в трёх кампаниях и так себя проявил, что при возвращении в Богемию командовал уже полком. Не имея никаких известий о прелестной Эмилии, он намеренно выбрал путь через Фогтланд. Когда Фриц издали увидел замок Лауэнштайн, его сердце тревожно забилось. Где-то сейчас его любимая и по-прежнему ли она верна ему? Воин представился старым другом дома, не сообщив о себе более точных сведений, и, по обычаю гостеприимства, перед ним тотчас же раскрылись ворота и двери замка.

Ах, как испугалась Эмилия, когда Прекрасный Фриц, которого она считала изменником, вошёл в комнату! Радость и гнев бушевали в её кроткой душе. Она не решалась удостоить его дружеским взглядом, хотя укротить свои прекрасные глаза было ей совсем нелегко. Более трёх лет Эмилия то и дело советовалась с собой: забыть ли ей вероломного возлюбленного, или нет, и именно поэтому ни на один миг не теряла его из памяти. Образ Фрица постоянно витал перед ней, и, кажется, особое покровительство оказывал ему бог Сна. В бесчисленных сновидениях девушки возлюбленный всякий раз просил простить и оправдать его.

Стройный полковник, чья достойная уважения должность немного смягчила строгий надзор матери, скоро нашёл случай с глазу на глаз испытать напускную холодность любимой девушки. Он рассказал ей об ужасном приключении с похищением, а она со всей откровенностью призналась, что всё это время испытывала мучительное подозрение в нарушении им клятвы верности. Оба влюблённых договорились немного расширить узкий круг посвящённых в их тайну и включили в него мать.

Добрая женщина была поражена открывшейся сердечной тайной хитрой Эмилии, так же как и рассказом о неудавшемся похищении. Она нашла справедливым, что любовь, прошедшая такое жестокое испытание, достойна награды. Правда, ей казалось непристойным вступать в родство с человеком без благородного имени, но, когда дочь заявила, что это гораздо благоразумнее, чем выходить замуж за имя без человека, не смогла ничего возразить против и дала своё материнское согласие, тем более, что никакого графа у неё на примете не было, а тайный договор между договаривающимися сторонами, похоже, уже достиг достаточной зрелости.

Прекрасный Фриц обнял прелестную невесту и счастливо обручился с ней, не встретив никаких препятствий со стороны призрачной монахини.

УЛЬРИХ КРИВОЙ

Во времена короля Генриха IV у богемской границы, вблизи Сосновых гор, жил на своём лене, доставшемся ему после итальянского военного похода, храбрый рыцарь, по имени Эггер Генебальд. Состоя на службе у короля, он разграбил много городов и селений и, захватив богатую добычу, построил в глухом лесу три замка: Клаузенбург – на возвышенности, Готтендорф – в долине и Заленштайн – на берегу реки.Из этих замков он, со своими многочисленными ратниками, совершал разбойничьи вылазки и не собирался отказываться от грабежей и насилия, утверждая кулачно-дубинное право всюду, где только мог. Он нападал из засады на купцов и путешественников, христиан и евреев, – безразлично на кого, если только у него была уверенность, что он их одолеет. Часто ничтожной причины было достаточно, чтобы затеять ссору с соседями и напасть на них.

После неудобств походной жизни, храбрый воин мог бы отдохнуть и в объятиях любезной супруги вкусить счастье любви, но он считал покой уделом изнеженных людей. По образу мыслей этого человека бронзового века, меч и копьё в руках немецкого дворянина были такими же честными орудиями труда, как коса и лопата в руках мирного крестьянина. И в самом деле, рыцарь неутомимо кормился своим дерзким ремеслом. В конце концов, соседям стало невмоготу терпеть его бесчинства, и на общем совете они кровью и всем своим добром поклялись выгнать хищного коршуна из разбойничьего гнезда, а его замки разрушить.

Направив Эггеру Генебальду послание с объявлением войны, соседи вооружили своих людей и, зная что в открытом поле он не решится выступить против них, в один день осадили все три его замка. Граф Гуго Коцау с отрядом обложил замок Клаузенбург, на возвышенности, рыцарь Рудольф Рабенштайн расположился перед замком Готтендорф, в долине, и Ульрих Шпарек, по прозвищу Быстрый, с лучниками, окружил замок Заленштайн, на берегу реки.

Когда Эггер Генебальд увидел, что враги угрожают ему со всех сторон, он решил мечом проложить дорогу сквозь вражеские ряды и бежать в горы. Рыцарь собрал воинов и призвал их быть стойкими и не сдаваться, а победить, или умереть. Потом посадил жену, которой скоро предстояло разрешиться от бремени, на хорошо выезженного коня и приставил к ней камердинера. Но, прежде чем опустился подъёмный мост, и раскрылись железные ворота, он отвёл слугу в сторону и сказал:

– Сопровождай мою жену в арьергарде и береги её как зеницу ока, пока будет высоко развеваться знамя и султан на моём шлеме. Но, как только я погибну в бою, поверни к лесу и укройся вместе с ней там, в расселине скалы – ты её хорошо знаешь. А ночью незаметно убей её мечом, чтобы над моей женой и её плодом не надругался враг. Ничто на этой земле не должно больше напоминать обо мне.

Сказав это, Эггер Генебальд предпринял смелую вылазку. Ему удалось на время вызвать панику в стане противника и обратить его в бегство. Но увидев, что против целого войска сражается всего лишь ничтожная кучка защитников замка, разбежавшиеся было воины вновь обрели мужество и стойкость. Окружённый со всех сторон врагами, рыцарь пал смертью героя. Из его отряда не удалось спастись никому, кроме камердинера. В сутолоке битвы, он успел увести благородную госпожу в лес и укрыть её среди скал.

Когда женщина вошла в пещеру, ею вдруг овладел непреодолимый страх перед одиночеством в этой дикой глуши. Ноги отказывались ей повиноваться и, лишившись чувств, она беспомощно опустилась на пол. Слуга, вспомнив наказ господина, собрался уже обнажить меч и пронзить сердце прелестной повелительницы, но ему стало жаль красивую женщину, а в его сердце воспламенилась любовь к ней. Когда она снова пришла в себя и, ломая руки и громко стеная, разразилась потоком слёз, оплакивая свою несчастную долю и смерть мужа, искуситель обратился к ней со словами:

– Благородная госпожа! Если бы вы знали, как ваш супруг распорядился насчёт вас, то не стали бы, наверное, так печалиться о нём. Он приказал мне убить вас в этой пещере, но ваши прекрасные глаза не позволили мне исполнить его волю. Если вы захотите выслушать меня, я дам вам хороший совет. Забудьте, что вы были моей повелительницей, – судьба уравняла нас. Я предлагаю вам поехать со мной в Бамберг, на мою родину. Там вы станете хозяйкой дома, а о ребёнке, которого вы носите под сердцем, я буду заботиться, как о своём собственном. Откажитесь от вашего положения и от привилегий, данных вам от рождения. Всё, что у вас было, теперь уже нет. Если вы попадёте в руки надменных врагов вашего господина, они только насмеются над вами. Что сможете сделать вы без меня, безутешная, одинокая вдова?

У бедной женщины при этих словах холодный озноб пробежал по спине. Жестокий приказ мужа привёл её в ужас, так же как и дерзость камердинера, осмелившегося объясниться в недостойной любви. Но она была в руках этого слуги, который, подчиняясь приказу господина, мог лишить её жизни. Несчастная вдова не могла придумать ничего другого, как только поддержать надежды одержимого любовной страстью палача. Сделав над собой усилие, она изобразила на своём лице смущённую, фальшиво-радостную мину и сказала:

– Хитрец, ты, наверное, прочёл у меня в глазах тайну моего сердца, раз знаешь, у кого требовать любви? Ах! Ярким пламенем ты разжигаешь тлеющую для тебя искру под пеплом моего разрушенного счастья! Но позволь мне в сторонке оплакать убитого мужа. Завтра все несчастия забудутся, и я буду рада разделить с тобой свою судьбу.

Услышав, что госпожа питает к нему тайную любовь, влюблённый слуга, не ожидавший такой лёгкой победы, был вне себя от радости. Благодарно обняв её колени, он предоставил ей без помех предаваться тихой печали, а сам, устроив для неё ложе изо мха, лёг у входа в пещеру. Но прекрасная вдова никак не могла уснуть. Тем не менее, она притворилась спящей и, когда услышала, что дерзкий малый захрапел, быстро вскочила со своего ложа, осторожно вынула из ножен меч и в одно мгновение перерезала ему горло, оборвав прекрасный сон его жизни. Душа покойного ещё трепетала, расставаясь с телом, когда женщина поспешно переступила через труп, лежащий у её ног, и вышла из пещеры.

Долго блуждала она в мрачном лесу, не зная куда приведёт её случай; осторожно обходила открытые места и, если видела вдали человеческую фигуру или что-либо движущееся, пряталась в кусты. Полная тревоги, три дня и три ночи она провела без еды, если не считать нескольких ягод лесной земляники. И ах…! Вдруг почувствовала, что подошло время родить.

Женщина присела на землю под деревом и горько заплакала, сетуя на свою судьбу. Неожиданно перед ней, как из под земли, появилась старушка и спросила:

– О чём вы плачете, благородная госпожа, не могу ли я чем-нибудь вам помочь?

Бедная вдова обрадовалась, услышав человеческий голос, но когда взглянула на говорившую, то увидела перед собой опирающуюся на клюку безобразную старуху с трясущимся подбородком и красными глазами, которая, казалось, сама нуждалась в помощи. Её вид был так неприятен, что женщина отвернулась и уныло произнесла в ответ:

– Зачем тебе знать, бабушка, о моих страданиях? Ведь ты все равно не сможешь мне помочь.

– Кто знает, – возразила старуха, – может быть, я и помогу тебе. Открой мне своё горе.

– Ты видишь, в каком я положении. Подошло время родить, а я всё блуждаю в этих диких горах, одинокая и покинутая.

– Коли так, то во мне ты найдёшь плохую утешительницу. Я девица и никакого понятия не имею о делах ветреных женщин. Меня никогда не интересовало, как человек вступает в этот мир, а только, как он уходит из него. Но все равно, пойдём ко мне в дом, я, как сумею, позабочусь о тебе.

Беспомощная женщина сочла за благо воспользоваться приглашением и в сопровождении старейшей из девственниц своего времени добралась до её бедной хижины, где удобств было, пожалуй, не больше, чем под открытым небом. Однако под покровительством Сивиллы [215] она благополучно родила девочку, сама окрестила её и назвала, в честь целомудренной хозяйки, Лукрецией. Несмотря на это, молодая мать вынуждена была довольствоваться такой скудной пищей, что по сравнению с ней строгая диета, прописываемая непреклонными врачами роженицам, могла бы показаться сарданапаловым пиром. Она питалась одними травяными супами, сваренными без соли и сала. К ним скупая старуха добавляла тонкий ломтик чёрного хлеба. Такая постная пища скоро надоела гостье. Находясь в полном здравии, после того как оправилась от молочной лихорадки, она почувствовала повышенный аппетит. Ей захотелось питательного мясного блюда или хотя бы яичницы, и последнее желание не казалось таким уж недостижимым, ибо каждый день, по утрам до неё доносилось кудахтанье курицы, громко возвещавшей о только что снесённом яйце. Женщина стойко держалась первые девять дней, но, когда на робкий намёк о крепком курином бульоне старуха не обратила никакого внимания, она откровенно сказала ей:

– Добрая бабушка, твои супы такие грубые, а хлеб такой чёрствый, что они исцарапали мне всё горло. Приготовь мне суп, вкусный и жирный, и я не останусь перед тобой в долгу. У тебя есть курица, – зарежь её и сделай хороший обед; он придаст мне новые силы, перед тем как я отправлюсь со своей малюткой в дальний путь. Видишь на моей шее эту нитку жемчуга? Перед уходом я отдам её тебе.

– Уж не собираетесь ли вы распоряжаться на моей кухне, сударыня? – ответила беззубая старуха. – Этого не потерпит от посторонней ни одна хозяйка. Мне думается, я разбираюсь в поварском искусстве лучше вас и сама знаю, как надо сварить суп, чтобы он был питательным и вкусным. Мои супы безупречны и хорошо выгоняют молоко, чего же вы ещё хотите от меня? А о моей курочке и не мечтайте. В этой глуши она моя подруга и отрада, – спит в моей каморке и ест вместе со мной из одной миски. Оставьте ваш жемчуг у себя, – мне не нужно за уход ни платы, ни награды.

Видно, хозяйка не выносила критики своих кулинарных способностей и, чтобы не обидеть её, гостья, молча, заставила себя съесть поданый к столу травяной суп. На следующий день старуха взяла в руки корзину и деревянную клюку и сказала:

– Хлеб, что я делила с вами, съеден до последней крошечки. Я иду к булочнику, а вы пока присмотрите за домом и ухаживайте за моей курочкой, но не вздумайте зарезать её. Яйцами можете пользоваться, если не поленитесь их искать. Она любит их нести в разных местах. Ждите моего возвращения семь дней. Ближайшая деревня находится недалеко отсюда, но для меня это три дня пути. Если я не вернусь через семь дней, то вы никогда уже меня не увидите.

С этими словами старуха заковыляла из хижины, но, так как двигалась она со скоростью улитки, то в полдень не отошла ещё на расстояние выстрела из лука и только в вечерние сумерки наконец скрылась из виду.

Оставшись одна, женщина сама занялась кухней и, первым делом, принялась усердно отыскивать яйца несушки. Были осмотрены все уголки дома, все кусты и изгороди вокруг него, но ни в первый, ни в последующие дни обнаружить их нигде не удалось. По прошествии семи дней хозяйка не вернулась. Не вернулась она и на следующий день. Все съестные припасы были съедены, и поэтому постоялица назначила третий день окончательным сроком, когда, в случае если старуха не объявится, всё её движимое и недвижимое имущество как бесхозное перейдёт к ней. В первую очередь, по беспощадному приговору, должна была быть брошена в котёл курица, неизвестно куда прятавшая снесённые яйца. Было решено посадить её пока под арест, накрыв корзиной. Раним утром следующего дня женщина наточила нож, чтобы привести в исполнение приговор и устроить прощальный обед, и поставила на очаг воду. Тем временем запертая курица громким кудахтаньем известила о только что снесённом яйце. Наследнице этот прирост наследства был очень кстати. По такому случаю, она решила сверх задуманного сделать себе на завтрак ещё и яичницу, и тотчас же пошла за яйцом, каковое и нашла под корзиной. Чувство голода было так велико, что исполнение приговора решено было отложить, пока не будет съедено яйцо. Но когда, сварив вкрутую, женщина вынула его из горшка, то почувствовала, что оно стало тяжёлым, как свинец, а очистив от скорлупы, к своему великому изумлению, обнаружила, что желток весь был из чистого золота.

Обрадовавшись этой находке, она совсем потеряла аппетит. Её единственной заботой стало кормить чудесную курицу, ласкать, приучать её к себе, да благодарить случай, позволивший обнаружить такое замечательное свойство, прежде чем котёл поглотил драгоценную яичную фабрику.

Чудесная курица совершенно изменила представление о хозяйке лесной хижины . При первом знакомстве, несчастная вдова приняла её за дряхлую крестьянку, когда же та стала готовить неизменно одни и те же несолёные травяные супы, то решила, что это старая нищенка. Теперь же у неё зародилось сомнение, а не была ли то добрая фея, из сострадания пославшая ей богатую милостыню, или волшебница, пожелавшая подразнить её обманчивым миражом. Всё это напоминало удивительную игру, в которой было так много сверхъестественного. Рассудок подсказывал осторожной женщине не торопиться оставлять это глухое местечко в Сосновых горах, а сначала всё хорошенько обдумать, чтобы не разгневать невидимые силы, оказывающие ей, судя по всему, своё покровительство. Она долго оставалась в нерешительности, – взять ли чудесную курицу с собой, или выпустить её на волю. На яйца она имела разрешение старухи и, по прошествии трёх дней, стала обладательницей трёх золотых яиц. Что же касается несушки, то постоялица оставалась в нерешительности, – не будет ли это кражей, если она возьмёт курицу себе. Или, быть может, кто-то решил сделать ей подарок?

Корысть и робость боролись в её душе, и в этой неравной борьбе, как обычно, верх одержала первая. Итак, оставив себе доставшуюся в наследство от старухи курицу, женщина посадила её на шест, а дитя привязала по-цыгански платком за спиной, и в таком виде неразлучная троица покинула окружённый лесом одинокий маленький домик, в котором, кроме стрекочущего сверчка, не осталось ни одной живой души.

Добросовестная беглянка направилась прямо в ту лесную деревню, куда ушла старуха. Ей казалось, что та вот-вот появится перед ней и потребует обратно свою курицу. Не прошло и часу, как просёлочная дорога привела её в небольшую деревушку. Любопытство побудило женщину зайти в пекарню и расспросить о старой бабке, покупавшей там иногда хлеб. Но оказалось, что её здесь никогда не видели. Тогда она рассказала о хижине в чаще леса. Крестьянки очень удивились, и только одна, самая пожилая из них, вспомнила, что когда-то слышала от своей бабушки о лесной женщине, живущей в горах, которая раз в сто лет появляется, чтобы сделать доброе дело, и потом опять исчезает. Так, для благородной женщины разрешилась эта загадка. Она не сомневалась, что встретилась с таинственной обитательницей Сосновых гор как раз в тот счастливый момент, когда ей было угодно протянуть нуждающемуся свою благодетельную руку. Курица, продолжавшая каждый день нести по одному золотому яйцу, была для неё теперь вдвойне ценной, но не как источник богатства, а как добрая память о верной хозяйке лесной хижины, приютившей несчастную вдову, когда та находилась в совершенно беспомощном состоянии. Жаль только, не удалось близко познакомиться со старой отшельницей и тем самым оказать неоценимую услугу любознательным потомкам, которым, наверное, было бы интересно знать, была ли она норной [216] или дриадой, заколдованной принцессой или мудрой женщиной, волшебницей и подругой Цирцеи, или эндорской чародейкой [217]. Наняв в деревне запряжённую быками [218] телегу, мать, вместе с нежной дочуркой, курочкой и полутора десятком яиц, поехала в Бамберг, где и поселилась, благополучно завершив своё путешествие.Сначала она жила там уединённо, всё своё время уделяя воспитанию дочки и заботе о чудесной несушке. Впоследствии, когда золотые яйца сделали её достаточно богатой, она накупила полевых угодий и виноградников, приобрела поместье и замок и зажила, как знатная госпожа, помогая бедным и заботясь о монастырях. Слава о её богатстве и благочестии распространилась далеко вокруг, что привлекло к ней внимание епископа, который стал к ней благоволить и одаривать своей дружбой.

Лукреция выросла. Её скромность и красота восхищали как духовенство, так и мирян.

В то время король созвал в Бамберге рейхстаг [219]. По этому случаю, в город съехалось столько придворных, прелатов и князей, что он стал тесен, и мать с дочерью скрылись от сутолоки в загородном доме. Но епископ, покровительствующий вдове, так красочно расписал девушку королеве, что та пожелала иметь эту юную красавицу среди своих фрейлин.

Двор короля Генриха не отличался строгостью нравов [220], поэтому заботливая мать, сколько могла, противилась этому, хотя и была благодарна за оказанную её дочери честь. Но настойчивость королевы и советы епископа, авторитет которого так много значил для колеблющейся женщины, сломили наконец её сопротивление, и она дала своё согласие.

Целомудренная Лукреция, роскошно и со вкусом одетая, появилась при дворе. В её обязанности входило оберегать игольный ящичек королевы и во время дворцовых празднеств, вместе с другими девушками благородного происхождения, нести за ней шлейф. Когда появлялась королева, все взоры всегда были обращены на Лукрецию, ибо, по единодушному признанию придворных, она была грацией среди нимф королевской свиты.

Каждый день при дворе был праздником. Это упоение беспрерывным удовольствием, сменившее однообразную жизнь под надзором матери, наполняло душу Лукреции невыразимо сладостным чувством. Ей казалось, будто она перенеслась, если не в лоно небесного блаженства, то, по крайней мере, в преддверие его. Помимо жалованья за охрану игольного ящичка, она получила ещё и от своей доброй матери один шок [221] яиц, снесённых волшебной курицей, и потому ни в чём не нуждалась. Лукреция могла исполнить любое желание, какое только способна была придумать красавица, непоражённая ещё стрелой Амура и в детской непосредственности считающая высшим счастьем мишурный блеск наряда, который она не променяла бы и на святое сияние. Великолепными нарядами, она выделялась среди всех девушек свиты королевы, а те, втайне, хотя и завидовали подруге, но вслух превозносили её за тонкий вкус.

Так как королева благоволила к Лукреции, то и придворные дамы, по заведённому обычаю, окружили её вниманием и заботой, а своё недовольство и досаду постарались спрятать глубоко в сердце. Не меньше внимания, но без лицемерия, оказывали ей и придворные кавалеры. Каждое их слово было искренним. Лесть представительнице прекрасного пола из уст мужчины льётся, как масло, тогда как слетевшая с языка женщины, она кисла, как уксус. Беспрерывный фимиам, который курили ей при дворе, был бы для Лукреции не меньшим благом, чем золотые куриные яйца, если бы ясную поверхность чистой девичьей души не начала разъедать ржавчина тщеславия. Сладкая лесть потакала желанию девушки беспрестанно слушать похвалы её красоте. Юная грация требовала как принадлежащих ей по праву признаний, что она самая красивая среди королевских фрейлин.

Лесть скоро стала матерью и родила нескромное кокетство. В свою победную колесницу Лукреция впрягала князей, графов и дворян и где только могла, с триумфом, выставляла на показ весь этот цвет германской нации Священной Римской империи. Она умела скрывать гордое тщеславие под маской скромности, и тем лучше ей удавалось её пиратство. По своему желанию, Лукреция воспламеняла любое чувствительное сердце, и эта страсть палить и жечь была, пожалуй, единственной, унаследованной ею от отца. Когда она видела, что достигла цели, то отступала с холодным равнодушием, обманывая надежды всех, кто добивался её благосклонности, и с нарочитым злорадством смотрела, как скрытая скорбь и печаль мучает несчастных и стирает румянец с их щёк. Но её собственное сердце оставалось окружённымо бронзовой стеной бесчувственности, и преодолеть эту преграду, чтобы хоть в отместку, точно также воспламенить его, не мог ни один из её поклонников. Юная фрейлина была любима и никого не любила. Потому ли, что ещё не пришёл её час или что честолюбие подавляло нежную страсть, а может и оттого, что её характер был неустойчив и непостоянен, как открытое море, и зерно любви не могло прорасти в этом беспокойно бьющемся сердце.

Наиболее опытные сердцееды скоро заметили, что эта местность недоступна для завоевания и потому ограничились только слепым нападением, поднимая всякий раз шум, после чего незаметно отходили в сторону. (Так и наши легкомысленные мужчины: стучатся в сердце каждой красавицы, но боятся чистого факела Гименея не меньше, чем хищники, в африканской пустыне, огня). Менее опытные, напротив, с наивной надеждой предпринимали серьёзные атаки, но Лукреция хорошо оберегала свои укреплённые позиции, и они вынуждены были отступать.

Вот уже несколько лет в свите короля находился молодой граф из Клеттенберга. Несмотря на свой телесный недостаток, он был любимцем всего двора. У него было вывихнуто одно плечо, за что он и получил прозвище «Ульрих Кривой». Зато все остальные его качества и таланты заставляли даже самый строгий ареопаг дам, критически оценивающих даже стройность Адониса, не обращать на этот недостаток внимания и не ставить ему в упрёк несовершенство фигуры. Он пользовался уважением при дворе и был так любезен с прекрасным полом, что все дамы, не исключая самой королевы, благоволили к нему. Неистощимое остроумие, умение придумывать новые забавы и придавать обычным увеселениям новую прелесть и привлекательность, делали его незаменимым в женском обществе. Если была плохая погода, или король находился в дурном настроении, которое ему часто портил Папа, и двор изнывал от скуки, то посылали за графом Ульрихом, чтобы он весельем и шутками развеял хандру и снова оживил королевские покои.

Близость к дамскому обществу, не мешала ему легко избегать неотразимых стрел лукавого Амура. Он никак не давал себя загарпунить. Ему нравилось играть роль влюблённого пастушка, но если только женщина готовила для него оковы, он разрывал их, как Самсон семь пут, накинутых на него коварной любовницей. Ульрих, как и гордая Лукреция, хотел налагать оковы, но не носить их. Не рискуя ошибиться, можно было предположить, что две такие сходные натуры, коих случай свёл настолько близко, что они жили под одним небом, спали под одной крышей, обедали за одним столом и укрывались тенью одной листвы, встретившись, захотят испытать силу воздействия своих талантов друг на друга.

И вот уже Лукреция вознамерилась наконец завоевать сердце графа. Однако, зная что он имеет при дворе славу самого непостоянного поклонника, она решила держать его крепче, чем других, – тех, кого меняла, как модные платья по временам года, – и не отпускать до тех пор, пока не убедится, что надёжно удерживает возле себя эту непостоянную блуждающую комету.

Что касается Ульриха, то честолюбие побудило и его завести любовную игру с прекрасной фрейлиной двора, чтобы, оттеснив соперников, дать им почувствовать своё превосходство в искусстве любви, но когда они опустят перед ним паруса, быстро сняться с якоря и на крыльях ветра войти в гавань другого любвеобильного сердца. Обе стороны приготовились к взаимному нападению, и на покрытых цветами полях любви одновременно, по желанию обоих сторон, начались наступательные операции.

Лукреции необычайно льстило, что любимец всего двора, на которого она давно имела тайные виды, наконец-то добровольно пришёл присягнуть её чарующей красоте, тем самым предоставив повод отомстить ему за прежнее неповиновение.

Его взгляд, раньше лишь едва касавшийся Лукреции, теперь был устремлён только на неё. Ульрих ходил за ней по пятам, как день за солнцем. Все праздники, устраиваемые им при дворе, предназначались только для неё, и при их подготовке он считался только с её вкусом и прислушивался только к её советам. Любое желание юной красавицы выполнялось с большим усердием, но всё, что не заслуживало её одобрения, будь то просьба самой королевы, не приводилось в исполнение совсем.

Тонкие носы сразу почуяли, для какого божества благоухает амбра и вокруг открыто заговорили, что двор – это оркестр, тон которому задаёт Лукреция. Цветущие женские физиономии пожелтели и побледнели от зависти. Придворные дамы, сами охотно отдавшие бы свои сердца графу, в надежде получить от него хоть крупицу взаимности, вынуждены были, как безмолвные зрительницы, отступить перед этой прекрасной любовью. Но свои завоевания, все вместе и каждое в отдельности, Ульрих принёс в жертву прекрасной бамбергинке, а та, в ответ, вернула своим пленникам свободу. Она больше не опутывая сетями притягательной нежности ни одного сердца и не выискивала пытливым взором устремлённых на неё взглядов тайных обожателей.

До сих пор любовная игра пары, связанной узами нежной взаимной симпатии, продвигалась вперёд своим чередом, как народившаяся луна к своему полнолунию. Но настало время, когда она, подобно ночному светилу, стала клониться на убыль, причём одна её половина совсем исчезла из виду, оказавшись в тени, в то время как другая сохраняла ещё свой блеск.

Теперь каждой из сторон следовало бы одним ловким ударом покончить с этой игрой, показав тем самым всему двору, что она не обманута.

Сначала тщеславие графа не простиралось дальше достижения превосходства над всеми соперниками, после чего, в случае успеха, он намеревался добровольно покинуть своё завоевание и устремиться к новым любовным приключениям.. Он достиг первой цели. Но незаметно хитрый Амур, редко позволяющий безнаказанно шутить с собой, превратил игру гордости и тщеславия в серьёзное сердечное дело.

Прекрасная Лукреция, овладев сердцем графа и пристегнув его на цепочку к своей триумфальной колеснице, сама осталась верна своему плану, ибо её сердце в игре не участвовало. У неё не было сомнений, что если непокорному графу удастся разбить оковы и выйти из повиновения раньше, чем он получит свободу, чего она в тайне боялась, то на карту будет поставлена её репутация покорительницы мужских сердец, и насмешники будут не на её стороне. Поэтому Лукреция решила проститься с Ульрихом как раз в тот момент, когда он с наибольшим рвением старался завоевать её благосклонность. Неожиданно для этого представился случай. Граф Рупрехт из Кофернбурга, земляк и сосед графа Ульриха Клеттенбергского, приехал в Гослар, – обычное местопребывание короля Генриха, – чтобы представить двору свою краснощёкую кузину. Здесь он увидел прекрасную Лукрецию. А увидеть её – значит полюбить. Таков был удел всех рыцарей и дворян, съезжавшихся со всех концов страны в этот старинный имперский город, бывший тогда немецким Пафосом [222].

Физиономия графа Рупрехта была не очень привлекательна. К тому же мать-природа поступила опрометчиво, отпустив ему больше, чем следовало, и наградила его таким характерным наростом на спине, что он, в отличие от своего соседа, получил прозвище – «Рупрехт Горбатый».

В то время не было принято скрывать телесные недостатки, прибегая к услугам искусных портных. Напротив, их выставляли открыто, напоказ и относились к ним с уважением, а историки даже заботливо сохраняли прозвища их обладателей для потомков. Эпитеты, – Хромой, Заика, Косой, Одноглазый, Толстопузый и Сухоточный, – ещё напоминали о тех, к кому они относились, тогда как память о их былых делах давно угасла.

Граф Рупрехт отличался необычайной дерзостью и чрезмерным самомнением, и ноша, которую он взвалил на свои плечи, была для него ничем иным, как грузом собственного себялюбия. Хотя фигура кефернбуржца не сулила ему больших успехов у дам, сам граф не считал свой горб утёсом, о который могли разбиться его надежды на удачу в любви. Он мужественно решил предпринять атаку на сердце прекрасной Лукреции, а та, открыв только что этот храм Януса [223], пребывавший долгое время взаперти, с видимым удовольствием приняла новую жертву. Замаячившая перед Рупрехтом счастливая перспектива превратила для него Гослар в Элизиум. По своей простоте, провинциальный граф конечно не знал, что сердце хитрой придворной грации, подобно триумфальным воротам, пропускало через себя толпы тех, кто нёс её оковы, но не могло служить местом постоянного пребывания влюблённых.

Нынешний его владелец, предчувствуя своё падение, вёл себя, как нерешительный министр, который не в силах отказаться от своего поста, держится за него, пока ему не прикажут уйти. Если бы он мог порвать со своей непостоянной повелительницей, то, возможно, ему ещё удалось бы повернуть игру в свою пользу и не оказаться отвергнутым в глазах сторонних наблюдателей. Он бросился бы тогда в объятия первой попавшейся обожательницы. Толстая краснощёкая тюрингинка явилась, как будто её звали, и начала уже заигрывать с Ульрихом, но вмешательство серьёзной страсти заставило графа отказаться от новых любовных приключений. Он напоминал актёра любительского театра, – играя на сцене влюблённого, тот зачасттую настолько входит в роль, что игра перерастает в серьёзное увлечение, и дело в конце концов завершается свадьбой. Так бабочка безнаказанно порхает вокруг огня, пока горячее пламя не поглотит её, судорожно стремящуюся к свободе.

Потерю независимости граф почувствовал по-настоящему только тогда, когда обнаружил соперника в своём земляке, графе Кофернбургском. И хотя исходившая от него угроза была неожиданной, его успех не оставлял у графа Ульриха сомнений, что Лукреция уже не делит с ним нежное чувство. В первый раз в жизни ему довелось испытать муки неразделённой любви. Напрасно среди шумных развлечений он старался рассеяться и побороть в себе страсть, отравляющую ему жизнь. У него не хватало для этого сил. Он уже не был Самсоном, который локоном мог вырвать гвоздь из стены или вытащить из сердца ранившую его колючку. Он был Самсоном, утратившим силу, отдыхая на коленях перехитрившей его коварной любовницы [224].

Вялый и отрешённый, граф Ульрих уныло бродил, не замечая никого вокруг. Он редко появлялся при дворе, был неразговорчив и всем своим видом нагонял скуку на дам. Глубокая меланхолия графа действовала на окружающих, как вечернее облако, заслоняющее заходящее солнце, а у некоторых вызывала даже сильный приступ хандры. Зато его богиня, напротив, праздновала триумф победы, нисколько не испытывая сострадания к мучительному состоянию верного паладина. Она доходила в своей жестокости так далеко, что иногда, не стесняясь присутствия графа Ульриха, кокетничала и переглядывалась с его соперником.

Однажды Лукреция дала великолепный обед в дамских покоях и, когда во время пения и игры на арфах веселье гостей достигло апогея, подруги обратились к ней с просьбой, дать празднику имя, чтобы всем надолго запомнился этот весёлый день.

– Этому празднику подобает дать имя, которое было бы достойно воспоминания о нём в будущем, – ответила она и из озорства назвала обступившим её гостям, с нетерпением ожидавших ответа, имя – «Граф Ульрих Кеттенфайер [225]».

В любви, так же, впрочем, как и во всём остальном, вкусы недолговечны. В последнюю четверть нашего столетия граф Ульрих, с его мрачным настроением, тихой скорбью и ввалившимися щеками, не мог бы не вызвать сострадания чувствительной женской души, что послужило бы рычагом для приведения в движение его сердечных дел. Но несколькими столетиями раньше, в его время, излишняя чувствительность давала лишь повод для насмешек.

Разум подсказывал ему, что так цели не достичь, и он, послушавшись наконец доброго советчика, перестал открыто разыгрывать роль вздыхающего пастушка, стал опять деятельным и энергичным и сделал попытку победить непобедимую Лукрецию её же собственным оружием. «Тщеславие, – рассуждал он, – это либо притягивающий, либо отталкивающий полюсы магнита. Оно заставляет гордую красавицу благоволить к своему поклоннику, но может и отвергнуть его. Поэтому, чтобы завоевать сердце Лукреции, я буду питать её тщеславие».

Граф Ульрих вновь, но с ещё большим рвением возобновил свою игру. Как и прежде, он предупреждал все желания надменной принцессы двора, осыпая её подарками, которые обычно так льстят женскому тщеславию. Один богатый аугсбуржец, прибывший морем из Александрии, предложил королеве великолепную брошь, украшенную драгоценным камнем, но та отказалась, – покупка оказалась для неё слишком дорогой. Граф Ульрих купил её, заложив при этом половину графства, и подарил повелительнице своего сердца. Лукреция приняла драгоценную брошь и на придворном балу прикрепила ею ленту к шелковистым золотым косам, вызвав у всех придворных щеголих завистливые гримасы. Некоторое время она благосклонно кокетничала с графом, а потом спрятала трофей в шкатулку с драгоценностями и вскоре были забыты и граф и его подарок.

Однако Ульрих не позволял сбить себя с толку. Новыми подарками он напоминал о старых и, как и прежде, продолжал делать всё, чтобы удовлетворить тщеславие гордой красавицы. Правда, для этого пришлось заложить и вторую половину графства, так что в конце концов у него не осталось ничего, кроме титула и герба, под которые нельзя было взять в долг ни у одного ростовщика. Такое непомерное расточительство с каждым днём всё более и более бросалось в глаза, пока наконец сама королева не обратила на это внимание. В разговоре с графом, она посоветовала ему воздержаться от такого неразумного мотовства и поберечь родовое имение. Тогда Ульрих откровенно поведал ей о своей любви.

– Всемилостивейшая госпожа, – сказал он, – моя страсть не тайна для вас. Лукреция, нежная девушка, похитила моё сердце, и я не могу теперь без неё жить. Но как она поступает со мной? Как дразнит притворным кокетством, – об этом знает весь двор. Если бы я мог её забыть! Но я не в силах отказаться от неё. Всё состояние я отдал, чтобы добиться благосклонности Лукреции, но её сердце остаётся для меня закрытым, как небесный рай для души усопшего, отлучённого от церкви, хотя её глаза часто лгут мне о любви. Я прошу вас, сделайте ей от моего имени предложение стать моей супругой. Вам она не посмеет отказать.

Королева пообещала уговорить свою фрейлину не испытывать больше верность графа и наградить его чистой взаимной любовью.

Но прежде чем она нашла время заговорить об этом с гордой Лукрецией, у неё попросил аудиенции граф Рупрехт.

– Милостивая королева, – обратился он к ней, – я полюбил одну девушку из вашей свиты – целомудренную Лукрецию, и она отдала мне своё сердце. Для меня будет большой честью, если вы объявитееё моей невестой и, как предписывает христианская церковь, обручите нас. Я прошу вас оказать мне любезность и вложить её руку в мою, после чего отпустить благородную девушку со мной.

Её величеству угодно было услышать, на каком основании граф претендует на сердце, принадлежащее другому. Она осталась очень недовольна, узнав, что её фаворитка ведёт любовную игру одновременно с двумя знатными дворянами. В тогдашние времена это считалось предосудительным, так как вело к жестокой борьбе не на жизнь, а на смерть, когда обычно ни один из соперников не уступал своего права другому без кровопролития. Правда, королева всё же полагала, что раз уж оба претендента выбрали верховным судьёй её, то они сочтут себя обязанными подчиниться принятому ею решению. Она позвала Лукрецию к себе в потайную комнату и напустилась на неё:

– Негодница! Как смеешь ты сеять при дворе смуту? Придворные охотятся за тобой и осаждают меня жалобами и просьбами сосватать тебя им в жёны, ибо не знают каким будет твой ответ. Словно магнит, ты притягиваешь каждый стальной шлем, ведёшь легкомысленную игру с рыцарями и оруженосцами и пренебрегаешь своими обещаниями и клятвами. Разве подобает целомудренной девушке вести любовную игру сразу с двумя мужчинами и водить за нос обоих? Ласкать, подавать надежды, а за их спинами насмехаться над ними? Это тебе даром не пройдёт. Один из этих достойных молодых людей должен стать твоим мужем. Граф Ульрих, либо граф Рупрехт. Сейчас же выбирай, если не хочешь моей немилости.

Лукреция побледнела, услышав строгий выговор королевы, осуждающей её легкомысленное кокетство. Она не предполагала, что её маленькое пиратство в любви может предстать перед судом высшей инстанции в Священной Римской империи. Придя в себя от смущения, она смиренно упала на колени перед строгой наставницей и, обливая слезами её руки, сказала:

– Не гневайтесь, великодержавная госпожа, если моя ничтожная красота обеспокоила ваш двор. Я не виновата в этом. Разве где-либо существует запрет, не позволяющий придворным открыто смотреть на девушек? Могла ли я воспрепятствовать этому? Но я вовсе не подавала им надежд и не обещала никому из них моё сердце. Оно пока ещё принадлежит только мне, и я могу свободно распоряжаться им по своему усмотрению. Я прошу вас, пощадите вашу покорную служанку и не навязывайте ей, по принуждению или приказанию, противного её сердцу супруга.

– Твои слова брошены на ветер, – ответила королева. – Своими увёртками тебе не изменить моего решения. Я прекрасно знаю, что твои базиликовые глаза источают сладкий любовный яд, поражающий сердца моих придворных. Тебе придётся искупить вину и самой носить оковы, какие ты налагала на своих поклонников. Я не успокоюсь до тех пор, пока не выдам тебя замуж.

Убедившись в серьёзности намерений Её величества, смирившаяся Лукреция не стала больше возражать, чтобы не разгневать её ещё сильнее, но ей пришла в голову хитрость, с помощью которой можно было попытаться ускользнуть от карающей королевской руки.

– Милостивая повелительница, – обратилась она к королеве, – ваше приказание для меня – одиннадцатая заповедь [226], и я должна так же неукоснительно следовать ей, как и остальным десяти. Я повинуюсь вашей воле, только прошу вас, освободите меня от необходимости выбирать между двумя претендентами. Я уважаю их обоих и не хочу кого-нибудь из них огорчить. Поэтому позвольте мне поставить им одно условие, и я сочетаюсь браком с тем, кто его выполнит первым. Если же оба претендента не захотят заслужить моей руки, как царской награды, и не выполнят это условие, то обещайте мне честным королевским словом, что тогда я буду свободна.

Королева, довольная покорностью хитрой Лукреции, дала согласие разрешить ей ещё немного подразнить своих поклонников и испытать их стойкость, чтобы победная добыча досталась лучшему из них, и подтвердила его честным королевским словом.

– Но скажи, какой ценой должен храбрейший из двух женихов заслужить твоё сердце? – поинтересовалась она.

Девушка, улыбаясь, ответила:

– Пусть каждый из них избавится от несовершенства своей фигуры, – это и будет моей ценой. Посмотрим, как им это удастся. Я не обменяюсь кольцами с женихом, если он не будет прям как свеча и строен как ель. Своим королевским честным словом вы заверили меня, что ни кривой, ни горбатый не будут сопровождать меня к венцу, и что мой жених должен быть без порока.

– Ах ты коварная змея! – воскликнула разгневанная королева. – Убирайся прочь с моих глаз! Ты обманом выманила у меня честное королевское слово, которое, дав однажды, я уже не смею взять назад, – и она с негодованием отвернулась, недовольная тем, что Лукреция перехитрила её и в этой игре ей пришлось уступить.

Этот случай убедил королеву, что она не наделена талантом посредницы в любовных делах, но владелице трона вполне можно было обойтись и без него.

Оба претендента были извещены о неудачном результате переговоров. Графа Ульриха глубоко опечалило это известие. Особенно его оскорбило, что гордая Лукреция, словно в насмешку, упрекнула его за телесный недостаток, который он совсем не замечал, тем более, что никто при дворе не напоминал ему о нём.

– Разве не могла дерзкая девушка, – вопрошал он, – найти более деликатный предлог, чтобы честно отказать мне, после того как дочиста разорила меня? Разве не за тем поставила она невыполнимое условие, чтобы больнее ужалить меня? Разве я заслужил, чтобы меня отталкивали ногой, как надоедливого пса?

Полный стыда и отчаяния, граф покинул двор, не попрощавшись ни с кем, словно посол в предчувствии скорого нарушения мира, и в этом внезапном исчезновении надменного графа политические умники усмотрели предстоящую суровую месть.

Но Лукрецию всё это мало беспокоило. С гордым спокойствием, как паук, затаившийся в центре воздушной паутины, в надежде, что скоро опять какая-нибудь порхающая муха попадёт в расставленные им сети, ожидала она очередную жертву.

Граф Рупрехт Горбатый придерживался морали пословицы: «Обжёгшееся дитя боится огня». Он выбрался из сетей прежде, чем положил на хранение в шкатулку Лукреции своё графство, и она дала ему упорхнуть, не ощипав его крыльев.

Вообще-то корыстолюбие не было свойственно юной фрейлине. Да оно и не могло быть у неё в цветущую весну её жизни, особенно, если вспомнить о наличии у неё солидного запаса золотых яиц. Лукреции доставляли радость не сами сокровища графа, а его готовность приносить их в жертву ради неё. Поэтому ей было нестерпимо обидно выносить ежедневные слухи и упрёки королевы, будто она разорила графа. Лукреция решила избавиться от несправедливо приобретённой маммоны, но так, чтобы этот поступок льстил её самолюбию и принёс ей добрую славу.

На Раммельской горе, близ Гослара, она учредила монастырь для благородных девиц и выделила такую большую сумму на его содержание, с какой мог сравниться только богатый вклад мадам Ментенон и короля Людовика на женский монастырь Сен-Сир, – духовный элизиум в пору их увлечения религией. Таким памятником благочестия даже Лаиса [227] без труда могла бы завоевать право быть причисленной к лику святых. Щедрую учредительницу превозносили, как образец добродетели и кротости. В глазах света Лукреция снова выглядела чистой и безупречной. Сама королева простила ей дурную шутку над её любимцем, хотя и догадывалась, что на монастырь благочестивая разбойница употребила награбленную добычу.

Желая как-то возместить потери разорившегося графа, королева, от имени короля, заготовила дарственную грамоту, которую собиралась послать ему, как только станет известно его местопребывание.

А тем временем граф Ульрих ехал через горы и долины, проклиная обманчивую любовь. Потеряв всякую надежду обрести когда-нибудь своё счастье, он вдруг почувствовал непреодолимую скуку и пресыщенность земной жизнью и, ради спасения души, решил, присоединившись к избранникам вселенной, совершить паломничество к Святому Гробу Господню, а, по возвращении оттуда, скрыться от мира в стенах монастыря. Но, прежде чем граф перешёл границу германского отечества, ему пришлось ещё раз выдержать тяжёлый бой с демоном Амуром, который никак не хотел оставлять его в покое и мучил словно одержимый.

Как ни старался Ульрих забыть Лукрецию, образ гордой красавицы вновь и вновь будил и разжигал его фантазию и всюду следовал за ним по пятам. Разум приказывал Воле ненавидеть неблагодарную, но строптивая подданная восставала против своего повелителя и отказывала ему в повиновении. Разлука, с каждым шагом удаляющая Ульриха от любимой, подливала каплю за каплей масла в пламя любви, не давая ему угаснуть. Прекрасная змея, завладев мыслями рыцаря, казалось, сопровождала его на всём пути печального странствия. Не раз стоял он перед искушением повернуть обратно к египетским котлам с мясом [228] и искать спасение души не на Земле обетованной, а в Госларе. С сердцем, истерзанным жестокой борьбой между миром и Небом, продолжал граф Ульрих своё путешествие, подобно кораблю, плывущему под парусами против ветра.

В таком мучительном состоянии, он бродил в Тирольских горах и почти достиг итальянской границы, недалеко от Ровередо, когда, не встретив пристанища, где можно было бы переночевать, обнаружил, что заблудился в лесу. Граф привязал коня к дереву, а сам, утомлённый не столько трудностями пути, сколько душевной борьбой, прилёг на траву. Утешитель в несчастии, – золотой сон, – скоро сомкнул ему веки и позволил на некоторое время забыть все беды. Вдруг он почувствовал, как чья-то рука, холодная, как рука смерти, коснулась его и начала сильно трясти. Пробудившись от глубокого сна, граф Ульрих увидел склонившуюся над ним тощую старуху, светившую ему в лицо фонарём. От такого неожиданного зрелища мороз пробежал у него по коже. Ему почудилось, что перед ним призрак. Однако мужество не совсем покинуло графа. Он овладел собой и спросил:

– Кто ты, и почему осмелилась нарушить мой покой?

– Я зеленщица синьоры Дотторены, из Падуи. Она живёт недалеко отсюда в своём загородном доме. Синьора послала меня поискать травы и корни, обладающие большой силой, если их собрать в полночный час. Я случайно натолкнулась на вас и приняла за убитого. Чтобы узнать живы ли вы, я вас так сильно и трясла.

Пока старуха говорила, граф совсем пришёл в себя от первого испуга.

– А далеко ли отсюда жилище твоей хозяйки? – спросил он.

– Её дом там, в ближайшей лощине. Я как раз туда иду. Если хотите, можете у неё переночевать, она не откажет вам. Но остерегайтесь оскорбить гостеприимство синьоры Дотторены. У неё прелестная дочь. Своими искрящимися глазами она зажигает сердца мужчин. Мать охраняет девственность синьорины Угеллы, как святыню, и если только заметит, что нескромный гость слишком глубоко заглядывает ей в глаза, тотчас же завораживает его. Она могущественная женщина; ей подвластны силы природы и невидимые духи подлунного мира.

Рыцарь без особого внимания слушал зеленщицу. Ему хотелось только поскорее добраться до уютной постели, где можно было бы хорошо отдохнуть, а остальное его мало заботило. Не мешкая, он взнуздал коня и приготовился следовать за тощей проводницей. Та повела его через заросли кустарника вниз, в живописную долину, по которой протекала быстрая горная речка. По дороге, обсаженной высокими вязами, усталый пилигрим, ведя в поводу коня, достиг калитки сада. Освещённый восходящей луной дом даже издали казался очень красивым.

Старуха открыла калитку, и путник попал в прекрасный сад. Журчащие струи фонтанов освежали душный вечерний воздух. На террасе прогуливались дамы, наслаждаясь приятной прохладой и любуясь луной, особенно приветливой в эту безоблачную летнюю ночь. Зеленщица увидела среди них синьору Дотторену и представила ей приезжего гостя, которого хозяйка дома, догадавшись по вооружению, что это не простой воин, очень любезно встретила. Она провела его в дом и велела слугам принести ужин и освежающие напитки. Во время ужина, при ярком свете восковых свечей, граф имел возможность со всеми удобствами разглядеть синьору и её общество.

Это была женщина среднего возраста и благородной внешности. В её карих глазах угадывались ум и достоинство, а тонкие итальянские губы изящно приоткрывались, когда она что-нибудь говорила своим приятным мелодичным голосом. Дочь синьоры Дотторены, Угелла, являла собой образец совершенной красоты, какую только могла вообразить пылкая фантазия художника. Нежность была во всей её фигуре, а томный взор, как солнечный луч из облаков, пронизывал любую броню, под которой бьётся чувствительное сердце. Свита обеих дам состояла из трёх девушек, подобных грациозным нимфам, окружающим целомудренную Диану на полотне кисти Рафаэля.

Ни один смертный, кроме, разве что, сира Джона Бункеля, – удачливого искателя женщин, открывавшего за каждой отвесной скалой, в каньонах и пещерах гинекей [229] прелестных девушек, – не испытывал такого блаженства, как граф Ульрих Клеттенбергский, так неожиданно переместившийся из своего ночного уединения в незнакомой глуши в место удовольствий, будто специально выбранного для него богами любви. Он почти не верил в волшебство, и всё же, – ночь, одиночество, появление старухи и деревенский дворец, – во всём этом, казалось, было что-то сверхъестественное.

Сначала Ульрих с недоверием присоединился к обществу прелестных дам, но впоследствии, не заметив ничего колдовского в синьоре Дотторене и других обитательницах прекрасной виллы, в душе извинился перед ними за своё подозрение. Он не находил у них никакого другого искусства, кроме искусства любви, – все они владели им с необычайным талантом. Оказанный графу дружеский приём наполнил его душу благоговением перед любезной хозяйкой и её прелестной свитой. Но приятель Амур, как видно, занимавший в этом храме председательствующее место, не имел здесь над ним никакой власти.

Граф Ульрих втайне сравнивал окружающих его молодых красавиц со стройной неприступной Лукрецией, и его сердце всякий раз склонялось в пользу последней. Насладившись превосходным отдыхом, он хотел чуть свет распроститься со всеми и продолжить путешествие, но хозяйка дома так любезно просила его остаться, а синьорина Угелла просьбу не отказать матери в этой любезности сопроводила таким неотразимым взглядом, что ему пришлось покориться.

Время проходило в разнообразных развлечениях и удовольствиях, в которых гость охотно принимал участие. Пировали, гуляли, шутили, вели приятные беседы и всюду граф, тонкий знаток придворного этикета, имел возможность показать себя с выгодной стороны. Вечером был дан маленький концерт. Все дамы оказались очень искусными музыкантшами, а их итальянские голоса совсем обворожили его, немецкого дилетанта. Иногда, под аккомпанемент арфы и флейт, открывался маленький бал, и тогда граф Ульрих старался показать своё искусство в танцах.

Его общество нравилось дамам, так же как и их общество ему, а так как светские развлечения в маленьких кружках всегда лучше сближают людей и быстрей развязывают их языки, чем тягостный шум многолюдных ассамблей, и больше располагают к взаимному доверию и искренности, то задушевные беседы хозяйки и её гостя, – а беседовали они между собой не на банальные темы о погоде, модах или политических делах, – становились с каждым днём увлекательнее и откровеннее.

Однажды утром, прогуливаясь после завтрака со своим гостем в саду, синьора привела его в уединённую беседку. С первого же знакомства она заметила у чужестранца какую-то тайную печаль, нисколько не уменьшившуюся за время его пребывания в её прелестном маленьком храме. Как ни была умна и рассудительна синьора Дотторена, она всё-таки была женщиной и имела свойственную её полу склонность к любопытству. И хотя, по достоверному свидетельству зеленщицы, ей были подвластны все невидимые духи в подлунном мире, они до сих пор ничего не открыли ей о приезжем незнакомце. Синьора не знала, кто он, откуда пришёл и куда направляется, а всё это ей очень хотелось знать.

Итак, хозяйка решила воспользоваться случаем и как следует обо всём расспросить гостя. Заметив это, граф Ульрих охотно и с исторической точностью рассказал о себе всё, не утаив и о коварстве гордой Лукреции.

Доверчивость графа тронула синьору Дотторену, и она ответила такой же чистосердечностью, открыв ему свою семейную историю. Граф узнал, что синьора происходит из знатного дворянского рода в Падуе и, рано оставшись сиротой, по настоянию своих опекунов, принуждена была выйти замуж за богатого врача преклонного возраста, много знающего о тайнах природы. Муж умер в результате неудачной попытки омоложения, впоследствии лучше удавшейся загадочному графу Калиостро [230], которому, если верить преданию, она помогла достигнуть несторовского возраста, – дотянуть до трёхсот лет, после чего он испустил дух.

Когда умер муж, синьора Дотторена оказалась наследницей большого состояния и оставшихся после него сочинений. Вторичное замужество её совсем не прельщало, и она проводила вдовство в одиночестве, изучая оставшиеся записи мужа, из которых ей удалось узнать много необычного о скрытых силах природы. Кроме того, синьора овладела искусством врачевания и на этом поприще приобрела такую славу, что высшая школа в её родном городе присудила ей звание доктора и предоставила кафедру.

Главным объектом исследований мудрой женщины всегда была естественная магия, поэтому многие принимали её за волшебницу. Лето она проводила обычно вместе с дочерью и её подругами в этом прелестном загородном доме, купленном в изобиловавших альпийскими травами тирольских горах, а зиму в Падуе, читая там лекции о тайнах природы. Для всех молодых людей мужского пола её городской дом был закрыт, за исключением зала, открытого для слушателей – питомцев Гиппократа. Но в деревне, напротив, желанным был каждый гость, не нарушающий покой её дома.

Синьора снова вернулась к рассказу графа о его несчастной любви и, казалось, приняла живое участие в судьбе молодого человека. Особенно её удивило, что неблагодарная всё ещё пользуется неизменной любовью у отвергнутого рыцаря.

– Дорогой граф, – сказала она, – вам не легко помочь, ибо вы предпочитаете горечь любви сладости мести – услады для отвергнутых. Если бы вы могли ненавидеть жестокую, то легко можно было бы найти способ подвергнуть её позору и насмешкам и воздать вдвойне за причинённую вам несправедливость. Я умею приготовлять лимонный порошок, обладающий свойством разжигать пламя горячей любви к тому, от кого будет принят бокал с любовным напитком. Стоит только надменной пригубить этот бокал и отведать его содержимое, как тотчас же в её сердце зажжётся любовь к вам. И если тогда вы её так же презрительно оттолкнёте, как это сделала с вами она, и ваши уши будут глухи к её любовным излияниям, а её вздохи и слёзы вызовут у вас только усмешку, то вы были бы отомщены в глазах германского двора и всего мира. Но если вы не укротите свою страсть, а напротив, несмотря на учинённую вам дерзость, позволите искре любви разгореться бурным пламенем и вознамеритесь вступить в нерушимый союз с сиреной, то получите в жёны фурию, которая в ярости поразит ваше сердце змеиным жалом, ибо, когда действие порошка прекратится, останется ненависть и злоба, и угасшая страсть опять превратится в мёртвую золу. Настоящей любви, являющей собой сладкое единение двух, согревающих друг друга созвучных душ, не нужен никакой лимонный порошок. Поэтому всякий раз, как только вы заметите, что пламенная любовь превратилась в холодную супружескую, то можете быть уверены, – не взаимная симпатия, а лимонный порошок соединил эту любящую пару. Он находит большой сбыт в вашем отечестве и не меньший по ту сторону Альп.

Граф Ульрих немного подумал и ответил:

– Месть сладка, но ещё слаще любовь, неумолимо сковавшая меня. В душе я глубоко чувствую оскорбительную заносчивость девушки, но не могу ненавидеть её. Мне хочется бежать от неё, как от ужалившей меня змеи. Но мстить? Нет! Простить, а не мстить я хочу за причинённую мне боль. До конца моих дней я сохраню её образ в своём сердце.

Итальянка заметила, что чувствительность её народа совсем иного свойства, чем у немцев. По обычаю её страны, оскорбление не прощается. Однако её тронуло добродушие графа, и она посоветовала ему, с его любвеобильным сердцем, оставить бесполезное паломничество к Святому Гробу, поспешить через тирольские горы обратно к себе на родину и пасть к ногам повелительницы своего сердца, чтобы опять продолжать терпеть её жестокое обращение и насмешки. Как ни хорош был этот добрый совет, граф Ульрих не торопился отказываться от раз принятого решения, на что умная женщина только улыбнулась и не сказала ни слова.

Через несколько дней граф попросил разрешения у приветливой хозяйки и прекрасных обитательниц дома отправиться в путь и на этот раз не встретил препятствий со стороны синьоры, предоставившей ему полную свободу.

Накануне дня отъезда все дамы были очень веселы, и даже синьора, обычно сохраняющая достоинство и серьёзность, выразила на этот раз желание на прощание станцевать с гостем сарабанду. Граф был очень польщён и старался изо всех сил наилучшим образом показать своё искусство, чем так понравился дамам, что они попросили повторить танец ещё и ещё раз, пока оба танцора не устали, а у графа не выступил на лбу пот.

После танца, ловкая танцорка провела его в отдельный кабинет, будто бы освежиться, и закрыла за собой дверь. Ни слова не говоря, она набросила на него накидку, чего граф никак не ожидал от почтенной особы. Возражать он не стал, ибо не имел никакого представления, как следует себя держать в подобных случаях, – ведь ничего подобного прежде в дамских покоях с ним не случалось.

Воспользовавшись моментом, синьора Дотторена схватила Ульриха за плечо и ловко стала поворачивать его из стороны в сторону. Затем что-то вытащила из-под накидки и бросила в ящик комода, который тут же заперла. Вся эта операция заняла всего несколько секунд, после чего дочь Эскулапа подвела терпеливого пациента к зеркалу и сказала:

– Посмотрите, благородный граф, – условие, поставленное вам надменной Лукрецией и служившее преградой на пути к обладанию её сердцем, выполнено. Моя рука устранила маленький порок вашего тела. Теперь вы стройны как ель и прямы как свеча. Оставьте вашу грусть и смело отправляйтесь в Гослар, ибо у гордой девушки нет больше повода продолжать обманывать вас.

Граф Ульрих долго, в безмолвном удивлении разглядывал в зеркале своё отражение. Изумление и радость охватили его в не меньшей степени, чем незадолго до этого смущение. Он опустился на колено и со словами благодарности схватил благодетельную руку своей избавительницы.

Синьора снова ввела его в зал, в общество дам. Синьорина Угелла и её подруги, увидев молодого красивого мужчину, у которого от прежнего изъяна в фигуре не осталось и следа, радостно захлопали в ладоши.

В томительном ожидании часа, когда он сможет вновь отправиться в обратный путь, граф Ульрих всю ночь не сомкнул глаз. Для него не существовало больше никаких святых мест. Все мысли и чувства были устремлены только к Гослару. Дождавшись наконец утра, граф попрощался с синьорой Доттореной и её обществом и, полный радужных надежд, торопя рыцарскими шпорами коня, рысью поскакал в Гослар.

Страстное желание снова дышать одним воздухом с Лукрецией, жить с ней под одной крышей, обедать за одним столом и отдыхать в тени одного дерева не оставило ему времени вспомнить о поучительном девизе короля Августа: «Тише едешь – дальше будешь!». Когда он спускался вниз по гористой улице Бриксена, его Россинант поскользнулся, и, падая с коня, рыцарь ударился о камень и сломал руку.

Эта задержка в пути сильно огорчила графа. Он опасался, что в его отсутствие, Лукреция может уступить своё сердце другому, более счастливому завоевателю. На всякий случай Ульрих написал письмо высокой повелительнице – королеве, в котором, подробно описав своё приключение, упомянул также и о случившемся с ним несчастье, присовокупив свою смиренную просьбу: никому об этом не говорить до его возвращения. Письмо срочно было отправлено с верховым гонцом в Гослар.

Но Её величеству не свойственно было хранить чужие секреты. Любая тайна давила на её сердце, как тесный ботинок на мозоль. Поэтому на ближайшем же приёме, во дворце, она сообщила содержание полученной депеши придворным, и когда первый камергер, льстец и угодник Лукреции, подверг это извести сомнению, королева, дабы подтвердить истинность своего сообщения, показала ему оригинал species facti ad statum legendi [231]. Благодаря этому, реляция попала также и в руки графа Рупрехта, и он тотчас же стал сам с собой держать совет: не целесообразно ли ему таким же образом выполнить условие прекрасной Лукреции и постараться опередить своего соперника.

Он высчитал, сколько примерно времени у графа Ульриха займёт лечение сломанной руки, и пришёл к выводу, что если поторопиться, то путь от Гослара до Реверадо и обратно, включая мимолётный визит к синьоре Дотторене и исцеление, может окончиться раньше, чем хирург в Бриксене отпустит своего пациента.

Задумано – сделано! Граф Рупрехт сел на своего скакуна и пустился в путь со скоростью перелётной птицы, когда она осенью снимается с насиженных мест и летит в дальние тёплые края.

Не стоило большого труда, по расспросам окрестных жителей, отыскать местопребывание известной в тех краях целительницы. За отсутствием зеленщицы, графу пришлось самому представиться синьоре под вымышленным именем странствующего рыцаря.

Ему был оказан такой же любезный приём, как и его предшественнику. Но очень скоро скромных обитательниц дома стали раздражать развязные манеры нового гостя, его высокомерие и самоуверенный, не терпящий возражения тон человека, чьё положение придворного ставит его выше других и даёт право требовать к нему повышенного внимания.

Уже несколько раз по вечерам, после музыкальных концертов, устраивались маленькие балы. Граф Рупрехт всё надеялся, что синьора пригласит его танцевать, но та, как видно, не находила больше удовольствия в танцах, всегда оставаясь лишь безучастной зрительницей. Не жалея сил, он старался добиться её расположения, по своему ухаживая за ней, однако его приторная лесть и учтивые комплименты встречали холодную вежливость и только.

Зато счастливая звезда графа, похоже, могла взойти на другом небосводе. Взгляд юной Угеллы ободрил его и побудил следовать правилу, которое, как он предполагал, заключалось в том, чтобы охотиться за каждым скрывающим пару томных глаз покрывалом, подобно тому, как пиратское судно охотится за каждым, оказавшемся в поле зрения команды, парусом.

Хотя фигура графа и не отличалась особой привлекательностью, он был всё же единственным мужчиной в этом обществе, и так как его все равно не с кем было сравнивать, то донна Угелла, чтобы не умереть от скуки, не придала значения его телесному недостатку.

Граф Рупрехт не мог устоять перед пленительной красотой девушки. Он принадлежал к тем легкомысленным мужчинам, что за крупицу настоящего наслаждения готовы отдать все свои надежды на будущее счастье, а потому сразу же забыл надменную Лукрецию и объявил своей дамой прелестную Угеллу.

Зоркая хозяйка скоро заметила, что Клодиус нарушает святость домашнего очага, и это в высшей степени возмутило её. Она решила прекратить игру в самом начале, а нарушителя традиций её дома наказать.

Однажды вечером, во время бала, синьора вдруг неожиданно пригласила паладина девушки на танец. Какова же была его радость, когда он, уже почти не надеясь на такую честь, вдруг почувствовал, что наконец-то настал час избавления от неприятной ноши.

Во время танца, выделывая одно за другим виртуозные танцевальные па, граф изо всех сил старался показать, как он ловок (не в пример искусному танцору, своенравному Вестрису [232], отказавшемуся танцевать с прекрасной королевой лилий и, тем не менее, избежавшему бастонад, которых за свою бестактность, без сомнения, заслужил).

По окончании сарабанды, синьора подала своему партнёру, точно так же как и его предшественнику, знак – следовать за ней в находящийся по соседству с залом кабинет. Полный радостных надежд, граф Рупрехт направился вслед за ней. Как и графу Ульриху, она набросила ему на плечи кожаную накидку и этот, не совсем подобающий почтенной даме поступок, ничуть не смутил его. Напротив, он даже сам пришёл на помощь её деятельной руке.

Синьора Дотторена открыла ларь, вынула из выдвижного ящика что-то похожее на пышный омлет и быстро сунула это ему за пазуху.

– Дерзкий, за нарушение закона гостеприимства, ты заслужил наказание. Свейся в клубок и катись, как шар! – сказала она, открыв при этом флакон и брызнув в лицо графа наркотической эссенцией, от которой он, одурманенный, опустился на софу.

Когда граф Рупрехт снова пришёл в себя, его окружала сплошная египетская тьма. Стояла мёртвая тишина. Восковые свечи не излучали привычного света. Вокруг было пусто и безлюдно. Но вот, кто-то зашевелился за дверью; она распахнулась, и в комнату вошла тощая старуха с фонарём, которым она посветила ему в лицо. Он сразу же признал в ней зеленщицу синьоры Дотторены, о которой упоминал граф Ульрих в депеше. Поднявшись с софы и увидев, каким солидным приростом его наградили ещё и спереди, горбун пришёл в отчаяние и в ярости набросился на бедную матрону:

– Говори, старое чудовитще, где твоя госпожа, гнусная колдунья, или я задушу тебя здесь, на этом месте. Этим мечом я должен отомстить ей за учинённое надо мной злодейство.

– Дорогой господин, – отвечала старуха, – не гневайтесь на ничтожную служанку, не принимавшую никакого участия в поношении, содеянном над вами. Синьоры здесь больше нет. Она выехала отсюда вместе со всей свитой, как только вышла из этого кабинета. Не вздумайте разыскивать её, чтобы с вами не случилось что-нибудь худшее. Да вам едва ли удалось бы её найти. Синьора сострадательная женщина. Может так случиться, что она забудет ваш проступок, и тогда, по истечении трёх лет, если вы навестите эти места и госпожа убедится в вашей смиренности, она выпрямит всё, что когда-то сделала кривым, так что вы сможете проскользнуть хоть сквозь обручальное кольцо.

Тяжело навьюченный носильщик, после того как его желчь перестала бушевать, послушался совета старой зеленщицы, с помощью слуг сел в седло и ранним утром отправился к себе на родину, где и скрывался до тех пор, пока не подошёл назначенный срок свидания с синьорой Доттореной.

Между тем граф Ульрих выздоровел и с триумфом въехал в Гослар, уверенный в том, что высокая покровительница наилучшим образом оберегала перед гордой Лукрецией его права.

Когда он подъехал ко двору, чтобы вновь предстать перед королевой, было такое стечение народа, пожелавшего собственными глазами убедиться в чудесной перемене, по слухам, случившейся с графом Ульрихом, что чёрное посольство короля Абиссинии не могло бы, пожалуй, вызвать большего любопытства почтенных горожан. Королева встретила рыцаря со всей благосклонностью и подвела к нему Лукрецию, убранную, как подобает невесте. Он вполне заслужил эту рыцарскую награду, выполнив такое щекотливое и, казалось, невыполнимое условие. Уста девушки произнесли слова согласия на союз с графом, и в пылу первого восторга, тот не поинтересовался, совпало ли это признание с желанием её сердца. Ещё меньше граф Ульрих думал о том, где достать приличествующие его званию средства на содержание будущей супруги, а также о том, какое обеспечение указать ей в брачном контракте на случай его смерти. Он не мало смутился, когда королева, усердно покровительствующая этому сватовству и со своей стороны назначившая приданое Лукреции, спросила его, какое встречное приданое собирается он прописать невесте.

Граф Ульрих признался, что у него нет ничего, кроме рыцарского меча, который он обратит против врагов короля и добудет им себе славу и награду.

Невесту спросили, удовлетворится ли она таким призрачным обеспечением. Граф уже начал было опасаться, не воспользуется ли она новым предлогом, чтобы опять ускользнуть от него, но, со времени его возвращения, отношение Лукреции к верному Амадизу [233] заметно изменилось.

– Я не отрицаю, благородный граф, что поставила вам тяжёлое условие для испытания вашей любви, – сказала она. – Но раз уж вы не отказались от него и даже невозможное сделали возможным, то я отдаю вам себя, не подвергая вас новым испытаниям. Я не принесу вам в приданое ничего, кроме моего сердца да небольшого наследства матери, если она когда-нибудь благословит этот мир. Зато и от вас я не потребую ничего, кроме вашего сердца, которое вы мне уже обещали.

Королева и придворные чрезвычайно удивились такому образу мыслей девушки, а граф Ульрих был искренне тронут. Он схватил её руку, крепко прижал к своей груди и сказал:

– Благодарю вас, Лукреция, за то что вы не пренебрегаете мною. Клянусь честью, – вот этой рукой и моим добрым мечом, как и подобает рыцарю, я добуду для вас всё, чтобы вы никогда ни в чём не нуждались.

Приглашённый епископ благословил любящую пару, после чего королева с большой пышностью устроила при дворе свадьбу. По окончании свадебных торжеств много было разных кривотолков и пересудов об этом браке.

После того как публика, принимавшая деятельное участие в обсуждении новой пары, составила им гороскоп и новобрачными перестали интересоваться, граф Ульрих вспомнил о своём обещании отправиться в поход и привезти оттуда богатую добычу, но Лукреция не хотела его отпускать.

– В семейных делах вам придётся подчиняться мне. Вы можете управлять домом и делать всё, что вам нравится, но сейчас мы должны отправиться в Бамберг. Я хочу навестить мою маму и представить ей вас, – сказала она.

– Вы правы, дорогая супруга, – ответил граф, – пусть будет по-вашему.

Итак, благородная пара выехала в Бамберг. В материнском доме была большая радость по случаю прибытия дорогих гостей. Одно только не нравилось зятю, – кудахтанье курицы по утрам вблизи спальни, нарушавшее его сон, такой сладкий в объятиях нежной жены. Граф Ульрих не мог удержаться, чтобы не выразить досаду по этому поводу и поклялся, что будь его воля, он свернул бы курице шею, на что Лукреция ответила, улыбаясь:

– Этого ни в коем случае нельзя делать. Каждый день курица кладёт свежее яйцо, принося доход дому.

Граф удивился, как могла привыкшая к расточительству придворная дама внезапно превратиться в такую хозяйственную женщину.

– Я пожертвовал ради вас графством, которое вы промотали, откармливая попов и монахинь, а вам трудно пожертвовать для меня жалкой курицей. Как это похоже на вас. Вы не любите меня.

Молодая женщина погладила его надутые от недовольства щёки и сказала:

– Знайте же, дорогой супруг, эта курочка, – нарушительница вашего покоя, – каждое утро кладёт золотое яйцо, поэтому она так мила и дорога моей матери. Мама ест с ней из одной миски и спит с ней в одной комнате. Девятнадцать лет курочка снабжает этот дом драгоценными яйцами. Посудите сами, разве могла я жить на одно только жалование служанки королевы? Разве корысти ради принимала я ваши подарки? И разве могли они повлиять на моё сердце? Я брала их не для того, чтобы разорить вас, а чтобы испытать вашу любовь и высыпала их в кружку святой церкви, дабы избежать подозрений в корыстолюбии. Только любовь должна была соединить наши сердца. Поэтому я и приняла вашу руку, не требуя наследства, и отдала вам свою без приданого.

Граф Ульрих удивился словам супруги. Его душа колебалась между верой и сомнением. Чтобы убедить Фому Неверного [234], Лукреция позвала мать. Она призналась, что выдала мужу тайну золотых яиц и попросила подтвердить, что всё сказанное ей правда.

Добрая мать открыла лари и поражённый зять застыл, как зачарованный, при виде необъятного богатства. Он признался, что такое приданое в золотых яйцах [235] прекрасная находка для графа без графства, но тут же поклялся нерушимой клятвой, что никакие сокровища мира не смогут повлиять на его любовь к супруге. Как бы то ни было, а заложенное графство было выкуплено и к нему прикуплено другое, для чего не потребовались никакие рыцарские таланты. Граф Ульрих оставил в покое оружие и доспехи и прожил свои дни в мире, наслаждаясь неизменным счастьем любви, ибо прекрасная Лукреция доказала собственным примером, что надменная красавица иногда, если угодно, может стать очень милой и обходительной супругой.

МЕЛЕКСАЛА

Однажды, бессонной ночью, Григория IХ, наместника святого Петра на папском престоле, осенила вдруг мысль, навеянная не божьим провидением, а духом политической борьбы, – подрезать крылья германскому орлу, дабы он не вознёсся над гордым Римом.

Едва утреннее солнце осветило достопочтенный Ватикан, как Его Святейшество вызвал колокольчиком секретаря и приказал ему созвать Священную коллегию. Надев церковное облачение, он отслужил торжественную мессу, по окончании которой призвал к крестовому походу, на что все кардиналы, легко угадав куда по его мудрому замыслу должно выступить войско, во имя Господа Бога и общего блага всех достойных христиан, охотно дали своё согласие.

В Неаполь, где тогда держал двор император Фридрих Швабский [236], срочно выехал изворотливый и хитрый нунций. В его походной сумке были две кружки: одна из них содержала в себе сладкую патоку убеждения, другая – трут, сталь и кремень, дабы зажечь огонь проклятия, в случае если упрямый сын церкви откажет Святому Отцу в послушании и повиновении.

Когда легат прибыл ко двору, он извлёк из сумки первую кружку и не пожалел сладкой патоки лести. Но у императора Фридриха был тонкий вкус, и он скоро почувствовал отвращение к коварным пилюлям в сладкой оболочке, вызывающим у него резь в кишках, поэтому он отверг таившее обман лакомство. Тогда легат достал вторую кружку и высек несколько искр, опаливших бороду императора и, как крапивой, ожегших его кожу. Фридрих понял, что скоро указующий перст Святого Отца может стать для него тяжелее, чем туша стоящего перед ним легата, а потому смирился, с большой неохотой заставив себя повиноваться Владыке и начать подготовку к войне против неверных на Востоке.

Он назначил князьям день выступления войска в Святую землю. Князья оповестили о приказе императора графов, те вассалов-рыцарей и дворян, рыцари снарядили оруженосцев и слуг, сели на коней и направились к месту сбора, каждый под своим знаменем.

Варфоломеевская ночь не причинила столько горя и бед, сколько та, что без сна провёл наместник бога на земле, замышляя гибельный крестовый поход. Ах, сколько пролилось горячих слёз, когда, отправляясь на войну, рыцари и воины прощались с любимыми. Прекрасное поколение героических сынов Германии не увидело света, ибо их отцы так и не успели дать им жизнь, и оно зачахло неоплодотворённым, как семена растений, развеянных по сирийской пустыне горячим сирокко. Узы тысяч счастливых браков были разорваны; десятки тысяч невест, подобно иерусалимским дочерям у вавилонских ив, печально повесили свои венки и плакали в одиночестве; сотни тысяч прелестных девушек напрасно ожидали женихов. Они, как садовые розы, цвели в одиноких монастырских кельях, но не было руки, которая сорвала бы их, и они так и увяли, не доставив никому наслаждения.

Среди горюющих жён, чьих любимых мужей увела в чужую страну бессонная ночь Святого Отца, были Елизавета Святая [237], ландграфиня Тюрингии, и графиня Оттилия Глейхен, хотя и не причисленная к лику святых, но прекрасной наружностью и добродетельным поведением ничуть не уступавшая ни одной из своих современниц.

Ландграф Людвиг [238], верный ленник императора, велел по всей стране оповестить вассалов, чтобы они, во главе своих отрядов, прибыли к нему в военный лагерь. Но многие из них под благовидными предлогами уклонились от похода в чужую страну: одного мучила подагра, другого камни в печени, у кого пали кони, а у кого сгорела оружейная кладовая. Только граф Эрнст Глейхен вместе с небольшим отрядом пехотинцев и конников, – крепких, к тому же ещё неженатых воинов, жаждущих приключений в далёких краях, подчинился приказу ландграфа и явился на место сбора.

Граф был два года как женат, и за это время любимая супруга подарила ему двух прелестных малюток – мальчика и девочку, появившихся на свет, благодаря крепкому здоровью, отличавшему людей того времени, без посторонней помощи, легко и свободно, как роса из утренней зари. Третий залог любви, которому из-за папского бдения суждено было при рождении лишиться отцовских объятий, она носила ещё под сердцем.

Эрнст, как и подобает мужчине, старался крепиться, но и к нему природа предъявила свои права. Не умея скрыть переполнявшее его чувство нежности, он с трудом освободился из объятий плачущей жены и молча стоял, не в силах преодолеть боль разлуки. А жена, на мгновение погасив свой порыв, быстро повернулась к детской кроватке, схватила спящего мальчика, нежно прижала его к груди и протянула супругу, чтобы он оставил прощальный отцовский поцелуй на его невинной пухлой щёчке. То же самое она повторила и с девочкой. Всё это сильно взволновало графа: губы его задрожали, лицо исказилось гримасой, он не смог удержаться от слёз и, прижав сонных малюток к стальной броне, под которой билось очень мягкое, чувствительное сердце, поцеловал обоих, поручая их и нежно любимую супругу покровительству Господа Бога и всех святых.

Когда с отрядом всадников он спускался вниз, в долину, по извилистой дороге, огибающей высокие стены глейхенского замка, графиня долго с тоской смотрела ему вслед, пока не скрылось из виду знамя, на котором она вышила тонким пурпурным шёлком красный крест.

Ландграф Людвиг очень обрадовался, увидев приближающееся войско статного вассала с рыцарями и оруженосцами под знаменем с красным крестом, но заметив печаль в глазах графа, нахмурился, объяснив состояние подданного его нежеланием участвовать в военном походе. Лоб ландграфа покрыли морщины, а его нос сердито засопел, выражая недовольство. От проницательного взгляда вассала не укрылась досада господина. Он подошёл к нему и откровенно рассказал о причинах своей грусти. Его слова подействовали как масло на уксус негодования ландграфа. Сердечно, от всей души пожав руку графа, он сказал:

– Итак, мой дорогой, судя по вашим словам, нам с вами сапог жмёт в одном и том же месте. И у меня щемило сердце при расставании с моей супругой Лисбет. Но не отчаивайтесь! Пока мы будем сражаться, дома наши жёны будут молиться за нас и ждать, когда мы со славой и победой возвратимся к ним.

В стране тогда был обычай: когда муж уходил в поход, хозяйка тихо и одиноко сидела в своей комнате, постилась, беспрерывно давала обеты и молилась за его счастливое возвращение. Правда, этот старый обычай не всегда соблюдался, о чём, например, свидетельствует последний крестовый поход [239] немецкого воинства на дальний Запад. Пока мужья, отправившиеся в далёкое странствие, отсутствовали, их семьи дали обильный прирост. Появившиеся тому доказательства были слишком очевидны.

Набожная ландграфиня так же глубоко чувствовала всю боль разлуки с супругом, как и её глейхенская подруга по несчастью. Несмотря на то, что её супруг, ландграф, был довольно крутого нрава, она жила с ним в полном согласии, и земная натура мужа мало-помалу проникалась святостью его благочестивой половины. Так что некоторые щедрые историки даже провозгласили Людвига святым, хотя в отношении ландграфа это слово могло быть применено скорее как почётная приставка, подобная тем, какие и по сей день даются у нас к именам: великий, преподобный или высокочтимый, учёнейший, часто не означающая ничего, кроме внешних знаков почтения. При всём том, сиятельная супружеская чета не всегда была единодушна при исполнении святых обязанностей и поэтому, чтобы поддерживать домашний мир, в возникающие иногда семейные разногласия приходилось вмешиваться Небесным силам.

Вот что произошло однажды в один из таких дней. Кроткая ландграфиня, к великой досаде придворных блюдолизов, имела обыкновение откладывать обильные остатки ландграфского стола в миску для голодных нищих, всегда осаждавших замок, и после обеда доставляла себе удовольствие собственноручно раздавать им эту милостыню. Почтенное кухонное начальство, следуя дворцовому обычаю экономией в малом уравновешивать расточительство в большом, то и дело обращалось к ландграфу с жалобами на тощих гостей, будто они угрожают вчистую объесть всё тюрингское ландграфство, и бережливый ландграф, сочтя подобную щедрость благочестивой супруги слишком накладной, строжайше запретил ей продолжать это христианское дело.

Однажды она всё-таки не смогла устоять перед искушением нарушить супружеский запрет и подала служанкам знак потихоньку припрятать несколько оставшихся нетронутыми блюд и хлебов из белой пшеничной муки, которые они как раз собирались унести со стола.

Положив всё это в корзину, она с запретной ношей выскользнула из замка через боковую дверь. Но соглядатаи выследили её и донесли о ней ландграфу. Тот немедленно поднял на ноги всю дворцовую стражу. Когда же ему передали, что его супруга вышла с тяжёлой корзиной потайным ходом, он важно прошествовал через двор замка и вышел на подъёмный мост, будто бы подышать свежим воздухом.

Ах, как испугалась кроткая женщина, заслышав звон золотых шпор! Колени её задрожали, и она остановилась, не в силах сделать и шагу. Как могла, накрыла она корзину с припасами передником – этим скромным покровом женской прелести и лукавства. Но таким способом можно сохранить неприкосновенность тайника разве что от таможенных чиновников и сборщиков податей, но не от мужа.

Заподозрив супругу в обмане, ландграф поспешил к ней. Его смуглые щёки налились кровью, а на лбу вздулись жилы.

– Жена, что ты там прячешь от меня в корзине? – грубо спросил он. – Уж не остатки ли с моего стола, которыми собираешься кормить этот сброд лодырей и нищих?

– О нет, дорогой господин, – отвечала кроткая ландграфиня стыдливо, но со стеснённым чувством, оттого что оказавшись в таком безвыходном положении, принуждена была, в ущерб своей святости, позволить себе невольную ложь. – Это всего лишь розы, что я нарвала у крепостной башни.

Если бы ландграф был нашим современником, он бы поверил честному слову дамы и отказался от дальнейших расследований, но такая деликатность была не свойственна нашим вспыльчивым предкам.

– Покажи, что несёшь, – потребовал строгий супруг и сорвал с оробевшей графини передник. Слабая женщина отпрянула, не в силах противостоять грубой силе.

– Опомнитесь, дорогой господин! – взмолилась она, покраснев от стыда в ожидании, что сейчас перед супругом обнаружится её ложь.

Но, о чудо! О чудо!.. Всё содержимое корзины – булки, копчёная колбаса, омлеты – действительно превратилось в прекрасные, только что распустившиеся, розы – белые, красные, жёлтые…

В радостном изумлении Елизавета смотрела на цветы, не зная, верить ли своим глазам, ибо никак не ожидала подобной учтивости от святого заступника, сумевшего, в угоду опекаемой даме, так одурачить её мужа.

Неопровержимое доказательство невиновности жены смягчило разъярённого льва, и он обратил гневный взор на ошеломлённых придворных, напрасно, по его мнению, оклеветавших ландграфиню. Как следует отругав их, Людвиг поклялся первого же доносчика, который вздумает наушничать, возводя напраслину на его супругу, бросить в подземелье, где клеветника будет ожидать мучительная смерть. Потом он взял одну из роз и, в знак торжества справедливости, воткнул её себе в шляпу.

Нашёл ли ландграф на другой день на шляпе увядшую розу, или на её месте оказалась копчёная колбаса, об этом история умалчивает. Она повествует лишь о том, что святая Елизавета, как только мир был восстановлен и муж, поцеловав, покинул её, немного успокоилась после пережитого страха, спустилась с горы на лужайку, где её ожидали слепые, хромые, ободранные и голодные, и приготовилась раздать им принесённую в корзине милостыню. Она была уверена, что чудесная иллюзия исчезнет сама собой. Так оно и случилось. Когда ландграфиня, прежде чем раздать милостыню, открыла корзину, там уже не было никаких роз, а лежали те самые припасы, которые она вырвала из зубов придворных гурманов.

Лисбет знала, что с отъездом ландграфа в Святую землю она избавится от его строгого присмотра и сможет без помех предаваться любимому делу благотворительности, но она так верно и преданно любила своего властного супруга, что не могла без искреннего сожаления расстаться с ним.

Ах, она, наверное, предчувствовала, что больше никогда не увидит его в земной жизни, а с наслаждением на том свете было очень сомнительно. Там, говорят, канонизированных святых возводят в такой высокий ранг, что все остальные души усопших, по сравнению с ними, всего лишь чернь. Как ни был высоко поставлен ландграф в этом мире, всё же оставалось сомнительным, достоин ли он в преддверии рая преклонить колена на ковре перед её троном, и осмелится ли поднять глаза на свою подругу, делившую с ним брачное ложе.

Ни торжественные обеты, ни добрые дела, ни молитвы, обращённые ко всем святым, не помогли ландграфине продлить жизнь супругу. Он умер в этом походе, в Отранто, от жестокой лихорадки, так и не успев выполнить рыцарский долг и рассечь до луки седла хотя бы одного сарацина.

Почувствовав приближение смерти, прежде чем проститься с миром, ландграф Людвиг подозвал к себе стоявшего среди окружавших его ложе слуг и вассалов графа Эрнста и назначил его вместо себя предводителем отряда крестоносцев, взяв с него клятву, что он не вернётся домой, пока трижды не обнажит свой меч против неверных.

Приняв от походного капеллана последнее причастие, он заказал столько заупокойных месс, что их с лихвой хватило бы не только ему, но и всей его свите, чтобы торжественно вступить в Небесный Иерусалим. С тем и умер.

Граф Эрнст приказал забальзамировать тело усопшего господина, положить его в серебряный гроб и отправить на родину.

Скорбя об умершем муже, Елизавета Святая до самой смерти не снимала траура.

Между тем граф Эрнст Глейхен, как мог, торопил войско и вскоре благополучно добрался до военного лагеря у Птолемаиды. То, что он там увидел, напоминало скорее спектакль, чем настоящий военный сбор.

Как на наших театральных сценах, где при изображении военного лагеря или битвы лишь на переднем плане ставятся палатки или сражается друг с другом небольшая группа актёров, – остальное же дополняют декорации, – так и в лагере крестоносцев войско представляло собой не столько действительную силу, сколько воображаемую. Из многочисленных отрядов, выступивших из своего отечества в поход, только небольшая часть дошла до страны, которую им предстояло завоевать. Меньше всего воинов погибло от мечей сарацин.

У неверных были могущественные союзники, которые первыми встречали вражеское войско далеко от их границ и храбро его уничтожали, не получая за своё усердие ни наград, ни благодарностей. То были голод и нехватка одежды, постоянный страх перед опасностью, подстерегающей чужестранца на суше и воде, враждебно настроенное население, холод и жара, а кроме того, ещё и мучительная тоска по дому, что тяжёлым грузом давила на стальной панцирь, сминая его, как картон, и заставляя поворачивать коня на дорогу к дому. Всё это оставляло графу Эрнсту мало надежд выполнить так скоро, как ему хотелось, обещание, данное ландграфу – трижды обнажить свой рыцарский меч против сарацин, прежде чем повернуть домой.

На расстоянии трёх дней пути от лагеря не было видно ни одного арабского стрелка, но обессиленное христианское войско укрылось за бастионами и земляными укреплениями и не решалось выйти оттуда на поиски неприятеля.

Крестоносцы ожидали сомнительную помощь от Папы, который после бессонной ночи, породившей крестовый поход, наслаждался безмятежным покоем, мало заботясь об исходе священной войны. В этой бездеятельности, такой же бесславной для христианского войска, как и для греческого, во время осады мужественной Трои, когда герой Ахилл поссорился с союзниками из-за беспутной женщины [240], христианское рыцарство вело беззаботную жизнь и убивало время в пустых развлечениях: итальянцы забавлялись пением и музыкой, под которую плясали легконогие французы; серьёзные испанцы играли в шахматы; англичане развлекались петушиными боями; немцы же проводили время в кутежах и попойках.

Эрнсту Глейхену такое времяпрепровождение не очень нравилось, поэтому он довольствовался охотой, преследуя в раскалённой пустыне лисиц и в опалённых солнцем горах диких коз. Рыцари его свиты, напротив, не имели никакого желания подвергать себя испытаниям дневным палящим солнцем и промозглой ночной сыростью под этим чужим небом и старались незаметно скрыться, как только их господин садился в седло. Поэтому обычно его сопровождали лишь верный оруженосец, по прозвищу «Ловкий Курт», да ещё один всадник.

Однажды, преследуя дикую серну, граф увлёкся погоней и подумал о возвращении в лагерь, когда солнце уже окунулось в Средиземное море. Как он ни торопился, ночь настигла его в пути. Обманчивый блуждающий огонёк, навстречу которому поспешил граф, в надежде что там дежурный пост, увёл его ещё дальше от лагеря. Убедившись в своей ошибке, он решил дождаться рассвета в поле, под одиноким деревом. Верный оруженосец сделал ему постель из мягкого мха и утомлённый от дневного зноя граф Эрнст уснул, не успев даже поднять руку, чтобы, как обычно, осенить себя крестным знамением. Только Ловкий Курт не смыкал глаз. Он от природы был чуток, как ночная птица, но если бы ему и не был дан этот дар, забота о господине все равно заставила бы его бодрствовать.

Обычная для Азии ночь, светлая и ясная, опустилась на землю. Звёзды сверкали, будто чистые бриллианты, и в огромной пустыне царила тишина, торжественная, как в долине смерти. Не было ни малейшего ветерка и, несмотря на это, ночная прохлада дарила отраду растениям и животным.

Перед третьей вахтой [241], когда утренняя звезда возвестила о наступлении дня, в туманной дали вдруг послышался шум, словно где-то водопад низвергал с крутого обрыва свои грохочущие воды. Бдительный оруженосец насторожился, но его взгляд никак не мог проникнуть сквозь предутренний туман, поэтому ему пришлось призвать на помощь слух и обоняние. Он прислушался и принюхался, как ищейка, и уловил аромат благоухающих трав, растоптанных былинок и одновременно странный, всё нарастающий гул. Приложив ухо к земле, Курт услышал звук, похожий на топот конских копыт. Казалось, где-то мчится дикая орда сарацин. Холодный озноб пронизал всё тело оруженосца. Охваченный ужасом, он стал трясти господина. Когда граф проснулся, то сразу понял, что дело придётся иметь не с призраками. Пока рейтар [242] взнуздывал коней, он приказал спешно вооружаться.

Тёмные тени постепенно исчезли. Наступающий день окрасил пурпурным светом горизонт на востоке, и тогда граф увидел, что к ним и в самом деле приближается хорошо вооружённый для охоты на христиан отряд сарацин. Избежать с ним встречи не было никакой возможности, а гостеприимное дерево, посреди широкой равнины, не могло защитить, или хотя бы укрыть, ни коней, ни людей. К несчастью, крупный конь графа, – тяжеловесный фрисландец, – не был гиппогрифом и не мог унести хозяина на крыльях ветра. Поэтому мужественный герой, поручив душу Богу и Пресвятой Деве Марии, решил умереть по-рыцарски. Он призвал слуг всюду следовать за ним и как можно дороже продать свою жизнь. Потом дал шпоры коню и врезался в самую середину вражеского войска, не ожидавшего такого внезапного нападения от одного единственного рыцаря.

Неверные рассеялись, как лёгкая мякина на ветру, но когда они убедились в малочисленности противника, к ним снова вернулось мужество. Начался неравный бой, где сила взяла верх над храбростью.

Граф Эрнст бесстрашно носился по полю боя. Его копьё несло гибель и смерть врагу. Едва оно касалось сарацина, как тот сразу вылетал из седла. Самого предводителя отряда сарацин, яростно налетевшего на него, опрокинула могучая рука рыцаря, и неверный, пригвождённый к земле его победоносным копьём, извивался, подобно страшному дракону, повергнутому святым Георгием.

Ловкий Курт не отставал от своего господина и, хотя не очень был ловок во встречном бою, зато проявлял большое искусство в преследовании. Он рубил подряд всё, что не было защищено и не успевало от него ускользнуть. (Так литературный критик душит беззащитный сброд увечных и хромых, столь дерзко осмелившихся вступить на литературное поприще; а если даже какой-нибудь немощный инвалид, словно обозлившийся пасквилянт – гроза рецензентов, и швырнёт в него камень обессиленной рукой, то он не испугается, ибо хорошо знает, что выдержат этот слабый удар).

Рейтар с не меньшей энергией прокладывал себе путь, успевая оберегать спину господина. Но, как девять оводов одолели самую сильную лошадь, четыре кафрских быка – могучего африканского льва и сто мышей – одного архиепископа, о чём, если верить Хюбнеру [243], свидетельствует Мышиная башня на Рейне [244], так и граф Эрнст Глейхен был побеждён превосходящим численностью врагом. Рука его устала, копьё расщепилось, меч притупился, а конь споткнулся и рухнул на землю, обагрённую вражеской кровью.

Падение рыцаря означало победу врага. Сто сильных рук схватили графа Эрнста, чтобы вырвать у него меч и, обессиленный, он больше не мог сопротивляться.

Как только Ловкий Курт увидел, что рыцарь упал, упало и его мужество, а вместе с ним и секира, которой он так мастерски раскалывал сарацинские черепа. Он сдался на милость победителя, моля о пощаде.

Погружённый в тупую апатию, рейтар недвижно стоял, с воловьим равнодушием ожидая последнего удара дубиной по шлему.

Между тем сарацины оказались более великодушными победителями, чем ожидали побеждённые. Они разоружили всех трёх военнопленных, не причинив им никакого вреда. Но эта снисходительность вовсе не была актом человеколюбия. Милосердие сарацин объяснялось их желанием получить у пленных нужные сведения о неприятеле. Им необходимо было выведать всё о христианском войске у Птолемаиды, а мёртвые, как известно, молчат.

После допроса, пленных, по азиатскому военному обычаю, заковали в цепи, и бей Асдод на корабле, уже стоявшем с распущенными парусами, переправил их в Александрию, к султану Египта, где им предстояло подтвердить свои показания.

Слух о храбрости франка долетел до ворот Великого Каира. Военнопленный, отличившийся в сражении таким мужеством и отвагой, несомненно заслуживал не менее торжественной встречи во вражеской столице, чем та, что выпала на долю галльского героя-моряка в Лондоне [245] 12 апреля, когда ликующая королевская столица во всю постаралась продемонстрировать своё уважение к побеждённому.

Однако непомерная гордость мусульман не позволила им воздать должное чужим заслугам. Вместе с другими пленниками граф Эрнст, закованный в тяжёлые цепи, был заточён в башню, где обычно содержались рабы султана. Здесь, в мучительно долгие ночи и печальные дни у него было достаточно времени на раздумья о жестокой судьбе и о том, что ожидает его в будущем. Чтобы не пасть духом под тяжестью выпавшего ему жребия, он должен был обладать мужеством и стойкостью не меньшими, чем на поле битвы, где ему пришлось сражаться с целым войском арабов.

Часто пленнику виделись картины его былого семейного счастья, и тогда он вспоминал нежно любимую супругу и милых малюток – отпрысков чистой любви. Ах как проклинал он эту злосчастную вражду Святой Церкви со странами востока. Сковав рыцаря неразрывными цепями рабства, она похитила его земное счастье. В такие мгновения Эрнст был близок к отчаянию, и немного недоставало, чтобы его благочестие разбилось об утёс искушения.

Во времена графа Эрнста Глейхена среди любителей анекдотов имела хождение одна, приключившаяся с герцогом Генрихом Львом история, которой с тех давних пор верит вся Германия. Как гласит народное предание, корабль, на котором герцог совершал паломничество в Святую землю, сильным ураганом отнесло к необитаемому африканскому берегу, где он потерпел крушение. Из всех, кто на нём был, спасся он один. Выбравшись на берег, герцог нашёл кров и приют в пещере гостеприимного льва. По правде говоря, гостеприимство это исходило вовсе не от доброго сердца страшного обитателя пещеры. Охотясь в ливийской пустыне, лев наступил на колючку, причинившую ему такую боль, что он не мог пошевелиться и совсем забыл о своей природной алчности. После первого знакомства и достигнутого взаимного доверия, герцог, с ловкостью эскулапа, осторожно вынул колючку из лапы царя зверей. Лев выздоровел и, помня об оказанной ему услуге, предоставлял гостю лучшую часть своей добычи. Он был услужлив и предан, словно комнатная собачонка. Но герцогу скоро надоела холодная пища четвероногого хозяина, и он затосковал по горшку с горячим мясом, которое так хорошо готовил его придворный повар. Тоска по дому овладела им и была так велика, что он, не видя никакой возможности вернуться когда-нибудь в родовой замок, стал чахнуть, как раненый олень.

Тогда вдруг явился ему известный своей дерзостью в безлюдных местах искуситель в образе маленького чёрного человечка, которого герцог принял сначала за орангутанга. Но то был никто иной, как извечный враг Господа Бога нашего, настоящий сатана. Оскалив зубы, он заговорил:

– Герцог Генрих, что ты печалишься? Доверься мне, и я развею твою тоску. Сегодня же доставлю тебя в брауншвейгский замок, и вечером ты снова будешь сидеть за столом рядом с супругой. Там как раз всё приготовлено к торжествам, по случаю её венчания с другим, ибо тебя она считает умершим.

Эта весть словно раскат грома оглушила герцога и как обоюдоострый меч рассекла ему сердце. Гнев огненным пламенем вспыхнул в его глазах, а грудь сдавило отчаяние. «Если Небо не хочет мне помочь в этот решающий час, – подумал он, – так пусть поможет ад!»

То была одна из коварных ловушек, которые так мастерски использует знающий своё дело опытный психолог-искуситель, чтобы заманить в свои сети невинные души, – а до них он всегда был большой охотник.

Не долго думая, герцог опоясал себя мечом, надел золотые шпоры и приготовился в путь.

– Ну, малый, – крикнул он, – живей вези меня и моего верного льва в Брауншвейг и доставь на место прежде, чем дерзкий соперник взойдёт на моё ложе!

– Хорошо, – отвечал чернобородый, – но знаешь ли ты, какую плату я возьму с тебя за это?

– Требуй, что хочешь, я своё слово сдержу!

– Твою душу на том свете по первому требованию, – заключил Вельзевул.

– Пусть будет так, по рукам! – крикнула безумная Ревность устами герцога Генриха.

Итак, договор между обеими сторонами был заключён по всем правилам. Выходец из ада вмиг превратился в гигантского грифа. Когтями одной лапы он схватил герцога, а другой – его верного льва и в одну ночь перенёс обоих с Ливийского берега в Брауншвейг, построенный на высоком горном массиве Гарца город, незыблемость которого не рискнуло нарушить даже предсказанное целлерфельдским пророком [246] землетрясение.

Благополучно опустив свою ношу посреди рыночной площади, он исчез как раз в тот момент, когда сторож протрубил в рог, возвещая о наступлении полночного часа и хриплым голосом прогорланил запоздалую свадебную песню.

Герцогский дворец и весь город, будто звёздное небо, сияли праздничными огнями, а на улицах шумно веселился ликующий народ, собравшийся поглазеть на разодетую невесту и на торжественный танец с факелами, которым должен был закончиться праздник.

Воздухоплаватель, чувствовавший себя так, словно позади и не было дальнего воздушного путешествия, протиснулся сквозь толпу к дворцу и в сопровождении верного льва, звеня шпорами, вошёл в зал. Обнажив меч, он крикнул:

– Сюда, кто верен герцогу Генриху! Смерть и проклятие изменникам!

А верный лев зарычал так, будто семь раскатов грома прокатились по залу. Он грозно потряс гривой и вытянул хвост, приготовившись к прыжку.

Рожки и тромбоны умолкли, а готические своды замка наполнились ужасным шумом битвы, так что гудели стены и дрожали половицы.

Златокудрый жених и пёстрая свита его придворных пали под ударами герцогского меча, как тысяча филистимлян под ударами ослиной челюсти в жилистой руке сына Маноаха [247], а те кто избежал меча, попали в пасть ко льву, словно беззащитные ягнята.

Когда все рыцари и слуги незадачливого жениха и он сам были перебиты, герцог Генрих восстановил своё семейное право с той же суровостью, что и мудрый Одиссей перед толпой блудливых женихов целомудренной Пенелопы. Довольный, он сел за столом рядом с супругой, едва начавшей приходить в себя от перенесённого страха. Наслаждаясь яствами, хотя и приготовленными его главным поваром, но предназначенными для другого, победитель бросил торжествующий взгляд на своё завоевание и увидел, что герцогиня по непонятной причине заливается слезами. Трудно сказать, была ли то радость вновь обретённого счастья, или же горечь утраты, но, со свойственной мужчинам самоуверенностью, герцог Генрих истолковал эти слёзы исключительно в свою пользу. Он лишь ласково пожурил жену за опрометчивость её сердца, после чего вступил во все свои права.

Эту удивительную историю граф Эрнст часто слышал, сидя на коленях у няни, но повзрослев, он, как человек просвещённый, стал сомневаться в её правдивости. Теперь же в печальной пустыне, в башне за решёткой, ему казалось всё возможным, и поколебавшаяся было детская вера вновь ожила. Перелёт по воздуху представился ему совсем несложным делом, если бы только дух мрака в жуткую полночную пору согласился одолжить ему для этого крылья летучей мыши.

Несмотря на то что, в силу своих религиозных убеждений, граф Эрнст никогда не забывал осенить себя на ночь широким крестом, его всё же волновало тайное желание испытать такое приключение, хотя он и не решался самому себе в этом признаться. Если ночью за стеной скреблась заблудившаяся мышь, ему тут же приходило в голову, что это страшный Протей [248] даёт о себе знать, и он мысленно уже заключал с ним договор.

Но ничего, кроме иллюзий, манящих в головокружительный воздушный полёт в германское отечество, не было графу от нянькиных сказок, – разве что игрой фантазии он заполнял несколько томительных часов, воображая себя участником невероятных приключений. Так читатель иногда представляет себя героем захватившего его увлекательного романа. Но почему мастер Абадонна [249] оказался таким бездеятельным, когда, по всем признакам, было ясно, что здесь у него есть верный шанс приобрести душу? Может быть, тому была какая-нибудь серьёзная причина, или ангел-хранитель графа был бдительнее, чем тот, кому была доверена душа герцога Генриха, и всякий раз отгонял злобного врага, не давая ему проявить власть? Или дух, царивший в воздушных сферах, потерял охоту к такой торговле, потому что был обманут герцогом Генрихом и не получил обусловленной платы, ибо, когда он явился за расчётом, душа герцога имела на своём счету столько добрых дел, что они с лихвой окупили адскую бирку?

Пока граф Эрнст искал в романтических фантазиях слабый луч надежды на освобождение из этой мрачной башни, забывая на несколько мгновений о своей печальной судьбе, слуги, возвратясь на родину, принесли графине печальное известие, что муж её исчез из лагеря и никто не знает, какая участь его постигла. Одни полагали, что он стал добычей змея или дракона, другие – что его поразила чума, занесённая бушевавшим в сирийской пустыне ветром, третьи – что разбойники-арабы напали на него и убили, или увезли в неволю. Но все сходились в одном: графа можно считать умершим, а графиню свободной от супружеской клятвы. Она на самом деле оплакивала мужа, как мёртвого, и когда её осиротевшие дети с присущей им детской наивностью радовались чёрным шапочкам, заказанным в знак траура по добром отце, потерю которого они ещё не осознавали, душа её тосковала, и глядя на них, она заливалась горькими слезами.

Но всё же какое-то предчувствие подсказывало графине, что её муж жив, и она не отгоняла эту мысль, ибо надежда – самая крепкая опора страждущих и самая сладостная мечта живущих. Чтобы не дать угаснуть надежде, она в тайне снарядила верного слугу и послала его за море, в Святую землю на розыски графа. Как ворон из Ноева ковчега, носился он по морям, но скоро и о нём ничего не стало слышно. Тогда она послала второго гонца. Тот вернулся через семь лет, пройдя морем и сушей много стран, но не принёс, как голубь в клюве [250], оливковой ветви надежды.

Однако мужественная женщина твёрдо верила в свидание с мужем ещё на этом свете. Она ни минуты не сомневалась, что её нежно любимый супруг не мог уйти из этого мира, не подумав о жене и маленьких детях, оставшихся дома, и не дав какого-нибудь знака, перед тем как уйти в иной мир. Ведь с тех пор как уехал граф, в замке ни разу не было слышно ни звона оружия в оружейной кладовой, ни грохота раскатываемых балок на чердаке, ни тихих шагов в спальне, или смелой поступи в коридорах. Не слышно было по ночам и жалобного стона Нении [251] над высоким фронтоном замка, или страшного крика вестника смерти птицы Крейдевейс. А раз дурных предзнаменований не было, то, как подсказывала ей женская логика, – а она у нежного пола и по сей день ещё не потеряла своей силы, точно так же как «Органон» отца Аристотеля [252] у мужского, – её нежно любимый супруг ещё жив. А мы с вами знаем, что так оно и было на самом деле.

Неуспех первых двух посланцев, цель путешествия которых была для неё важнее, чем для нас исследования полярных стран у Южного полюса, не лишил её решимости послать третьего гонца, – большого лентяя, который придерживался правила: «Тише едешь – дальше будешь» и потому не пропускал ни одного трактира на своём пути. Решив, что гораздо удобнее собирать сведения о графе у проходящих мимо людей, чем гоняться за ними по белу свету, он занял пост, где с дерзкой любознательностью таможенного чиновника у шлагбаума мог допрашивать всех путников, прибывших с Востока. То была гавань города на воде, Венеции, – всеобщие ворота, через которые проходили все возвращающиеся из Святой земли на родину пилигримы и крестоносцы. Худшее или лучшее средство выбрал хитрый человек, чтобы выполнить свой долг, это мы увидим дальше.

После семилетнего заключения за решёткой, в тесной тюремной башне в Великом Каире, показавшегося Эрнсту несравненно более долгим, чем семи спящим святым их семидесятилетний сон в римских катакомбах, он решил, что уже забыт и Небом и адом. Граф совершенно распростился с надеждой на освобождение из этой печальной клетки, куда не попадали благодатные лучи солнца, а дневной свет лишь скудно проникал сквозь железные прутья решётки тюремного окна. Его заигрывания с чёртом давно прекратились, а вера в чудесную помощь святого покровителя была не больше горчичного семени. Он не столько жил, сколько прозябал, и если чего и желал, так только смерти.

Из летаргического состояния узника внезапно вывел звон ключей за дверью камеры. За всё время содержания заключённого надзиратель ни разу не воспользовался ключами, – всё необходимое подавалось пленнику и уносилось от него через отверстие в двери, поэтому заржавленный замок долго не поддавался усилиям, пока его наконец не смазали маслом. Скрип открывающейся железной двери, которая с трудом поворачивалась на заржавленных петлях, был для графа нежной мелодией, извлекаемой гармоникой Франклина. Полное предчувствий сердце сильнее забилось в его груди, разгоняя застоявшуюся кровь, и Эрнст в трепетном ожидании приготовился услышать известие о своей дальнейшей судьбе. Пленнику было совершенно безразлично, возвестят ли ему жизнь, или смерть.

Два чёрных невольника вошли вслед за надзирателем и по его знаку сняли с узника оковы. Вторым безмолвным кивком головы старик дал ему знак следовать за ним. Шатаясь, граф попытался сделать несколько шагов, но ноги отказались ему служить и потребовалась помощь обоих рабов, чтобы он смог спуститься по каменным ступеням винтовой лестницы. Начальник тюрьмы, к которому его привели, строго спросил:

– Упрямый франк, почему когда тебя привели в тюрьму, ты скрыл, что владеешь ремеслом? Воин, взятый в плен вместе с тобой, выдал тебя. Он сказал, что ты искусный садовник. Иди, куда указывает тебе воля султана. Создай для него сад по франкскому образцу и оберегай его, как зеницу ока, чтобы Цветок Мира цвёл в нём и был украшением всего Востока.

Если бы графа вызвали в Париж и назначили ректором Сорбонны, то это не обескуражило бы его, как назначение на должность садовника у султана Египта. Он так же мало смыслил в садоводстве, как мирянин в таинствах церкви. Правда, он видел много садов в Италии, а также в Нюрнберге – первом городе Германии, где, хотя и появились зачатки декоротивного садоводства, однако в те времена оно не простиралось дальше украшения дорожек кегельбана и возделывания римского кочанного салата. Что до Эрнста Глейхена, то он никогда не интересовался растениеводством, и его познания в ботанике были не настолько обширны, чтобы он мог знать о Цветке Мира. Он не имел о нём ни малейшего представления и не знал, выращивают ли его в искусственных условиях, или же он растёт как обычный вьюнок и сама природа заботится о его цветении. Признаться же в своём невежестве и отказаться от предложенной ему почётной должности он не посмел – палочные удары по пяткам все равно усмирили бы его.

Новоявленному садовнику показали красивый парк, который, по приказу султана, ему надлежало превратить в декоративный европейский сад. Создала ли это место щедрая мать-природа, или его украсили искусные руки мастеров древней культуры, наш Абдолоним [253] не знал, но, при всей своей наблюдательности, он не смог заметить в нём ни одного изъяна, нуждающегося в исправлении. К тому же, ощущение живой природы, созерцания которой заключённый в душную башню узник был лишён в течение семи лет, так сильно пробудило притупленную чувствительность, что каждая былинка вызывала в нём восторг. С огромным наслаждением, оглядывая всё вокруг, он чувствовал себя как первый человек рая, кому и в голову не могло прийти менять что-либо в господнем саду.

Одним словом, граф находился в немалом затруднении, не зная, как с честью выйти из этого щекотливого положения. Он опасался, что любое изменение похитит красоту сада, и в то же время знал, – окажись он плохим садовником, ему опять придётся вернуться в тюрьму.

Когда шейх Киамель, – главный управитель сада и фаворит султана, – предложил ему прилежно заняться делом, новый садовник, прежде всего, потребовал себе в помощь пятьдесят рабов. Ранним утром следующего дня все они прошли осмотр перед новым начальником, который сам не знал, чем занять хотя бы одного из них. Но как велика была его радость, когда в толпе пленников он увидел своих товарищей по несчастью, – Ловкого Курта и неуклюжего рейтара. Будто тяжёлый камень свалился у него с плеч: скорбные складки на лбу разгладились, а взгляд стал бодрым, словно он только что обмакнул палец в густой мёд и облизал его. Граф отвёл в сторону оруженосца и, не таясь, рассказал ему, как по капризу своенравной судьбы попал в незнакомую стихию, где не может ни нырять, ни плавать. И добавил, что для него остаётся загадкой, как его родовой рыцарский меч превратили в садовую лопату.

Едва он кончил говорить, Ловкий Курт пал к его ногам и со слезами на глазах произнёс:

– Простите, дорогой господин. Я – причина вашего огорчения, но и освобождения из мрачной тюрьмы, где вы так долго томились. Не гневайтесь на невинную ложь слуги, вызволившую вас оттуда, а лучше радуйтесь Божьему свету над вашей головой. Султан пожелал переделать свой сад по франкскому образцу и велел известить всех пленных христиан, что тот, кто возьмётся выполнить его желание, после завершения работы будет щедро награждён. Но никто из заключённых не осмелился отозваться на это предложение. Тогда-то добрый дух и надоумил меня солгать и выдать вас за искусного садовника. Как видите, мне это отлично удалось. Не беспокойтесь о том, как вам с честью выдержать испытание и угодить султану. Как всем великим мира сего, ему не обязательно, чтобы вновь создаваемое произведение было лучше прежнего. Для него гораздо важнее увидеть его иным, неповторимым, диковинным. Поэтому опустошайте и перекапывайте эту прекрасную долину по вашему усмотрению и поверьте, что бы вы ни сделали, всё в глазах султана будет выглядеть прекрасно.

Эта речь подействовала на графа, как журчание освежающего ручейка в пустыне на истомлённого странника. Он черпал в ней отраду для души и мужество, столь необходимое ему сейчас, когда он собирался начать такое рискованное дело. Положившись на удачу, Эрнст без всякого плана приступил к работе. С безупречным тенистым парком он разделался, как вольнодумец с произведением, которое в его творческих когтях против воли автора преображается, чтобы стать удобоваримым для читателя, или как педагог-новатор с устаревшими формами преподавания в школе. Всё, что граф нашёл в саду, он разбросал как попало, сделал иначе, но ничуть не лучше, чем было. Выкорчевал полезные фруктовые деревья и посадил на их место розмарин и валериану, а также заморские деревья и лишённые запаха амаранты и бархотки. С плодородной почвы он велел срезать дёрн, а оголённую землю посыпать разноцветным гравием, разровнять и утрамбовать её так, чтобы ни одна травинка не выросла на ней. Всю площадь парка он разбил на несколько террас, обложив их дерновой каймой, а между ними разбил причудливой формы извилистые клумбы, сбегающие к кудрявой самшитовой роще. Полный невежда в ботанике, граф не принимал во внимание сроки посадки растений, поэтому его питомцы долгое время пребывали между жизнью и смертью.

Шейх Киамель и сам султан предоставили создателю европейского сада полную свободу действий, опасаясь как бы своим вмешательством или неосторожными расспросами, а также преждевременной критикой не помешать работе садового инженера и не спутать его замыслы. И, надо сказать, они поступили разумнее, чем наша просвещённая публика, ожидавшая, что уже через несколько лет после известного благотворительного посева желудей вырастут высокие дубы, из которых можно будет делать мачты, в то время как сеянцы были ещё так нежны и слабы, что одна холодная ночь могла их погубить. Но, когда миновали полтора десятилетия и пора было бы, пожалуй, созреть первым плодам, какому-нибудь немецкому Киамелю было бы уместно задать вопрос: «Что сделал ты, садовник? Покажи, какую пользу принесла твоя работа, сопровождаемая громким стуком колёс твоих тачек?» И, если бы деревца стояли там с такими же печально поникшими листьями, как в глейхеновском саду в Великом Каире, то справедливо оценив сделанное, он имел бы полное право молча, как шейх, покачать головой и, сплюнув сквозь зубы через бороду, сказать про себя: «Лучше бы всё оставалось по старому».

И вот однажды, когда садовник с удовлетворением осматривал своё новое творение и, оценивая его, пришёл к заключению, что в общем, всё вышло лучше, чем он предполагал, – а глядя на сад, мастер садовник видел его не таким, каким он был сейчас, но каким он станет, по его замыслу, в будущем, – к нему подошёл главный управитель, фаворит султана, и спросил:

– Что ты сделал, франк, и как продвигается твоя работа?

Граф понял, что его искусство должно подвергнуться строгой оценке, к чему, между прочим, уже давно приготовился. Сохраняя присутствие духа, глубоко уверенный в успехе дела своих рук, он сказал:

– Иди, господин, и посмотри. Прежняя дикая глушь покорилась моему искусству и преобразилась в уголок радости и веселья, подобный раю, каким не пренебрегли бы даже гурии [254].

Слушая, как увлечённо и с каким удовлетворением рассказывает мнимый художник о произведении своего таланта, шейху ничего не оставалось, как поверить ему, ибо это, вероятно, был мастер садового дела, более сведущий в нём, чем он сам. Правда, устройство сада ему не понравилось, но он предпочёл об этом не говорить, чтобы не обнаружить собственное невежество, и, из скромности, приписал своё недовольство незнанию европейского вкуса. Так или иначе, но управитель решил оставить всё как есть. Однако, желая пополнить свои знания, он не удержался от искушения задать сатрапу-садовнику несколько вопросов, и тот незамедлительно на них ответил.

– А где же прекрасные садовые деревья, отягощённые красными персиками и сладкими лимонами, что стояли на этой песчаной равнине и услаждали взор гуляющих, приглашая их утолить жажду сочными плодами? – спросил шейх.

– Все они выкорчеваны из земли, чтобы нельзя было найти даже место, где они росли.

– Но почему?

– Разве подобает в декоративном саду султана иметь такое же множество плодовых деревьев, как в саду простого жителя Каира, готового загрузить ими целый обоз на продажу?

– А что заставило тебя уничтожить весёлые финиковые и тамариндовые рощи, – ведь они в знойную полуденную пору давали путнику тень и прохладу под сенью своих ветвей?

– Зачем тень в саду, который пуст и безлюден, пока солнце обжигает его огненными лучами. Только вечерний ветер навевает там прохладу и благоухание.

– Но разве эта роща не укрывала непроницаемым покровом тайную любовь султана, заворожённого прелестью рабыни-черкешенки, когда он хотел скрыть свою нежность от её ревнивых соперниц?

– Непроницаемым покровом, скрывающим тайны любви, будет та беседка, увитая жимолостью и плющом, или тот прохладный грот с мраморным бассейном, куда из искусственной скалы стекает кристальный ручеёк, или та крытая галерея, увитая виноградными лозами, или набитая мягким мхом софа в той камышовой деревенской хижине на берегу изобилующего рыбой пруда. Во всяком случае, в этом храме тайной любви султана не потревожит ни вредный гад, ни жужжание насекомого; ничто не задержит дуновения ветерка и не заслонит открытый вид. Разве может с этим сравниться тамариндовая роща?

– А зачем там, где раньше цвёл благоухающий кустарник из Мекки, ты посадил шалфей и иссоп, растущие обычно вдоль стен?

– Потому что султан хотел иметь не арабский, а европейский сад. Ведь в садах Италии и в немецких садах Нюрнберга нет ни фиников, ни ароматных растений Мекки.

Против таких аргументов возразить было нечего, так как ни шейх, ни кто-либо из язычников [255] Каира в Нюрнберге не был, и все объяснения о переустройстве сада из арабского в немецкий пришлось принять на веру. В одном только не мог убедить себя шейх, – что садовая реформа проведена по образу и подобию рая, обещанного пророком правоверным мусульманам. Если бы это было так, то будущая жизнь не сулила ему особого утешения. Но, как было сказано выше, управителю ничего не оставалось делать, как только в раздумьи покачать головой и, сплюнув сквозь зубы через бороду, уйти откуда пришёл.

Султаном Египта был в ту пору храбрый Мелик аль Азис Осман, сын знаменитого Саладина [256]. Прозвище «Храбрый» он заслужил скорее благодаря подвигам, одержанным в гареме, чем свойствам характера. В деле продолжения рода он был так деятелен и храбр, что, если бы все его наследники захотели одеть корону, то для них не хватило бы государств во всех трёх, известных тогда, частях света [257]. Но вот уже семнадцать лет, как одним жарким летом иссяк источник плодородия, и принцесса Мелексала завершила длинный ряд потомства султана. Она была, по единодушному признанию двора, ценнейшим сокровищем в этой большой гирлянде и пользовалась всеми преимуществами последнего ребёнка. Единственная оставшаяся в живых из всех дочерей, она от природы была наделена такой красотой, что восхищала даже взор отца. А надо признать, что восточные князья в оценке женской красоты далеко превзошли наших западных знатоков, которым нередко изменяет глаз.

Мелексала была гордостью семьи султана. Даже братья и те старались превзойти друг друга в усердии, с каким они предупреждали каждое желание прелестной сестры и доказать ей свою любовь и уважение. Высокий Диван [258] на политических совещаниях не раз обсуждал вопрос, с кем был бы выгоден для египетского государства брачный союз принцессы. Сам же султан, предоставив эту заботу Дивану, думал лишь о том, как угодить любимой дочери, чтобы она всегда была весела, и ни одно облачко не омрачило чистый горизонт её чела.

Первые годы детства девочка провела под наблюдением няни, христианки, родом из Италии. Эта рабыня в ранней молодости была похищена морским пиратом из родного города на побережье Италии и продана в Александрию. После этого, она не раз ещё переходила от одних хозяев к другим, пока наконец не попала во дворец султана Египта, где, благодаря отменному здоровью, заняла место кормилицы. Она честно исполняла свой долг и, хотя не была так музыкальна, как кормилица наследника французского трона, задававшая тон всему Версальскому хору, когда своим зычным голосом запевала Malborough s’en t-en guerre [259] зато природа наградила её бойким языком. Она знала историй и сказок не меньше, чем прекрасная Шехерезада из «Тысячи и одной ночи», и охотно развлекала ими домочадцев султана и пленниц сераля. Принцесса готова была слушать их не тысячу ночей, а по крайней мере, тысячу недель. Но когда девушка достигает возраста в тысячу недель, её перестают занимать чужие истории, – она находит в себе самой заветную волшебную нить, чтобы соткать из неё свою собственную сказку.

Впоследствии на смену детским сказкам пришли рассказы о нравах и обычаях в европейских странах. Умная няня всё ещё хранила горячую любовь к родине и сама находила удовольствие в воспоминаниях о ней. Она так красочно описывала своей воспитаннице все прелести Италии, так разжигала её фантазию, что у юной принцессы навсегда запечатлелось самое радужное представление об этой стране.

Чем старше становилась Мелексала, тем больше росло у неё пристрастие к иностранным нарядам и предметам, тогда ещё скромной европейской роскоши. И воспитана она была скорее по-европейски, чем по обычаям собственной страны.

С детских лет Мелексала очень любила цветы и, подобно многим арабским девушкам, находила большое удовольствие составлять из них букеты и плести венки. Делала она это так остроумно, что по расположению цветов можно было прочесть заключённую в них мысль. В этом искусстве принцесса была необычайно изобретательна. С помощью цветов она могла даже выразить целые нравоучения и изречения из Корана, предоставляя подругам разгадывать загадки, в которых у неё никогда не было недостатка. И, надо сказать, девушки редко ошибались.

Так однажды, халцедонский горицвет она расположила в виде сердца, окружила его белыми розами и лилиями, укрепив между ними две королевские свечи, после чего присоединила к ним красиво выделяющуюся на их фоне фиалку. И все девушки сразу угадали смысл, заключённый в этой гирлянде: «Чистота сердца возвышается над красотой и происхождением».

Часто она дарила свежие букеты цветов рабыням, и каждый подарок обычно содержал похвалу или порицание той, кому он предназначался. Венок из вьющихся роз стыдил за легкомыслие, гордый мак означал самомнение и чванство, букет из благоухающих гиацинтов с поникшими колокольчиками хвалил за скромность; золотистая лилия, с заходом солнца закрывающая чашечку, – за разумную осторожность, морской вьюнок порицал за лесть, а цветы дурмана и безвременника, с их ядовитыми корнями, – за клевету и скрытую зависть.

Отец Осман искренне восторгался остроумной игрой фантазии своей прелестной дочери, но, не умея сам расшифровывать её шутливые иероглифы, загребал жар чужими руками, поручая Дивану докапываться до их смысла. Для него не было тайной и пристрастие принцессы ко всему иноземному. Как правоверный мусульманин, он не мог одобрять её наклонностей, но как снисходительный и нежный отец, скорее потакал им, чем пресекал. Любовь дочери к цветам и ко всему европейскому натолкнула султана на мысль устроить ей сад по западному образцу. Эта идея так его увлекла, что не теряя времени, он сообщил о ней своему любимцу, шейху Киамелю, и пожелал как можно скорее привести её в исполнение.

Шейх хорошо знал, что желание повелителя означает приказ, которому он должен повиноваться, и поэтому предпочёл оставить свои сомнения при себе. Сам он в устройстве европейского сада понимал так же мало, как и султан, да и во всём Великом Каире, пожалуй, не было никого, кто мог бы ему чем-нибудь помочь. Поэтому Главный управитель велел поискать опытного садовника среди пленных христиан. Так случилось, что к нему привели неопытного человека, который меньше чем кто-либо способен был вывести его из затруднительного положения, и нет ничего удивительного, что посмотрев его работу, шейх с сомнением покачал головой. Как управитель, он чувствовал на себе тяжёлый груз ответственности и поэтому очень опасался, что на султана сад произведёт такое же слабое впечатление, как и на него самого, а в этом случае ему грозила, по меньшей мере, потеря своего положения фаворита.

До сих пор для двора преобразования в саду оставались тайной, и всем слугам сераля доступ туда был запрещён. Султан хотел в день рождения дочери преподнести ей сюрприз, – торжественно ввести в сад и объявить, что отныне этот прелестный уголок принадлежит только ей. День этот приближался, и его величество пожелали заблаговременно всё осмотреть и ознакомиться с планировкой сада, чтобы потом доставить себе удовольствие самому продемонстрировать принцессе Мелексале его диковинную красоту. Он сообщил об этом шейху, и тот, растеряв всё своё мужество, задумался над тем, какую защитительную речь произнести, чтобы уберечь голову от петли, в случае если султан останется недоволен. «Повелитель правоверных, – хотел сказать он, – любое движение твоей руки или твоих бровей – руководящее начало всех моих движений: ног, чтобы бежать, куда ты прикажешь, и рук, чтобы крепко держать то, что ты мне доверишь. Ты пожелал сад, как у франков. Вот он, здесь, перед твоими глазами. Эти неотёсанные варвары только и сумели, что перенести сюда жалкую пустыню своего сурового отечества, засеянную ими травой и сорняками, где не зреют ни лимоны, ни финики и нет ни колафа, ни баобабов, ибо проклятие пророка навеки обрекло на бесплодие поля неверных и лишило их наслаждения райским блаженством вдыхать благоухание бальзаминов из Мекки и ощущать вкус душистых плодов».

День уже клонился к закату, когда султан в сопровождении одного только шейха вошёл в сад и, в ожидании чудес, остановился на верхней террасе. Часть панорамы города, корабли, скользящие по зеркальной поверхности Нила, а за ними, в глубине, устремлённые ввысь пирамиды, цепь голубых гор, окутанных туманом, – всё это, скрытое прежде непроницаемой стеной пальмовых рощ, предстало перед его взором. Откуда-то повеял освежающий прохладный ветерок. Кругом всё было ново. Сад принял иной, незнакомый вид и совсем не напоминал тот старый, где монарх провёл детство и который своим однообразием давно уже утомил его взор.

Хитрый Курт правильно и мудро рассудил, что прелесть новизны возыме своё действие. Султан не оценивал переустройство сада глазами знатока. Он судил о его красоте по первому впечатлению, и уже то, что сад имел необычный вид, нравилось ему. Казалось, всё в нём было сделано безукоризненно – даже кривые, несимметричные, плотно утрамбованные гравием аллеи, придававшие упругость ногам, привыкшим ступать по мягким персидским коврам и зелёным лужайкам. Он без устали ходил по многочисленным пересекающимся дорожкам. Особенно понравились ему тщательно уложенные полевые цветы, хотя за оградой сада, где их было неизмеримо больше, они росли ничуть не хуже.

Опустившись на скамью, султан весело сказал, обращаясь к шейху:

– Киамель, ты не обманул моих ожиданий. Я так и знал, что из старого парка ты сделаешь что-нибудь особенное, необычное для нашей страны. Поэтому моё благоволение тебе остаётся прежним. Я уверен, Мелексала с радостью примет дело твоих рук – сад, устроенный в традициях франков.

Шейх, убедившись в благополучном исходе дела, очень удивился и обрадовался, что придержал язык и преждевременно не высказал своего сожаления. Более того, султан оказывается считал его творцом нового сада. Поэтому Главный управитель быстро повернул руль своего красноречия по ветру и раздул паруса:

– Могущественный повелитель всех правоверных, – сказал он, – знай, что твой покорный раб день и ночь думал, как создать нечто невиданное, подобного чему никогда ещё не было в Египте. По одному лишь движению твоих бровей, выполняя твою волю, я из старой финиковой рощи создал сад на подобие рая правоверных и, без сомнения, мысль – воплотить таким образом идею твоего величества внушил мне пророк.

Добрый султан о рае, на место в котором у него, в силу законов природы, не было ни малейшего преимущественного права, издавна имел такое же смутное представление, как и наши будущие небожители о небесном Иерусалиме, и как многие баловни судьбы, пользовался всеми благами в подлунном мире, нисколько не заботясь о том, что ожидает его на небесах. Когда же имам, дервиш или ещё какая-нибудь священная особа напоминали ему о рае, его воображение рисовало знакомые картины давно наскучившего старого парка. Теперь же фантазия создавала совершенно иные образы будущего, наполняя душу монарха надеждой и радостным восторгом. Рай, миниатюрную модель которого он видел перед собой, стал казаться гораздо привлекательнее.

Султан Осман тут же произвёл шейха в беи и пожаловал ему почётный кафтан. Пронырливый придворный поступил так же, как поступил бы на его месте любой царедворец во всех частях света: не задумываясь, он присвоил себе все заслуги и всё вознаграждение за работу, выполненную его работником, ни словом не упомянув о нём монарху. Приятель Киамель простодушно полагал, что и так сверх меры наградил садовника, увеличив ему на несколько асперов подённую плату.

В день, когда солнце появилось над тропиком Козерога, что в северных странах означает начало зимы, а в Египте, с его мягким климатом, прекраснейшее время года, принцесса Цветок Мира вошла в приготовленный для неё сад и обнаружила, что он вполне отвечает её иноземному вкусу. Но, конечно же, его украшением была она сама. Куда бы не ступила её нога, – будь то каменистая аравийская пустыня или ледяные гренландские поля, – всё в глазах ценителей женской красоты превращалось в райские поля. Многообразие цветов, их произвольно смешавшаяся в необозримых рядах россыпь давали пищу одновременно и глазам и мыслям принцессы. Разглядывая различные сочетания цветов и придавая этим сочетаниям определённый смысл, она и в таком, казалось бы, хаосе видела порядок и смысл.

По мусульманскому обычаю, когда дочь султана посещала сад, дежурные евнухи удаляли оттуда всех мужчин – рабочих, садовников и водоносов. Поэтому прелестная богиня – этот загадочный Цветок Мира – ради которой трудился художник, оставалась скрытой для его глаз.

С каждым днём сад всё больше и больше нравился принцессе. Она посещала его по нескольку раз на день, однако общество евнухов, торжественно выступавших впереди неё, будто сам султан направлялся в мечеть на праздник Байрам, вскоре показалось ей обременительным, а так как принцесса иногда пренебрегала некоторыми обычаями своей страны, то стала приходить сюда одна, иногда под руку с подругой. Но лицо её всегда было спрятано под тонким покрывалом, а в руке она держала плетёную тростниковую корзиночку. Принцесса бродила по дорожкам сада и срывала цветы, из которых по привычке составляла аллегорические букеты – немые переводчики её мыслей – и раздавала их девушкам.

Однажды утром, прежде чем воздух раскалился от огненных лучей солнца, когда роса ещё играла на траве всеми цветами радуги, она направилась в своё святилище насладиться живительным весенним воздухом. В это время садовник был занят тем, что вырывал из клумб увядшие цветы, заменяя их новыми, заботливо выращенными в цветочных горшках и только недавно расцветшими. Он так искусно закапывал их в землю, что казалось, будто эти цветы, как по волшебству, за одну ночь выросли прямо на клумбах. Этот ловкий обман понравился девушке и, раз уж она открыла тайну, как увядшие цветы ежедневно заменяются новыми, и убедилась, что в последних никогда не бывает недостатка, то ей захотелось использовать это открытие и дать садовнику указание, где надо заменить тот или иной цветок.

Подняв глаза, Эрнст увидел перед собой девушку, показавшуюся ему ангелом, и догадался, что перед ним хозяйка сада. Будто окружённая небесным сиянием, она была несказанно прекрасна. От неожиданности горшок с цветком выпал из его рук и жизнь нежного растения трагически оборвалась, как в своё время жизнь господина Пилатра де Розье [260], хотя оба упали в лоно матери-земли. Граф стоял неподвижно и молча, как статуя, не проявляя признаков жизни, и если бы ему кто-нибудь вздумал отбить нос, как это обычно делают турки у каменных изваяний в храмах и парках, то он даже и не пошевелился бы. Но, когда девушка заговорила, открыв свои пурпуровые губки, её нежный голос привёл его в чувство.

– Не бойся, христианин, – сказала она, – ты не виноват, что находишься здесь одновременно со мной. Продолжай своё дело и рассаживай цветы, как я тебе прикажу.

– Роскошный Цветок Мира, – воскликнул садовник, – от сияния твоей красоты блекнут все краски этих цветов. Ты царишь здесь, как королева звёзд на празднике неба. Твой взгляд вдохновляет счастливейшего раба, готового целовать свои оковы за то, что ты удостоила его своим приказанием.

Принцесса не ожидала такой смелости от раба, дерзнувшего открыть рот в её присутствии, и ещё менее – услышать от него что-нибудь любезное. Говоря с садовником, она смотрела больше на цветы, чем на него. Теперь же девушка удостоила его взглядом и удивилась, увидев перед собой красивого мужчину, подобно которому она не только никогда не видела, но и не представляла даже в мечтах.

Граф Эрнст Глейхен славился мужественной красотой во всей Германии. Ещё на турнире в Вюрцбурге он был кумиром дам. Стоило ему поднять забрало, чтобы глотнуть свежего воздуха, как обладательницы прекрасных женских глаз теряли интерес к поединку отважных рыцарей. Все они смотрели только на него. Когда же он закрывал шлем, готовый продолжить бой, вздымались девичьи груди и бились тревожно сердца участием к прекрасному рыцарю. Пристрастная рука влюблённой в него племянницы герцога баварского увенчала его рыцарской наградой, которую молодой рыцарь принял с краской смущения. Правда, семилетнее заключение за решёткой темницы стёрло краски с его цветущих щёк и ослабило упругие мускулы, а в утомлённых глазах угас огонь, но пребывание на свежем воздухе, а также спутники здоровья – движение и труд – полностью возместили ему потерю. Он расцвёл, как лавровое дерево, что долгую зиму тоскует в оранжерее, но, с наступлением весны, распускает молодую листву, украшая себя прекрасной кроной. Принцесса, питавшая пристрастие ко всему иноземному, не могла отказать себе в удовольствии полюбоваться прекрасным чужестранцем, не подозревая, что созерцание Эндимиона [261] производит обычно на девушек совсем иное впечатление, чем произведение модистки, выставленное для обозрения на ярмарке в витрине лавки. Прелестными губками она отдавала приказания красивому садовнику, показывая, где и как рассаживать цветы, прислушивалась к его мнению и советам и беседовала с ним о садоводстве, пока не иссякла эта тема. Наконец, девушка покинула приятеля садовника, очень понравившегося ей, но отойдя шагов пять, вернулась, чтобы дать ему новое поручение, а потом, погуляв по извилистым дорожкам, вновь подозвала его к себе, задала несколько вопросов и указала, где сделать кое-какие улучшения.

Под вечер, когда стало прохладнее, принцесса опять почувствовала потребность пойти в сад подышать свежим воздухом, а утром, едва солнце отразилось в зеркальной поверхности священного Нила, её снова потянуло туда посмотреть, как распускаются проснувшиеся цветы. При этом, она ни разу не упустила случая прежде всего посетить то место, где работал её друг садовник, чтобы дать ему новые приказания, и он всегда точно и с величайшим усердием их выполнял.

Но однажды её глаза напрасно искали бостанги [262], расположение к которому росло у неё с каждым днём. Мелексала бродила по извилистым дорожкам сада, не замечая цветов, приветливо переливающихся многоцветием красок, будто бы желая обратить на себя её внимание. Она обошла каждый куст, осмотрела каждую ветку, подождала в гроте, но он туда не пришёл; обошла все беседки в саду, надеясь найти его там за работой или задремавшим, и заранее радовалась, воображая, как он смутится, когда она разбудит его. Но садовник словно провалился сквозь землю. Случайно ей попался на пути неуклюжий Вайт. Рейтар графа был настолько туп, что ни на какое иное дело, кроме разноски воды, не годился. Завидев принцессу, он со своими вёдрами тотчас же свернул в сторону, не желая попадаться ей на глаза, но она подозвала его и спросила, где бостанги.

– А где же ему быть, – грубо ответил тот, – как ни в когтях иудейского знахаря, который вместе с лихорадкой скоро вытряхнет из него и душу.

Услыхав это известие, прелестная дочь султана очень испугалась. От страха и горя у неё сжалось сердце. Она совсем не ожидала, что её любимец-садовник мог заболеть. Когда принцесса вернулась во дворец, придворные девушки заметили, что ясное чело их повелительницы омрачилось, словно зеркально-чистый горизонт, затуманенный влажным дыханием южного ветра, сгустившего в облака испарения земли.

По дороге в сераль Мелексала нарвала много цветов, но всё печальных тонов, и связала их вместе с ромашками и ветками кипариса, явно выразив таким сочетанием своё настроение. То же самое повторялось каждый день, и это очень огорчало придворных девушек, горячо споривших между собой о возможных причинах тайной грусти их госпожи. Но, как всегда бывает на женских совещаниях, они не пришли ни к какому заключению, ибо хор их голосов производил диссонанс, в котором нельзя было различить ни одного гармоничного аккорда. Что касается графа, то чрезмерное усердие, с каким он предупреждал каждое желание принцессы, готовность исполнить всё, о чём она только случайно, полунамёком ни попросит, изнурили его непривычное к труду тело, и он свалился в лихорадке. Но искусство иудея – питомца Галена [263], – а, главное, здоровый организм графа преодолели болезнь, и уже через несколько дней он снова принялся за работу.

Едва Мелексала увидела его, как радостное чувство наполнило её сердце, и дамский сенат, для которого грустное настроение госпожи так и осталось неразрешённой загадкой, единогласно решил, что, как видно, прижилось новое растение, которое до этого дня считалось погибшим, и в аллегорическом смысле они были не далеки от истины.

Сердцем Мелексала была ещё так невинна, будто только что вышла из рук матери-природы. Она не имела никакого представления о кознях лукавого Амура, которые он обычно проделывает над неопытными красавицами. Вообще, с давних времён, простым девушкам, так же как и принцессам, чтобы разговаривать на языке любви, всегда не хватало знания скрытых жестов и знаков, содержащих в себе нужные для каждого подходящего случая намёки. Вне всякого сомнения, эти знания принесли бы гораздо больше пользы, чем то, чему учат своих питомцев-принцев князья и воспитатели, считающие проявлением дурного тона, если кто-либо кашлянет, свистнет или подаст знак рукой. Поэтому так недогадливы бывают иногда юноши. Девушки же понимают любые знаки и обращают на них внимание, потому что их чувства тоньше и скрытый намёк им всегда понятен.

Мелексала была новичком в любви и знала о ней так же мало, как монастырская послушница о таинствах ордена. Она отдавалась своему чувству со всей непосредственностью, не спрашивая совета тайного Дивана трёх доверенных её сердца – Рассудка, Разума и Размышления. Иначе пылкое участие, с каким она отнеслась к состоянию больного бостанги, открыло бы ей, что в её сердце заронилось зерно незнакомой страсти, властно пустившей в нём свои ростки, а Разум и Рассудок шепнули бы вкрадчиво, что это и есть любовь.

Было ли что-либо подобное в сердце графа, никакими доказательствами не подтверждается. Чрезмерная готовность, с какой он выполнял любые приказания повелительницы, могли бы навести на это предположение, и тогда ему, наверное, подошёл бы аллегорический букет из цветов любистока, перевязанный стеблем увядшей мужской верности. Но это могла быть и всего лишь поддерживаемая чувством долга рыцарская галантность, в наши дни, правда, ставшая большой редкостью, но для рыцарей того времени имевшая силу нерушимого закона, налагаемого на них волею дам, и любовь здесь могла вовсе не принимать никакого участия.

Не проходило ни одного дня, чтобы принцесса дружески не беседовала со своим бостанги. Нежный звук её голоса восхищал его, а в каждом произнесённом ею слове, казалось, всегда было что-нибудь приятное для него. Другой, более предприимчивый рыцарь любви, на месте графа, не преминул бы воспользоваться такой благоприятной ситуацией, чтобы добиться большего успеха. Но граф Эрнст держался в границах скромности. Девушка же, совершенно неопытная в кокетстве, не умела поощрить робкого пастушка.

Долго бы ещё крутилась их невинная игра вокруг оси взаимной благосклонности, не получая дальнейшего развития, если бы не случай, который, зачастую, становится главной движущей силой, способной круто повернуть плавное течение событий в иное русло и изменить их характер.

Под вечер одного погожего ясного дня принцесса вышла в сад. На душе у неё было так светло, как светел был горизонт. Она очень мило болтала с бостанги о всяких пустяках, лишь бы только говорить с ним, и когда он наполнил её корзиночку свежими цветами, села на скамейку, связала из них букет и подарила ему. Граф принял подарок от прекрасной повелительницы с выражением искреннего восторга и, в знак благодарности, прикрепил цветы к петлице рабочей куртки, не подозревая, что в них может быть заключён какой-нибудь тайный смысл, ибо эти иероглифы были для него так же непонятны, как для умнейшей публики скрытый приводной механизм знаменитого деревянного шахматиста [264].

Девушка не раскрыла ему смысл букета, и его тайна так и увяла вместе с цветами, оставшись неизвестной потомкам. Она была уверена, что язык цветов понятен всем людям, так же как их родной язык, и не сомневалась, что её любимец всё правильно поймёт. Принимая подарок, он так почтительно смотрел на неё, что она приписала этот взгляд скромной благодарности за похвалу его усердия, выраженную в этом букете. Ей захотелось испытать его чуткость и посмотреть, выразит ли и он так же иносказательно свою благодарность, переведёт ли на язык цветов чувство, завладевшее его сердцем и отразившееся сейчас на его лице, и она пожелала, чтобы он собрал для неё букет по своему вкусу. Эрнста тронула такая снисходительная доброжелательность госпожи, и он тотчас же побежал в конец сада к отдалённой теплице. Там размещался его цветочный склад, откуда он брал распустившиеся в горшках цветы для своих клумб. В одном из таких горшочков как раз только что распустился ароматный цветок, называемый арабами «мушируми», какого в саду до сих пор ещё не было. Этой новинкой граф хотел доставить невинное удовольствие ожидавшей его подруге цветов.

В коленопреклонённой позе, но в то же время исполненный достоинства, преподнёс он цветок, аккуратно уложенный на фиговом листе, как на подносе, и приготовился услышать хотя бы небольшую похвалу из уст повелительницы.

И вдруг, с необычайным удивлением Эрнст заметил, что принцесса отвернулась. Её глаза, насколько их позволяло увидеть тонкое покрывало, стыдливо опустились; молча, она смотрела перед собой и словно раздумывала, взять ли цветок, который она, не удостоив даже взглядом, положила рядом с собой на деревянную скамью, или нет. Её весёлое настроение улетучилось. Несколько мгновений спустя, приняв величественную позу, означавшую, что она рассержена, принцесса покинула беседку, не взглянув на своего любимца, но не забыв всё же взять мушируми, спрятав его под покрывалом.

Граф был поражён этим загадочным происшествием и, не зная чем объяснить странное поведение принцессы, после её ухода ещё долго стоял на коленях в позе кающегося грешника. Его до глубины души огорчило, что Грация, которую за её доброту он почитал как святую Неба, оскорбилась и дала ему почувствовать своё недовольство. Придя в себя от потрясения, Эрнст встал и, печальный и подавленный, будто только что совершил тяжкий проступок, побрёл к себе. Ловкий Курт уже приготовил ужин, но его господин не хотел есть. Он долго водил вилкой по дну миски, так ничего и не попробовав.

Заметив дурное настроение графа, верный дапифер [265] мигом выскользнул за дверь, раскупорил бутылку прозрачного вина, и живительный греческий напиток оказал нужное действие. Граф стал разговорчивее и рассказал верному слуге о приключении в саду.

До поздней ночи они терялись в бесплодных попытках узнать, что же могло вызвать недовольство принцессы. Но так как все их усилия ни к чему не привели, оба, – и господин и слуга, – отправились на покой, причём последний обрёл его без труда, первый же напрасно пытался уснуть и прободрствовал всю ночь напролёт, пока утренняя заря снова не призвала его на работу.

В час, когда обычно Мелексала посещала сад, двери сераля, сколько ни поглядывал на них граф, так и не открылись. Он прождал второй день, потом третий, но сераль будто наглухо был закрыт изнутри. Не будь граф Эрнст совершенным профаном в языке цветов, он без труда нашёл бы ключ к загадочному поведению принцессы. Преподнеся прекрасной повелительнице цветок, значение которого он не знал, Эрнст сделал ей признание в любви, и при том, совсем не платонической. Если влюблённый араб тайком, через доверенное лицо, передаёт своей возлюбленной цветок мушируми, то тем самым он предоставляет её остроумию найти названию этого цветка единственную имеющуюся на арабском языке рифму – «Идскеруми» – «Дань любви».

Нужно заметить, что для краткого объяснения в любви, ни одно изобретение не заслуживает такого подражания, как этот восточный обычай. Он вполне мог бы заменить все эти пошленькие любовные записки, которые стоят их авторам столько труда и усилий, а, кроме того, и неприятностей, если вдруг письмо попадёт в чужие руки и будет неправильно истолковано или высмеяно ничтожными зубоскалами.

Но мушируми, или мускатный гиацинт, редко цветёт в наших садах, а если и цветёт, то непродолжительное время, поэтому у нас его можно было бы заменить в любое время года парижскими или отечественными искусственными цветами. От фабричного производства этого товара местные торговцы имели бы большую пользу, чем от сомнительных торговых спекуляций в Северной Америке. Во всяком случае, в Европе рыцарь любви может не опасаться, что подарив даме такой красивый цветок, он попадёт в разряд преступников и поплатится жизнью, как это легко может случиться на Востоке.

Если бы дочь султана не была такого доброго и кроткого нрава и всемогущая любовь не завладела её душой, поплатился бы граф Эрнст головой за свою галантность и не видать бы ему пощады, даже в случае полной его невиновности. Хотя, если говорить откровенно, принцесса не так уж была недовольна выраженным ей с помощью цветка чувством. Более того, предполагаемое объяснение в любви коснулось нежной струны её сердца, давно трепетавшей в ожидании гармоничного созвучия. Но девическая скромность Мелексалы подверглась жестокому испытанию, ибо её любимец осмелился просить у неё, – так она истолковала его поступок, – о любовном наслаждении. Вот почему она отвернула лицо, когда ей была принесена эта жертва любви. Краска, которую граф не мог заметить сквозь покрывало, залила её щёки, заволновалась нежная, как лилия, грудь, а сердце забилось неистово и тревожно. Стыд и нежность жестоко боролись в её душе. Смятение девушки было так велико, что она не могла произнести ни слова. Мелексала долго колебалась, не зная что ей делать с коварным мушируми: пренебречь им, – значило бы лишить всякой надежды любящего человека, а принять, – значит обнаружить свои чувство и желание. Стрелка весов в нерешительности колебалась то в одну, то в другую сторону, пока наконец не перевесила любовь. Мелексала взяла цветок с собой и тем самым, по крайней мере, застраховала пока голову графа. Оставшись одна в своих покоях, она предалась размышлению о последствиях, какие могло повлечь за собой её решение. Положение девушки было тем более затруднительным, что она не имела ещё никакого опыта в сердечных делах и сама не знала, что делать, а посоветоваться с кем-либо не решалась.

Смертному легче увидеть купающуюся богиню, чем восточную принцессу в спальне сераля. Поэтому трудно сказать, что сделала Мелексала с подаренным ей цветком мушируми, – повесила ли его на зеркало, предоставив ему там увянуть, или поставила в свежую воду, чтобы как можно дольше любоваться им. Равным образом, трудно решить, витала ли она в радужных мечтах, или томилась в тревожном ожидании, и спала ли этой ночью, или провела её без сна. Последнее, пожалуй, вернее, потому что на другой день, ранним утром, когда принцесса с побледневшим лицом и утомлённым взором вышла из спальни, плач и жалобные вопли огласили стены замка. Это служанки вообразили, что их госпожу поразила тяжёлая болезнь.

Позвали придворного врача, – того самого бородатого еврея, который лечил графа потогонными средствами от лихорадки, – проверить пульс сиятельной больной. По восточному обычаю, она лежала на софе, перед которой стояла большая ширма с маленьким отверстием в стенке, куда принцесса просунула прелестную ручку, окутанную двойным слоем тонкого муслина, чтобы нечестивый мужской глаз не смел любоваться ею.

– Сохрани меня Бог, – прошептал врач на ухо старшей прислужнице, – её высочеству очень плохо. Пульс трепещет как мышиный хвост.

Глубокомысленно покачав головой, как это делают обычно хитрые врачи, и пожав плечами, он признал у больной изнурительную лихорадку и прописал ей большую дозу колафа и другие укрепляющие сердечную деятельность лекарства.

На самом деле все эти симптомы, признанные заботливым врачом предвестниками злосчастной лихорадки, были не более чем следствие бессонной ночи. Больная, отдохнув в час сиесты, под вечер, к великому удивлению израэлита, была уже вне опасности и не нуждалась больше ни в каких лекарствах. Правда, по настоянию эскулапа, ей пришлось ещё несколько дней провести в постели.

Это время Мелексала употребила на то, чтобы как следует поразмыслить над своими любовными делами и придумать план, как осуществить право принятого мушируми. Она занималась тем, что выдумывала, проверяла, выбирала и отвергала. То её фантазия ровняла с землёй непреодолимые горы, то, в следующий миг, натыкалась на ущелья и пропасти, через которые самое смелое воображение не могло перебросить мостик, и в страхе отступала перед ними. Но, не взирая на все эти камни преткновения, она приняла твёрдое решение покориться чувству своего сердца, чего бы это не стоило: героизм свойственен дочерям матери Евы, и за него им часто приходится платить довольством и счастьем.

Наконец, однажды открылись запертые двери сераля. Прекрасная Мелексала, как яркое солнце утренней зари, появилась в них и, как и прежде, прошла в сад.

Как только граф Эрнст увидел её сквозь листву плюща, сердце его застучало, будто мельничный жернов. Оно неистово билось, словно он только что бегал с горы на гору. Была ли то радость, или робость, или боязливое ожидание, – простит ли его принцесса, или выкажет свою немилость… Кто знает, что приводит в движение его легко возбудимую мышцу. Достаточно сказать, что граф Эрнст почувствовал сердцебиение, как только издали увидел фею сада, и не мог объяснить себе, отчего это и почему.

Вскоре принцесса отпустила свиту и ясно дала понять, что на сей раз не собирается заниматься поэтическим собиранием цветов. Она обошла все беседки и, так как граф не собирался играть с ней в прятки, застала его возле одной из них. Когда Мелексала приблизилась на расстояние нескольких шагов, он пал перед ней на колени и, не проронив ни слова, стоял, грустный и покорный, не смея поднять глаз, будто преступник, ожидающий приговора судьи. Но девушка приветливо посмотрела на него и сказала нежным голосом:

– Встань, бостанги и следуй за мной в эту беседку.

Бостанги молча повиновался, а она, сев на скамейку, продолжала:

– Да свершится воля Аллаха! Три дня и три ночи, когда смешались все мои помыслы и намерения, я призывала его дать мне какой-нибудь знак. Он молчал и своим молчанием одобрил желание горлинки освободить жаворонка от рабских цепей, в которых он влачит своё жалкое существование, и свить с ним гнездо. Дочь султана не пренебрегла цветком мушируми, преподнесённым твоей рабской рукой. Мой жребий брошен. Немедля ступай к имаму. Пусть он поведёт тебя в мечеть и отметит печатью правоверных. Тогда отец, вняв моей просьбе, возвысит тебя, как Нил возвышает свои воды, когда, выйдя из тесных берегов, заливает ими долину. Как только ты станешь беем провинции, то смело сможешь поднять глаза на трон. Султан не отвергнет зятя, которому Всевышний предназначил его дочь.

Глядя в немом изумлении на принцессу, граф, словно зачарованный, слушал эту речь, второй раз уподобившись мраморной статуе. Щёки его побледнели, а язык будто прилип к гортани. Хотя смысл обращённых к нему слов и дошёл до его сознания, для него всё же оставалось загадкой, как он мог удостоиться чести стать зятем султана Египта. Со стороны, Эрнст выглядел не очень импозантно для осчастливленного влюблённого, однако пробуждающаяся любовь, как восходящее солнце, золотит всё вокруг. Его необычайное смущение и удивление Мелексала объяснила глубоким чувством восхищения и так неожиданно обрушившегося на него любовного счастья. Но тут же в её сердце вдруг шевельнулось неизбежное для девушки сомнение: не поторопилась ли она со своим предложением, и не превзошла ли ожидания любимого. Поэтому она сказала:

– Ты молчишь, бостанги? Не удивляйся, что благоухание твоего мушируми навеяло на тебя аромат моих мыслей. Покров притворства никогда не окутывал моего сердца. Должна ли я ещё отягощать крутой путь твоих колеблющихся надежд, который тебе предстоит преодолеть, прежде чем перед тобой откроются брачные покои?

Пока принцесса говорила, граф немного пришёл в себя и воспрянул духом, как воин в лагере во время сигнала тревоги.

– Ослепительный Цветок Востока, – сказал он, – дерзнёт ли кустик, растущий среди колючек, цвести под твоей сенью? Разве заботливая рука садовника не выдернет его, как ненужную сорную траву, и не выбросит, чтобы его растоптали на дороге или высушил солнечный луч? Если лёгкий ветерок нанесёт пыль на твою царскую диадему, разве не протянутся тотчас же сотни рук, чтобы стереть её? Может ли раб мечтать о банане, зреющем в саду султана, чтобы услаждать его нёбо? Выполняя твой приказ, я искал красивый цветок для тебя и нашёл мушируми. Название цветка не было мне известно, как неизвестно и таинственное значение его. Поверь, этим подарком я хотел услужить тебе и только.

Этот ответ заметно спутал прекрасный план девушки. Для неё было неожиданностью, что европеец может не вкладывать смысла в цветок мушируми, понятный каждой служанке в двух остальных частях Старого Света. Она поняла, что произошло недоразумение. Но любовь, что успела пустить глубокие корни в её сердце, повернула всё так ловко, как вертит кусок ткани искусная швея, исправляя недостатки раскроя и добиваясь, чтобы у неё всё удачно сошлось.

Играя прелестной ручкой кончиком покрывала, принцесса постаралась скрыть своё смущение и, немного помолчав, продолжала нежным голосом:

– Твоя скромность подобна ночной фиалке, которая не тянется к солнечному свету, чтобы ярче заиграли краски на её лепестках, а между тем её любят за прекрасный аромат. Счастливый случай стал переводчиком твоего сердца и выманил признание моего. Оно открыто для тебя. Последуй учению пророка, и ты будешь на пути к достижению своего желания.

Граф наконец начал понимать, что произошло. Мрак постепенно рассеивался в его душе, как ночные тени с пробуждением утренней зари. Так вот когда явился искуситель, которого он, томясь в тюремной башне, ожидал увидеть в образе рогатого сатира или чёрного гнома. Соблазнитель явился в образе крылатого Амура и пускает в ход всё своё искусство обольщения, побуждая его отречься от веры, изменить нежной супруге и забыть невинных малюток.

«В твоей власти, – размышлял про себя граф, – сменить тяжёлые рабские цепи на нежные оковы любви. Первая красавица целой части света улыбается тебе, обещая наслаждение земным блаженством. Пламя, чистое, как огонь Весты [266], пылает в девичьей груди, угрожая испепелить её, если безумие и упрямство затуманят твой разум и заставят пренебречь этой любовью. Скрой на время под тюрбаном свою веру. У папы Григория хватит воды, чтобы начисто отмыть тебя от греха. Кто знает, может, тебе даже удастся отвоевать чистую душу девушки для Неба, которому она предназначена».

Он ещё долго прислушивался бы к этим лукавым речам, если бы добрый ангел-хранитель не ущипнул его за ухо и не предостерёг, тем самым, от искушения поддаться соблазну. Всем своим существом Эрнст почувствовал, что не должен заключать сделку с совестью, и постарался взять себя в руки. Слова замирали у него на устах, но всё же, набравшись мужества, он заговорил:

– Когда странник, заблудившийся в Ливийской пустыне, мечтает освежить пересохший язык водой из Нила, он, не имея возможности удовлетворить своё желание, только увеличивает муки жажды. И ты, прекраснейшая из всех красавиц, не буди желание в моей груди. Как голодный червь, оно будет точить моё сердце, но я не могу его питать надеждой. Знай, у себя на родине я уже связан нерушимыми узами брака с добродетельной женщиной. Трое моих детей называют меня сладостным именем «Папа». Как может сердце, истерзанное горем и тоской, домогаться жемчужины красоты и предлагать ей любовь, поделённую с другой.

Граф был уверен, что, идя на такую откровенность, он поступает по-рыцарски благородно и, вместе с тем, сразу лишает продолжения эту любовную историю, но он глубоко ошибался, полагая, что принцесса, как только убедится в своей ошибке, сама откажется от задуманного плана.

Мелексала не могла даже представить себе, чтобы такой цветущий мужчина не оценил её красоты. Она была достойна любви, и зная об этом, не придала никакого значения чистосердечным признаниям садовника. По обычаю своей страны, она рассматривала любовь мужа, как делимый дар, и не собиралась присваивать себе исключительное право на его взаимность. Во время весёлых игр в серале Мелексала часто слышала от состязавшихся в остроумии девушек, что мужская любовь подобна шёлковой нити, которую можно разъединить на несколько, более тонких, ниточек, не нарушая целостности ни одной из них. Действительно, интересное сравнение, до сих пор ещё не пришедшее в голову нашим дамам в западных странах. Гарем отца, где фаворитки султана жили рядом в мирном согласии друг с другом, с детства предоставлял ей многочисленные примеры разделённой любви.

– Ты называешь меня Цветком Мира, – возразила девушка, – но посмотри, в этом саду рядом со мной цветёт ещё много цветов, радующих глаз и сердце разнообразием красоты и изящества, однако я не препятствую тебе наслаждаться и их прелестью. Могу ли я требовать от тебя, чтобы в твоём саду выращивался один единственный цветок, от постоянного созерцания которого утомился бы твой взор? Пусть твоя жена будет счастлива вместе со мной. Ты введёшь её в свой гарем, и я с радостью приму её. Ради тебя, я назову её любимой подругой, и ради тебя, она будет любить меня. Твои дети будут и моими детьми. Я дам им тень, и они весело зацветут и пустят корни в этой чужой для них стране.

В наш просвещённый век в вопросах любви общество придерживается более строгой морали, чем в вопросах религии и церкви, поэтому объяснения принцессы, по всей вероятности, покажутся нашим читателям очень странными. Но Мелексала была жительницей Востока, под ласковым небом которого мегера ревности не властвует так над прекрасной половиной человечества, как над сильной, которой она управляет железной рукой. Граф Эрнст был тронут простодушием принцессы и, кто знает, к какому бы решению он пришёл, если бы имел возможность обсудить этот вопрос с дорогой Оттилией, и, добавим, если бы у него на пути не стояла камнем преткновения его вера. Он, конечно, не скрыл от прелестной богини, с такой непосредственностью завоёвывавшей его сердце, своих угрызений совести.

Насколько легко Мелексала устраняла все другие препятствия, настолько трудно ей было преодолеть это, последнее. Интимное совещание так и не привело к соглашению по спорному вопросу о религии и закончилось с тем же успехом, с каким обычно заканчиваются конференции об установлении границ между соседними государствами, когда ни одна сторона не хочет сколько-нибудь уступить другой и решение спора переносится на неопределённый срок. Впрочем, это не мешает их представителям жить друг с другом в мире и прекрасно себя при этом чувствовать.

На тайном конклаве [267] у графа известное место и голос имел Ловкий Курт. За ужином господин поведал ему свою любовную историю. Он был очень обеспокоен, не воспламенит ли искра любви, вспыхнувшей в сердце девушки его собственное сердце, и сумеет ли он загасить её пеплом своей законной любви. Семилетняя разлука, утраченная надежда когда-нибудь вновь соединиться с любимой и представившийся случай открыть сердце новому влечению, – эти три решающих обстоятельства легко могли привести в смятение такое движение души, как любовь.

Мудрый оруженосец весь превратился в слух и, так как слова графа с трудом проходили через узкие лабиринты его ушей в черепную коробку, то он широко открыл рот и с величайшим наслаждением смаковал эту удивительную историю. Выслушав всё, он зрело взвесил услышанное и пришёл к выводу, что нужно без предубеждения, обеими руками хвататься за представившуюся возможность освобождения и, доверившись воле всевышнего, позволить принцессе осуществить её план, не предпринимая ничего ни за, ни против.

– В своём отечестве, – начал он, – вы вычеркнуты из книги живых. Из пропасти же рабства нет никакого спасения, если вы не воспользуетесь канатом любви. Ваша супруга прекрасная женщина, но она никогда не вернётся в ваши объятия. Если за семь лет тоска о пропавшем муже не сгубила её, то этого времени хватило ей, чтобы справиться со своим горем. Она забыла вас и теперь обнимает в постели другого. Но изменить вере? Этот жёсткий орешек вам, наверное, не разгрызть. Хотя и тут есть хороший совет. Ни у одного народа на земле не принято, чтобы женщина поучала мужчину, каким путём идти ему на Небо. Она сама должна следовать за ним, как облако за ветром, не оглядываясь, как жена Лота [268], по сторонам, ибо, где находится муж, там и её место. У меня дома тоже жена и поверьте, господин, – будь я в преддверии ада, она, не задумываясь, последовала бы за мной, чтобы овевать меня опахалом и освежать мою бедную душу прохладой. Поэтому твёрдо стойте на том, чтобы девушка отказалась от своего лжепророка. Если она вас любит чистой любовью и предана вам, она охотно сменит свой рай на христианское небо.

Ловкий Курт ещё долго убеждал господина забыть все свои обязательства и не отвергать любовь дочери султана, ибо только она одна может освободить его от оков рабства. Одного только не учёл Курт: убеждённостью в верности своей жены он напомнил графу о верности и его супруги. Сердце Эрнста сжималось от боли. Не зная сна, он метался на своём ложе, и его мысли и намерения странным образом переплетались между собой. Только под утро, истомившись душевной борьбой, он забылся тревожным сном. Ему приснилось, что из его белой, как слоновая кость, челюсти выпал самый красивый передний зуб, и это его очень огорчило. Когда же он подошёл к зеркалу, чтобы посмотреть, насколько образовавшаяся на месте выпавшего зуба дыра обезобразила его лицо, то увидел там новый, красивый и блестящий зуб – потери будто и не было.

Проснувшись, Эрнст захотел узнать, что мог означать этот сон. У Ловкого Курта за этим дело не стало. Верный слуга тотчас же привёл цыганку-гадалку. За вознаграждение, по линиям руки и лба, она предсказывала судьбу, а также обладала способностью разгадывать сны. Выслушав подробный рассказ графа, сморщенная чёрно-коричневая пифия [269] долго раздумывала и наконец, раскрыв толстогубый рот, изрекла:

– Самое дорогое, что у тебя было, похитила смерть, но скоро судьба заменит тебе потерю.

Теперь стало ясно как день, что предположение мудрого оруженосца не пустой домысел, – добрая графиня Оттилия, от горя и тоски о пропавшем без вести любимом супруге, сошла в могилу. Удручённый вдовец, – а он уже нисколько не сомневался в постигшем его несчастье, будто ему только что вручили траурное извещение с чёрной каймой и печатью, – переживал всё, что может переживать дорожащий своей здоровой челюстью мужчина, когда у него выпадает здоровый зуб и благодетельная природа готова возместить ему эту потерю новым. Он утешал себя так же, как и все вдовцы: «Такова воля Божья, и мне ничего не остаётся, как покориться ей».

Почувствовав себя свободным от брачных уз, он натянул все паруса, распустил вымпел и флаги по ветру и приготовился войти в гавань нового любовного счастья.

При следующей встрече, Мелексала показалась ему прекраснее, чем когда-либо. Его глаза в томительном ожидании глядели на приближающуюся принцессу, чья стройная фигура восхищала взор, а лёгкая походка казалась поступью богини, хотя она и переставляла ноги по-человечески, одну за другой, а не парила в воздухе с неподвижными ногами над разноцветными песчаными дорожками.

– Бостанги, ты говорил с имамом? – спросила Мелексала мелодичным голосом.

Граф помолчал мгновение, потупив ясные глаза, потом скромно приложил руку к груди и опустился перед ней на колено. Оставаясь в такой смиренной позе, он решительно возразил:

– Благородная дочь султана, от тебя зависит моя жизнь, но не вера. Я готов с радостью пожертвовать ради тебя жизнью, но оставь мне то, что навсегда сплелось с моей душой. Она скорее расстанется с телом, чем с верой.

Принцесса поняла, что её великолепный план готов рухнуть и тогда, желая поправить дело, прибегла к героическому средству, бесспорно, действующему безотказно, – неодолимой притягательности всепобеждающей женской красоты. Она сбросила с лица покрывало и в полном блеске юного очарования предстала перед садовником, как солнце, только что появившееся на небосводе, чтобы осветить своими яркими лучами погружённую во мрак землю.

Лёгкий румянец покрывал щёки девушки, и ярким пурпуром пылали её губы; две красиво изогнутые дуги, на которых Амур играл, как Ирида [270] на разноцветных дугах радуги, оттеняли полные чувств глаза, а два чёрных локона ласкали белую, как лилия, грудь.

Граф в изумлении смотрел на неё и молчал. Но она заговорила первая:

– Смотри, бостанги, разве я не нравлюсь тебе? Или я не стою жертвы, которую требую от тебя?

– Ты прекрасна как ангел, – отвечал граф с выражением высшего восторга на лице, – и окружённая святым сиянием, достойна сверкать в преддверии христианского рая, перед которым рай Магомета всего лишь пустая тень.

Слова садовника, сказанные с искренним чувством, нашли свободный доступ к открытому сердцу девушки, особенно, когда она представила себя окружённой святым сиянием, которое, как она полагала, должно быть ей к лицу. Живую фантазию принцессы привлёк этот нарисованный её воображением и понравившийся ей образ, и она потребовала более подробных разъяснений. Граф обеими руками ухватился за представившийся случай и в самых радужных красках описал дочери султана все прелести христианского рая. Он рисовал самые привлекательные картины, какие только возникали в его воображении, и говорил с такой убеждённостью, будто сам только что вернулся из лона вечного блаженства, чтобы выполнить миссию обращения дочери султана в христианскую веру. И так как пророку было угодно уделить прекрасной половине рода человеческого весьма скудные радости на том свете, апостольскому проповеднику не составило большого труда достигнуть цели, хотя нельзя сказать, чтобы он был так уж хорошо подготовлен для этого. Само ли Небо покровительствовало обращению принцессы в другую веру, или её склонность ко всему иноземному распространилась и на религиозные понятия европейцев, а, может быть, личность проповедника сыграла тут главную роль, – так или иначе, она внимательно слушала своего учителя. Ио если бы наступивший вечер не прервал лекцию, продолжала бы слушать его и дальше. Но на сей раз она быстро накинула на лицо покрывало и поспешила в сераль.

Известно, что дети князей всегда бывают очень понятливы и во всех достойных изучения предметах делают гигантские успехи, о чём нас часто извещают журналы, тогда как все остальные дети продвигаются в учёбе карликовыми шагами. Поэтому нет ничего удивительного, что дочь султана Египта, благодаря своему наставнику, за короткое время усвоила тогдашнее учение европейской церкви, если не считать маленьких ересей, ненамеренно кое-где проскользнувших из-за недостаточной осведомлённости графа в делах религии. Полученные знания не остались для неё мёртвой буквой, а наоборот, пробудили ревностное желание принять новую веру. От прежнего плана принцессы теперь почти ничего не осталось. Она больше не думала наставлять графа. Напротив, Мелексала сама была готова получать у него наставления, правда, касающиеся не столько духовного объединения, сколько их будущего брачного союза.

Всё дело было только в том, как добиться желанной цели. Этот важный вопрос граф обсудил с Ловким Куртом на совместном ночном заседании. Курт голосовал за то, чтобы ковать железо, пока горячо. По его мнению, графу следовало открыть девушке своё положение и происхождение и предложить ей бежать с ним на его родину, – переправиться морем на европейский берег, поселиться в Тюрингии и жить там в христианском браке друг с другом.

Граф с шумным одобрением встретил план мудрого оруженосца, настолько хорошо продуманный, будто тот прочёл его в глазах своего господина. В пылу первого увлечения романтическим проектом, никто из них не подумал о трудностях, что могли ожидать беглецов на их пути.

Любовь легко преодолевает горы, перелетает через стены и рвы, ущелья и пропасти и, словно через соломинку, переступает через любые шлагбаумы. На ближайшем же уроке Закона Божия граф представил новообращённой возлюбленной готовое предложение.

– Прекраснейшее отражение Пресвятой Девы, – обратился он к ней, – ты избрана Небом среди отвергнутых, чтобы, победив заблуждения и предрассудки, приобщиться к обители блаженства. Если у тебя хватит мужества отказаться от своего отечества, то приготовься к побегу. Мы доберёмся до Рима. Там живёт небесный привратник, наместник святого Петра на земле, которому доверены ключи от райских ворот. Он с радостью примет тебя в лоно церкви и благословит союз нашей любви. Не бойся, могущественная рука твоего отца не достанет нас. Каждое облако над нашей головой станет кораблём, на котором небесное войско ангелов, вооружённых алмазными щитами и огненными мечами, поплывёт вслед за нами; невидимое глазу смертного, но облечённое силой и властью, оно будет охранять и защищать нас.

Не стану скрывать от тебя, что по счастливому жребию я от рождения занимаю у себя на родине положение, выше которого не мог бы возвысить меня султан. Я – граф, то есть наследственный бей, управляю страной и людьми. Границы моего княжества охватывают города и селения, дворцы и укреплённые горные замки. У меня есть рыцари и оруженосцы, кони и экипажи. На моей родине ты не будешь заперта в стенах сераля, а будешь свободно жить и властвовать, как королева.

Слова графа казались принцессе вестью с Неба. Она ни сколько не сомневалась в них и ей, пожалуй, даже льстило, что прекрасная голубка совьёт гнездо не со скромным жаворонком, а под могучим крылом орла. Пылкая фантазия переполняла её сердце сладким ожиданием. Подобно сынам Израиля, отважившимся на исход из Египта, принцесса решилась на побег, словно по ту сторону моря, в другой части света, её тоже ожидал новый Ханаан. Уповая на обещанное покровительство невидимых сил, она готова была немедленно последовать за своим любимым, оставив позади крепостные стены родного замка. Однако граф убедил её, что для полной уверенности в успехе такого рискованного предприятия нужны ещё кое-какие приготовления.

Из всех пиратских акций, на суше и на море, ни одна не может быть труднее и в то же время опаснее, чем похищение у повелителя правоверных его любимой дочери. Такая хитроумная идея могла прийти в голову, разве что, больному воображению Вецеля [271] и была под силу, пожалуй, только одному Какерлаку. Намерение графа Эрнста Глейхена увезти дочь султана Египта таило в себе не мало трудностей и, если сравнивать его с героем романа, то было несравнимо более дерзким, ибо здесь всё происходило естественно, без вмешательства в игру услужливой феи. Но, несмотря ни на что, это предприятие также окончилось благополучно.

Мелексала наполнила свой ларчик драгоценностями, сменила царские одежды на кафтан и в один из вечеров, в сопровождении любимого, его верного оруженосца и туповатого водоноса, незаметно выскользнула из дворца, чтобы пуститься в далёкий путь на Запад.

Отсутствие принцессы не могло долго оставаться незамеченным. Служанки искали её, как ищут иголку в стогу сена. После бесполезных поисков весь сераль охватило смятение. Там давно уже перешёптывались о её тайных встречах с бостанги и, хотя из сопоставления домыслов и фактов не получилась ровная нить жемчуга, тем не менее, было сделано ужасное открытие, объясняющее истинную причину исчезновения девушки. Совет дам не мог не сообщить об этом в высочайшую инстанцию. Султан, которому добродетельная Мелексала могла бы и не причинять столько горя, если бы хорошо всё обдумав, не прельстилась святым сиянием, узнав о случившемся, пришёл в ярость, словно лев, встревоженный шумом охоты и лаем собак. Он поклялся бородой пророка погубить весь сераль, если к восходу солнца принцесса не будет в его отцовской власти.

Тотчас же в погоню за беглецами по всем дорогам Великого Каира устремились мамелюки – личная охрана султана; тысячи гребцов взрезали широкую спину Нила с приказом – догнать их, если они выбрали водный путь.

Избежать широко распростёртых по всей стране рук султана граф мог, если бы владел тайной силой, и либо сам, вместе со своими спутниками, сделался невидимым, либо поразил слепотой весь Египет. Но такими талантами он не обладал. Зато Ловкий Курт принял кое-какие меры предосторожности, благодаря которым чудо всё же произошло: караван беглецов сделался невидимым, укрывшись в тёмном погребе в доме великого лекаря Адиллама. Этот иудейский Гермес [272] не довольствовался тем, что успешно занимался медициной, – он давал ещё в рост деньги, полученные в наследство от отца, и почитал Меркурия – покровителя врачей, купцов и воров. Адиллам вёл широкую торговлю с венецианскими купцами, сбывая им пряности и целебные травы, что давало ему большой доход, и не пренебрегал никаким делом, если оно было выгодно.

Верный оруженосец за одну из драгоценностей, спрятанных в шкатулке принцессы, уговорил этого честного израэлита, готового за деньги, не считаясь с моралью, пойти на любое рискованное предприятие, доставить графа и его трёх слуг на венецианский корабль, грузившийся в Александрии. От него только предусмотрительно скрыли, что он помогает тайно бежать из страны дочери его властелина. Когда Адиллам осматривал отправляемый им товар, ему бросилась в глаза фигура прекрасного юноши, но он не заподозрил ничего дурного, приняв его за пажа рыцаря.

Между тем по городу разнёсся слух, что принцесса Мелексала исчезла. Тогда-то у Адиллама и открылись глаза. Его седая борода затряслась от страха, и он потерял всякую охоту ввязываться в такое опасное дело. Но было слишком поздно. Ради собственной безопасности, ему пришлось употребить всю хитрость, на какую только он был способен, чтобы счастливо закончить это рискованное дело. Прежде всего осторожный израильтянин установил для своих подземных жильцов строгий карантин. Когда же пыл преследователей иссяк, и они потеряли всякую надежду разыскать принцессу, лекарь Адиллам бережно запаковал весь караван в четыре травяных тюка, погрузил их на нильский корабль и, под охраной Господа Бога, отправил этот груз со своей накладной в Александрию. Как только венецианский корабль вышел в открытое море, пленников тут же освободили из их тайных убежищ.

Следовала ли на облаке за колыхающимся на волнах кораблём блестящая свита небесной гвардии телохранителей с огненными мечами и алмазными щитами, достоверно сказать нельзя, ибо она, как известно, невидима, хотя кое-какие признаки её присутствия были налицо. Казалось, все четыре ветра объединились, чтобы покровительствовать счастливому плаванию путешественников: противные сдерживали дыхание, а попутные весело надували паруса и стремительно гнали корабль по нежноиграющим волнам.

Когда приветливый месяц во второй раз показал подросшие серебряные рога, венецианский корабль благополучно прибыл в гавань своего отечества.

Бдительный дозорный графини Оттилии находился всё ещё там. Бесплодность расспросов не отбила у него охоты усердно экзаменовать всех прибывших из Леванта и продолжать тратить графские деньги. Он как раз находился на своём посту, когда граф со своими спутниками сошёл на берег. Гонец так хорошо помнил в лицо своего господина, что узнал бы его из тысячи незнакомых лиц, хотя иноземная одежда, а также семилетнее пребывание на чужбине и наложили отпечаток на его внешность. Чтобы развеять всякие сомнения, он подошёл к свите вновь прибывшего и спросил у его верного оруженосца:

– Скажи, приятель, откуда вы прибыли?

Ловкий Курт рад был встретить земляка, заговорившего с ним на родном языке, но из осторожности, не желая пускаться в разговоры с незнакомым человеком, коротко ответил:

– Из-за моря.

– Кто тот статный господин, которого ты сопровождаешь?

– Мой хозяин.

– Откуда он приехал?

– С Востока.

– А куда путь держите?

– На Запад.

– Куда именно?

– На родину.

– Где она?

– За сто миль отсюда.

– А как звать тебя?

– Удалой головой зовут меня; с судьбою-злодейкой обвенчан я; ветер крестил моё дитя; почёт – мой меч, честность – слуга; служанка – утренняя заря; лень – моя лошадь, звон шпор её бег; скрип флюгера – крик моего петуха, ну а в соломе – моя блоха.

– Болтать ты, я вижу, мастер.

– Какой же я мастер, если нет у меня ремесла.

– Тогда ответь мне ещё на один вопрос.

– Говори.

– Не слышал ли ты на Востоке что-либо о графе Эрнсте Глейхене?

– Зачем он тебе?

– Затем.

– Затем, затем! А зачем затем?

– Затем, что меня послала его жена, графиня Оттилия, узнавать по белу свету, жив ли её супруг, и на каком краю земли он находится.

Этот ответ привёл Ловкого Курта в замешательство и настроил совсем на другой тон.

– Погоди, земляк, – сказал он, – может быть мой господин что-нибудь знает о нём.

Он поспешил к графу и, подойдя к нему, прошептал на ухо только что услышанную новость, вызвавшую у того сложное чувство – радость и смущение одновременно. Граф Эрнст понял, что его обманул сон, а может, цыганка, и что венчание с прекрасной сарацинкой теперь вряд ли состоится. Он сразу никак не мог сообразить, что ему делать, – настолько всё оказалось запутанным. Но желание узнать, что изменилось дома в его отсутствие, пересилило все другие соображения. Он велел позвать гонца, в котором без труда узнал своего старого слугу. Орошая слезами радости руку вновь обретённого господина, тот повёл длинную речь о том, как обрадуется графиня Оттилия, когда получит радостное известие о возвращении любимого супруга из Святой Земли. Граф велел эмиссару следовать за ним в гостиницу, где всерьёз задумался над своими сердечными делами и над тем, какой оборот примет его любовная история с прекрасной принцессой. Он решил немедленно отправить к графине гонца с письмом, в котором правдиво описал все свои злоключения. Рассказал о рабстве и избавлении из него, благодаря участию дочери египетского султана; о том, как из любви к нему, она оставила трон и отечество, в надежде, что он женится на ней и, как введённый в заблуждение сном, дал ей такое обещание.

Своим письмом граф рассчитывал подготовить супругу к тому, чтобы она, учитывая особые обстоятельства, добровольно согласилась разделила с его второй женой графское супружеское ложе.

Графиня Оттилия стояла у окна с накинутым на плечи вдовьим покрывалом, когда её посланец в последний раз дал шпоры взмыленному коню и рысью поскакал по крутой дороге к замку. Ещё издали она узнала его, хотя и не видела столько лет, а так как и он не был близоруким, – во времена крестовых походов таких вообще было очень мало, – то тоже её узнал и, высоко подняв почтовую сумку, в знак доброй вести, помахал ею над головой, как флагом. И она поняла этот сигнал, будто хорошо была знакома с тайнописью, изобретённой в Ханау.

– Ты нашёл его, друга моего сердца? – крикнула она слуге, когда он подъехал ближе. – Скажи, где он сейчас? Я поспешу к нему, чтобы утереть пот с его лица и дать отдохнуть ему после трудного пути в моих верных объятиях.

– К счастью, госпожа, – отвечал письмоносец, – ваш супруг жив и здоров. Я нашёл его в городе на воде, в Венеции, откуда он послал меня с этим письмом, написанным его собственной рукой и за его печатью, сообщить вам о своём прибытии.

От волнения графиня никак не могла распечатать письмо. Когда же ей это наконец удалось, и она узнала почерк мужа, у неё захватило дыхание. Трижды прижала она письмо к своему бьющемуся сердцу и трижды коснулась его жаждущими губами. Слёзы радости обильным потоком полились на развёрнутый пергамент, когда она начала читать послание. Но, чем дальше читала Оттилия, тем скуднее текли её слёзы, и, прежде чем чтение было закончено, источник их совсем иссяк.

Конечно, не всё в письме могло понравиться доброй женщине. Предложение графа разделить его сердце с восточной красавицей не встретило у неё одобрения. Теперь, правда, такиеслучаи заметно умножились и поделённая любовь, так же как и поделённая провинция, стали отличительными признаками нашего времени, но в старину на это смотрели совсем иначе. К каждому сердцу подходил только один единственный ключ, и оно наглухо запиралось от постыдных воровских отмычек. Во всяком случае, нетерпимость графини к предложенному тройственному союзу была красноречивым доказательством её не утраченной с годами любви.

– О этот губительный крестовый поход – единственная причина моего несчастья! – воскликнула она. – Я одолжила святой церкви хлеб, а язычники обглодали его и вернули одни только крошки.

Ночью, во сне, у неё было видение, которое немного успокоило её и дало мыслям совсем иное направление. Ей приснилось, будто по извилистой дороге, ведущей к замку, идут от Святого Гроба Господня два пилигрима и просят её о ночлеге, который она им с радостью предоставляет. Один из них сбрасывает с головы капюшон и … Что это? Перед ней стоит граф – её господин. Она радуется возвращению супруга и нежно его обнимает. Подходят дети, и он заключает их в свои отцовские объятия, ласкает и удивляется, как они выросли без него. Тем временем его спутник открывает дорожный мешок, вынимает оттуда золотые цепочки и великолепные ожерелья из драгоценных камней и одевает их на шею малюткам, которые очень радуются этим блестящим подаркам. Удивившись такой щедрости, она спрашивает незнакомца в капюшоне, кто он, и тот отвечает: «Я архангел Рафаил– покровитель любящих, привёл тебе твоего мужа из далёкой страны». Одежда пилигрима вдруг исчезла, и он предстал перед ней в образе ангела в сверкающем одеянии небесно-голубого цвета и с золотыми крыльями за спиной. Тут Оттилия проснулась и, за отсутствием египетской сивиллы, сама, как могла, объяснила этот сон. Она нашла много общего между архангелом Рафаилом и прекрасной Мелексалой и решила, что это восточная принцесса приснилась ей в образе ангела. К тому же, подумала графиня, если бы не любовь девушки, её супруг вряд ли когда-нибудь избавился от рабских цепей. Потерявшему вещь надлежит делиться с честным человеком, нашедшим её, тем более, что тот мог бы присвоить её целиком. Рассудив так, графиня отважилась добровольно уступить половину своих супружеских прав. Щедро наградив капитана гавани за бдительность, она послала его обратно в Италию передать мужу своё согласие на тройственный брачный союз.

Одно только беспокоило графа: благословит ли Папа Григорий этот противоестественный брак и согласится ли изменить его форму, сущность и таинство. Ради этого пришлось совершить паломничество из Венеции в Рим, где Мелексала торжественно отреклась от Корана и была принята в лоно Святой Церкви. Папа так обрадовался вновь обретённой христианской душе, словно ему удалось разрушить всё царство антихриста или сделать его покорным римскому трону, и по совершении обряда крещения, на котором сарацинское имя девушки было заменено правоверным – «Анжелика2», велел отслужить торжественный молебен в храме Святого Петра. Граф Эрнст воспользовался этим благоприятным моментом и, не дожидаясь, когда улетучится хорошее настроение Верховного Главы Церкви, принёс ему своё матримониальное прошение, но получил отказ. Совесть обладателя трона Святого Петра была чрезвычайно строга. По мнению принципиального Папы, тройственный брак был более грубой ересью, чем тритеизм, и никакие доводы графа так и не помогли ему на сей раз добиться исключения из общего правила.

Но хитроумный поверенный в делах графа, Ловкий Курт, придумал-таки великолепный способ, как его господину обвенчаться с прекрасной новообращённой, чтобы ни Папа, ни всё достойное христианство ни слова не могли возразить. Он только не решался ему об этом сказать, опасаясь его гнева. Всё же, улучив подходящий момент, он обратился к нему со следующими словами:

– Дорогой господин, пусть вас не огорчает упрямство Папы. Если не удалось подойти к нему с одной стороны, то надо попытаться подойти с другой. Не одна тропинка ведёт в лес. Если у Святого Отца такая чувствительная совесть, что он не может разрешить вам иметь двух жён, то ведь и у вас может быть такая же чувствительная совесть, хотя вы всего только мирянин. Совесть можно уподобить плащу, который не только прикрывает наготу, но ещё и развевается на ветру. Сейчас, когда дует встречный ветер, он можете вывернуть плащ вашей совести наизнанку. Посмотрите, разве вы не состоите в запрещённой для брака степени родства с графиней Оттилией? А из этого, как легко понять, следует, что если и у вас нежная совесть, то дело ваше выиграно. Расторгните ваш брак, и тогда никто не сможет запретить вам жениться на восточной красавице.

Граф слушал слугу до тех пор, пока до него не дошёл смысл его рассуждений. Тогда он грозно вскричал:

– Замолчи, негодяй!

Вслед за тем Ловкий Курт очутился за дверью и растянулся на полу, лишившись при таком поспешном отступлении нескольких зубов.

– О мои прекрасные зубы, – запричитал он за дверью. – Вот награда за мою верную службу!

Эта тирада о зубах напомнила графу его сон.

– Проклятый зуб, – воскликнул он, полный негодования, – ты причина всех моих несчастий!

Сердце его колебалось. То он упрекал себя в измене преисполненной любви супруге, то не в силах был противостоять запретной страсти к очаровательной Анжелике. Так колокол, приведённый однажды в движение, издаёт попеременный звон то одной, то другой стороной. Больше, чем вновь вспыхнувшее любовное пламя, его мучило сознание невозможности сдержать данное принцессе обещание ввести её на брачное ложе. Все эти неприятности привели его, между прочим, к правильному выводу, что не очень хорошо делить своё сердце надвое, ибо в этом случае любящий чувствует себя почти так же, как Буриданов осёл [273] между двумя охапками сена. От таких треволнений граф скоро совсем потерял цветущий вид и стал похож на пресыщенного жизнью человека, которого гнетёт и нагоняет хандру пасмурный день.

Анжелика заметила, что её любимый выглядит не так как вчера и позавчера. Это её искренне огорчило и навело на мысль, – не лучше ли будет, если она сама попробует поговорить с Папой. Плотно, по мусульманскому обычаю, закутав лицо муслином, девушка попросила совестливого Папу Григория выслушать её.

Ещё ни один глаз в Риме, за исключением священника, Иоанна Крестителя, во время обряда крещения, не видел восточную красавицу. Папа встретил новообращённую дочь Церкви с надлежащим вниманием и предложил ей для целования не надушенную туфлю, а правую руку. Прекрасная чужестранка приподняла покрывало и коснулась губами благословенной папской руки. Вслед за тем она открыла уста и в самых трогательных выражениях изложила свою просьбу. Однако её слова, пройдя через папское ухо внутрь верховного главы церкви, казалось, не находили там никакого ответа, ибо вместо того, чтобы идти к сердцу, вылетали через другое ухо. Папа Григорий долго беседовал с прелестной посетительницей и нашёл, как наилучшим, по его мнению, образом, не нарушая церковного устава, выполнить её просьбу о вступлении в брачный союз. Он предложил ей небесного жениха, если только она решится сменить мусульманское покрывало на монашеское. Это предложение вызвало у принцессы такой ужас и такое отвращение к любому покрывалу, что она тотчас же сорвала с себя своё собственное и в отчаянии бросилась к подножию папского трона. Стоя на коленях с простёртыми к его Святейшеству руками и полными слёз глазами, она заклинала его пощадить её сердце и не принуждать жертвовать им для другого. Красота девушки была красноречивее слов. Она привела в восторг всех присутствовавших, а слёзы в небесных глазах просительницы искрились и падали словно капли горящей смолы на сердце Святого Отца, воспламеняя глубоко скрытые в нём остатки трута и согревая его теплом доброжелательности.

– Встань, возлюбленная дочь моя, – сказал он, – и перестань плакать. Что предопределено тебе Небом, то свершится с тобою на земле. Через три дня ты узнаешь, будет ли твоя первая просьба к Святой еркви удовлетворена Милосердной Божьей Матерью, или нет. По окончании аудиенции, Папа созвал конгрегацию всех казуистов [274] Рима, велел дать каждому по куску хлеба и кружке вина и запереть их в ротонде, предупредив, что ни один из них не выйдет оттуда, пока спорный вопрос не будет решён.

Хлеб и вино не давали утихнуть дебатам, настолько бурным, что соберись здесь в церкви сразу все святые, едва ли они могли наделать больше шума. Доводы «За» и «Против» взвешивались и так и эдак, и стрелка весов колебалась, словно волны Адриатического моря при южном штормовом ветре. Но стоило заговорить желудку, как все стали внимать только ему, и дело было счастливо решено в пользу графа, который по этому случаю, после того как с дверей ротонды была снята папская печать, устроил роскошный обед, пригласив на него всё казуистическое духовенство.

Разрешительную буллу [275] заготовили по всей форме, но за хорошую мзду, для чего прекрасной Анжелике пришлось, правда с большой радостью, поделиться со Святой Церковью сокровищами Египта.

Папа Григорий благословил счастливую пару и милостиво простился с нею. Влюблённые не замедлили покинуть папские владения и отправились на родину графа, чтобы там совершить бракосочетание.

Когда Альпы остались позади, граф Эрнст вновь вдохнул воздух отечества. Сердце его растопила нежность. Вскочив на своего неаполитанца, он рысью, в сопровождении только глуповатого рейтара, поскакал вперёд, предварительно распорядившись, чтобы Анжелика на другой день, не торопясь, выехала вслед за ним под охраной Ловкого Курта.

Сердце забилось в его груди, когда он увидел в голубой дали три глейхенских замка. Своим неожиданным появлением Эрнст думал поразить добрую графиню Оттилию, но весть о нём, как на орлиных крыльях, летела впереди него. Жена, с сыном и дочерьми, встретила его на полпути к замку, на весёлом лугу, который в память об этой радостной встрече стал называться Долиной Радости.

Встреча супругов была такой сердечной и нежной, будто никто из них и не помышлял ни о каком тройственном союзе.

Графиня Оттилия была образцом кротости и без рассуждений придерживалась заповеди, согласно которой жена должна покоряться воле мужа. Если у неё и пробуждалось иногда лёгкое недовольство, она не торопилась бить в набат, а старалась скрыть охватившее её чувство за дверями и ставнями своего сердца, так чтобы никто не мог заглянуть туда и узнать, что там происходит. Она смирила бунтующую страсть перед судейским троном Разума и, покорившись Рассудку, приняла добровольное покаяние. Графиня не могла простить себе охватившую её досаду, когда узнала, что над их брачным горизонтом взошло второе солнце и отныне оно будет сиять рядом с нею. Чтобы искупить вину, она велела, втайне, изготовить трёхспальную кровать на крепких сосновых ножках, окрашенную цветом надежды, с круглым выпуклым балдахином над ней, в виде церковного свода, украшенного крылатыми толстощёкими херувимчиками. На шёлковом покрывале, разостланном поверх пуховых перин, с тонким художественным вкусом было вышито изображение архангела Рафаила и графа в одеждах пилигримов, какими они привиделись ей во сне. Это красноречивое свидетельство супружеской предупредительности верной подруги тронуло графа до глубины души. Увидев, как жена постаралась приготовить всё для брачного торжества, он горячо обнял её и расцеловал.

– Благороднейшая из жён, – воскликнул Эрнст с восхищением, – этот храм любви возвысил тебя над тысячами женщин. Он будет памятником, который сохранит твоё имя для потомков. Пока не исчезнет последняя щепка от этой кровати, мужчины будут ставить в пример своим жёнам твоё самопожертвование.

Спустя несколько дней Анжелика благополучно добралась до графских владений, где ей приготовили торжественную встречу как невесте графа. Оттилия приняла её с открытым сердцем и распростёртыми объятиями и ввела в замок как совладелицу всех своих прав.

Тем временем двоежёнец отправился в Эрфурт, к викарию, договориться о дне венчания. Благочестивый прелат ужаснулся, узнав с какой кощунственной просьбой пришёл к нему граф, и позволил себе заметить, что в своей епархии он не допустит такого святотатства. Но, когда Эрнст предъявил ему папское разрешение, подлинность которого удостоверяла печать в виде рыбы, означавшая налагаемую на уста печать молчания, он вынужден был дать согласие. Хотя по выражению лица и по тому, как он при этом покачал головой, можно было понять, что этой уступкой Верховный Рулевой пробил брешь в корабле христианской веры, и теперь надо опасаться, как бы судно не пошло ко дну.

Венчание прошло торжественно и с большим великолепием. Оттилия, выполнявшая роль посаженной матери невесты, сделала богатые приготовления к этой необычной свадьбе. Со всего тюрингского княжества съехались к Глейхенскому замку приглашённые графы и рыцари.

Прежде чем граф повёл прекрасную невесту к алтарю, она открыла свой ларчик и преподнесла ему как приданое все сокровища, какие у неё ещё оставались после всех дорожных расходов, а он, со своей стороны, в благодарность за это назначил ей пожизненную ренту.

В день венчания миртовый венок целомудрия обвивал золотую корону дочери султана, и с этим украшением она не расставалась всю жизнь, надевая его в знак своего высокого происхождения. Подданные стали называть её королевой, а придворные оказывать ей королевские почести.

Только тот, кто за пятьдесят гиней покупал дорогое удовольствие понежиться одну ночь в чудесной кровати доктора Грехема в Лондоне, может понять восторг, какой ощутил вновь обручённый двоежёнец – граф Эрнст Глейхен, когда трёхспальная кровать открыла ему своё упругое ложе и приняла вместе с его почётным эскортом. После многих печальных ночей, учтивая дремота скоро смежила веки графини Оттилии, лежавшей по одну сторону её вновь обретённого мужа, и ему с нежной Анжеликой была предоставлена безграничная свобода со всеми удобствами подбирать рифму к слову «мушируми».

Семь дней продолжались свадебные торжества, и граф должен был признать, что эти дни с лихвой возместили ему семь горьких лет, проведенных в башне за железной решёткой в Великом Каире. И это признание не было пустым комплиментом его жёнам, ибо поистине правильно основанное на опыте утверждение, что один радостный день может усладить горечь целого печального года.

Не меньшее блаженство испытывал верный оруженосец графа – Ловкий Курт. Он прекрасно себя чувствовал на кухне, около богатых яств, и в погребе господина, где одним духом осушал прилежно обходивший слуг кубок радости. Наполнив желудок, он принимался рассказывать о своих приключениях, и тогда все, сидящие за столом, умолкали, слушая его. Но, когда графское хозяйство вернулось в скромное будничное русло, он попросил разрешить ему съездить в Ордруфф и навестить жену. Его возвращение, как он полагал, доставит ей неожиданную радость. Во время долгой разлуки, Курт добросовестно сохранял верность супруге и за своё примерное поведение надеялся на справедливую награду – наслаждение счастьем обновлённой любви. Фантазия сочными красками рисовала ему образ добродетельной Ревекки, и чем ближе он подъезжал к дому, тем ярче становился их колорит. Ловкий Курт видел перед собой жену во всей её прелести, восхищавшей его ещё в день их свадьбы, и представлял, как она от избытка радости, без чувств упадёт в его объятия, когда он неожиданно предстанет перед ней. Увлёкшись игрой воображения, он ехал, не замечая ничего вокруг, пока не наткнулся на сторожа у ворот родного города. Сторож закрыл перед ним шлагбаум и стал допытываться, кто он такой, что у него за дела в городе и мирные ли у него намерения. Ловкий Курт честно ответил на все вопросы и осторожно поехал дальше по улице так, чтобы конь под ним стуком копыт раньше времени не выдал его прибытия. Привязав коня у ворот своего дома, он бесшумно пробрался во двор, где его радостным лаем встретил хорошо знакомый старый цепной пёс. Однако Курт очень удивился, когда увидел в сенях двух, занятых игрой, весёлых толстощёких мальчиков, похожих на ангелов, вроде тех, что украшали балдахин над графской кроватью в глейхенском замке.

Прежде чем он успел поразмыслить над этим, из двери дома вышла женщина, пожелавшая посмотреть, кто пришёл.

Ах какой это был контраст между тем, что рисовало ему воображение, и оригиналом! За семь лет зуб времени немилосердно изгрыз былую прелесть супруги, но черты лица всё же сохранились настолько, что глазу знатока былая красота могла быть ещё различима, как еле заметная чеканка на старых истёртых монетах. Радость свидания сгладила недостатки внешности, а мысль, что это тоска о нём за время долгой разлуки так избороздила морщинами когда-то гладкое лицо любимой, размягчила добродушного супруга. Он горячо обнял её и сказал:

– Здравствуй, дорогая жена. Забудь своё горе. Смотри, я жив и опять с тобой.

Кроткая Ревекка ответила на эту нежность таким крепким пинком, что Ловкий Курт отлетел к стене. Громко сзывая слуг, она, словно рассвирепевшая фурия, накинулась на него, ругая и стыдя, будто он посягнул на её целомудрие. Нежный супруг подумал, что сам стал причиной такой неприветливой встречи и такого негодования хозяйки дома, оскорбив дерзким поцелуем её стыдливость, и решил, что она его просто не узнала. Набрав в лёгкие воздух, он попытался вывести её из этого очевидного заблуждения, но супруга осталась глуха к его проповедям, и Ловкий Курт скоро понял, что никакого недоразумения здесь нет.

– Бессовестный негодяй! – кричала женщина пронзительным голосом. – Думаешь, после семи долгих лет, что ты шлялся по белу свету и развратничал с чужими бабами, я опять подпущу тебя к своей кровати?! Знай, мы разведены! Разве не вызывала я тебя трижды во всеуслышание к церковным вратам? И разве, посмев не явиться, ты не объявил себя мёртвым? И не было ли мне разрешено высшей властью оставить своё вдовство и выйти замуж за бургомистра Виппрехта? Уже шестой год мы живём с ним как муж и жена, и эти два мальчика – благословение нашего брака. Но вот приходит смутьян и хочет нарушить мир в моём доме. Если ты сейчас же не уберёшься отсюда, магистрат велит заковать тебя в колодки и выставить к позорному столбу, в назидание таким же бродягам, злонамеренно покидающих своих жён!

Такое приветствие некогда любимой супруги было для Ловкого Курта, словно удар кинжала в сердце. Желчь его прорвала плотину и излилась в кровь.

– Ах ты потаскуха! – воскликнул он с негодованием. – Что мешает мне сейчас же свернуть шею тебе вместе с твоими ублюдками? Забыла, как ты не раз клялась на брачном ложе, что даже смерть не разлучит тебя со мною?! Не ты ли обещала, что, если твоя душа расстанется с телом и вознесётся к небесам, в то время когда я буду томиться в пламени чистилища, ты сойдёшь ко мне из райской обители и будешь овевать мою бедную душу опахалом, пока она не освободится оттуда? Чтоб почернел твой лживый язык, падаль ты эдакая!

Примадонна Ордруффа сама обладала острым языком, который ничуть не почернел от проклятий экс-супруга, однако ей показалось неудобным продолжать с ним перебранку. Она подала знак слугам; а те набросились на бедного Курта и без церемоний вытолкали его из дома. При исполнении этого акта домашнего правосудия, она сопровождала отставного супруга до ворот, обмахивая его вместо опахала метлой.

Весь в ушибах и ссадинах, бедный Курт вскочил на коня и, дав ему шпоры, помчался по улице, по которой с такой осторожностью ехал всего лишь несколько минут назад. По дороге в замок господина, когда кровь его немного остыла, он стал прикидывать в уме потери и пришёл к заключению, что ничего, собственно говоря, не потерял, кроме возможности наслаждаться на том свете прохладой, навеваемой опахалом.

Он никогда больше не посещал Ордруфф, оставаясь до конца жизни в замке графа Глейхена, где был очевидцем невероятного события, как две дамы без ссор и ревности делили любовь одного мужчины, да к тому же ещё и под одним балдахином.

Прекрасная сарацинка была бездетна. Она любила детей своей подруги и ухаживала за ними, как за собственными, разделяя с ней заботы о их воспитании. Первой из этой счастливой неразлучной троицы, в осеннюю пору своей жизни, угасла Мелексала. За ней последовала графиня Оттилия, а спустя несколько месяцев после неё, – опечаленный вдовец, которому стало слишком просторно и одиноко в широкой кровати.

Неразлучные в графской брачной постели при жизни, они соединились после своей смерти, и все трое покоятся в одной могиле перед алтарём Святого Петра глейхенской церкви, на горе в Эрфурте. Там и сейчас можно видеть их могилу и над ней памятник, на котором высокородные соседи по постели изображены, как и при жизни: справа графиня Оттилия с зеркалом в руках, – символом её прославленного ума; слева – сарацинка, увенчанная золотой короной, а в середине - граф, опирающийся на щит с изображённым на нём леопардом.

Знаменитая трёхспальная кровать до сего времени хранится как реликвия в старом замке, в так называемых господских покоях, и щепка от неё, если её носить на шнурке за планшеткой корсета, обладает силой, подавляющей чувство ревности в женском сердце.

НИМФА ИСТОЧНИКА

В Швабии, в трёх милях от Динкельсбюля, в давние времена стоял старый разбойничий замок, принадлежащий рыцарю, по имени Вакерман Ульфингер. Обладая отменным здоровьем и недюжинной силой, он представлял собой цвет кулачно-дубинного рыцарства и наводил ужас на Союз швабских городов, а также на всех путников и проводников фургонов, не выкупивших у него охранной грамоты.

Как только Вакерман надевал латы и шлем, и его бёдра опоясывал меч, а каблуки разносили окрест звон золотых шпор, он превращался в грубого и жестокосердого воина: нападал на слабого и не признавал никакого другого права, кроме права сильного. Разбой и грабёж, по его убеждениям, были делом, достойным дворянина. Едва лишь раздавались голоса: «Вакерман отправился в поход!» или «Ульфингер идёт!», как всю Швабию охватывал страх. Люди спасались бегством в укреплённые города, а сторожа на вышках трубили в рог, извещая о надвигающейся опасности. За ничтожную обиду, он жестоко наказывал, а некоторых увечил. Впрочем, в те суровые времена, подобный варварский «героизм» не казался таким отвратительным, какой выглядит грубость, подкреплённая физической силой, в наш благонравный век.

Но у себя дома этот страшный человек, едва только снимал рыцарское облачение, становился кротким, как ягнёнок, гостеприимным, как араб, добродушным отцом семейства и внимательным супругом.

Жена его была нежной, любящей женщиной, благовоспитанной и добродетельной, какую редко встретишь сейчас. С нерушимой преданностью она любила мужа и прилежно вела хозяйство, а когда её господин уезжал из дому искать приключений, не высматривала сквозь решётку окна любовников, а сидела за прялкой и пряла тонкий, как шёлк, лён. Проворной рукой она крутила веретено и получала такую нить, что лидийская Арахна [276] не отличила бы её от своей. Заботливая мать, она растила двух дочерей, стараясь воспитать их скромными и добродетельными.

В этом монастырском уединении ничто не мешало бы её семейному счастью, если бы не разбойные похождения супруга. В глубине души женщина не одобряла его увлечения грабежами. Роскошные ткани, отливающие золотом и серебром, которые Вакерман дарил жене, не доставляли ей никакого удовольствия. «Что мне за радость в награбленном, – часто думала она про себя, – если на нём слёзы и горе». С тайным отвращением супруга рыцаря бросала эти подарки в ларь и не удостаивала их больше своим вниманием. Она сочувствовала несчастным, которых Вакерман Ульфингер подвергал заточению, и нередко настойчивыми просьбами добивалась для них свободы, одаривая деньгами на пропитание.

У подножия горы, на которой возвышался замок, в естественном гроте, скрытом густым кустарником, находился источник. По преданию, там обитала нимфа, или, как её иногда называли, русалка. Говорили, будто её можно увидеть перед каким-нибудь необычайным происшествием в замке.

В отсутствие мужа, благородная женщина часто приходила к этому источнику, когда хотела вырваться из окружавших её мрачных стен или тайно, без лишнего шума, сделать какое-нибудь доброе дело. В определённые дни она созывала сюда бедняков, ибо в замок их не пускал привратник, и не только оделяла их остатками с господского стола, но иногда простирала своё смиренное добросердечие так же далеко, как и святая ландграфиня Елизавета, которая часто со стоической самоотверженностью, преодолевая чувство брезгливости, сама стирала бельё нищих у источника святой Елизаветы.

Однажды Вакерман, с отрядом всадников, выехал на большую дорогу подстеречь купцов, возвращающихся с аугсбургской ярмарки, и задержался там дольше обычного. Это встревожило нежную супругу. «Не случилось ли с ним какое-нибудь несчастье, не убит ли он, или, быть может, попал в руки врагов», – думала она, от волнения не находя ни сна, ни покоя.

Вот уже несколько дней бедная женщина жила между страхом и надеждой и то и дело кричала карлику, дежурившему на башне:

– Гансик, посмотри, не скачет ли кто по долине, не слышно ли шума в лесу, не клубится ли пыль на дороге, не едет ли Вакерман?

Но маленький Ганс отвечал печально:

– Ничто не движется в лесу, никто не скачет по долине и не клубится на дороге пыль.

Так провела она и этот день, пока не зажглась вечерняя звезда, полная луна не осветила горы на востоке и не опустилась ночь. Тогда, уже не в силах больше оставаться в четырёх стенах комнаты, накинув плащ, она украдкой прошла через калитку в буковую рощу и направилась к своему любимому месту – кристальному источнику, чтобы там, без помех, предаться грустным размышлениям. Из её глаз текли слёзы, а из нежных уст вырывались мелодичные стоны, сливавшиеся с журчанием струившегося в траве ручейка.

Когда женщина приблизилась к гроту, ей показалось, будто у входа в него шевельнулась лёгкая тень. Поглощённая горем, она в первое мгновение почти не обратила на неё внимания, решив что это лунный свет вызвал обманчивое видение, но, подойдя ближе, увидела, как белая фигура вновь зашевелилась и поманила её рукой.

Женщина испугалась, но не отступила назад, а остановилась, чтобы хорошенько рассмотреть, кто это. Как и все местные жители, она была наслышана о русалке и поняла, что там, у грота, та самая нимфа источника, о которой здесь так много говорят и чьё появление предвещает какое-то важное событие.

Но что сейчас могло тревожить сильнее убитую горем супругу, чем мысль о пропавшем муже. Женщина распустила чёрные волосы и предалась своему горю.

– Ах, что за несчастный день! Вакерман! Вакерман, ты убит! Ты мёртв! Ты сделал меня вдовой, а детей сиротами! – запричитала она, заламывая руки, и вдруг услышала нежный голос из грота:

– Не бойся, Матильда, я не возвещаю тебе никакого несчастья. Успокойся и подойди поближе. Я твоя подруга и хочу с тобой немного поболтать.

Благородная женщина, убедившись, что ни в словах, ни в фигуре русалки нет никакой угрозы, нашла в себе мужество принять её приглашение и вошла в грот. Его обитательница любезно предложила ей руку и, поцеловав в лоб, усадила рядом с собой.

– Приветствую тебя, милая смертная, в моём жилище, – сказала она. – Твоё сердце чисто и прозрачно, как вода этого источника, поэтому невидимые силы благосклонны к тебе. Чтобы доказать свою доброжелательность, я хочу открыть тебе твою судьбу. Твой супруг жив, и не успеет петух возвестить начало нового дня, как он будет снова в твоих объятиях. Не бойся за него. Источник твоей жизни иссякнет раньше, чем его, но прежде ты будешь целовать ещё одну дочь, которая родится в роковой час колебания чаш на весах собственной судьбы и примет от неё и горе и счастье.

Звёзды будут к ней расположены благосклонно, но враждебные силы похитят у неё счастье материнской любви.

Благородная женщина очень огорчилась, услышав, что её дочурка должна будет лишиться верной материнской заботы, и разразилась громкими рыданиями.

Нимфу это растрогало:

– Не плачь, – сказала она. – Я заменю твоей дочке мать, раз уж нет другого выхода, но при условии, что ты пригласишь меня на крестины малютки, – только тогда я смогу принять участие в её будущем. И запомни: ребёнок, если ты согласна доверить его моим заботам, должен вернуть мне подарок, который он получит от меня на крестинах.

Матильда согласилась, а Русалка подняла из воды гладкий камень и протянула ей с наставлением, – в определённый день и час бросить его в ручей, в знак приглашения на крестины. Матильда обещала исполнить всё в точности и, хорошенько запомнив полученные наставления, побрела в замок, а нимфа вошла в воду и исчезла.

Вскоре после этого, карлик на башне радостно протрубил в рог, и во двор вместе с соратниками въехал нагруженный богатой добычей весёлый Вакерман.

По прошествии года, добродетельная женщина почувствовала, что скоро ей предстоят роды и сказала об этом мужу. Тот очень обрадовался известию, вселяющему надежду на появление наследника-сына. Матильда же была в большом затруднении, не зная, как ему рассказать о приключении у источника.

Случилось так, что в это самое время Вакерман получил письменный вызов от одного оскорблённого за попойкой рыцаря, который хотел биться с ним не на жизнь, а на смерть. Вооружив свой отряд, Вакерман был уже готов вскочить на коня и, как обычно, проститься с женой, как вдруг Матильда, против обыкновения, стала настойчиво допытываться, с какими намерениями и против кого он собирается выступить, а когда супруг ласково упрекнул её за нескромное любопытство, закрыла глаза руками и горько заплакала. Всё это очень расстроило благородного рыцаря, но он всё же остался верен себе и, оседлав коня, поспешил на турнирное поле, где встретился с противником, победил его в жестокой схватке и с триумфом возвратился домой.

Жена встретила его с распростёртыми объятиями. С чисто женским искусством, поцелуями и ласками, она старалась выведать у супруга о его приключении, но тот, сразу перекрыв все подходы к своему сердцу стеной нечувствительности, так ничего и не рассказал. Напротив, он стал подтрунивать над её несдержанным любопытством:

– О мать Ева, твои дочери ещё не перевелись на земле! Любопытство и нескромность по сей день свойственны женщинам. Каждой из них хочется сорвать запретный плод с дерева или приподнять крышку запретного ящика и выпустить спрятанную там мышку.

– Простите, дорогой супруг, – отвечала умная женщина, – но мужчины тоже получили свою долю из наследства матери Евы. Разница лишь в том, что добродушные женщины не могут иметь никаких тайн от мужей. Могу держать пари, что если бы у меня на сердце была какая-нибудь тайна от вас, вы не успокоились бы до тех пор, пока не выведали её у меня.

– А я, – возразил он, – даю слово, что меня совершенно не будет интересовать твоя тайна. Если хочешь, можешь меня испытать.

Матильде только этого и надо было добиться от супруга.

– Хорошо, дорогой господин, – сказала она, – вы знаете, что скоро мне предстоит разрешиться от бремени, и если я рожу здоровое дитя, то позвольте мне самой выбрать одну из крёстных, которая окунёт его в купель. У меня есть подруга, – вы её не знаете, – и я хочу, чтобы вы никогда не принуждали меня открыть вам, кто она, откуда пришла и где живёт. Если вы дадите мне слово, подкрепив его рыцарской честью, и выполните его, то я признаю, что проиграла пари и что мужская стойкость преобладает над женской слабостью.

Вакерман, не колеблясь, дал рыцарскую клятву, и жена была в высшей степени рада, что её хитрость так хорошо удалась.

Через несколько дней она родила девочку. Отец был несказанно рад, хотя появись на свет сын, он обнял бы его гораздо охотнее. Довольный, отправился он к соседям и друзьям приглашать их на крестины.

В назначенный день, заслышав шум колёс подъезжающих экипажей, ржание коней и беготню слуг, роженица позвала верную служанку и сказала ей:

– Возьми этот камень и, став спиной к ручью, не говоря ни слова, брось его в источник нимфы. Иди и поторопись сделать всё, что тебе приказано.

Девушка аккуратно исполнила приказ хозяйки и не успела вернуться обратно, как в комнату, где собралось общество, вошла незнакомая дама, скромно поклонилась присутствующим и, когда внесли дитя и священник подошёл к купели, встала в первом ряду. Каждый старался уступить ей место, и она первая взяла ребёнка на руки. Незнакомка была так хороша и при этом так скромно держалась, что все взоры невольно устремились к ней.

Она была одета в великолепные лёгкие, воздушные одежды из шёлка, цвета лазурной воды, с разрезными, отделанными белым атласом, рукавами. Кроме того, её украшали драгоценности из жемчуга, как деву Марию из Лоретто в праздник Святой Церкви. Сверкающий сапфир скреплял прозрачное покрывало, облегавшее её нежным облаком от мягких пушистых волос, вдоль плеч и до пят. Но краешек покрывала был влажным, будто он побывал в воде.

Неожиданное появление неизвестной дамы нарушило благоговейное настроение собравшихся на крестины настолько, что они забыли дать ребёнку имя, поэтому крестивший девочку священник дал ей имя её матери – Матильда.

По окончании обряда крещения, маленькую Матильду снова отнесли к роженице. Вслед за ней последовали и крёстные, чтобы пожелать счастья матери и одарить крестницу. Матильду, казалось, смутило присутствие незнакомки. Может быть, её удивило, что русалка так верно сдержала своё слово. Она украдкой бросила взгляд на мужа, и тот ответил ей небрежной улыбкой, дав понять, впрочем, что незнакомка его больше не интересует.

Крестильные подарки отвлекли внимание молодой женщины. Золотой дождь посыпался из щедрых рук на маленькую крестницу. Незнакомка со своим подарком подошла последней. Когда она вынула шёлковый платочек и с большой осторожностью стала его разворачивать, гости подумали, что блестящая дама подарит на память какую-нибудь драгоценность или дорогую монету, но госпожа крёстная, обманув все ожидания, извлекла оттуда всего лишь вырезанное из дерева мускусное яблоко [277]. Она торжественно положила его в детскую колыбельку и, ласково поцеловав в лоб мать, вышла из комнаты.

Такой жалкий подарок вызвал среди присутствующих приглушённый шёпот, перешедший скоро в дружный хохот. Как это обычно бывает в комнатах рожениц, со всех сторон посыпались ехидные замечания, различные предположения и догадки. Но рыцарь и его дама сохраняли глубокое молчание, поэтому любопытным и болтунам только и оставалось, что тешить себя пустыми домыслами.

Незнакомка больше не появлялась, и никто не мог сказать, куда она исчезла. Вакермана, правда, мучило тайное любопытство. Ему нетерпелось узнать, кто эта никому не известная женщина, которую за глаза стали называть «Дама с мокрым покрывалом». И только сознание, что ему, мужественному рыцарю, не пристало, подобно женщине, заниматься расспросами, а также верность данному слову, связывали его язык, когда в час супружеских откровений готов был сорваться висевший на губах вопрос: «Скажи, кто эта крёстная с мокрым покрывалом?»

Вакерман надеялся всё же, со временем, выведать у жены её секрет, уповая на слабость женского сердца, в котором тайна, что вода в решете, долго не задерживается. Однако на этот раз он ошибся в расчётах. Матильда заставила свой язык молчать, сохраняя в сердце неразрешимую для него загадку так же бережно, как и мускусное яблоко в шкатулке с драгоценностями.

Прежде чем девочка стала ходить, сбылось пророчество нимфы: добрая мать внезапно заболела и умерла, не успев подумать о подарке и передать его маленькой Матильде, как это было обещано Русалке.

Как раз в это время её супруг был в отъезде. На турнире в Аугсбурге он удостоился рыцарской награды от императора Фридриха и теперь возвращался домой. Карлик, ещё издали завидев с башни приближающегося к замку господина, затрубил в рог, оповещая слуг о его прибытии, но рог издавал не радостные, как обычно, звуки, а грустные и печальные. Это встревожило рыцаря, наполнив его душу необъяснимой тоской.

– Что за звуки слышатся мне? – спросил он. – Послушайте-ка, оруженосцы, разве это не похоже на воронье карканье или похоронную мелодию? Маленький Ганс извещает нас о чём-то недобром.

Оруженосцы тоже были удручены и печально глядели на господина. Один из них сказал:

– Так поёт птица Крейдевейс [278]. Сохрани нас, Боже! В доме покойник.

Вакерман дал шпоры коню и помчался по чистому полю, так что только искры летели из-под копыт. Когда опустился подъёмный мост и он, оказавшись внутри замка, с тревогой обвёл глазами двор, то сразу понял, что смерть посетила его дом. Перед дверью висел обрамлённый чёрным крепом потушенный фонарь; все окна были закрыты ставнями [279].

Тело Матильды только что положили в гроб, и из дома доносились плач и причитания слуг. Обе старшие дочери, укутанные в байку и флёр, сидели у изголовья и обильными слезами оплакивали мать. В ногах сидела младшая, любимая, дочка. Она ещё не могла ощутить утраты и с детским безразличием ощипывала цветы, украшавшие гроб, и играла ими. При виде такой печальной картины, надломилась мужская твёрдость рыцаря. С плачем и громкими стенаниями бросился он к остывшему телу, обливая слезами бледные щёки покойницы и целуя дрожащими губами её окаменевшие уста. Не стыдясь, всем сердцем переживал он своё горе. Повесив оружие, Вакерман опустил поля шляпы и, надев чёрный траурный плащ, сел у гроба, горько скорбя об усопшей хозяйке. Он оказал ей последние почести, устроив торжественные похороны.

Но, как утверждал один великий человек, самая сильная боль всегда бывает и самой короткой. Поэтому глубоко опечаленный вдовец скоро забыл своё сердечное горе и всерьёз задумался о том, как возместить потерю вторым браком. Его выбор пал на грубую и взбалмошную женщину, представлявшую полную противоположность кроткой и добродетельной Матильде, а потому и весь домашний уклад замка совершенно изменился. Молодая женщина держалась с прислугой надменно, любила роскошь и праздную жизнь, без конца устраивала кутежи и банкеты. К тому же, она была настолько плодовита, что скоро заполнила дом многочисленным потомством; дочери же от первого брака были совсем забыты, и никто не обращал на них никакого внимания. Когда старшие девочки подросли, мачеха, желая избавиться от чужих детей, поместила их на полный пансион в монастырь, а маленькую Матильду поручили заботам кормилицы и спрятали в дальней комнате, подальше от глаз тщеславной женщины, не любившей заниматься семейными делами. Расточительство новой хозяйки было так велико, что доходов от кулачно-дубинного промысла, которым неутомимо занимался рыцарь, стало недостаточно. Часто, чтобы восполнить издержки, женщине приходилось расхищать имущество своей предшественницы, продавать её богатые ткани или одалживать за них деньги у еврея.

Однажды, находясь в особенно затруднительном положении, перерыв все лари и сундуки, в надежде отыскать что-нибудь ценное, она наткнулась на потайной ящик в платяном шкафу, в котором, к своей великой радости, нашла шкатулку с драгоценностями фрау Матильды. Сверкающие драгоценные камни, бриллиантовые кольца, серьги, браслеты, застёжки и другие украшения восхитили её алчный взор. Вещь за вещью она всё внимательно осмотрела, мысленно прикидывая, какой доход может принести эта изумительная находка. Среди драгоценностей ей попалось на глаза и деревянное мускусное яблоко. Женщина долго не могла придумать, на что бы его употребить. Попробовала открыть, но оно никак не поддавалось её усилиям. По весу, яблоко казалось не тяжелее пустого ореха. Она подумала, что это всего лишь футляр от кольца и, не зная что с ним делать, выбросила в окно как ненужную вещь.

По случайному совпадению, маленькая Матильда сидела в это время в палисаднике и играла с куклой. Увидев катившийся по песку деревянный шар, она бросила куклу и с детской жадностью схватила новую игрушку, доставившую ей столько же радости, сколько её мачехе всё остальное. Много дней она забавлялась ею, не выпуская из рук.

В один прекрасный летний день, няня захотела погулять со своей воспитанницей у источника под скалой, где можно было насладиться прохладой. Подошло время полдника, и ребёнок потребовал свою медовую лепёшку, которую няня забыла на этот раз взять из дому. Ей не хотелось возвращаться, но чтобы не обидеть малышку, она пошла в кустарник набрать ей малины. Девочка продолжала играть с мускусным яблоком: бросала его и ловила, как мячик. Вдруг, один неудачный бросок и… забава ребёнка угодила в ручей. И в тот же миг, откуда ни возьмись, появилась молодая женщина, прекрасная, как ангел, и приветливая, как Грация. Девочка смутилась, подумав было что это мачеха, которая всякий раз, стоит только попасться ей на глаза, ругает и бьёт её. Но нимфа ласково сказала:

– Не бойся, милая малютка, я твоя крёстная. Вот игрушка, которую ты уронила в воду.

Она привлекла к себе маленькую Матильду, посадила себе на колени, и нежно прижав к груди, стала целовать и ласкать, орошая личико девочки слезами.

– Бедная сиротка, – говорила она, – я обещала заменить тебе мать и сдержу своё обещание. Приходи ко мне почаще. Ты всегда найдёшь меня у этого грота, если только бросишь камень в источник. А это мускусное яблоко бережно храни и не играй с ним больше, чтобы не потерять его. Когда-нибудь оно исполнит три твои желания. Сейчас ты не сможешь всего понять, но как только подрастёшь, я расскажу тебе больше.

Русалка дала девочке ещё несколько добрых наставлений, понятных детям её возраста, и не велела никому говорить о встрече с ней. Когда няня вернулась, нимфа уже исчезла.

В наши дни говорят, что дети рано взрослеют, и что в старину они были другими. И тем не менее, маленькая Матильда была хитрым и умным ребёнком. Она была настолько благоразумна, что ничего не сказала няне о крёстной, а вернувшись домой, потребовала иголку с ниткой и аккуратно зашила мускусное яблоко в подкладку платья. Все её чувства и мысли были теперь только о Русалке. Как только позволяла погода, Матильда звала свою надзирательницу гулять к ручью, и та, не в силах отказать ласковой девочке и полагая, что эта постоянная тяга к источнику передалась ребёнку от матери, охотно ей уступала. Матильда же всегда находила предлог куда-нибудь отослать няню и, едва та поворачивалась спиной, как камень летел в воду и вызывал хитрой девочке её прелестную крёстную.

Прошло несколько лет, и маленькая сирота превратилась в цветущую девушку. Её красота раскрылась подобно бутону, превратившемуся в пышную розу, что своим скромным достоинством выделяется среди пёстрых и ярких цветов. Правда, Матильда цвела словно за решёткой сада, спрятанная среди слуг, и когда её роскошно одетая мачеха устраивала банкеты, никогда и никому не показывалась на глаза, а сидела в своей комнате, занимаясь домашней работой. А вечером, её ждала упоительная радость свидания с нимфой источника.

Крёстная была для неё не только собеседницей и подругой, но и наставницей. Она научила девушку всевозможным женским искусствам и воспитывала её на примере добродетельной матери.

Однажды нимфа встретила