sci_history sci_politics Юрий Николаевич Жуков Сталин: тайны власти. 2005

Ю.Н. Жуков — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института российской истории РАН, автор восьми монографий, посвященных событиям, происходившим в СССР в 20-50-х годах XX века. В книге «Сталин: тайны власти» он, используя архивные документы, большая часть которых остается все еще засекреченной, продолжает изложение своей, совершенно нестандартной версии событий в Советском Союзе, начатое ранее в работе «Иной Сталин».

ru ru Юрий Жуков - Сталин: тайны власти. М.: ВАГРИУС Москва 2005 5-475-00078-6 dmp dmp_at_hotbox.ru Any to FB2 2008-09-25 Mon Sep 25 23:10:11 2008 1.0

СОДЕРЖАНИЕ:

Кануны

Часть первая

БОЛЬШАЯ ТРОЙКА

1941—1944

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть вторая

ГЛОБАЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ

1945—1952

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава семнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Часть третья

НАСЛЕДНИКИ

1953—1954

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Кануны

В 1938 году мир подошел к роковой черте. Оставался последний шанс предотвратить надвигавшуюся катастрофунебывалую за всю историю человечества по своим глобальным масштабам, величине грядущих разрушений, числу жертв войну. Но мир, вернее, западные демократииВеликобритания и Франция прежде всего — не воспользовались отсрочкой и упустили последнюю возможность изменить ход истории. Они продолжали бездействовать, теряя с каждым днем столь важную инициативу, демонстрировали всем и каждому безрассудство, потерю мужества, решительности, продолжали наивно надеяться, что германская агрессия минует их, что они сумеют направить ее на восток, заставят вермахт обрушить всю свою мощь не на них, а на Советский Союз. Они полагали, что Япония не позарится на их владения в Азии, надолго увязнув в Китае, а Италия удовольствуется захватом только «ничейной» Эфиопии.

Западные демократии, сами взвалившие на себя тяжкое бремя гарантов Версальской системы, а вместе с тем и стабильности, безопасности в Европе, с полным равнодушием и безучастностью взирали на ремилитаризацию Германии, не реагировали на заявления Гитлера, загодя и открыто предупреждавшего всех о своих намерениях разорвать путы Версальского мира. В планы Гитлера входило восстановление военного могущества Третьего рейха, его старых границ.

И, не ограничиваясь этим, идти гораздо дальшек полному и безраздельному господству сначала на континенте, а затем и в мире. Последовательно, шаг за шагом, он шел этим путем пять лет, и все эти пять лет Великобритания и Франция, даже порознь имевшие возможность пресечь нарождавшуюся агрессию, предотвратить величайшую трагедию, не прибегая к войне и не жертвуя ни единым солдатом, бездействовали.

Всего через год после прихода к власти Гитлер объявил о воссоздании германских армии и флота, о том, что у него уже имеется сильная авиация, начинается строительство подводных лодок. Пятнадцать месяцев спустя фюрер ввел всеобщую воинскую повинность. Единственной реакцией западных демократий на столь вопиющие нарушения условий Версальского мирного договора стало заключение в июне 1935 г. англо-германского морского соглашения, которое должно было всего лишь ограничить размеры нацистского военного флота в соотношении 35 к 100 по общему тоннажу флота Британской империи. Ободренный столь явным потворством Великобритании, 7 марта 1936 г. Гитлер сделал решающий шаг к войне. Он заявил о расторжении Локарнского пакта 1925 г., предусматривавшего неприкосновенность границ Бельгии и Франции, и отдал приказ о занятии частями вермахта демилитаризованной Рейнской зоны. И снова западные демократии не воспользовались своими правами, которые предусматривали повторную оккупацию Германии для восстановления статус-кво объединенными силами Великобритании, Франции, Польши и Чехословакии. Они даже не заявили протеста, хотя появление германской армии на границе с Францией стало более чем реальной угрозой безопасности на континенте.

В том же, 1936 году западные демократии в очередной раз проявили политическую близорукость, позволив Германии и Италии активно вмешаться в гражданскую войну в Испании, оказать помощь мятежным войскам Франко и вместе с ними испытать в боевых условиях новую военную технику, опробовать новые «методы» ведения войны. Такие, как бомбардировку мирных городов и даже полное их уничтожение, что было продемонстрировано в Гернике.

Позиция западных демократий по отношению к гражданской войне в Испании, нашедшая наиболее отчетливое выражение в сознательном бездействии лондонского Комитета по невмешательству, явилась одной из двух форм сложившейся к тому времени политики потворства агрессорам. Подчеркнутое самоустранение от событий, чем бы чреваты они ни были, позволяло правительствам Великобритании и Франции добиваться желаемого, то есть не применять к тем странам, которые неустанно расшатывали существовавшую систему безопасности, надлежащих решительных мер, не восстанавливая их, как казалось, против себя, а заодно создавать о себе в глазах собственного населения представление как о миротворцах. Другим примером такого невмешательства стала реакция на действия Токио.

Еще в сентябре 1931 г. японская армия под явно надуманным предлогом вторглась в Северо-Восточный Китай и оккупировала его, попытавшись скрыть откровенный захват образованием там марионеточного по общему признанию государстваМаньчжоу-ro. Практически одновременно японские войска захватили и Шанхай, поставив под угрозу дальнейшее существование англо-французской полуколониальной системы зон интересов (сеттльментов). Однако в обоих случаях и западные демократии, и Лига Наций ограничились ничего не значащими заявлениями и отказом признать Маньчжоу-го. Даже летом 1937 г., когда обе японские группировки, северная и южная, начали широкомасштабные боевые действия против регулярной китайской армии, продвигаясь навстречу друг другу и неуклонно расширяя зону оккупации, Великобритания, Франция и США остались всего лишь безучастными наблюдателями, ничуть не заботясь о грядущих последствиях подобного попустительства.

Столь же опасной оказалась и иная форма потворства агрессорам, ставшая характерной для Европы в канун мировой войны,«умиротворение», стремление любой ценой, но непременно за чужой счет, за счет жизненных интересов малых стран, их территориальной целостности и даже независимости, хоть на время удовлетворить неуемную алчность Берлина и Рима, оттянуть неизбежную страшную развязку.

Впервые подобную уступчивость продемонстрировали Лондон и Париж всего через два месяца после вторжения итальянских армий в Эфиопию. В декабре 1935 г. министр иностранных дел Великобритании Самуэль Хор и премьер-министр Франции Пьер Лаваль поспешили сами предложить Муссолини аннексировать две эфиопские провинцииОгаден и Тигре. Однако Риму уступка показалась слишком незначительной, и мирная беззащитная африканская страна была захвачена полностью. Следствием же такого беззастенчивого нарушения международного права стала отмена Лигой Наций всех санкций, ею же и введенных по отношению к Италии.

Подобная реакция на ничем не прикрытую агрессию позволила Германии, Италии и Японии чувствовать себя безнаказанными, внушила уверенность в том, что любые их действия, какими бы они ни были, не встретят ни осуждения, ни преграды. Эта политика послужила поводом для активного сближения ради скорейшего достижения общих целей нацистского и фашистского режимов и привела к подписанию министрами иностранных дел Германии и Италии Нейратом и Чиано 22 октября 1936 г. протокола, предусматривавшего проведение этими странами общей, скоординированной внешней политики. Этот протокол, по сути, был договором о создании агрессивного военного блока (неделю спустя названного Муссолини «осью БерлинРим», вокруг которой, мол, отныне будут вынуждены вращаться все европейские страны, хотят они того или нет).

Так всего за пять лет в результате потворства Великобритании и Франции потенциальная угроза миру на планете перешла в следующую неизбежную стадиюмедленного и неуклонного сползания к катастрофе, во Вторую мировую войну, с открытым определением ее первых жертв. Гитлер уже перестал скрывать, что ими обязательно станут три европейские страныпорождение столь ненавистной ему Версальской системы. Австрия, населенная немцами и потому должная воссоединиться (аншлюс) с Третьим рейхом, Польша, которая обязана вернуть Германии Верхнюю Силезию, Познань, Западную Пруссию и вольный город Данциг, и Чехословакия, где по твердому убеждению нацистов преследовалось и угнеталось чехами немецкое меньшинство на севере и юге Судетской области.

Такими должны были стать первоочередные действия нацистской Германии для ликвидации Версальской системы, передела мира. Какими окажутся последующие цели Гитлера, его все возраставшей численно, оснащавшейся самой современной техникой армии, стремившейся смыть с себя «пятно позора» поражения 1918 г., политики Лондона и Парижа могли только догадываться.

С первого дня прихода Гитлера к власти советское руководство не могло не понимать, что отныне угроза войны уже реальность. В Кремле отлично осознавали, что рано или поздно Третий рейх непременно обрушится на СССР. Для такой оценки положения оснований было более чем достаточно: во-первых, борьба с коммунизмом как идеологией и с ее носителямикоммунистами стала повседневной жизнью Германии; во-вторых, в долгосрочную программу нацизма, ясно и недвусмысленно изложенную Гитлером в «Майн кампф», входил новый «дранг нах остен»: расчленение Советского Союза, захват и «колонизация» его европейской части, превращение ее в житницу и сырьевой придаток Германии.

Вместе с тем следовало учитывать и другое. Полтора десятилетия изолированный в политическом плане, полностью исключенный из жизни мирового сообщества Советский Союз не был связан какими-либо договорами, обеспечивавшими ему безопасность и поддержку в случае нападения. Именно это обстоятельство и делало СССР наиболее желанным объектом агрессии. Поэтому, памятуя об остром кризисе в советско-британских отношениях 1927 года, еще до проявления практики «умиротворения», нельзя было исключать и наиболее опасный вариантвозможность сговора между Лондоном, Парижем и Берлином и попытку Великобритании направить захватнические устремления нацизма только на восток, против Советского Союза.

Правда, при подобных прогнозах необходимо было иметь в виду весьма немаловажный фактор. У СССР и Германии отсутствовала общая граница, между ними находилась Польша. Следовательно, дальнейшее развитие событий всецело зависело от той позиции, которую займет Варшава, и политики, которую она станет проводить, ведь в случае сговора западных демократий с нацистским режимом поляки будут вынуждены пропустить немецкие армии через свою территорию. Но такое решение представляло прямую угрозу и для самой Польши, чьи западные и северные земли были отторгнуты от Германии в соответствии с Версальским мирным договором.

Наконец, Кремль слишком хорошо знал, что Советский Союз еще не готов к войне, тем более с таким сильным противником, как Германия, да еще, возможно, в одиночку. И вряд ли будет готов в ближайшие годы из-за весьма слабой в техническом отношении армии, что вызывалось отсутствием достаточно мощной оборонной промышленности, прежде всего танко- и авиастроительной, которая только что, в результате осуществления первого пятилетнего плана, получила наконец необходимую базу.

Все эти обстоятельства и побуждали Кремль настойчиво искать выход из складывавшегося весьма неблагоприятного для него положения и прийти в конце концов к единственно возможному, самому разумномупопытаться как можно скорее инициировать создание системы коллективной безопасности, охватывающей всю Европу, а не только ее запад, как то подразумевали соглашения, заключенные в Локарно в 1925 г. Такая система включала бы, с одной стороны, Францию и Бельгию, а с другойПольшу, Чехословакию, Советский Союз, возможно, еще и Прибалтийские государства. Ведь только существование такой формы сдерживания и означало бы для Германии, в случае развязывания ею агрессии, безразлично на западе или востоке, войну обязательно на два фронта, чего ей следовало более всего избегать. Подобная система устраняла бы к тому же и потенциальную угрозу для СССР со стороны Польши.

19 декабря 1933 г. Политбюро (ПБ) ЦК ВКП(б) пошло на крайнюю, по сути, радикальную меру. Перед лицом не надуманной, как было прежде, а вполне реальной страшной угрозы самому существованию страны оно перестало наконец уповать на ставшую явной утопией мировую революцию и отказалось от привычного «классового» внешнеполитического курса. Впервые после Рапалло и Берлинского договора 1926 г. прекратило ориентироваться на безусловную, всестороннюю и к тому же практически открытую поддержку всех коммунистических и антиколониальных движений, выступлений и восстаний, от всего того, что и порождало естественную самоизоляцию СССР, его длительное противостояние мировому сообществу. Необычайно важное решение, принятое в тот день ПБ, предусматривало, как первый шаг на новом пути вступление в Лигу Наций «на известных условиях», ради того чтобы в дальнейшем иметь возможность сделать и последующие шагив официальных рамках этой международной организации «заключить региональное соглашение о взаимной защите от агрессии со стороны Германии»[1].

Решение оказалось своевременным, ибо уже 28 января 1934 г. произошло симптоматическое событие, которое могло в дальнейшем в корне изменить соотношение сил на континенте и предопределить ухудшение и без того крайне тревожной ситуации. Германия и Польша подписали пакт о ненападении сроком на пять лет, означавший для Москвы возрастание непосредственной угрозы агрессии. Ведь возможность тесного сотрудничества позволяла Берлину избежать войны на два фронта, а Варшавеосуществить свои давние притязаниявосстановить Речь Посполитую «от моря до моря», в границах 1772 г., то есть аннексировать Литву, Юго-Восточную Латвию, Белоруссию и Украину. Поэтому советской дипломатии приходилось предпринимать отчаянные усилия, добиваясь осуществления намеченных планов, до того казавшихся столь легко выполнимыми; соглашаться на расширение числа участников предполагаемой системы: по предложению Францииза счет Великобритании, а по настойчивому требованию Польшивключение в нее и Германии, что, безусловно, должно было затянуть и осложнить весьма нелегкие переговоры.

Однако поначалу все складывалось весьма благоприятно. 18 сентября 1934 г. Советский Союз приняли в Лигу Наций, а еще три месяца спустя удалось наконец заложить первые камни в основание системы европейской безопасности.

5 декабря после девятимесячных, трудных, не раз прерывавшихся переговоров был подписан советско-французский, а 7 декабря и советско-чехословацкий протоколы. Они предусматривали взаимное обязательство сторон «не вступать в переговоры, которые могли бы нанести ущерб подготовке и заключению Восточного регионального пакта». Затем, 2 мая 1935 г., в Париже был заключен сроком на пять лет договор между СССР и Францией. Он обусловливал немедленные консультации в случае угрозы нападения на одну из сторон «какого-либо европейского государства» и оказание помощи той из них, которая стала бы объектом неспровоцированного нападения третьей европейской державы. 16 мая аналогичный по содержанию договор СССР подписал в Праге и с Чехословакией. Правда, в последнем имелась многозначительная оговорка: он вступал в силу лишь в том случае, если помощь одной из сторон оказывала Франция[2].

Ни к чему не привели тогда попытки Москвы заложить основы еще одного регионального пакта, тихоокеанского. Предложения, сделанные Советским Союзом в ноябре 1933 г. США и предусматривавшие подписание между ними договора о ненападении, а также с Китаем, Японией и другими заинтересованными странами, были отклонены Вашингтоном даже без предварительного обсуждения или консультаций.

Анализируя причины возникновения тех трудностей, которые непреодолимой преградой вставали на пути достижения безопасности в мире, советское руководство не могло не осознавать главноговсе неудачи проистекали, прежде всего, из-за того, что мировое сообщество не признавало Советский Союз своим достойным и равноправным партнером, а считало его «анфан террибль», выпадавшим из круга всех остальных европейских стран. СССР выглядел одиозным, постоянно подчеркивая классово-революционную позицию, выражавшуюся не в речах отдельных дипломатов и государственных деятелей, не в каких-либо декларациях, которые можно было в конце концов дезавуировать и от которых можно было и отойти при обычном пересмотре внешнеполитического курса, порожденного очередной сменой правительства, а в Конституции СССР 1924 г.

Именно в ней, в первой фразе первого же раздела, провозглашалось: «Со времени образования советских республик государства мира раскололись на два лагеря, лагерь капитализма и лагерь социализма… Неустойчивость международного положения и опасность новых нападений делало неизбежным создание единого фронта советских республик перед лицом капиталистического окружения»[3]. Так, прямо и недвусмысленно, выражался основополагающий принципне просто дистанцирование СССР от всего мира, но и будущее столкновение между ними. После подобной констатации, после прямой помощи революционным движениямпусть через Коминтерн, но ведь никто всерьез не отделял его от все той же Москвы, от ВКП(б), его секции и одновременно правящей партии страны, от Молотова, совмещавшего посты главы правительства Советского Союза и Исполкома Коминтерна,западные демократии вполне справедливо, со своей точки зрения, отказывались идти на установление тесного политического сотрудничества с Кремлем и не связывали с ним обеспечение мира и стабильности.

Следовательно, советскому руководству хотя бы на тот период, пока он в запланированном рывке не сумеет создать достаточно мощной оборонной промышленности и не вооружит на самом современном уровне армию и флот, предстояло сделать очень многое: убедить западные демократии в своей надежности как партнера и возможного военного союзника, доказать, что с СССР следует обращаться так, как он того заслуживает в силу своего геополитического положения и экономического потенциала. А для того необходимо было не на словах, а на деле отрешиться от прежней одиозной позиции в обеих ипостасях своей внешней политикии коминтерновской, и государственнойи вместе с тем максимально приблизиться по политической системе к стандартам демократии.

Сразу же наиболее заметными и очевидными оказались перемены, затронувшие Коминтерн. В начале 1935 г. Молотова на посту генерального секретаря ИККИ сменил Георгий Димитров, человек, снискавший широкую популярность и симпатии как мужественный и стойкий антифашист, сумевший на Лейпцигском процессе противостоять нацистскому «правосудию», заставивший признать свою невиновность и, следовательно, всю надуманность обвинения, подтасовку фактов и провокационность самого повода для процессаподжога здания рейхстага.

Но собственно кардинальная смена курса Коминтерна, его тактики и стратегии, произошла несколько позже, в июле 1935 г., на далеко не случайном последнем, 7-м конгрессе. Именно тогда и была провозглашена самая главная задача международного коммунистического движенияпредотвращение угрозы новой глобальной войны. Отказ от раскола рабочего движения, его партийных и профсоюзных организаций, единство действий с социал-демократами, Социнтерном, сплочение и со «средним классом», создание на его основе народных фронтов должны были защитить мир, защитить безопасность не только СССР, но и всех стран, не допустить агрессии со стороны Германии, Италии, Японии. Словом, 7-й конгресс Коминтерна потребовал сделать основной ту форму борьбы, которую сам же отвергал и даже прямо запрещал еще осенью 1934 г., ибо расценивал ее как отказ от принципов интернационализма, скатывание к национализму.

В конце ноября 1937 г., за три с половиной месяца до назначения на пост министра иностранных дел, лорд Галифакс по личному поручению нового британского премьера Невилла Чемберлена встретился с Гитлером и изложил тому идею своеобразного альянса: в обмен на согласие в скором времени заключить с Лондоном договор по широкому кругу вопросов предложил Германии свободу действий. Галифакс сначала весьма прозрачно намекнул«не должны исключаться никакие возможности изменения существующего положения в Европе», а затем и прямо назвал потенциальные объекты нацистской агрессии, которые встретят «понимание»,Данциг, Австрия, Чехословакия. Настаивал он при этом на одном: «Англия заинтересована лишь в том, чтобы эти изменения были произведены путем мирной эволюции и чтобы можно было избежать методов, которые могут причинить дальнейшие потрясения, которые не желали бы ни фюрер, ни другие страны»[4].

Гитлер не заставил себя упрашивать и поспешил использовать предоставившуюся возможность. Опираясь на австрийско-германское соглашение от 11 июня 1936 г., разрешавшее возобновление деятельности в альпийской республике местной нацистской партии, он потребовал от последней ускорить подготовку путча и, тем самым, аншлюса. А чтобы подтолкнуть ход событий, вызвал в Берхтесгаден канцлера Австрии Курта фон Шушнига и во время переговоров с ним 12 февраля 1938 г. в ультимативной форме стал настаивать на полной передаче власти, да еще не позже, нежели через неделю, нацисту Зейсс-Инкварту. В противном случае, пригрозил фюрер, ему придется использовать силу.

Не дождавшись в установленный им самим срок смены канцлера в Вене, 20 февраля Гитлер выступил в рейхстаге. Он провозгласил, что отныне Третий рейх не считает себя связанным какими-либо международными обязательствами или договорами и незамедлительно приступит к объединению в одном государстве всех немцев, где бы они ни проживали: семи миллионовв Австрии, трех миллионовв Судетской области Чехословакии. Лондон, как и обещал, прореагировал весьма мягко. Министр иностранных дел Антони Идеи в знак протеста подал в отставку, а Чемберлен дважды, 28 февраля и 3 марта, заявил, что Гитлер не намерен посягать на международную систему, нарушать Сен-Жерменский договор, хотя последний прямо запрещал аншлюс.

Несмотря на ухудшавшуюся с каждым днем ситуацию, отсутствие признания его правоты с чьей-либо стороны, Шушниг пытался сопротивляться неприкрытому давлению. Он отверг ультиматум Гитлера и объявил о проведении 13 марта плебисцита, твердо рассчитывая на поддержку со стороны подавляющего большинства австрийцев. И хотя в самый последний момент, под прямым нажимом со стороны Муссолини, Шушниг отказался от плебисцита и подал президенту прошение об отставке, Гитлер приступил к исполнению намеченного. Вечером 11 марта части вермахта перешли границу, а утром следующего дня заняли Вену. Так завершился очередной акт европейской драмы, предрешенный политикой «умиротворения». Перестала существовать, была стерта с карты мира первая из европейских стран, преданная своими гарантами, превратившаяся в провинцию Третьего рейха.

Столь же агрессивные намерения в те дни продемонстрировала и Польша. Официальным ультиматумом она потребовала от Литвы признания законности оккупации ею Виленской области. А еще раньше мировая печать вдруг стала муссировать слухи об имевшемся якобы тайном сговоре Берлина и Варшавы и их намерениях разделить между собою территорию независимой Литвы. Германия должна была вернуть себе Мемельскую (Клайпедскую) область, а Польшавсе остальные земли. 19 марта президент Литвы Антанас Сметона безоговорочно принял ультиматум и отказался от прав Литвы на Виленскую область в пользу Польши.

В столь напряженной, взрывоопасной обстановке нарком иностранных дел СССР М.М. Литвинов срочно созвал 17 марта пресс-конференцию. В выступлении он отметил, в частности: «Если случаи агрессии раньше имели место на более или менее отдаленных от Европы материках или на окраине Европы… то на этот раз насилие совершено в центре Европы, создав несомненную опасность не только для отныне граничивших с агрессором 11 стран, но и для всех европейских государств, и не только европейских… В первую очередь возникает угроза Чехословакии… В сознании Советским правительством его доли ответственности, в сознании им также обстоятельств, вытекающих для него из устава Лиги Наций, из пакта Бриана-Келлога и из договоров о взаимной помощи, заключенных им с Францией и Чехословакией, я могу от его имени заявить, что оно со своей стороны по-прежнему готово участвовать в коллективных действиях, которые были бы решены совместно с ним и которые имели бы целью приостановить дальнейшее развитие агрессии и устранение усилившейся опасности новой мировой бойни. Оно согласно приступить немедленно к обсуждению с другими державами в Лиге Наций или вне ее практических мер, диктуемых обстоятельствами»[5].

В тот же день полпреды СССР в ЛондонеИ.М. Майский, в ПарижеЯ.З. Суриц и в ВашингтонеА.А. Трояновский передали по поручению Наркомата иностранных дел (НКИД) заявление Литвинова правительствам тех стран, при которых они были аккредитованы, с пояснениемоно является официальным выражением точки зрения руководства СССР. Правительство Великобритании в ответе, датированном 24 марта, указало, что оно возражает против «конференции, на которой присутствовали бы только некоторые европейские державы и которая имела бы задачей… организовать объединенную акцию против агрессии». А далее проясняло сущность своей политики невмешательства и «умиротворения». Принятие, мол, «согласованных действий против агрессии не обязательно окажет, по мнению правительства Его Величества, благоприятное воздействие на перспективы европейского мира»[6]. Ответ, поступивший из Франции, практически ничем не отличался от британского. Администрация же Рузвельта, еще твердо исповедовавшая принципы изоляционизма, вообще не отреагировала на советское предложение. Невольно создавалось впечатление, что великие державы сознательно не желали трезво оценить складывающуюся ситуацию, чреватую вооруженным конфликтом, понять, что в тот момент окончательно решалась судьба Версальской системыитога Первой мировой войны. Ведь действия Германии неизбежно должны были подтолкнуть к аналогичным поступкам все проигравшие страны, утратившие часть своих территорий,Венгрию, Болгарию, а может быть, и Турцию и вызвать ответную реакцию со стороны участников коалиции победителейПольши, Югославии, Румынии. При этом становилось более чем очевидным, что следующей жертвой агрессии окажется Чехословакия, что Великобритания и Франция в своих корыстных интересах будут продолжать подталкивать Германию на восток, а значит, все ближе и ближе к границам СССР. Об том свидетельствовал не только отказ Лондона и Парижа даже от обсуждения проблем коллективной безопасности, но и демонстративное, в условиях нарастающего кризиса, подписание Великобританией 14 апреля соглашения с Италией. В соответствии с ним британское правительство признавало захват Римом Эфиопии, его право открыто помогать мятежному Франко в Испании в «обмен» на невмешательство в европейские дела. Ну а какова цена подобного «невмешательства», уже более чем наглядно показала позиция Муссолини по отношению к судьбе Австрии.

И все же советское руководство продолжало призывать западные демократии спасти Чехословакию. В конце апреля ПБ приняло решение довести до сведения Праги твердое стремление СССР оказать дружественной стране всю возможную, в том числе и военную, помощь. О том незамедлительно был проинформирован посол Чехословакии в Москве Фирлингер. Более того, о готовности Советского Союза выполнить свои договорные обязательства 26 апреля открыто объявил М.И. Калинин и добавил, весьма многозначительно адресуясь уже только к пражскому руководству: «Разумеется, пакт не запрещает каждой из сторон прийти на помощь, не дожидаясь Франции»[7].

Выступление Калинина, случайно совпав по времени, стало и своеобразным ответом на требование марионеточного «фюрера» судето-немецкой партии Генлейна предоставить Судетской области полную автономию, высказанное им 24 апреля в Карловых Варах. Единственным препятствием, мешавшим СССР предпринять односторонние действия по оказанию помощи Праге и заставлявшим его упорно добиваться поддержки прежде всего Франции, являлся географический факторотсутствие в то время общей границы с Чехословакией, широкая полоса территории Польши, пролегавшая меж ними.

Отношение к судьбам мира в Европе резко проявилось в мае. 9 мая Генлейн заявил о прекращении переговоров с пражским правительством об автономии и вслед за тем вылетел сначала в Лондон, а потом и в Берхтесгаден, к Гитлеру. 19 мая одна из лейпцигских газет неожиданно оповестила мир о том, что части вермахта сосредоточиваются у чешской границы, а на следующий день правительство Чехословакии на экстренном заседании приняло решение о проведении частичной мобилизации. В тот же день послы Великобритании и Франции в Берлине и Праге стали настойчиво убеждать обе стороны проявить максимальную осторожность, и не более. Однако об их истинной позиции свидетельствовала информация, переданная послом Германии в Лондоне фон Дирксеном своему руководству Он сообщил, что во время встречи с ним министр иностранных дел Великобритании Галифакс дипломатично, осторожно, но весьма многозначительно заметил: «В случае европейского конфликта трудно сказать, будет ли вовлечена в него Англия»[8].

Советская же позиция оставалась диаметрально противоположной, 23 мая Литвинов, используя как предлог встречу со своими избирателями на одном из ленинградских заводов, отметил, что руководство СССР твердо гарантирует все свои прежние обязательства и не собирается оказывать на Прагу давление, подобное тому, которое оказали Великобритания и Франция, а 25 мая предложил Парижу незамедлительно созвать совещание представителей генеральных штабов трех стран для обсуждения вопросов конкретной помощи Чехословакии[9]. В тот же день, следуя совету Лондона, Гитлер поспешил сделать весьма характерное для него, лукавое заявление об отсутствии у Германии каких-либо агрессивных намерений в отношении Чехословакии.

Хотя майский кризис и разрешился вполне благополучно, Кремль только теперь понял всю тщетность своих расчетов, опиравшихся на предполагаемую систему коллективной безопасности, на скоординированность действий хотя бы с теми странами, с которыми у СССР имелись соглашения о взаимопомощи. Отсюда и та горечь утраченных надежд, которая пронизывала заявление, сделанное Майским 17 августа по поручению НКИД Галифаксу. Советский Союз, подчеркнул полпред, «все больше разочаровывается в политике Англии и Франции, что он считает эту политику слабой и близорукой, способной лишь поощрять агрессора к дальнейшим «прыжкам» (имелся в виду захват Германией Австрии.Ю. Ж.), и что тем самым на западные страны ложится ответственность приближения и развязывания новой войны»[10].

Наконец, еще одно немаловажное событие, происшедшее уже в конце лета 1938 г., только на этот раз на противоположной стороне земного шара, в 130 км к юго-западу от Владивостока, должно было усилить вполне оправданные опасения советского руководства в том, что СССР в условиях международной изоляции может подвергнуться агрессии одновременно и с запада, и с востока.

Напряженные отношения с Японией, возникшие еще в начале века и обострившиеся после японо-китайской войны, внезапно вылились в вооруженный конфликт. 29 июля без какого бы то ни было, даже надуманного, повода японские войска вторглись в пределы Советского Союза, попытались захватить и аннексировать небольшую по площади территорию между границей, проходящей вблизи реки Тумень-ула, и озером Хасан. Две недели пограничники, сразу же поддержанные частями Первой (Приморской) армии только что созданного Дальневосточного фронта, вели упорные бои за контроль над стратегическими высотамисопками Заозерной (Чанкуфын) и Безымянной. И все это время, в течение которого инцидент разросся до необычных масштабовв нем с обеих сторон участвовало уже несколько дивизий,Токио хранил молчание, демонстративно делая вид, что не происходит чего-либо необычного, требующего консультаций, разъяснений, переговоров, если не считать трех встреч посла Японии Сигемцу с Литвиновым 4, 7 и 10 августа. Япония полностью игнорировала нормы международного права, нормальных отношений сопредельных стран, и только слишком очевидная победа Красной Армииполный разгром вторгшихся на советскую землю войск агрессора к полудню 11 августавынудила японцев отказаться от продолжения конфликта и отвести свои части назад, в Маньчжоу-го.

…Провозглашая в мае, что Германия не намерена подвергать Чехословакию агрессии, Гитлер просто вел игру по тем правилам, которые ему предложил Чемберлен. Британский премьер, пославший 3 августа в Прагу лорда Ренсимена с задачей подыскать приемлемое для него и фюрера решение судетской проблемы, просто выгадывал время. Ведь решение было уже известно и изложено еще 6 августа послом Великобритании Гендерсоном германскому МИДу: «Англия не станет рисковать ни единым моряком или летчиком из-за Чехословакии. Обо всем возможно договориться, если не применять грубую силу»[11].

Пока Ренсимен изыскивал наиболее удобный способ передать Германии даже без плебисцита Судетскую область, советское руководство пыталось предотвратить еще не казавшуюся неминуемой агрессию. По его поручению Литвинов пригласил 22 августа германского посла Шуленбурга и от имени правительства уведомил его о взгляде Кремля на возможное развитие событий: «Чехословацкий народ как один человек будет бороться за свою независимость, что Франция в случае нападения на Чехословакию выступит против Германии, что Англия, хочет ли того Чемберлен или нет, не сможет оставить Францию без помощи и что мы также выполним свои обязательства перед Чехословакией»[12]. Нарком не мог и предположить, что все уже решено.

Менее чем неделю спустя Чемберлен вызвал Гендерсона и поручил ему срочно подготовить встречу с Гитлером для совершения закулисной сделки. Не ведая о том, Литвинов пытался сдвинуть дело защиты маленькой европейской страны с мертвой точки. 2 сентября во время беседы с временным поверенным в делах Франции Пайяром он не только в который раз подтвердил готовность СССР выполнить взятые на себя обязательства, но и просил немедленно оказать все необходимое воздействие на Польшу и Румынию, для того чтобы те дали разрешение на проход частей Красной Армии.

Между тем президент Чехословакии Эдуард Бенеш, достаточно осведомленный о настоящей позиции Великобритании и Франции, попытался ценой максимальных уступок избавить свой народ от неравной борьбы с вермахтом. 5 сентября он предупредил лидеров судетских немцев Кундта и Себековского о своей готовности принять любые их требования. Но фюреру компромисс, даже самый благоприятный для него, не был нужен, необходим был повод, который вскоре он и получил. Всего два дня спустя Генлейн запретил своим подручным любые переговоры с пражским правительством и возглавил путч, сразу же до предела обостривший ситуацию, приведший к объявлению в Судетской области чрезвычайного положения, вводу войск и разоружению мятежников.

Германия отреагировала незамедлительно. Выступая 10 сентября в Нюрнберге, Геринг обрушил бурю показного гнева на маленькую соседнюю страну. Оказываемое ею сопротивление он предусмотрительно связал только с СССР да непременным для таких случаев мировым сионизмом.

«Жалкая раса пигмеев-чехов,грубо подстрекал он соратников по НСДАП,угнетает культурный народ, а за всем этим стоят Москва и вечная маска еврейского дьявола»[13].

Далее события развивались крайне стремительно. 15 сентября Чемберлен встретился с Гитлером в Берхтесгадене и, заранее выразив готовность удовлетворить все его претензии, попросил о незначительной отсрочкедля одобрения своих действий британским правительством. 18 сентября он получил поддержку не только от членов кабинета, но и от французского министра иностранных дел Бонне, специально прилетавшего в Лондон. 19 сентября послы Великобритании и Франции потребовали от Чехословакии безоговорочно принять условия, выдвинутые Гитлером, однако Бенеш отклонил недвусмысленный ультиматум. Все еще сохраняя надежду на поддержку Парижа, он обратился к СССР с запросом, будет ли оказана военная помощь Чехословакии в соответствии с договором при столь очевидной позиции Чемберлена. И тут же получил ответ, что тридцать дивизий Красной Армии сосредоточены у западных границ, ожидая приказа о выступлении.

21 сентября, пытаясь оказать моральное воздействие на Францию, Литвинов заявил в Лиге Наций: «Наше военное руководство готово немедленно принять участие в совещании с представителями французского и чехословацкого военных ведомств для обсуждения мероприятий, диктуемых моментом». Однако очередной советский демарш оказался безрезультатным. В тот же день в Праге получили новый ультиматум Лондона и Парижа, совершенно открыто мотивированный стремлением избежать ситуации, «за которую Франция и Англия не могут взять на себя ответственность»[14]. 21 сентября и Польша поторопилась занять прогерманскую сторону: объявила о своих претензиях на часть чехословацкой территорииТешинскую область, вынудив правительство СССР выступить с заявлением о том, что оно будет рассматривать вторжение польских войск в Чехословакию актом агрессии.

Тем временем Чемберлен вторично встретился с фюрером, окончательно согласовав с ним процедуру расчленения суверенного государства, поставил лишь одно условиевойны не объявлять, военных действий не вести. 25 сентября с таким решением согласился французский премьер Даладье, а 28 сентябряи Муссолини. Следующие два дня лидеры четырех стран, собравшиеся в Мюнхене, официально и документально зафиксировали свой сговор. 30 сентября Бенешу пришлось капитулировать, но не желая связывать себя с позорной сделкой, 5 октября он сложил с себя полномочия президента, передав их генералу Сыровы, командовавшему чешским легионом в России в годы Гражданской войны.

Спустя несколько лет, оценивая Мюнхенское соглашение, Черчилль признал: «Советские предложения фактически игнорировали. Эти предложения не были использованы для влияния на Гитлера, к ним отнеслись с равнодушием, чтобы не сказать с презрением, которое запомнилось Сталину. События шли своим чередом так, как будто Советской России не существовало. Впоследствии мы дорого поплатились за это» [15].

2 ноября 1938 г. в пока еще существующей, но уже весьма призрачно независимой Чехословакии странную автономию получила Подкарпатская Украина. Явно провокационная, акция дала возможность Чемберлену и Даладье надеяться, что дальнейшие агрессивные устремления Германии окажутся направленными на СССР. Уже 24 ноября британский премьер с нескрываемой заинтересованностью заявил французскому коллеге: «У германского правительства может иметься мысль о том, чтобы начать расчленение России путем поддержки агитации за независимость Украины». А две недели спустя ту же мысль выразил советник посольства Великобритании Огильви-Форбс, адресуясь к Галифаксу: «И в нацистских, и в ненацистских кругах существует как будто единое мнение насчет того, что следующей целью, меры по осуществлению которой могут быть предприняты уже в 1939 г., является создание, при содействии Польши или без нее, независимой русской Украины под опекой Германии»[16].

О той же готовности западных демократий к молчаливому сговору с фюрером за счет Советского Союза свидетельствовала подписанная 6 декабря Риббентропом и Даладье декларация о намерениях впредь руководствоваться в отношениях между двумя странами только однимстремлением к мирным и добрососедским отношениям. Данный документ позволил Бонне в меморандуме всем французским послам утверждать: у него сложилось впечатление, что «германская политика будет впредь направлена на борьбу с большевизмом»[17].

Последующие события как бы подтверждали мечты Лондона и Парижа. 15 марта 1939 г. части вермахта вступили в Прагу, и Берлин объявил об окончательной ликвидации суверенной Чехословакии, той самой, которой после Мюнхена Великобритания и Франция гарантировали сохранение, хотя и в новых, усеченных границах. Чехию и Моравию включили в состав Третьего рейха как «протекторат Богемия и Моравия», автономную с октября 1938 г. Словакию еще накануне, 14 марта, провозгласили «независимой», но отдавшейся «под защиту и покровительство» Германии, которая тут же оккупировала и эту страну, предварительно передав значительную часть ее территории, включая Подкарпатскую Украину, Венгрии как награду за верность и поддержку аннексионистских устремлений нацистов.

Реакция официального Лондона оказалась более чем символичной. В документе, поименованном «протестом», выражалась полная отстраненность Великобритании от событий, происходивших в Восточной Европе. «Правительство Его Величества,уведомлялся Берлин в «протесте»,не имеет намерения вмешиваться в дела, в которых могут быть непосредственно заинтересованы правительства других стран… Оно будет сожалеть обо всех действиях, которые могут привести к нарушению атмосферы растущего всеобщего доверия…»[18].

Десятью днями позже, пытаясь оправдать свое потворство Гитлеру, Чемберлен в частном письме отмечал: «Должен признаться, что Россия внушает мне самое глубокое недоверие. Я нисколько не верю в ее способность провести действенное наступление, даже если бы она этого хотела. И я не доверяю ее мотивам, которые, по моему мнению, имеют мало общего с нашими идеями свободы. Она хочет только рассорить всех остальных. Кроме того, многие из малых государств, в особенности Польша, Румыния и Финляндия, относятся к ней с ненавистью и подозрением» [19].

На самом деле британский премьер пытался сделать хорошую мину при плохой игре. Любой ценой оправдать собственную бездеятельность и потому дискредитировать советские официальные заявления: в частности, заявление первого секретаря Московского областного и городского комитета ВКП(б) (МК-МГК) Щербакова, сделанное им, несомненно, по поручению свыше, 4 марта: «Нам предстоят решающие бои с капитализмом, фашизмом. Знаем, что борьба будет нелегкой, потребует жертв и величайшего напряжения сил. Но у большевиков нет никакого сомнения в том, что мы будем победителями в предстоящих боях»[20].

Однако если выступлению партийного функционера Чемберлен, даже и познакомившись с ним, мог не придать должного значения, то уж непременно ему следовало прореагировать на ноту правительства СССР от 18 марта. В ней объявлялось, что Советским Союзом «не могут не быть признаны произвольными, насильственными, агрессивными» действия Германии. Кремль, отмечалось в ноте, «не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерными и отвечающими общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов»[21].

Мало того, в тот же день советское правительство выступило с весьма важной инициативой, способной создать условия для отпора Германии. Литвинов вручил британскому послу записку, содержавшую предложение созвать конференцию наиболее заинтересованных странВеликобритании, Франции, СССР, Румынии, Польши и Турции для выработки общей позиции, соответствующей условиям, сложившимся в Европе. Лондон поспешил объявить, что считает такого рода совещание «преждевременным», однако несколькими днями позже, 21 марта, изменил столь негативное решение и предложил СССР, Франции и Польше подписать совместную декларацию о проведении консультаций и определении мер по совместному отражению агрессии против любой из четырех стран. Но уже 1 апреля Форин оффис вновь вернулся к позиции «невмешательства», отказавшись от собственных же намерений.

Между тем положение на континенте с каждым днем становилось все более и более напряженным. 9 февраля гражданская война в Испании завершилась победой поддержанных Берлином и Римом мятежников, а последние республиканские части отошли во Францию, где их интернировали. 22 марта германские войска заняли Мемельскую (Клайпедскую) область, находившуюся с 1920 года под опекой Лиги Наций, а с 1923-гов составе Литвы. Два дня спустя Берлин в ультимативной форме потребовал от польского правительства отказаться от политического контроля над Данцигом и установить экстерриториальность для железной дороги и автострады, связывающих вольный город с Померанией. А несколько позже, 7 апреля, итальянская армия вторглась в Албанию, вскоре объявленную составной частью Итальянской империи.

Часть первая

БОЛЬШАЯ ТРОЙКА

1941-1944

Глава 1

Руководство Советского Союза серьезно обеспокоили два весьма примечательных, бросающихся в глаза обстоятельства. Все последние акты агрессии не вызвали со стороны западных демократий не только никаких ответных действий, но даже и серьезных дипломатических демаршей. Более того, Гитлер, столь решительно крушивший Версальскую систему, почему-то ни разу даже не вспомнил об утраченных Германией землях на западе и севере: Эльзасе и Лотарингии, отошедших к Франции; округах Эйпен и Мальмеди, присоединенных к Бельгии; Южном Шлезвиге, переданном Дании. Границы Третьего рейха подвергались ревизии исключительно на востоке, явно указывая на главную цель устремлений фюрера. Потому-то в начале апреля Щербаков на закрытом заседании московского партактива, выразив мнение узкого руководства*, предупредил аудиторию: «Военная опасность растет,… война приближается. Нельзя назвать сроки, когда начнется война, но одно ясно, что война не за горами и что воевать нам все-таки придется…»[1]

*Узкое руководство — неформальная группа внутри ПБ (в разные годы насчитывала от трех до шести человек), присвоившая себе всю полноту власти и потому принимавшая от имени ЦК партии и правительства СССР важнейшие для судеб страны решения.

Напряженное международное положение не могло не повлиять на проходивший в те же самые дни, с 10 по 21 марта 1939 г., XVIII съезд ВКП(б). Практически все делегаты — и выступавшие с докладами, и участвовавшие в прениях — единодушно отмечали неотвратимость угрозы войны, да еще одновременно на двух флангах: западном, с Германией, и восточном, с Японией. Но, как это ни выглядело удивительным и странным, все избегали глубокого сравнительного анализа обороноспособности СССР, качества военной техники, состояния армии, авиации и флота. И военные — нарком обороны К.Е. Ворошилов, начальник Генерального штаба РККА Б.М. Шапошников, командующие Тихоокеанским флотом Н.Г. Кузнецов, Первой приморской армии Г.М. Штерн, будущие герои Великой Отечественной войны, тогда еще никому не известные полковники А.И. Родимцев, И.В. Панфилов, и гражданские — наркомы авиапромышленности М.М. Каганович, судостроительной промышленности И.Ф. Тевосян, проявляли сверхоптимизм. Явно занимаясь «шапкозакидательством», они заверяли и съезд, и всю страну, что враг будет непременно и сразу же разбит, если попытается напасть: не пройдет далее границы.

Даже Молотов, предлагая съезду проект третьего пятилетнего плана, характеризуя его особенности и основные направления, ухитрился не упомянуть о существовании оборонной промышленности, о тех задачах, которые ей предстояло решать. Правда, он сделал другое — отважился на довольно необычную по тем временам оценку достигнутого за две пятилетки, признал не только наличие серьезнейших неудач в развитии народного хозяйства, но и решительно потребовал «покончить с фактом недостаточного экономического уровня СССР»[2].

Более трезво охарактеризовал положение Сталин. Не акцентируя на том внимания слушателей, все же заметил: успехи советской промышленности обманчивы, теряют всю значимость, привлекательность, как только все произведенное пересчитывается на душу населения. Такой подсчет демонстрирует наше огромное отставание от всех промышленно развитых стран, ибо при подобной системе сравнения выясняется: отечественные показатели вдвое ниже, чем в Великобритании, не говоря уже о США или Германии. Для преодоление разрыва «требуется время, и немалое» — десять, пятнадцать лет. Так и не сказав прямо о неподготовленности Советского Союза к войне, но исходя именно из этого, Сталин сформулировал цели внешней политики следующим образом: «проводить политику мира и укрепления деловых связей со всеми странами», «соблюдать осторожность и не давать втянуть в конфликты нашу страну»[3].

И все же, несмотря на всю актуальность и важность именно таких вопросов, съезд не ограничился ими. Много внимания он уделил полной переоценке и самой партии, и ее дальнейшей роли в управлении страной.

В докладах Сталина и Молотова вновь зашла речь о вступлении Советского Союза в новую «полосу» (этот термин дважды использовал только Вячеслав Михайлович, что дает некоторые основания предполагать — именно он и является его творцом) или «фазу» (по выражению Иосифа Виссарионовича) своего развития. Сталин не только применил это определение, но и объяснил сущность прокламируемого исторического самостоятельного периода в жизни страны. В отличие от предыдущих двух фаз, от Октября до принятия новой Конституции, он заключается в «мирной хозяйственно-организационной и культурно-воспитательной работе», когда армия и НКВД «обращены уже не вовнутрь страны, а вовне ее, против внешних врагов». Достигнуто морально-политическое единство общества, укрепляется дружба между народами, основой советского патриотизма являются блок коммунистов и беспартийных, демократизм избирательной системы.

В свою очередь, все это порождало острейшую необходимость в новых кадрах. Именно новых. «Старые кадры, — заметил Сталин, — представляют, конечно, большое богатство для партии и государства». Однако у них, продолжал развивать мысль докладчик, имеется «склонность упорно смотреть в прошлое, застрять на прошлом, застрять на старом и не замечать нового в жизни». Он предложил умело сочетать старые и новые кадры, отдавая предпочтение молодым, и даже бросил уже отнюдь не новый лозунг: «выдвигать новые, молодые кадры». Отлично понимая, что подобное отношение к людям, имеющим в качестве преимущества высшее образование и профессиональный опыт, далеко не у всех вызовет одобрение и поддержку, Сталин вернулся к тому, о чем шла речь в постановлении от 14 ноября: «Для новой интеллигенции нужна новая теория, указывающая на необходимость дружественных отношений к ней, заботы о ней, уважения к ней и сотрудничества с ней»[4].

Но, пожалуй, наиболее откровенно раскрыл суть новой «полосы» — «фазы» кандидат в члены ПБ и руководитель Ленинградской партийной организации А.А. Жданов. Выступая по столь вроде бы далекому от насущных проблем жизни вопросу, как устав ВКП(б), он продолжил обоснование главного для ближайших десяти — пятнадцати лет и прямо отметил, что оно будет заключаться в отделении партии от государства. Необходимость же подобной меры Жданов связал с решением чисто экономических задач: «Там, где партийные организации приняли на себя несвойственные им функции руководства хозяйством, подменяя и обезличивая хозяйственные органы, там работа неизбежно попадала в тупик». Именно этим объяснил он все просчеты и неудачи предыдущих пятилетних планов. Рассуждая не о горкомах, обкомах или райкомах, а об аппарате ЦК ВКП(б), отметил: «Производственно-отраслевые отделы ныне не знают, чем им, собственно, надо заниматься, допускают подмену хозорганов, конкурируют с ними, а это порождает обезличку и безответственность в работе»[5]. И, не заботясь о том, как отнесется к его предложению партократия, объявил о ликвидации подобных отделов. Всех, кроме — пока, временно — двух: сельскохозяйственного, в силу его сохранявшейся значимости, и школ, так как в стране отсутствовал союзный наркомат просвещения.

Развивая положения, уже высказанные Сталиным в отчетном докладе, Жданов предложил полностью реконструировать структуру партаппарата и построить ее на двух опорах. На Управлении кадров (УК), что в контексте выступления Сталина должно было означать только одно — проведение в жизнь новой политики по отношению к «интеллигенции», вернее, работникам госаппарата, имеющим высшее образование, которых и следовало выдвигать на руководящие должности. И не только в гос-, но и в партаппарат, ибо даже среди секретарей обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, подметил Жданов, свыше 40 процентов не имели хотя бы среднего образования.

Вторым базисом, на котором отныне предстояло покоиться партаппарату, становилось Управление пропаганды и агитации (УПиА). Оно получало две основные функции — пропаганда и агитация с помощью подконтрольных прессы, радио, издательств, литературы и искусства, а также подготовка в теоретическом плане («коммунистическое воспитание») всей массы партийных и государственных служащих: на годичных курсах переподготовки — низшего кадрового звена, в двухгодичных Ленинских школах — среднего звена, в трехгодичной Высшей партийной школе при ЦК ВКП(б) — резерва для высших руководителей.

Вместе с тем Жданов огласил и другие, не менее важные замыслы, которые должны были кардинально изменить как внутрипартийную жизнь в целом, так и саму партию. Съезду было предложено утвердить отмену ряда принципиальных положений. В частности, ранее существовавших «категорий», иными словами, деление вступавших в партию по классовому признаку — на рабочих, крестьян, служащих, где абсолютным преимуществом обладали, естественно, лишь первые. Таким образом, в ВКП(б) открыли широкий, свободный доступ, прежде весьма затрудненный и ограниченный, служащим, «советской интеллигенции», сразу же и активно начавшим практически размывать «пролетарскую» по составу партию. А отсюда возникла и необходимость при статистических выкладках объединять в одной группе членов партии — рабочих и служащих, дабы скрыть нарастающее преобладание именно последних.

В не предусматривающей возражений форме Жданов предложил зафиксировать отмену кооптации, открытые, да еще «списком», выборы руководителей парторганизаций всех уровней, заменить старую процедуру тайным голосованием, что должно было свидетельствовать о торжестве внутрипартийной демократии. На то же было направлено и еще одно предложение, высказанное Ждановым и утвержденное съездом, — об отмене проводившихся ранее более или менее постоянно массовых чисток как потенциального обоснования возможного повторения массовых же репрессий.

Наконец, благодаря еще одному изменению от вступавших в партию теперь требовали не «усвоения» — глубокого знания устава и программы, а всего только «признания» их. Отныне от неофитов не ожидали более понимания основ марксизма, а следовательно, идейности, убежденности, сознательности, незыблемости во взглядах. По существу, все, кому предстояло пополнить ряды ВКП(б), должны были стать некоей составной частью своеобразного «блока» или «народного фронта», обеспечивать своей массой, чисто количественной, право на власть той небольшой группе, которая и возглавляла страну, определяла курс партии, ее тактику и стратегию.

Так, с XVIII съезда из-за всего лишь нескольких, казалось бы, незначительных корректив ВКП(б) перестала быть даже формально, по уставу, тем, чем она была в годы революции и Гражданской войны, в первую пятилетку — революционной, радикальной и максималистской партией пролетариата. Она открыто превратилась в партию власти для ее кадрового и идеологического обеспечения. Тогда же и в ее руководстве обозначились достаточно серьезные сдвиги, свидетельствовавшие об усилении позиции тех, кто был автором и проводником реформ.

На пленуме, состоявшемся 22 марта 1939 г., в ПБ взамен Г.И. Петровского, давно уже не игравшего сколько-нибудь значительной роли, но бывшего олицетворением преемственности (как славный представитель гвардии революционной эпохи), полноправно вошел А.А. Жданов, до съезда, до официального принятия резолюции о перестройке партаппарата, ставший начальником УПиА. Кандидатами в члены ПБ избрали Л.П. Берия, окончательно закрепившего тем свое вхождение в руководство, и Н.М. Шверника — но уже не столько как главу советских профсоюзов, сколько как своеобразный противовес «молодым кадрам».

Более серьезными оказались перемены в составе Секретариата ЦК. Из него удалили Л.М. Кагановича, что явилось для того очередным свидетельством заката карьеры, но зато ввели Г.М. Маленкова, избранного также и в Оргбюро ЦК (ОБ). А месяц спустя, 31 марта, его утвердили и в должности начальника УК[6]. Столь заметный, вопиющий разрыв по времени в назначении Жданова и Маленкова можно объяснить лишь одним — тем, что продвижению вверх Георгия Максимилиановича, явного реформатора, достаточно сильно сопротивлялось консервативное крыло узкого руководства, те, кто справедливо должен был опасаться не только полной смены кадровой политики, но и, как следствие ее, потери прежней безраздельной власти.

На XVIII съезде открыто, во всеуслышание о реальной боеготовности СССР не говорили, хотя по утверждению Сталина война уже началась, лишь пока не приобрела всеобщего, мирового характера. Но именно потому для подготовки отражения почти неизбежного нападения делалось весьма многое. Прежде всего — довольно быстро, за несколько месяцев, была проведена реорганизация явно негодной системы управления отраслями экономики, напрямую или опосредованно связаными с производством вооружения.

11 января 1939 г. огромный и неповоротливый, доказавший свою неспособность добиться положительных сдвигов в работе Наркомат оборонной промышленности (М.М. Каганович) разделили на четыре наркомата, отчетливо выражавших их узкую специализацию: авиационной (НКАП, М.М. Каганович), судостроительной промышленности (НКСП, И.Ф. Тевосян), боеприпасов (НКБ, И.П. Сергеев) и вооружений (НКВ, Б.Л. Ванников). Правда, допустили при этом и неизбежные незначительные огрехи. Ответственность за производство патронов, например, возложили на НКВ, а за выпуск для них гильз и пороха — на НКБ. Кроме того, танковую промышленность, несмотря на всю ее значимость для современной войны, сохранили в виде всего лишь главка (Главспецмаш) Наркомата машиностроения.

24 января выделение в самостоятельные наркоматы важнейших отраслей продолжили ликвидацией многократно и длительное время преобразовывавшегося Наркомтяжпрома (Л.М. Каганович). Взамен его остатков создали наркоматы: топливной промышленности (Л.М. Каганович), электростанций и электропромышленности (М.Г. Первухин), черной металлургии (Ф.А. Меркулов) и цветной (А.И. Самохвалов), химической промышленности (М.Ф. Денисов). 5 февраля узкую специализацию управления промышленности продолжили делением Наркоммаша (В.К. Львов) на наркоматы тяжелого (В.А. Малышев), общего (П.И. Паршин) и среднего машиностроения (И.А. Лихачев), сохранив в последнем «танковый» главк, а 12 октября завершили, разделив Наркомтоппром на наркоматы нефтяной (Л.М. Каганович) и угольной промышленности (В.В. Вахрушев).

Такого рода административные меры незамедлительно были подкреплены и финансовыми. 23 марта ПБ пересмотрело ранее принятый народно-хозяйственный план на второй квартал текущего года и утвердило расходную часть бюджета следующим образом. На НКАП - 1467 млн. рублей, на НКСП - 674,1 млн., на НКВ - 1147,9 млн., на НКБ - 1079,8 млн., на машиностроительные наркоматы — 3518,2 млн., а всего — треть из 23 178,9 млн. рублей, ассигнованных на всю промышленность. О возрастании внимания к боеготовности с еще большей очевидностью свидетельствовал и бюджет на весь 1939 год. На НКАП отпустили 2385,4 млн. рублей, на НКСП — 2162,7 млн., на НКБ - 2529,2 млн., на НКВ - 1418,9 млн., на Наркомат обороны (НКО) — 33 379,3 млн., на Наркомат Военно-Морского Флота (НКВМФ) - 7724,1 млн., на Наркомат внутренних дел (НКВД) — 5442,7 млн. рублей, что в целом с учетом танкостроения составило ровно половину расходной части бюджета СССР. Данная тенденция стабилизировалась в следующем году. При очередной, ставшей чуть ли не обязательной корректировке планов на третий квартал предусмотрели следующие расходы: по четырем наркоматам оборонной промышленности — в размере 2082 млн. рублей, по трем военным — 15 875 млн., то есть в сумме чуть более половины расходной части бюджета, составлявшей 35 463 млн. рублей[7].

Все это, бесспорно, означало, что стране пришлось отказаться от попыток даже минимально повысить в ближайшее время благосостояние населения — ограничивалось потребление основных продуктов питания, не расширялся, как и прежде, выпуск предметов широкого потребления, сократились расходы на образование, медицину и культуру. Рост затрат на оборону порожден был более чем серьезнейшими причинами. Так, гражданская война в Испании помогла установить донельзя неприятный факт: советское авиастроение не только отстает от германского вдвое по общему числу выпускаемых машин, но и производит устаревшие типы боевой техники. Немецкие истребители Me-109 Е продемонстрировали полное превосходство над отечественными И-16, а бомбардировщики Ю-87 — над СБ. Там же, в Испании, выявились серьезнейшие конструктивные недостатки советских танков, как легких, так и средних, которые предстояло как можно скорее заменить на новые, принципиально отличные от них типы. Наконец, оккупация Чехословакии поставила под сомнение выполнение фирмой «Шкода» в соответствии с долгосрочным соглашением поставок различных видов пушек, в том числе 76-мм и 85-мм зенитных орудий, оказавшихся в годы Великой Отечественной войны основой артиллерии ПВО.

Необходимые условия для модернизации старых, создания новых оборонных предприятий обеспечивали как сама организация четырех наркоматов оборонной промышленности, так и финансирование необходимых работ, включая разработку новых видов и типов военной техники.

Реформа системы управления, начатая с реорганизации тяжелой промышленности, неизбежно распространилась и на остальные отрасли народного хозяйства. Наркомат легкой промышленности (В.И. Шестаков) был разделен на два — легкой (С.Г. Лукин) и текстильной промышленности (А.Н. Косыгин). Наркомат пищевой промышленности (И.Г. Кабанов) — на три: пищевой (В.П. Зотов), мясной и молочной (П.В. Смирнов) и рыбной промышленности (П.С. Жемчужина). Наркомат водного транспорта (Н.И. Ежов) — также на два: морского (С.С. Дукельский) и речного флота (З.А. Шашков). Тогда же, весною 1939 г., комитеты промышленности стройматериалов (Л.А. Соснин) и по строительству (С.З. Гинзбург) преобразовали в наркоматы, а заодно создали новый комитет, по геологии (И.И. Малышев).

И резкое увеличение числа членов правительства СССР, и их относительная свобода от прежде весьма назойливой опеки со стороны отделов ЦК ВКП(б), местных парторганов — ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, и новая кадровая политика, обеспечившая приток квалифицированных специалистов на руководящие посты всех уровней, — все это оказало благоприятное воздействие на состояние советской экономики, в том числе и на улучшение оборонной промышленности. Однако более значимым последствием реформ можно считать стабильность, которая установилась с начала 1939 г. в самом правительстве.

Всего за первое полугодие 1938 г. репрессировали, невзирая на занимаемое положение, двух членов ПБ — заместителей председателя Совета Народных Комиссаров (СНК) СССР С.В. Косиора и В.Я. Чубаря, двух кандидатов в члены ПБ — наркома земледелия Р.И. Эйхе и первого секретаря Куйбышевского обкома П.П. Постышева. И на том карательные акции вдруг прекратились. Правда, 29 марта 1939 г. та же участь постигла и наркома водного транспорта, председателя Комиссии партийного контроля (КПК) Н.И. Ежова. Однако его арест, снятие с должности, проведенные без какой-либо огласки, скрытно, уже никто не должен был рассматривать как настораживающий рецидив, опасный признак возвращения миновавшей практики. После этого члены высшего руководства страны могли чувствовать себя в полной безопасности, обрести уверенность в завтрашнем дне.

Вскоре после окончания работы XVIII съезда Кремль предпринял одну из последних попыток изменить к лучшему свои отношения с западными демократиями и добиться наконец их согласия на создание системы коллективной безопасности. Но только такой, которая позволила бы эффективно сдерживать дальнейшие поползновения стран-агрессоров и вместе с тем обеспечила бы СССР твердую гарантию того, что он, если война все же начнется, не останется один на один с Германией.

16 апреля 1939 г. М.М. Литвинов принял британского посла Уильяма Сиидса и возобновил с ним обмен мнениями о возможности создания в самое ближайшее время антигитлеровской коалиции. А буквально на следующий день, явно подталкивая, ускоряя события, НКИД направил Лондону и Парижу ноту, содержавшую предложение образовать широкий единый фронт миролюбивых стран. Замысел советского руководства заключался в том, чтобы заключить, прежде всего, трехсторонний договор о взаимопомощи, непременно включая и военную, сроком на пять или даже десять лет. Три державы, обезопасив себя, должны были предусмотреть вместе с тем и большее — необходимую поддержку «восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР», то есть Финляндии, Эстонии, Латвии, Польше и Румынии, «в случае агрессии против этих государств». Наконец, нота содержала и еще одно принципиальное положение: в крайнем случае — при нападении Германии на одного или всех участников договора — стороны должны были «не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессором отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия»[8].

Лондон и Париж, как то стало обычным для них, не торопились с ответом, хотя угроза войны становилась с каждым днем все реальнее. Выступая 28 апреля в рейхстаге, Гитлер объявил об отказе от англо-германского морского соглашения, а вскоре уведомил Варшаву о денонсации польско-германского договора о ненападении. Но даже и после такого явного выражения фюрером своих ближайших намерений кабинет Чемберлена продолжал выжидать и не спешил с ответом на советские предложения.

Обеспокоенное опасным равнодушием западных демократий, их вопиюще безучастной позицией, приближавшей Европу к катастрофе, руководство СССР сочло необходимым сменить главу НКИД. 3 мая ПБ приняло решение: «1. Удовлетворить просьбу т. Литвинова и освободить его от обязанностей наркома иностранных дел. 2. Назначить председателя Совнаркома т. Молотова наркомом иностранных дел». Видимо, узкое руководство полагало, что данная мера позволит повысить уровень все еще ожидаемых переговоров, а это, в свою очередь, ускорит заключение договора, единственно могущего предотвратить войну. Заодно в НКИД для обеспечения большей секретности его работы в столь ответственный момент направили из НКВД заместителем наркома В.Г. Деканозова и заменили заведующих отделами кадров, шифровального, дипсвязи, политического архива и начальника охраны наркомата. Сочло ПБ необходимым и извлечь из забвения С.А. Лозовского, прозябавшего два года в роли директора Государственного издательства художественной литературы, использовать его богатый опыт международника, приобретенный в 1921—1937 гг. на посту генерального секретаря Профинтерна, и 11 мая назначило Лозовского заместителем наркома иностранных дел[9].

Радикальные изменения в руководстве советского внешне-политического ведомства не оказались неожиданностью для дипломатического корпуса в Москве. Во всяком случае, еще 22 февраля поверенный в делах США А. Кирк сообщил в Вашингтон: «Влияние Литвинова упало настолько, что это может означать смену народного комиссара иностранных дел»[10]. Но не эти перемены, а все усиливавшаяся критика в парламенте позиции Чемберлена вынудила британский МИД 8 мая дать наконец ответ Москве — ответ более чем уклончивый и неопределенный. Советскому Союзу любезно предоставлялось право «оказать немедленное содействие» Великобритании, Франции, а также и получившей 31 марта с их стороны односторонние гарантии Польше, но только в том случае, «если оно будет желательным». В то же время ни о какой поддержке СССР, в случае если он подвергнется агрессии, речи просто не было. Британскую ноту можно было рассматривать как откровенную отписку еще и потому, что Польша и Румыния к этому времени уже категорически отклонили любые гарантии со стороны своего восточного соседа, полностью исключили саму их возможность.

Такой поворот в заочных, пока еще только в виде обмена посланиями «переговорах», точнее — отсутствие новизны в позиции западных демократий, вынудил Молотова предпринять более решительные действия. 14 мая Лондону и Парижу была направлена новая нота, содержание которой Вячеславу Михайловичу пришлось почти дословно повторить 31 мая на заседании третьей сессии Верховного Совета СССР, той самой сессии, которая утвердила и преобразование ряда наркоматов, в том числе оборонной промышленности, и увеличение военных расходов до 50 процентов годового бюджета.

Выступая в Кремле перед депутатами, зная, что его речь транслируется по радио, а на следующий день будет опубликована всеми газетами страны, и потому обращаясь скорее к мировой общественности, Молотов сделал достоянием гласности содержание последней советской ноты западным странам. Для того, заявил он, чтобы создать дееспособный «фронт миролюбивых государств против наступающей агрессии», «необходимо, как минимум, три условия: заключение между Англией, Францией и СССР эффективного пакта взаимопомощи против агрессии, имеющего исключительно оборонительный характер; гарантирование со стороны Англии, Франции и СССР безопасности государствам Центральной и Восточной Европы, включая в их число все без исключения пограничные с СССР европейские страны, защиту от нападения агрессоров; заключение конкретного соглашения между Англией, Францией и СССР о формах и размерах немедленной и эффективной помощи»[11].

Речь Молотова вместе с тем явилась и ответом на выступление Чемберлена 19 мая в палате общин во время острых дебатов по все тому же вопросу — заключать или нет с Советским Союзом договор о сотрудничестве. Британский премьер так сформулировал свою позицию: «Если нам удастся разработать метод, с помощью которого мы сможем заручиться сотрудничеством и помощью Советского Союза в деле создания такого фронта мира, мы будем это приветствовать, мы хотим этого, мы считаем это ценным. Утверждение, будто мы презираем помощь Советского Союза, ни на чем не основано».

Но оправдание Невилла Чемберлена не смогло убедить ни его противников, лейбористов, ни сторонников, консерваторов. Легко уличил коллегу по партии в абсолютном нежелании действовать даже Черчилль. «Если вы, — сказал он, — готовы стать союзниками России во время войны, во время величайшего испытания, великого случая проявить себя для всех, если вы готовы объединиться с Россией в защите Польши, которую вы гарантировали, а также в защите Румынии, то почему вы не хотите стать союзниками России сейчас, когда этим самым вы, может быть, предотвратите войну? Мне непонятны все эти тонкости дипломатии и проволочки. Если случится самое худшее, вы все равно окажетесь вместе с ними… Если правительство Его Величества… отклонит и отбросит необходимую помощь России и таким образом вовлечет нас наихудшим путем в наихудшую из всех войн, оно плохо оправдает доверие…»[12]

Прозорливо обрисовывая будущее и потому настаивая на союзе с СССР, Черчилль даже не мог предположить, что произойдет в самые ближайшие дни и вынудит, помимо всего прочего, Молотова столь настойчиво, вновь и вновь взывать к Западу. 22 мая министры иностранных дел Германии и Италии, Риббентроп и Чиано, подписали так называемый Стальной пакт — договор, в соответствии с которым обязались «совместными усилиями выступать за обеспечение своего жизненного пространства». Ну а какими будут методы такого «обеспечения», они только что продемонстрировали в Чехословакии и Албании. Лишь после официального оформления агрессивного пакта Берлин — Рим Чемберлену пришлось дать положительный ответ на предложение Москвы и согласиться начать прямые переговоры об оказании сопротивления Германии и Италии в Европе, но лишь на основе старых, явно не отвечающих реальным условиям процедур, когда-то выработанных Лигой Наций. И вновь Молотову пришлось на встрече с британским послом и французским поверенным в делах 27 мая категорически заявлять: «Участвовать только в переговорах о пакте, целей которого СССР не знает, Советское правительство не намерено»[13].

Между тем западные демократии все больше и больше утрачивали пока сохранявшуюся возможность как-то повлиять на развитие ситуации. В то время когда они невозмутимо обдумывали «методы» сотрудничества с СССР, Германия успела заключить собственные пакты о ненападении: с Данией — 31 мая, Эстонией и Латвией — 7 июня. А Лондон и Париж лишь к 15 июня сумели договориться о своих общих замечаниях на предложения Москвы и вновь свели их к тому, чтобы ни в коем случае не брать на себя никаких обязательств в случае агрессии против СССР, а также Финляндии, Эстонии и Латвии. Но при этом захотели обязать СССР оказывать нужную им помощь при нападении Германии на Польшу, Румынию, Грецию, Турцию и даже Бельгию. Ответ Кремля был единственно возможным в затянувшемся диалоге, которому не видно было конца, — правительство СССР «не может примириться с унизительным для Советского Союза неравным положением, в которое оно при этом попадает».

Столь же пренебрежительным оказалось и последующее решение Чемберлена. Получив приглашение Молотова министру иностранных дел Галифаксу приехать в Москву для выработки и подписания пакта о сотрудничестве, британский премьер фактически отклонил его. Отказал он и Антони Идену, который ранее уже вел переговоры со Сталиным и потому выразил настойчивое желание содействовать быстрейшему заключению трехстороннего договора[14]. В советскую столицу был направлен рядовой чиновник Форин оффис У. Стрэнг, что в очередной раз демонстрировало подлинное, негативное отношение британского правительства к совместному с СССР сдерживанию агрессоров.

Положение же Советского Союза тем временем оказалось как никогда тяжелым — не просто сложным, а чрезвычайно опасным, непосредственно угрожающим национальным интересам и требующим незамедлительного принятия окончательного решения. Еще в конце мая японские войска возобновили провокации, только на этот раз вторглись не в пределы СССР, а на территорию Монголии, где в соответствии с договором от 12 марта 1936 г. об оказании ей помощи от внешней угрозы располагались части Красной Армии. Отдельные, поначалу незначительные пограничные столкновения в районе реки Халхин-Гол к концу июня переросли уже в настоящий локальный конфликт, в котором с обеих сторон участвовали пехотные и кавалерийские дивизии, сотни самолетов и танков.

Памятуя о сути антикоминтерновского пакта Германии и Японии, к которому в 1937 г. присоединилась Италия, а в начале 1939 г. — Маньчжоу-го, Венгрия и Испания, советское руководство обязано было предполагать самое худшее — войну одновременно в Европе и на Дальнем Востоке. Только поэтому Кремлю пришлось пойти на крайнюю меру и попытаться оказать максимально возможное давление на западные демократии, с тем чтобы вынудить их ускорить заключение договора о совместном отражении агрессоров. 29 июня в «Правде» была опубликована статья А.А. Жданова, выражающая мнение всего узкого руководства СССР, под весьма красноречивым, категорическим заголовком: «Английское и французское правительства не хотят договора с Советским Союзом на основе равенства». По содержанию же статья повторяла все предложения Москвы при обмене посланиями с Лондоном и Парижем, которые должны были как-то отреагировать и сообщить наконец о своих истинных намерениях и планах.

В тот же день, но уже другой член узкого руководства, Молотов, направил в Берлин телеграмму поверенному в делах ГА. Астахову, ведшему вялотекущие переговоры о возобновлении советско-германского торгово-экономического соглашения, срок которого незадолго перед тем истек. Молотов предложил Астахову устно уведомить германский МИД о том, что «между СССР и Германией, конечно, при улучшении экономических отношений могут улучшиться и политические отношения… Но только немцы могут сказать, в чем конкретно должно выразиться улучшение политических отношений»[15]. Подобным традиционным для дипломатии способом зондажа Кремль пытался обезопасить себя на тот случай, если переговоры с Лондоном и Парижем закончатся ничем, а боевые действия на Халхин-Голе перерастут в настоящую войну. Руководство СССР пыталось найти выход из того тупика, в котором Советский Союз оказался по вине Чемберлена, обеспечить любым способом безопасность страны, не готовой еще, ибо Кремль знал это как никто другой, к серьезным вооруженным столкновениям, да к тому же на два фронта. Поскольку возможные переговоры в Берлине никто не собирался скрывать, да и не мог бы этого сделать, Великобритании и Франции было продемонстрировано, что у СССР есть не один, а два варианта решения, возможность выбора между ними. И Кремль добился искомого.

2 августа Риббентроп заметил Астахову, что его страна стремится строить отношения с Советским Союзом на принципах равенства. На следующий день посол Германии в Москве Шуленбург во время беседы с Молотовым пошел еще дальше. Он отметил: «Жизненным интересам СССР в Прибалтийских странах Германия мешать не будет. Что касается германской позиции в отношении Польши, то Германия не намерена предпринимать что-либо, противоречащее интересам СССР». Однако Молотов, удостоверившись, что Гитлер не только пытается всячески избежать войны на два фронта, но готов ради этого пойти на определенные уступки на Востоке, не стал торопиться с окончательным ответом. Даже преднамеренно уклонился от него, сказав Шуленбургу, что советское правительство не желает отказываться от соглашения с Лондоном и Парижем. «Оставаясь верным своей последовательной миролюбивой политике, — уточнил свою мысль Молотов, — СССР пойдет только на чисто оборонительное соглашение против агрессии. Такое соглашение будет действовать только в случае нападения на СССР или на страны, к судьбе которых СССР не может относиться равнодушно»[16]. Жребий все еще не был брошен. И 3 августа 1939 г., всего за месяц до начала Второй мировой войны, руководство Советского Союза продолжало склоняться к союзу с западными демократиями.

Демонстрация Кремлем самой возможности изменить внешнеполитический курс и ориентацию сделала свое дело. Великобритания и Франция, казалось, откликнулись на советское предложение, изложенное в ноте от 23 июля, о незамедлительном начале переговоров для срочного заключения трехсторонней военной конвенции. 5 августа делегация двух стран, возглавляемая британским адмиралом Р. Даксом, начальником военно-морской базы в Портсмуте, и французским генералом Ж. Думенком, отбыла в СССР. Она избрала, правда, не самый быстрый способ передвижения, по морю до Ленинграда, и прибыла в советскую столицу лишь 11 августа. Повторяя уже раз сработавший способ давления, Молотов в тот же день дал указание Астахову сообщить германскому МИДу, что Советский Союз заинтересован в возобновлении торгового соглашения и обсуждении польского вопроса, но при соблюдении непременного условия — переговоры должны происходить только в Москве. Молотов, как можно предположить, надеялся, что одновременное пребывание двух соперничающих сторон позволит ему управлять событиями и заставит обе стороны пойти на уступки — на быстрое заключение оборонительного пакта с Великобританией и Францией и торгово-экономического с Германией, заодно вынудив последнюю отказаться хотя бы на ближайшее время от своих агрессивных намерений по отношению к СССР и его слабым, по сути, беззащитным соседям вдоль западной границы.

Однако уже 12 августа, с открытием англо-советских переговоров, на которых хозяев места встречи представляли нарком обороны К.Е. Ворошилов и начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников, обнаружилось слишком много весьма неожиданного и неблагоприятного для Кремля. Лондон и Париж не только назначили руководителями своих делегаций лиц, занимающих более чем второстепенные посты, но и не наделили их соответствующими полномочиями для подписания военной конвенции в том случае, если она все же будет выработана. Лондон и Париж также не нашли и разрешения ключевой проблемы — как именно Красная Армия должна вести боевые действия против вермахта, если граница между СССР и Германией отсутствует, а расположенные между ними Польша и Румыния категорически отказываются пропустить советские войска на свою территорию.

15 августа, когда безрезультативность трехсторонних переговоров стала очевидной, Шуленбург по своей инициативе посетил Молотова и зачитал ему послание Риббентропа, в котором сообщалось о его готовности нанести визит в Москву, с тем чтобы изложить в деталях позицию германского правительства. Но Молотов вновь не стал ускорять события. Он предложил послу «провести подготовку определенных вопросов для того, чтобы принимать решения, а не просто вести переговоры»: к примеру, о готовности Германии заключить договор о ненападении, о возможности предоставления совместных гарантий Прибалтийским странам, а кроме того — о возможном воздействии на союзника Германии, Японию, для нормализации отношений и на Дальнем Востоке. Через день Шуленбург передал Молотову ответы своего шефа по всем обозначенным вопросам, притом ответы только положительные.

И все же приглашения Риббентропу пока не последовало. Узкое руководство СССР все еще продолжало надеяться на благополучный исход переговоров с англо-французской делегацией. Только 19 августа, когда окончательно проявилась бессмысленность надежд на военную конвенцию с Лондоном и Парижем, Кремль был вынужден сделать отнюдь не самый желаемый, откровенно вынужденный выбор — принять Риббентропа, но не раньше, чем через неделю, и лишь после публикации в прессе сообщения о заключении торгово-кредитного соглашения[17].

Последнее было подписано в ночь на 20 августа. Спустя сутки Риббентроп получил столь ожидаемое им приглашение, но теперь уже на 22 или 23 августа. Он получил его только после того, как вопрос о пропуске частей Красной Армии через Польшу и Румынию был полностью отвергнут англо-французской делегацией, а Дакс предложил отложить следующее заседание на несколько дней. И все же в сообщении ТАСС от 22 августа о предстоящем прибытии в Москву Риббентропа, предназначенном прежде всего для зарубежной печати, особо подчеркивалось: «Переговоры о договоре о ненападении с Германией не могут никоим образом прервать или замедлить англо-франко-советские переговоры. Речь идет о содействии делу мира: одно направлено на уменьшение международной напряженности, другое — на подготовку путей и средств в целях борьбы с агрессией, если она произойдет»[18].

Утром 23 августа Риббентроп прибыл в Москву. Днем начались переговоры, продолжавшиеся всего три часа, а вечером того же дня столь известный договор был подписан. И все же на следующий день Молотов настойчиво разъяснял французскому послу: «Договор о ненападении с Германией не является несовместимым с союзом о взаимной помощи между Великобританией, Францией и Советским Союзом», и «некоторое время спустя, например через неделю, переговоры с Францией и Великобританией могли быть продолжены». А 26 августа уже Лозовский в беседе с послом Китая указал на все ту же возможность: «переговоры прерваны, но их возобновление зависит от Англии и Франции»[19].

У Запада все еще оставался шанс, но он им так и не воспользовался, фактически самоубийственно решил облегчить Гитлеру ведение войны — только на одном, Западном фронте, ибо польская армия по общему признанию не являлась для вермахта серьезным противником. Советскому же руководству удалось разрешить сразу две самые острые для тех дней проблемы — обезопасить страну не только на западе, но и на востоке. 30 августа японские войска прекратили боевые действия, а 15 сентября примирение на Халхин-Голе было зафиксировано подписанием соответствующего соглашения. Однако трагическое развитие событий в Европе продолжало делать вопросы внешней политики первоочередными, вытесняющими все остальные.

Молниеносный разгром польской армии происходил при полном, чуть ли не демонстративном безучастии вооруженных сил Великобритании и Франции, объявивших 3 сентября войну Германии. И именно такая непредвиденная ситуация заставила руководство СССР отступить от позиций своеобразного вооруженного нейтралитета и воспользоваться теми преимуществами, которые давал ему пакт с Германией, вернее, дополнительный протокол (он же — секретное приложение), весьма схожий с тем, что подписали Наполеон и Александр I в Тильзите 7 июля 1807 г., в соответствии с которым к Российской империи отошли Финляндия и Бессарабия. Теперь же, спустя более ста тридцати лет, уже Советский Союз, но практически в подобной международной обстановке, получал возможность существенно усилить обеспечение национальной безопасности.

Советское руководство действовало предельно осторожно. Оно воспользовалось потенциальными преимуществами не 5 сентября, как к тому его настойчиво призывал Берлин, а лишь после того, как правительство Польши бежало в Румынию и вермахт сомкнул «клещи» неподалеку от Брест-Литовска, завершив окружение последних продолжавших бороться частей польской армии в Модлине и Варшаве. Только тогда, когда ситуация в Европе приобрела весьма странные, если не двусмысленные, черты. С одной стороны, в Польше не было законного и дееспособного, осуществлявшего бы свои властные полномочия правительства, способного или к продолжению сопротивления, или к капитуляции; с другой — на Западе, по выражению Черчилля, «последовала длительная гнетущая пауза», вскоре не без основания названная «странной войною». Ни британская, ни французская армии не делали даже попыток спасти Польшу и перейти в наступление, используя то неоспоримое преимущество, которое дала им Германия, начав войну на двух фронтах.

Только 17 сентября посла Польши в Москве В. Гржибовского вызвали в НКИД и вручили ноту правительства СССР. В ней, в частности, говорилось: «Советское правительство отдало распоряжение главному командованию Красной Армии дать приказ войскам перейти границу и взять под свою защиту жизнь и имущество населения Западной Украины и Западной Белоруссии. Одновременно Советское правительство намерено принять все меры к тому чтобы вызволить польский народ из злополучной войны, куда он был ввергнут его неразумными руководителями, и дать ему возможность зажить мирной жизнью»[20]. Легко заметить, что в ноте еще не содержалось даже намека на возможность инкорпорации западных областей Белоруссии и Украины и как бы подразумевалась такая возможность решения судьбы Польши, при которой та не должна была исчезнуть с политической карты мира.

В тот же день В.М. Молотов выступил по радио с речью, также не предрешавшей по своему содержанию будущности западного соседа СССР. «Польша, — объяснил Вячеслав Михайлович, — стала удобным полем для всяких случайностей и неожиданностей, могущих создать угрозу для СССР. Советское руководство до последнего времени оставалось нейтральным. Но оно в силу указанного обстоятельства не может больше нейтрально относиться к создавшемуся положению. От Советского правительства нельзя также требовать безразличного отношения к судьбе единокровных украинцев и белорусов, проживающих в Польше»[21]. Столь настойчивое акцентирование внимания на том, что Советский Союз всего лишь берет на себя только заботу о белорусах и украинцах, было далеко не случайным. Правительствам Великобритании и Франции было сделано напоминание о «линии Керзона», установленной еще в декабре 1919 г. некем иным, как Верховным советом Антанты, и признанной в июле 1920 г. Польшей на конференции в Спа естественной, справедливой этнографической границей между двумя странами.

Почти трое суток — 17, 18 и 19 сентября, пока соединения особых военных округов, Белорусского и Киевского, преобразованных в Белорусский и Украинский фронты под командованием М.П. Ковалева и С. К. Тимошенко, вели незначительные бои с разрозненными, потерявшими управление и взаимодействие, деморализованными польскими частями, советское руководство выжидало, оно все еще колебалось и потому не объявляло о своих дальнейших действиях, так как, скорее всего, не было уверено, как же ему следует поступить. И только вечером 19 сентября окончательно признало, что суверенная Польша перестала существовать, как полтора года назад — Австрия и полгода назад — Чехословакия, что Польша даже как германское марионеточное образование с предельно урезанной территорией не обретет второго рождения. И лишь потому Кремль сделал следующий шаг, столь помешавший ему в дальнейшем, — согласился на включение западных областей Белоруссии и Украины в состав СССР, о чем Молотов и поставил в известность Шуленбурга.

Но опять же потребовалось еще шесть дней — продолжавшихся колебаний, взвешивания всех последствий нелегко дававшегося решения, — прежде чем Сталин и Молотов приняли 25 сентября Шуленбурга, уведомив его о готовности на полную ликвидацию Польши [22]. Два дня спустя для оформления нового соглашения в Москву вновь прибыл Риббентроп и на рассвете 28 сентября вместе с Молотовым подписал второй советско-германский договор — «О дружбе и границе». В соответствии с ним Литва переходила в «зону интересов» Советского Союза, а Восточная Польша по линии, мало расходящейся с «линией Керзона», входила в состав СССР. На следующий день и договор, но без одного «конфиденциального» и двух «секретных» протоколов, и сопровождавшая его пресловутая карта, вызвавшая столь шумные страсти полвека спустя, были опубликованы в газете «Правда».

Этот договор, разумеется, отказалось признать правительство национального согласия Польши, созданное в Париже 30 сентября как эмигрантское во главе с генералом Владиславом Сикорским, долгие годы находившимся в оппозиции к санационному режиму. Не признали договор и Великобритания, и Франция. Единственным видным политиком, кто понял сущность вынужденной долговременной стратегии СССР и не побоялся публично одобрить ее, оказался Уинстон Черчилль. Выступая 1 октября 1939 г. по лондонскому радио со своим очередным обзором событий, он заявил:

«Россия проводит холодную политику собственных интересов. Мы бы предпочли, чтобы русские армии стояли на своих нынешних позициях как друзья и союзники Польши, а не как захватчики. Но для защиты России от нацистской угрозы явно необходимо было, чтобы русские армии стояли на этой линии. Во всяком случае, эта линия существует, и, следовательно, создан Восточный фронт, на который нацистская Германия не посмеет напасть…

Я не могу вам предсказать, каковы будут действия России. Это такая загадка, которую чрезвычайно трудно разгадать, однако ключ к ней имеется. Этим ключом являются национальные интересы России. Учитывая соображения безопасности, Россия не может быть заинтересована в том, чтобы Германия обосновалась на берегах Черного моря или чтобы она оккупировала Балканские страны и покорила славянские народы Юго-Восточной Европы. Это противоречило бы исторически сложившимся жизненным интересам России»[23].

Не имея тогда никаких контактов с Кремлем, обладая лишь знаниями и опытом, Черчилль в тот день до малейших деталей сумел предугадать внешнюю политику СССР на последующие два года. Не ошибся ни в чем.

Между тем серьезнейшим образом изменилось международное положение СССР. Он оказался в еще большей изоляции, нежели прежде, и стал выглядеть в глазах миролюбивых демократических стран союзником, даже пособником агрессора — нацистской Германии. Осенью 1939 г. обострилось и внутреннее положение Советского Союза, что объяснялось ускоренной подготовкой к войне, сопровождавшейся решительной и кардинальной ломкой старой системы управления народным хозяйством, реорганизацией наркоматов, ведавших тяжелыми отраслями промышленности.

Осложнение внутриполитического положения вызывалось и еще одним, уже чисто субъективным обстоятельством — пока лишь обозначившимся возрождением поначалу не очень заметного, но оттого не перестающего быть чрезвычайно опасным в реальных условиях личностного противостояния в высшем эшелоне власти.

В.М. Молотов, вынужденный, начиная с мая, полностью сосредоточиться на самом важном для судеб страны — проблемах внешней политики, практически стал отходить от исполнения остальных своих обязанностей в правительстве. Все реже участвовал в работе двух важнейших для того времени его органов: Экономического совета (ЭкоСо, до 23 ноября 1937 г. именовавшегося Советом Труда и Обороны) — постоянно действующего в узком составе союзного Совнаркома, включавшего его председателя, первого заместителя, заместителей и главу Госплана, и Комитета обороны при СНК СССР (КО, образован 27 апреля 1937 г. «в целях объединения всех мероприятий и вопросов обороны»)[24], в который входили, помимо Молотова, Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов и — от партии — И.В. Сталин. В ЭкоСо Молотова все чаще подменял его официальный заместитель А.И. Микоян, а в КО, начиная с 21 июня, введенный в комитет решением ПБ Н.А. Вознесенский. Последнее вскоре и привело к тому, что КО, поначалу чисто координационный орган, стал приобретать самодовлеющую роль, ведь его новый фактический руководитель являлся к тому времени уже не только председателем Госплана, но с 4 апреля еще и заместителем председателя СНК СССР[25].

Совмещение трех столь значительных постов в одних руках Вознесенским, молодым выдвиженцем, всего год работавшим на ответственной должности, только на XVIII съезде ставшим членом ЦК (всего лишь!), не могло не насторожить недавно сложившееся узкое руководство. В Вознесенском, которому явно покровительствовал Сталин, безошибочно увидели очередного, и притом весьма опасного соперника: Кагановича он уже обошел на иерархической лестнице; с Микояном сравнялся; Молотову угрожал. И, чтобы восстановить нарушенное появлением Вознесенского равновесие, только что установившуюся расстановку сил, члены узкого руководства пошли на серьезную меру. 26 июня в ЭкоСо, дабы для начала нейтрализовать самостоятельность Микояна и ограничить его усилившуюся позицию, были введены А.А. Андреев, А.А. Жданов и Г.М. Маленков[26]. Сделали это, не обеспокоившись тем, что из троих лишь Андреев имел на то формальное право, являясь зампредом СНК СССР, да вдобавок куратором по ЦК ВКП(б) всех трех сельскохозяйственных наркоматов — земледелия, совхозов и заготовок.

Однако на деле подобная «аппаратная игра» ни к чему не привела. Жданов, даже если бы и захотел, просто физически не мог исполнять предписание ПБ — «аккуратно посещать заседания и принимать активное участие в работе» ЭкоСо. В те самые дни он как начальник УПиА был загружен до предела созданием, прежде всего, системы обучения молодых и наиболее перспективных членов партии. Ведь буквально в тот же день ПБ санкционировало учреждение, в дополнение к уже действовавшей Высшей школе парторганизаторов, где повышали свои знания те, кто не имел среднего образования, еще и Высшей партийной школы при ЦК ВКП(б). А именно в ней, рассчитанной на обучение в течение 2,5 лет 500 человек в возрасте от 22 до 28 лет с законченным средним образованием[27], и предстояло готовить те кадры, которые вскоре должны были оказаться на всех уровнях власти всех ее структур — и партийной, и хозяйственной, и советской. Кроме того, не менее важной для Жданова и его управления являлась задача формирования новых творческих союзов, образованных по решениям ПБ: от 3 мая — советских композиторов и от 21 июня — советских художников[28]. Столь же, если не более, был загружен и Маленков. Через его УК, через него лично в то время проходило чуть ли не полное обновление руководства и наркоматов, и местных партийных организаций, в которых началось избрание новых бюро — обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик.

Именно это и предопределило дальнейшую утрату Молотовым прежних властных полномочий, положения второго лица в стране. Начиная с августа А.И. Микоян уже не только повседневно руководил деятельностью ЭкоСо, но и официально с 10 сентября, по постановлению ПБ, возглавлял его[29]. Тем самым он заменил Молотова как главу правительства, правда, с весьма ограниченными теперь полномочиями, значительная часть которых перешла к КО. С 10 сентября 1939 г. в соответствии с постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об Экономсовете и Комитете обороны» КО получил принципиально новые функции и стал с этого момента единственным посредником между двумя значительными группами наркоматов. С одной стороны — оборонной промышленности, путей сообщения, морского и речного флота, а с другой - НКО, НКВМФ, НКВД. КО должен был устанавливать и удовлетворять все нужды армии и флота в вооружении, технике, автотранспорте, обеспечивать их потребности в перевозках, а значит, планировать работу соответствующих отраслей народного хозяйства и наблюдать за их деятельностью. И хотя тем же постановлением состав КО существенно расширили, дополнив его наркомами Военно-Морского Флота Н.Г. Кузнецовым, внутренних дел Л.П. Берия, заместителями наркома обороны начальниками Генштаба Б.М. Шапошниковым, Разведывательного управления И.И. Проскуриным, Г.И. Куликом, а также, для равновесия, А.И. Микояном и А.А. Ждановым, Вознесенский сохранил в нем господствующее положение[30].

Обозначившееся в результате таких кадровых перестановок сращивание партийного и государственного аппаратов при явном превалировании последнего неизбежно привело к попытке со стороны консервативной части ПБ вернуть себе прежние господствующие позиции. Облегчались же подобные устремления тем, что ни Микоян, ни Вознесенский явно не хотели брать на себя в столь сложных, чрезвычайных обстоятельствах всю полноту ответственности за обороноспособность страны и готовность ее экономики к войне. Они согласны были разделить такую ответственность с кем угодно, но при одном условии — незыблемости обретенного ими положения. Потому-то так легко началась откровенная ревизия решений XVIII съезда, постепенное возвращение партийным структурам прежнего контроля за народным хозяйством.

Уже в сентябре стали восстанавливать, хотя поначалу и в отдельных регионах, промышленные отделы: 27 сентября — отделов нефтяной промышленности в ЦК компартии Азербайджана и Бакинском горкоме; 14 ноября — отделов угольно-рудной промышленности в Сталинском и Ворошиловградском обкомах; 21 ноября — угольной в Новосибирском обкоме, нефтяной — в Чечено-Ингушском обкоме и Грозненском горкоме[31]. Выглядело же подобное отступление от выработанных только что правил вроде бы вполне обоснованно — заботой о росте добычи стратегического сырья в связи с обострением международного положения. Серьезно повлияло на такого рода действия и другое — признание «ошибок и недостатков» при проведении частичной мобилизации, о чем открыто сообщил Молотов в речи по радио 17 сентября.

Все это в совокупности и привело к тому, что 29 ноября 1939 г. ПБ одобрило постановление о воссоздании промышленных отделов в дополнение к пяти существовавшим в местных парторганах — кадров, пропаганды и агитации, организационно-инструкторского, сельскохозяйственною и военного.

Постановление гласило: «1. В целях усиления партийного руководства(здесь и далее выделено мною. — Ю.Ж.) промышленностью и транспортом, создать в ЦК компартий союзных республик, крайкомах, обкомах и горкомах партии промышленные отделы соответственно основным отраслям промышленности республики, края, области, города. Возложить на промышленные отделы практическую работу по осуществлению партийных директив в области промышленности и транспорта, контроль за выполнением предприятиями промышленности и транспорта производственных планов,проверку работы партийных и хозяйственных организаций в области развертывания социалистического соревнования и стахановского движения, проверку первичных парторганизаций по осуществлению ими права контроля деятельности администрации предприятий». Далее документ предусматривал образование, в частности, на Украине, помимо уже действовавших угольно-рудных, отделов металлургии, машиностроения, транспорта и промышленности, в Московском обкоме — машиностроения, оборонной, топливной и энергетической, текстильной и легкой промышленности, транспорта, промышленности[32]. Но так как новые структуры образовывались лишь на местах и не предусматривались на уровне аппарата ЦК ВКП(б), контроль и координация их деятельности, логически должны были оказаться в компетенции КО и ЭкоСо.

Все это время Молотов, невольно оказавшийся «задвигаемым», ничего не мог предпринять. Он вынужден был мириться с таким положением и заниматься другими проблемами: подготовкой и заключением пактов о взаимопомощи с Эстонией (подписан 28 сентября), Латвией (5 октября), Литвой (10 октября), передачей последней Виленской области, от которой литовское правительство юридически отказалось 19 марта 1938 г., пактов, в соответствии с которыми Советский Союз получил возможность укрепить свою обороноспособность, создавая в Прибалтийских республиках военные, военно-морские и авиационные базы. Занимался Молотов и подготовкой аналогичного пакта с Финляндией, которой предлагалось передать СССР в долгосрочную аренду Петсамо и Ханко, а также обменяться территориями: за счет сдвига к северу границы на Карельском перешейке получить значительно больший участок в Карелии.

Отказ финской стороны 13 ноября согласиться с этими предложениями, как известно, привел к более чем трехмесячной войне, к усилению враждебности и даже открытого противостояния с Великобританией и Францией, которые продолжали бездействовать на германском фронте, но зато приступили к подготовке нападения на СССР с севера — через Норвегию и Финляндию и с юга — через Турцию и Иран.

Только начавшиеся 7 марта 1940 г. мирные переговоры с финским правительством позволили Молотову решительно вмешаться в положение, сложившееся в правительстве, где он оказался как бы не у дел, изложить свой вариант перестройки системы управления народным хозяйством, одобренный уже 28 марта на пленуме ЦК. В соответствии с его предложением и появилось постановление — только от имени СНК СССР, что лишний раз означало восстановление прав Молотова, — резко ослабившее позицию Вознесенского, ибо содержало скрытую критику его деятельности.

«Разукрупнение наркоматов, рост числа наркоматов, образование новых комитетов и управлений при Совнаркоме Союза ССР и дальнейший рост всех отраслей промышленности и сельского хозяйства усложнили задачи руководства, особенно в отношении хозяйственных органов и учреждений при Совнаркоме Союза ССР, и поставили актуальный вопрос об увязывании и объединении работы множества хозяйственных органов.

При существующем положении, когда Совнарком, и особенно Экономсовет, должен рассматривать большой круг вопросов и повседневно иметь дело с большим количеством наркоматов, центральных учреждений и местных органов, Совнарком и Экономсовет не в состоянии конкретно знать действительное положение в хозяйственных наркоматах, своевременно выявлять их нужды и имеющиеся у них неиспользованные возможности, а также проверять выполнение ими решений Совнаркома и Экономсовета, в результате чего у нас еще нет настоящего хозяйственного плана и должного обеспечения его выполнения. К тому же заместители председателя Совнаркома, ввиду совместительства с работой в наркоматах, не имеют возможности сосредоточиться на руководстве отдельными отраслями хозяйства.

В целях улучшения работы Совнаркома и Экономсовета по руководству хозяйственными наркоматами и обеспечения Экономсовету возможности осуществлять должную увязку между хозяйственными отраслями, улучшения дела планирования народного хозяйства и дела исполнения установленных планов… 1. Образовать при Совнаркоме Союза ССР следующие хозяйственные советы: а) по металлургии и химии; б) по машиностроению; в) по оборонной промышленности; г) по топливу и электрохозяйству; д) по товарам широкого потребления; е) по сельскому хозяйству и заготовкам… 3. Председателями перечисленных в пункте 1-м хозяйственных советов при Совнаркоме Союза ССР должны быть заместители председателя Совнаркома Союза ССР. 4. Экономсовет при СНК Союза ССР составляется из перечисленных выше председателей хозяйственных советов, являющихся вместе с тем заместителями председателя СНК Союза ССР, председателя Комиссии советского контроля, секретаря ВЦСПС, председателя Экономсовета т. Молотова и заместителя председателя Экономсовета т. Микояна… 6. Функции советов при Совнаркоме Союза ССР имеют оперативный характер. Советы дают распоряжения по подведомственным наркоматам, обязательные для этих наркоматов».

Лишь в конце заседания в уже утвержденный текст документа внесли весьма существенную поправку: пункт четвертый, раскрывающий состав ЭкоСо, дополнили включением в него и председателя Госплана[33].

Документ официально увидел свет 2 апреля 1940 г., но лишь две недели спустя, по решению ПБ от 16 апреля, новые вакансии, правда, кроме одной, были заполнены. Председателем Совета по металлургии и химии назначили Н.А. Булганина, по машиностроению — В.А. Малышева, по оборонной промышленности — Н.А. Вознесенского, по топливу и электрохозяйству — М.Г. Первухина, по товарам широкого потребления — А.Н. Косыгина. Тем же решением Малышева, Первухина и Косыгина утвердили зампредами СНК СССР, Булганина освободили от обязанностей главы Госбанка, Малышева — наркома тяжелого машиностроения, Первухина — электростанций и электропромышленности, а Косыгина — текстильной промышленности[34].

Столь откровенное совмещение в одном органе и аппаратчиков — Булганина, Вознесенского, и профессионалов — Малышева, Первухина, Косыгина явилось результатом, скорее всего, временного компромисса между Сталиным и Молотовым, поддержанным реформаторами. Вознесенского хотя и сохранили в руководстве ЭкоСо, но с весьма пониженной ролью, ограниченной вопросами только оборонной промышленности, что позволяло вернуть КО его прямые функции и вновь подчинить Совнаркому, то есть Молотову.

Однако вскоре, 5 мая, положение о новой высшей управленческой структуре существенно дополнили, изменив в ней и расстановку сил, и субординацию — реальные властные полномочия, сочли необходимым (скорее всего, не без давления Сталина), чтобы «кроме одного заместителя председателя Экономического совета, т. Микояна, должно быть два заместителя председателя Экономсовета — тт. Булганин и Вознесенский, причем заместители председателя Экономсовета при отсутствии председателя поочередно председательствуют в Экономсовете, соответственно подготавливая вопросы для заседаний Экономсовета»[35]. Так вновь продолжилось стремительное, ничем уже не сдерживаемое продвижение Вознесенского вверх. Движение неумолимое, не встречающее фактически преград благодаря только одному — твердой поддержке со стороны Сталина, сумевшего взять реванш. Иосиф Виссарионович, судя по всему, имел собственное представление о том, каким должно быть теперь руководство — и широкое, и узкое — не партийно-государственное, а государственно-партийное. Потому он и выдвигал Вознесенского, а заодно, чтобы наверняка обеспечить ему успех либо, в крайнем случае, просто подстраховаться, еще и Булганина. Сталин добился изменения баланса сил в свою пользу, не учтя при этом более значимого: насущных нужд экономики в целом и оборонной промышленности в частности. Ради собственных интересов, забот о сохранении лидерства он уже пожертвовал Л.М. Кагановичем, готов был так же поступить теперь не только с А.И. Микояном, но и с В.М. Молотовым.

На том борьба за влияние в узком руководстве не завершилась. Отстояв позиции Вознесенского, Сталину практически тогда же пришлось смириться и с очередным поражением в кадровой игре, со ставшим неизбежным падением своего старого клеврета, самого надежного соратника К.Е. Ворошилова.

Еще 21 марта под давлением большинства членов ПБ Сталин вынужден был согласиться с весьма неприятным для себя обстоятельством — включением в повестку дня предстоящего пленума дополнительного, ранее не предусмотренного, весьма необычного для партийных форумов вопроса: «Уроки войны в Финляндии». Более того, согласиться и с тем, что докладчиком станет явно не оправдавший надежд нарком обороны[36]. Естественно, что попытка злосчастного луганского слесаря, только волею случая объявленного полководцем, оправдаться, кончилась печально. Как и предвидели те, кто настоял на отчете Ворошилова и объяснении им причин выявившейся полной неподготовленности Красной Армии к войне, внятного ответа никто так и не услышал. А потому узкое руководство, даже те, кто еще сохранял прежний пиетет к Сталину и веру в него, проголосовало 8 мая за отстранение Ворошилова от поста наркома обороны. На его место был утвержден командующий Киевским особым военным округом С. К. Тимошенко[37], командир, продемонстрировавший во время польского похода не только успешное управление группой армий, но и еще одно немаловажное качество — способности умелого политического организатора. Тимошенко удалось справиться с необычной для кадрового военного, нелегкой и ответственной задачей по организации советских органов власти на значительной территории Западной Украины.

И все же Сталин не оставил в беде своего соратника, пришел ему на помощь, доказав верность старой дружбе. Он добился при переутверждении 24 июля состава КО — как прямого следствия реорганизации ЭкоСо — назначения Ворошилова на пост председателя вместо Молотова. Заместителем, но теперь уже строго по положению, остался Вознесенский, а членами — только С.К. Тимошенко, Н.Г. Кузнецов, Л.П. Берия, Б.М. Шапошников и от ПБ — И.В. Сталин и Л.М. Каганович. Но опять же очень скоро, 31 августа, явно по требованию отстраненной группировки, в КО вновь ввели А.А. Жданова, от ЭкоСо вместо Молотова — Н.А. Булганина и В.А. Малышева, а от НКО — еще и С.М. Буденного, К.А. Мерецкова, назначенных незадолго перед тем замнаркома обороны[38].

Но тем компромиссы, возобладавшие с весны 1940 г. как единственный способ разрешения всех спорных вопросов, не исчерпали себя, последовало весьма важное по замыслу предложение о реорганизации КСК. С проектом, что теперь бывало крайне редко, выступил лично Сталин, его поддержали члены узкого руководства. Решение, принятое ПБ на заседании 26 мая, гласило: «1. Считать необходимым организацию союзно-республиканского Наркомата государственного контроля с основными функциями контроля над учетом и расходованием материальных и финансовых ценностей, а также проверки исполнения основных решений правительства. 2. Наркомат государственного контроля организовать на базе Комиссии советского контроля и военного контроля Комитета обороны. 3. Поручить комиссии в составе тт. Молотова (председатель), Вышинского, Андреева, Землячки и Маленкова представить конкретные предложения по организации Народного комиссариата государственного контроля. 4. Освободить комиссию партийного контроля от функции проверки работы хозяйственных и других государственных организаций»[39].

Собственно, последний пункт и содержал сущность всего документа: снятие, и прежде всего — с наркоматов и предприятий, постоянной угрозы наиболее опасных для руководителей неожиданных проверок некомпетентного КПК, существенное ограничение самих масштабов таких ревизий, особенно КО и КСК, подчинение их проведения лишь Совнаркому. О желании Сталина вновь пойти на компромисс говорил третий пункт решения — поручение именно Молотову организовать разработку закона о новом наркомате. Но завершить задуманное тогда же, летом, так и не удалось — помешало резкое изменение международного положения.

Утром 9 апреля 1940 г. части вермахта за несколько часов оккупировали нейтральные Данию и Норвегию. Только теперь Великобритания решилась на боевые действия. В районе Нарвика, Тронхейма и некоторых других городов Северной Норвегии был высажен экспедиционный корпус, включавший британские, французские, польские подразделения. Однако бои, длившиеся более месяца, закончились поражением корпуса и его эвакуацией 8 июня.

На Западном фронте германские войска столь же внезапно, на рассвете 10 мая, перешли в наступление, вторглись в пределы Северной Франции, Бельгии, нейтральных Нидерландов и Люксембурга. Уже 27 мая они добились капитуляции бельгийского короля, 31 мая принудили британскую армию, прижатую в Дюнкерке к морю, эвакуироваться, 14 июня заняли Париж.

Боевые действия в Европе практически завершились. Единственной грозной и непредсказуемой силой на континенте оставалась нацистская Германия. И поэтому советское руководство вынуждено было немедленно отреагировать на новую, неожиданную для себя ситуацию, предусмотреть все, в том числе и такой возможный поворот событий, как отказ Берлина от пакта, бросок вермахта в «сферу интересов» СССР. Довольно скоро подобные опасения частично подтвердились: 19 сентября немецкие войска вошли в Румынию, а 21-го — в Финляндию.

Поэтому лишь 16 июня, уже после падения Парижа, после первой попытки главнокомандующего французскими вооруженными силами генерала Вейгана капитулировать, в Кремле приняли окончательное решение. Молотов вручил вызванному в НКИД послу Эстонии ноту откровенно ультимативного характера, требовавшую от Таллина безоговорочно и незамедлительно согласиться на размещение дополнительных частей Красной Армии. Сутки спустя аналогичные ноты передали также послам Литвы и Латвии. Но это уже был чисто символический жест — в те самые часы советские дивизии перешли границу трех Прибалтийских республик без согласия на то их правительств. А 26 июня схожую по содержанию, но более резкую по тону ноту вручили и послу Румынии. В ней предложили в течение 48 часов очистить от румынских войск территорию незаконно оккупированной еще в 1918 г. Бессарабии, а заодно и Северной Буковины. 28 июня, как и предусматривалось, Красная Армия заняла Кишинев и Черновцы.

Действуя таким образом, советское руководство продолжало опасаться негативной реакции Европы, ожидало демаршей, резких протестов, выражения категорического несогласия с проведенной акцией и даже объявления войны, при этом в равной степени и Великобританией, и Германией. Состояние крайней тревоги, напряженности, готовность к самым трагическим сообщениям косвенно отразились в одобренном 25 июня ПБ тексте указа ПВС СССР о переходе с семичасового на восьмичасовой рабочий день, с шестидневки на традиционную неделю, что сокращало число выходных с пяти до четырех в месяц, о запрещении по собственному желанию увольняться либо переходить на другую работу. Более яркое ощущение предгрозового затишья передал другой документ, утвержденный ПБ в тот же день: «Обращение ВЦСПС», подготовленное для объяснения советским гражданам причин появления указа, ущемляющего права трудящихся. В «Обращении» вполне откровенно, не скрывая наихудшего исхода развития событий, отмечалось:

«Капиталистический мир вновь потрясен мировой войной. Вторая империалистическая война уже захватила в свою орбиту больше половины населения земного шара… Таким образом, возросла военная опасность для нашей страны(здесь и далее выделено мною. — Ю. Ж. ), международная обстановка стала чревата неожиданностями. В этих условиях наша страна, верная политике мира, обязана в интересах народов СССР еще больше усилить свою оборонную и хозяйственную мощь… Мы должны стать во много раз сильнее, чтобы быть готовыми к любым испытаниям»[40].

Начав осуществлять прибалтийскую акцию, советское руководство еще не отказалось окончательно и от иного варианта внешнеполитического курса — от установления сотрудничества с Лондоном, где еще 10 мая Черчилль сменил Чемберлена на посту главы кабинета. Кремль согласился ради этого на беспрецедентный шаг — принять нового посла Великобритании Стаффорда Криппса без верительной грамоты.

Криппс прибыл в Москву 12 июня, а уже через день он беседовал с Молотовым. Суть позиции правительства СССР, изложенной Вячеславом Михайловичем, британский посол в телеграмме в Лондон выразил таким образом: «Единственным аргументом, который мог бы побудить его (советское руководство. — Ю. Ж.) занять в этот последний час жесткую позицию, было бы ясное, четкое заверение США о сотрудничестве и поддержке. Если бы посол Его Величества в Вашингтоне мог убедить президента Рузвельта дать советскому послу в Вашингтоне такое заверение, то это, я полагаю, все же могло дать свои результаты и втянуть Советский Союз в общий фронт против Германии».

Однако ожидать от администрации Рузвельта в тот момент подобных заявлений не приходилось, и потому Черчилль, чтобы все же добиться сдвига в отношениях между Великобританией и СССР, 25 июня направил Сталину первое личное послание. Ограничившись в нем лишь общей оценкой ситуации и не предложив ничего конкретного, он отметил: «В настоящее время проблема, которая стоит перед всей Европой, включая обе наши страны, заключается в следующем: как будут государства и народы Европы реагировать на перспективу установления германской гегемонии над континентом».

Это послание Криппс передал Сталину во время встречи с ним 1 июля. Но опять же обмен мнениями не вышел за пределы оценки положения, сложившегося в Европе, за пределы обсуждения возможных планов Гитлера в отношении Балкан, позиции Турции и проблемы проливов. Фактический смысл тогдашних взглядов Сталина и свое понимание их Криппс выразил так: «Сталин полагается на наше господство на морях, способное предотвратить установление Германией господства в Европе, по крайней мере до тех пор, когда Советский Союз будет подготовлен. Он намерен относиться к нам дружественно и не быть бесполезным в нашей борьбе с Германией при условии, если мы также желаем быть полезными доступным нам образом. Но он не сделает открыто ничего такого, чтобы раздражать Германию в настоящее время или чтобы разорвать свое соглашение с ней»[41].

Едва наметившееся, вернее, только ставшее в будущем возможным изменение к лучшему в отношениях двух стран неожиданно исчезло. В начале июля немцы сознательно опубликовали захваченные ими документы, свидетельствовавшие об англо-французских планах нападения на СССР [42]. И так как об этом даже не намекнули ни Черчилль в своем послании, ни Криппс, переговоры с британским послом прервались, а советское руководство приняло окончательное решение завершить начатую акцию — включение (или возвращение) Эстонии, Латвии, Литвы и Молдавии (так отныне называлась Бессарабия) в состав СССР.

В течение июля Жданов в Таллине, Вышинский в Риге и Деканозов в Вильнюсе готовили выборы в новые высшие законодательные органы власти Прибалтийских республик, формировали составы правительств, которым предстояло официально, от своего имени, объявить о тех решениях, которые приняли в Кремле. Заключительная часть сложной операции прошла успешно, и в первых числах августа на седьмой чрезвычайной сессии ВС четыре республики, только что провозглашенные советскими социалистическими, приняли в СССР. Правда, прибалтийские — на особых условиях, нигде не оглашавшихся и не подчеркивавшихся. Они временно сохранили свои национальные денежные системы, армии (ставшие корпусами) с практически прежним командованием, свои границы и таможни, пересечь которые для остальных граждан Советского Союза было столь же сложно, как и год-два назад.

…Бесславное завершение «странной войны» Дюнкерком, падением Парижа и Компьенским перемирием, подписанным Гитлером и Петеном 22 июня 1940 г., заставили советское руководство вновь сосредоточить внимание на анализе международного положения еще и потому, что переговоры с Криппсом завершились безрезультатно. Великобритания, единственная противостоящая фашистскому блоку страна, не предложила никаких конкретных мер для совместного отпора агрессорам. И произошло это несмотря на то, что Сталин откровенно изложил британскому послу свое видение возможного развития событий, отметив, что господство Германии в Европе не означает ее окончательной победы, а главные битвы мировой войны еще грядут[43].

Тут же, естественно, оценку ситуации, но на этот раз во всеуслышание — на сессии ВС СССР, дал 1 августа и Молотов. «Приближается конец первому году европейской войны, — сказал он, — но конца этой войне еще не видно. Более вероятным надо считать, что в данный момент мы стоим накануне нового этапа усиления войны между Германией и Италией, с одной стороны, и Англией, которой помогают Соединенные Штаты, — с другой стороны. Все указанные события не изменили внешней политики Советского Союза. Верный политике мира и нейтралитета, Советский Союз не участвует в войне»[44].

Ни Сталин — Криппсу, ни Молотов — депутатам сказать не смогли только одного: сколь долго СССР сможет следовать избранным курсом и оставаться нейтральным. И все же прогноз их оказался точным. Уже 27 сентября в Берлине был подписан пакт Германии, Италии и Японии. Для советского руководства он, безусловно, ознаменовал переход войны в ожидаемую глобальную фазу: «Отныне Япония отказывается от политики невмешательства в европейские дела, а Германия и Италия, в свою очередь, отказываются от политики невмешательства в дальневосточные дела. Это, несомненно, означает дальнейшее обострение войны и расширение сферы ее действия»[45]. За такой внешне спокойной, академической по стилю констатацией таилось понимание Кремлем неизбежного следствия пакта — возрастания непосредственной угрозы прежде всего для СССР. Ведь в силу своего географического положения, наличия сухопутных границ с Германией на западе и с Японией на востоке, он теперь оказывался сжатым клещами военного союза стран-агрессоров, попал в положение, в котором не могли оказаться ни США, ни Великобритания, надежно охраняемые морями и океанами от неожиданного вторжения на свою территорию.

Усилившаяся военная опасность вынудила узкое руководство попытаться вернуться к прежде оправдавшей себя политике — переговорам с Берлином. А как повод были использованы прямые нарушения советско-германского пакта, о чем Молотов заявил еще 21 сентября послу Шуленбургу и 26 сентября временному поверенному Типпельскирху Эти, а также и другие аналогичные демарши НКИД привели, как могло показаться, к желаемому. 17 октября Щуленбург передал Молотову послание Риббентропа, в котором содержалось приглашение председателю СНК СССР посетить Берлин для обсуждения возникших разногласий. Узкое руководство приняло предложение, решив использовать предоставившуюся возможность, чтобы прояснить для себя планы Германии, «получить информацию и прощупать партнеров»[46].

В немалой степени подтолкнули Кремль на такой шаг и последние события на Балканах. 28 октября итальянские войска, располагавшиеся в Албании, вторглись в Грецию. Великобритания же, связанная с последней договором о совместной обороне, ограничилась поначалу лишь тем, что 1 ноября заняла Крит — для прикрытия Суэцкого канала и своих средиземноморских коммуникаций. Теперь уже вся континентальная Европа, за исключением Югославии, оказывалась под контролем Берлина и Рима, и потому грядущая война с Германией должна была потребовать десятикратных, по сравнению с возможными прежними, военных усилий, мощнейшего экономического их обеспечения.

Вторые советско-германские переговоры проходили в Берлине 12 и 13 ноября 1940 г. Молотов во время бесед с Гитлером и Риббентропом чисто прагматически не уклонился от умозрительного рассмотрения идеи, выдвинутой немцами, — о присоединении СССР к пакту трех стран. Но со свойственными ему упорством и настойчивостью он не ушел от главного, ради чего и приехал, — от проверки того, как будут реагировать его оппоненты на требования соблюсти интересы Советского Союза и способствовать обеспечению его национальной безопасности.

В соответствии с выработанной узким руководством накануне поездки директивой Молотов выдвинул как предварительные и обязательные условия выполнение Берлином того, что до некоторой степени должно было предотвратить внезапность нападения на СССР не кого-либо, а именно Германии:

— гарантировать нейтралитет Швеции, возможность свободного прохода советских судов из Балтики в Северное море, вывести части вермахта из Финляндии (чтобы прикрыть северный фланг будущего театра военных действий);

— пересмотреть отношения с Румынией, не препятствовать заключению договора между СССР и Болгарией о создании советских баз в районе Босфора и Дарданелл (что обезопасит южный фланг).

В целом же Молотов пытался добиться ограничения района наибольшей угрозы уже существующей зоной — советско-германской границей и получить тем самым возможность сконцентрировать именно там все еще относительно слабые силы Красной Армии. Однако переговоры подтвердили самые неприятные ожидания — полное нежелание Германии даже касаться данных проблем. И еще из Берлина, не дождавшись возвращения, Молотов телеграфировал Сталину: беседы «не дали желаемых результатов», «похвастаться нечем». [47]

Утопающий должен хвататься и за соломинку. Поэтому в столь страшной, безысходной ситуации было бы неудивительным, даже понятным, если бы советское руководство согласилось на дьявольский союз — присоединение к пакту Берлин — Рим — Токио без каких-либо условий, лишь бы отсрочить войну, к которой страна все еще не была готова. В Кремле полагали, что для полного перевооружения армии и флота, подготовки новобранцев и резерва к будущим сражениям не хватает двух лет. И все же капитуляции так и не последовало.

25 ноября Молотов, вернувшись в Москву, пригласил для беседы Шуленбурга. Выражая отнюдь не свое личное мнение, он высказал готовность продолжить обсуждение вопроса о возможности присоединения Советского Союза к пакту трех, но опять же только при предварительном согласии со стороны Германии принять все изложенные в Берлине советские условия.

Последовавшее гробовое молчание, отсутствие какой бы то ни было ответной реакции заставило окончательно признать: полученная в августе 1939 г. отсрочка, казавшаяся тогда чуть ли не вечной, истекла. А потому теперь предстояло срочно и решительно изменить как внешнюю, так и внутреннюю политику, форсировать любой ценой военные приготовления, добиться успехов в экономике, и прежде всего в оборонной промышленности.

Но еще долго в столице СССР не знали, что 18 декабря Гитлер подписал план «Барбаросса», назначив день нападения на своего восточного соседа.

Выступая 1 августа на сессии ВС СССР, Молотов далеко не случайно вновь предостерег всех от успокоенности, напомнил о по-прежнему грозившей стране опасности войны, только несколько отодвинувшейся, как он тогда думал, во времени. Молотов сказал:

«Чтобы обеспечить нужные нам дальнейшие успехи Советского Союза, мы должны всегда помнить слова товарища Сталина о том, что "нужно весь наш народ держать в состоянии мобилизационной готовности перед лицом опасности военного нападения, чтобы никакая "случайность" и никакие фокусы наших внешних врагов не могли застигнуть нас врасплох" (продолжительные аплодисменты). Если мы все будем помнить об этой святой нашей обязанности, то никакие события нас не застанут врасплох…»[48]

Так страшная опасность, нависшая над страной, перестала быть тайной. Не скрывалась больше ни от кого и необходимость безотлагательно завершить модернизацию промышленности для быстрейшего создания современных видов вооружения, их поточного производства. Сторонники перестройки не замедлили воспользоваться ситуацией в своих целях и вновь выдвинули на первый план решение задач, поставленных еще XVIII съездом. Прежде всего, попытаться максимально возможно ограничить право парткомов различных уровней вмешиваться по своему усмотрению, чаще всего некомпетентно, в управление экономикой. И во вторую очередь, при подборе кадров исходить не из факта членства в партии и стажа пребывания в ней, а только руководствуясь соображениями профессионализма — наличия высшего образования, опыта работы.

Довольно серьезный и решительный шаг в данном направлении был сделан летом 1940 года. 25 июня ОБ приняло постановление, как оказалось, первое в целой серии, подрывающее основы жесткой вертикальной партийной структуры, призванное для начала ликвидировать наиболее нетерпимые теперь чрезвычайные органы ЦК на отдельных предприятиях — явно излишние, практически автономные, откровенно дублировавшие, даже подменявшие деятельность дирекции, окончательно запутывавшие сложившуюся систему управления. Правда, постановление предлагало для их искоренения чисто бюрократический путь, весьма характерный для Маленкова и его УК.

«Считать необходимым, — указывалось в новом директивном документе, — сократить количество парторгов ЦК ВКП(б) на предприятиях, оставив их, главным образом, на оборонных заводах, на крупных электростанциях, на важнейших предприятиях черной металлургии, на некоторых предприятиях химической промышленности». А три недели спустя ОБ приступило к свертыванию схожих по сути политуправлений наркоматов и ведомств на транспорте, подконтрольном Л.М. Кагановичу: 17 июля — гражданского воздушного флота с 208 до 41 человека, Главного управления Северного морского пути со 125 до 40; 25 июля — наркоматов морского и речного флота соответственно, с 829 до 41 и с 1477 до 41. Наконец, 27 июля ОБ пошло и на крайнюю меру: вообще упразднило политуправление в Наркомате рыбной промышленности[49].

Одновременно, воспользовавшись фактическим созданием аппаратов ЦК компартий новых союзных республик, УК провело через то же ОБ решение, установившее для них непривычно небольшие штаты: для Молдавии — 75 ответственных и 24 технических сотрудника, для Литвы — 50 и 23, для Латвии — 45 и 18, для Эстонии — 40 и 19, что вынуждало тех сосредоточивать все внимание лишь на двух направлениях: на подборе и расстановке кадров и на пропаганде и агитации, заведомо отказавшись от вмешательства в работу промышленных предприятий, транспорта, рыболовного флота[50].

Не встретив и тут ни малейшего сопротивления или хотя бы возражения со стороны консервативной части ПБ, сторонники перестройки несколько позже, 24 октября, утвердили на ОБ еще одно, пожалуй, самое важное постановление. Оно практически сводило на нет годичной давности вынужденное отступление от курса реформ, обязывая формировать промышленные отделы ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов только в пределах ранее установленных штатов[51].

Еще более значимым, даже принципиальным, но, как и все предыдущие, в известной степени половинчатым стало постановление, призванное устранить мелочную партийную опеку Вооруженных Сил. Правда, для этого в качестве подготовительной меры пришлось обновить состав Главного военного совета — коллегиального совещательного органа НКО. 24 июля его председателем ПБ утвердило нового наркома С.К. Тимошенко, членами: начальников Генштаба — Б.М. Шапошникова, Главного артиллерийского управления — Г.И. Кулика, командующего ВВС — Я.В. Смушкевича, командующих важнейшими военными округами, Киевского особого — Г.К. Жукова, Белорусского — Д.Г. Павлова, Ленинградского — К.А. Мерецкова, Московского — С.М. Буденного, а также начальника Главного политического управления РККА, члена ОБ Л.З. Мехлиса, секретарей ЦК А.А. Жданова и Г.М. Маленкова.

Несомненно, опираясь на их мнение и используя их поддержку, сторонники реформ подготовили и утвердили 12 августа на ПБ постановление «Об укреплении единоначалия в Красной Армии и Военно-Морском Флоте». Опубликованное уже на следующий день всеми газетами страны как указ ПВС СССР, оно гласило:

«В связи с тем, что институт военных комиссаров уже выполнил свои основные задачи, что командные кадры Красной Армии и Военно-Морского Флота за последние годы серьезно окрепли, а также в целях осуществления в частях и соединениях полного единоначалия и дальнейшего повышения авторитета командира — полновластного руководителя войск, несущего полную ответственность также и за политическую работу в частях, — Президиум Верховного Совета Союза ССР постановляет: 1. Отменить «Положение о военных комиссарах Рабоче-Крестьянской Красной Армии», утвержденное Центральным Исполнительным Комитетом и Советом Народных Комиссаров 15 августа 1937 г. № 105/1387. 2. Ввести в соединениях (корпусах, дивизиях, бригадах), частях, кораблях, подразделениях, военно-учебных заведениях и учреждениях Красной Армии и Военно-Морского Флота институт заместителей командиров (начальников) по политической части…»[52].

Через четыре дня данное положение было распространено и на войска НКВД — пограничные, по охране железнодорожных сооружений, особо важных промышленных объектов, конвойные. И хотя полностью устранить партийное присутствие в Вооруженных Силах пока не удалось, его влияние на принятие решений командирами было сведено к минимуму.

Так обозначилось то направление в реформировании политической системы СССР, которое закрепила XVIII партийная конференция. Ее, дважды откладываемую из-за неопределенности, неустойчивости международного положения — сначала с июня на конец 1940 г., а затем на начало следующего года[53], созвали только 15 февраля 1941 г., всего за четыре месяца до начала войны.

Второй из двух докладчиков, выступивших на ней, НА. Вознесенский, охарактеризовал развитие народного хозяйства за минувший год и представил план на текущий. При этом, как бы предвосхищая выступление наркома финансов А.Г. Зверева на предстоящей, восьмой сессии ВС СССР, он полностью обошел вопросы оборонной промышленности, спрятав расходы на нее в статьях «производство средств производства», «машиностроение», и совсем не упомянул о сбоях в промышленности, об их причинах, лишь бегло намекнув на одну из них — бюрократизм. В то же время сумел обрисовать реальную ситуацию, в которой оказалась страна. По предложению Вознесенского конференция, а затем и сессия должны были одобрением плана закрепить самостоятельность и независимость советского народного хозяйства от экономики капиталистических стран, особенно в металлургии и машиностроении. А кроме того, «возможностью прорыва перекрыть увеличение и создание новых государственных резервов»[54].

Подобный подход к анализу экономических проблем был в определенной степени обусловлен вполне конкретными обстоятельствами — о них уже было сказано первым докладчиком, Маленковым.

Георгий Максимилианович успел довести до сведения делегатов, что план 1940 г. по отраслям оказался невыполненным, практически сорванным. Правда, сделал такое заявление Маленков довольно своеобразно, намеком, который нуждался в понимании слушателей и читателей. «Есть такие наркоматы, — заметил секретарь ЦК ВКП(б), — которые не только не выполнили плана 1940 года, но в сравнении с 1939 годом даже заметно уменьшили выпуск продукции». И в качестве примеров назвал наркоматы рыбной промышленности, стройматериалов, лесной промышленности, путей сообщения, морского и речного флота, текстильной, пищевой, легкой промышленности. Словом, только те, которые были связаны с выпуском мирной продукции и с транспортом. Лишь перейдя к работе конкретных предприятий, он расширил круг отстающих наркоматов — электропромышленности, тяжелого, среднего машиностроения, боеприпасов, черной и цветной металлургии. Тем самым докладчик дал понять: чуть ли не вся экономика страны не справилась в столь ответственный момент с выполнением плана, и предложил весьма своеобразный выход из положения.

Виноваты, несколько раз повторил Маленков, прежде всего обкомы и горкомы партии, которые «ослабили свою работу в области промышленности и транспорта… полагая, что они не несут ответственности за их работу». Но тут же уточнил: ЦК ВКП(б) требует от горкомов, обкомов, ЦК компартий союзных республик отнюдь не руководства народным хозяйством, они должны только «проверять выполнение решений наркоматов предприятиями», «контролировать» последние. А далее он перечислил те позиции, по которым следует проводить проверку и осуществлять контроль: учет оборудования и сырья, равномерность выпуска продукции, технологическая дисциплина, освоение и внедрение новой техники, снижение себестоимости, материальное поощрение.

Чтобы ни у кого не возникло сомнения в ограниченности новых функций местных парторганов, в том числе и воссозданных промышленных отделов, Маленков уточнил: «Партийные организации обязаны помочь наркоматам и предприятиям навести порядок(выделено мною. — Ю. Ж.)», единоначалие на предприятиях, установленное никем не отмененным постановлением ЦК ВКП(б) от 7 сентября 1929 г., остается в силе, сохраняется как незыблемая основа системы управления.

Наконец, не обошел Маленков и коренные причины того, что привело к срыву выполнения годового плана. Непривычно самокритично отнес их на счет кадровой политики, за которую и отвечал, привел крайне удручающий анализ использования специалистов с высшим образованием. Как оказалось, 45 процентов, то есть 95 тыс. человек, были заняты на административной работе в наркоматах, 24 процента, или 51 тыс. человек, — в заводоуправлениях и только 31 процент — 68 тыс. человек — непосредственно на производстве. Именно поэтому, сделал определенный вывод Георгий Максимилианович, лишь 22 процента начальников цехов, 32 процента замначальников и 20 процентов начальников смен имеют высшее образование. «Аппарат, — подвел своеобразный промежуточный итог Маленков, — раздувает свои штаты и использует инженеров и техников на канцелярской работе, отвлекая тем самым их с производства».

После подобного заявления могло показаться странным, даже алогичным утверждение Маленкова, что необходимо «иметь в городах, областях, краях и республиках с развитой промышленностью не одного, а несколько секретарей горкомов и обкомов партии по промышленности». Но вскоре все встало на свои места, ибо, как явствовало из продолжения доклада, основной функцией этих секретарей по промышленности должен стать подбор кадров для промышленности и транспорта, и не больше. Но при одном непременном условии — полностью изменить подход к этим кадрам.

«До сих пор, — продолжал Маленков, — несмотря на указания партии, во многих партийных и хозяйственных органах при назначении работника больше занимаются выяснением его родословной, выяснением того, кем были его дедушка и бабушка, а не изучением его личных деловых и политических качеств, его способностей. Основным вопросом в деле подбора кадров является вопрос о правильном выдвижении новых работников, умеющих организовать живое дело. При этом надо усвоить, что речь идет о выдвижении не только партийных, но и беспартийных большевиков. Среди беспартийных много честных и способных работников, которые хотя и не состоят в партии, не имеют коммунистического стажа, но работают часто лучше, добросовестнее, чем некоторые коммунисты со стажем».

Вслед за столь откровенным указанием опираться в работе на беспартийных профессионалов Маленков предложил другое: избавляться от некомпетентных коммунистов, которых назвал болтунами и невеждами. «Пора, — сказал он, — товарищи, вытащить такого сорта хозяйственников на свет божий. Болтунов, людей, не способных на живое дело, нужно освобождать и ставить на меньшую работу, безотносительно к тому, являются они партийными или беспартийными… Невежда — это такой человек, который ничего не знает и знать ничего не хочет… Займет такой невежда пост директора ли предприятия, начальника ли дороги или другой какой пост и ничего слушать не хочет… Надо, товарищи, разоблачать таких невежд и гнать их в шею от руководства. Нельзя терпеть невежд во главе предприятий и вообще на руководящих постах»[55].

Все эти предложения-указания затрагивали пока только нижний слой хозяйственного руководства, преимущественно людей, занимающих посты от директора предприятия и ниже. Но в резолюции конференции они приобрели совершенно новые черты: необходимо «добиваться того, чтобы директор предприятия стал на деле полновластным руководителем, целиком отвечающим за состояние предприятия и за порядок на производстве». Подобное уже вполне официальное требование должно было делать его полностью самостоятельным в работе.

Вместе с тем совершенно новый, непривычный для многих подход к оценке профессиональной деятельности тех, кто был занят в сфере народного хозяйства, продемонстрировала и еще одна резолюция конференции. Та, которая решительно предупредила наркомов М.М. Кагановича, М.Ф. Денисова, З.А. Шашкова, А.А. Ишкова, В.В. Богатырева, что «если они не улучшат работы своих наркоматов… то они будут сняты с постов народных комиссаров». Что это не пустая угроза, а вполне возможная мера, доказывало перемещение в партийных органах уже снятых за развал работы наркомов, которым больше не предъявлялось никаких политических обвинений — причисление к сторонникам Троцкого, Бухарина или к иным оппозиционным фракциям: вывод из членов ЦК Н.М. Анцеловича, П.С. Жемчужиной, М.М. Литвинова, И.А. Лихачева, Ф.А. Меркулова, перевод из членов в кандидаты в члены ЦК заместителей наркомов земледелия И.А. Бенедиктова, обороны — Е.А. Щаденко[56].

Все это лишний раз свидетельствовало об усилении тенденции, наметившейся после введения в состав руководства СНК СССР Вознесенского, Булганина, Малышева, Первухина, Косыгина, избранных членами ЦК только после назначения их на столь высокие посты. Показывало, что пребывание в формально высшем органе партии, в ЦК, теперь стало лишь отражением уже состоявшегося выдвижения специалиста, а не служило своеобразным трамплином для будущего повышения.

В последний день конференции, 21 февраля, произошло еще одно важное событие, завершившее формирование нового узкого руководства и ту борьбу, которая незаметно для постороннего взгляда неослабно шла вот уже два года, с окончания XVIII съезда партии. На состоявшемся в тот день пленуме ЦК буквально в последние минуты его работы без какого-либо серьезного объяснения и обсуждения было значительно пополнено ПБ. С предложением по этому вопросу выступил Сталин, в очередной раз продемонстрировав ставшую ничтожной роль и партии в целом, и ее конференции, даже ЦК, от которых теперь ничего не зависело и которые использовались лишь для оформления решений узкого руководства, ежели в том была необходимость.

«Сталин.Мы здесь совещались, члены Политбюро и некоторые члены ЦК, пришли к такому выводу, что хорошо было бы расширить состав хотя бы кандидатов в члены Политбюро. Теперь в Политбюро стариков немало набралось, людей уходящих(выделено мною. — Ю. Ж. ), а надо, чтобы кто-либо другой помоложе был бы подобран, чтобы они получились и были, в случае чего, готовы занять их место. Речь идет к тому, что надо расширить круг людей, работающих в Политбюро.

Конкретно это свелось к тому, что у нас сложилось такое мнение — хорошо было бы сейчас добавить.

Сейчас два кандидата в Политбюро. Первый кандидат Берия и второй Шверник. Хорошо было бы довести до пяти, трех еще добавить, чтобы они помогали членам Политбюро работать. Скажем, неплохо было бы товарища Вознесенского в кандидаты в члены Политбюро ввести, заслуживает это, Щербакова — первого секретаря Московской области, и Маленкова — третьего. Я думаю, хорошо было бы их включить.

Андреев.Желает ли кто высказаться? Нет. Голосуется список в целом. Кто за то, чтобы принять предложение товарища Сталина, поднять руки. Прошу опустить. Кто против? Нет. Воздержался? Нет. Предложение принято»[57].

С этого момента узкое, неофициальное руководство СССР стало выглядеть следующим образом. Чисто партийные структуры в нем представляли Сталин, Андреев, Жданов, Маленков, причем не столько как члены, кандидаты в члены ПБ, сколько как секретари. ЦК — то есть те, кто фактически, реально руководил аппаратом, направляя всю деятельность ВКП(б) в центре и на местах. Государственные структуры — Молотов, Микоян, Каганович, Берия (последние двое всего за неделю перед тем были введены еще и в ЭкоСо[58], что до некоторой степени восстановило прежнюю роль Кагановича и весьма усилило роль Берия, которого 3 февраля утвердили еще и зампредом СНК СССР[59], благодаря чему он окончательно обошел по властным полномочиям Ворошилова), Вознесенский, а также Булганин. Последний оказался единственным из десятерых, оставшимся всего лишь членом ЦК, что делало его полностью зависящим от воли Сталина, его покровителя.

Теперь можно было говорить и о реальном омоложении руководства, подтверждать тот подход, который послужил Сталину формальным предлогом расширения ПБ. Сам он был самым старым — ему шел 62-й год, пожилыми — 48-летний Каганович и 50-летний Молотов, все же остальные, семеро, то есть большинство, находились, примерно в одном возрасте — от 37 до 45 лет.

Именно новая по составу «десятка», а отнюдь не четырнадцать членов и кандидатов в члены ПБ, полностью взяла на себя принятие всех наиболее ответственных решений по вопросам как внешней, так и внутренней политики, по определению характера и темпов развития народного хозяйства. В результате этого начало неуклонно снижаться число официальных — протокольных — заседаний ПБ. Если в 1936 г. их было еще девять, в 1937-м — шесть, в 1938-м — три, а в 1939—1940 гг. — всего по два, то за первую половину 1941 г. — ни одного! Однако фактическое количество решений, принимаемых в тот же период от имени ПБ, за него, отнюдь не снизилось, осталось на прежнем уровне и составляло, соответственно по г.м, 275, 346, 290, 306, 315 и 148 решений[60].

Благодаря происшедшему окончательно структурировались и все эшелоны широкого руководства. Следующую по значимости, по роли во властных структурах элитную группу составили не вошедшие в узкое руководство члены и кандидаты в члены ПБ — Ворошилов, Калинин, Хрущев, Шверник, Щербаков, чьи функции были ограничены конкретной должностью и которые лишь изредка привлекались к участию в принятии общих решений. Сюда же относились и заместители председателя СНК СССР — Вышинский, Землячка, Косыгин, Малышев, Мехлис, Первухин[61], занимавшие весьма высокие посты и курировавшие работу нескольких наркоматов.

В третью по нисходящей властную группу вошли наркомы СССР, не имевшие каких-либо иных, по совместительству, государственных или партийных должностей, и заведующие небольшими, но самостоятельными отделами ЦК ВКП(б) — организационно-инструкторским, школьным. Все они занимались деятельностью в общесоюзном масштабе. Наконец, последняя, четвертая группа объединяла первых секретарей ЦК компартий союзных республик (за исключением Хрущева), крайкомов, обкомов. Хотя теперь они и утратили прежнее значение резерва, источника пополнения власти союзного уровня, но все еще (или пока еще?) сохраняли господствующие позиции в пределах своего региона, повседневно руководили работой 12 835 партфункционеров — своих подчиненных[62].

Глава 2

Для всей Европы начало нового, 1941 г. оказалось на редкость безрадостным, не вселило, как обычно, надежд на лучшее будущее. Напротив, усугублявшийся с каждой неделей балканский кризис усиливал тревожную неопределенность и вместе с нею ощущение неотвратимо надвигавшейся смертельной опасности. И все же Кремль, слишком хорошо осознававший неподготовленность страны к войне, вынужден был уповать на то, что роковую развязку удастся отсрочить, а чтобы обрести в этом более твердую уверенность, пытался традиционными для дипломатии способами прозондировать настроения германского руководства, разгадать его намерения.

Поначалу Кремль прибег к обычному для него в таких случаях «заявлению ТАСС». Именно в этой форме 13 января весьма осторожно было выражено свое неодобрение складывавшимся положением и отмечено, ссылаясь на «сообщения иностранной прессы», о переброске частей вермахта в Болгарию: «Все это произошло и происходит без ведома и согласия СССР». Ответ, последовавший в тот же день и по тем же каналам — от имени германского информбюро, оказался более чем уклончивым, он просто не содержал никакой информации[1].

Поэтому уже 17 января в Москве Молотов — послу Шуленбургу, а в Берлине Деканозов — статс-секретарю МИДа Германии Вейцзекеру вынуждены были сделать однозначные по содержанию заявления. В них сухо констатировалось вполне очевидное и неопровержимое: «По всем данным, германские войска в большом количестве сосредоточились в Румынии и уже изготовились вступить в Болгарию, имея своей целью занять Болгарию, Грецию и Проливы». А далее делался подчеркнуто жесткий, чуть ли не в ультимативном духе вывод, который и должен был, по замыслу, помочь получить ответ на решающий вопрос — что же произойдет в ближайшие недели, месяцы. «Советское правительство, — напомнили Молотов и Деканозов, — несколько раз заявляло Германскому правительству, что оно считает территорию Болгарии и обоих Проливов зоной безопасности СССР, ввиду чего оно не может оказаться безучастным к событиям, угрожающим безопасности СССР Ввиду этого Советское правительство считает своим долгом предупредить, что появление каких-либо иностранных вооруженных сил на территории Болгарии и обоих Проливов оно будет считать нарушением безопасности СССР»[2].

Зондирование оказалось неутешительным и подтвердило самые худшие ожидания. В ответе, полученном наркоминделом неделю спустя, явное не отрицалось, но и тайное не раскрывалось, а интересы Советского Союза просто игнорировались. Москву пренебрежительно ставили перед фактом: «если какие-либо операции будут проводиться против Греции», то «германская армия намерена пройти через Болгарию»[3]. Иными словами, Берлин оставлял за собой свободу действий, не собираясь консультироваться с Кремлем, сохранял возможность в удобный для себя момент оккупировать две балканские страны. Формальный повод, присутствие в Греции британских войск — восьми эскадрилий ВВС и подразделений зенитной артиллерии, давным-давно имелся. Но о том, начнется ли кампания, и если начнется, то когда, что последует вслед за тем, будут ли и далее нарушаться достигнутые между двумя сторонами соглашения, в ответе не было ни слова.

Казалось, отныне больше не должно было оставаться сомнений в том, что непродолжительный период «добрососедских отношений» с Германией завершился, прервался внезапно и именно тогда, когда вчерашний партнер Кремля, а теперь его главный потенциальный противник обеспечил себе бесспорное стратегическое преимущество: обезопасив европейские тылы, начал сосредоточивать десятки дивизий вдоль всей западной границы Советского Союза — от Баренцева до Черного моря. Теперь оставалось надеяться на одно из двух: либо балканская кампания начнется не очень скоро, либо если и начнется в ближайшее время, то окажется достаточно серьезной, затяжной.

Положение стало проясняться лишь через полтора месяца. 1 марта болгарский премьер-министр Филов подписал в Вене протокол о присоединении своей страны к Тройственному пакту и дал согласие на ввод германских войск, которые в тот же день появились на греческой границе. Четыре дня спустя в Афинах началась высадка 2-й новозеландской, 6-й и 7-й австралийских дивизий, британской 1-й бронебригады. Дальнейшее развитие событий теперь зависело лишь от Лондона, от его желания активно бороться с нацизмом, да еще от того, сумеет ли он склонить Югославию и Турцию к вступлению в войну с Германией, создать вместе с ними мощный фронт на Балканах, способный остановить агрессоров хотя бы здесь.

Глава правительства Великобритании Уинстон Черчилль принял уклончивое решение. Он счел более оправданным, более отвечающим интересам Британской империи вновь избежать серьезных боевых операций и еще раз уйти из Европы. Уже 6 марта он внушал Идену: «Потеря Греции и Балкан не явится для нас серьезной катастрофой…»[4]

Реакция советского руководства оказалась совершенно иной. Оно перестало тешить себя иллюзиями и начало менять внешнеполитический курс, вернее, ориентацию, явно отказываясь от прежней, продолжавшейся почти два года, безоговорочной поддержки Германии на международной арене. Во всяком случае, именно так расценил посол Великобритании в Москве Стаффорд Криппс заявление, которое сделал 3 марта А. Я. Вышинский [5]. Первый заместитель наркома иностранных дел от имени советского правительства безоговорочно осудил согласие, данное премьером Филовым, на ввод германских войск в Болгарию как решение, «которое ведет не к укреплению мира, а к расширению сферы войны»[6].

Сильнее подчеркнуть обозначившееся, далеко идущее расхождение интересов Москвы и Берлина пока было невозможно, да и не нужно. Кремль предпочитал дождаться реакции на заявление и действовать строго в соответствии с нею. И все же явная нерешительность Великобритании, ее большая озабоченность завершением операций против итальянских сил в Африке — в Киренаике, Эритрее, Сомали и Эфиопии, нежели исходом сражений на европейском театре, сыграла свою негативную роль. 25 марта к Тройственному пакту присоединилась и Югославия. Казалось, балканская кампания, еще даже не начатая вермахтом, уже выиграна им.

На столь сложную обстановку, означавшую лишь одно — нарастание военной опасности, узкое руководство Советского Союза отреагировало весьма своеобразно. Однако, в отличие от внешнеполитических шагов, достаточно заметных, процессы, происходившие в Кремле, оказались в значительной степени скрытными, тайными не только для западных политиков, но и для граждан страны.

10 марта, в первый пик балканского кризиса, ПБ приняло далеко идущее по своим последствиям решение: «1. Назначить тов. Вознесенского Н.А. первым заместителем председателя СНК Союза ССР по Экономсовету с освобождением его от обязанностей председателя Госплана СССР. 2. Назначить тов. Сабурова М.З. председателем Госплана СССР и заместителем председателя СНК Союза ССР. 3. Вопрос о председателе Совета оборонной промышленности и заместителе председателя Комитета обороны при СНК Союза ССР обсудить дополнительно» [7]. Появившееся на следующий день в газетах изложение первых двух пунктов, правда, в несколько иной редакции, как указ ПВС СССР, выглядело обычным государственным актом. Внешне — еще одним свидетельством стремительной карьеры Вознесенского. Но только внешне, в том случае, если не принимать во внимание главного — что именно Вознесенский до последнего времени отвечал за оборонную промышленность.

Были и иные мотивы, породившие данное решение, связанные с борьбой внутри узкого руководства, проявлявшиеся неоднократно и прежде: еще в конце 1939 — начале 1940 г., когда Микоян уже выступал как председатель Экономсовета, заменив в нем Молотова, и в начале декабря, когда Сабурова, работавшего (или стажировавшегося?) в Госплане всего несколько месяцев, назначили первым замом — «под» Вознесенского. Именно эти факты свидетельствовали о пошатнувшемся положении Молотова, о том, что в любую минуту его могут освободить не только от должности главы правительства, но и наркома иностранных дел. Ведь не случайно в НКИД осенью 1940 г. вдруг появился первый заместитель А.Я. Вышинский. «Человек со стороны» сразу и весьма активно включился в повседневную деятельность по руководству наркоматом, взяв на себя не только прием многих послов, но и подготовку весьма важных дипломатических документов.

Что же склоняло в пользу столь значительной, непременно вызвавшей бы широкий мировой резонанс акции, как смена главы правительства? Скорее всего, две весьма веские причины. Во-первых, Молотов оставался одним из тех немногих членов прежнего узкого руководства, кто сумел пока сохранить все свои старые позиции во властных структурах — и в партийных, и в государственных. Сохранить, несмотря на «большую чистку», кадровое обновление конца 30-х годов. Он невольно стал олицетворением политики тех лет, о которой старались не упоминать, стремились предать забвению. Олицетворял Молотов и другое — то руководство, которое уже сходило с политической арены.

Во-вторых, при весьма возможной резкой смене внешнеполитического курса было бы желательно позаботиться и о смене хотя бы некоторых из тех, кто проводил в жизнь прежний. А ведь именно Молотов, и никто иной, был более других связан с политикой сближения с Германией. Именно он подписал известный, сыгравший столь важную роль для первого периода Второй мировой войны, пакт. Именно он возглавлял официальную делегацию СССР в Берлине, вел переговоры с Гитлером. Словом, Молотов по всем позициям оказывался наиболее подходящим человеком, на которого можно было бы списать все просчеты и ошибки, человеком, отстранение которого лучше и ярче всего отразило бы новую политическую линию советского руководства, полный и безоговорочный отказ от прежней, уже изжившей себя, человеком, приносимым в жертву ради того, чтобы оправдать пребывание на вершине власти тех, кто оставался там.

Очередная перестройка проводилась стремительно. Всего две недели спустя, 21 марта, ПБ приняло еще два столь же важных постановления — от имени СНК СССР и ЦК ВКП(б)[8]. Первое из них, «Об организации работы в СНК СССР», пространное, в четырнадцать пунктов, по существу, сводилось к решению вопросов управления — прежде всего к ликвидации хозяйственных советов при Совете Народных Комиссаров Союза ССР, оказавшихся на практике «средостением между народными комиссариатами и СНК СССР». Тем самым подвергался осуждению результат организационных реформ и административных нововведений, связанных с именем все того же Молотова, совсем недавно единодушно поддержанных, одобренных и ПБ.

и пленумом ЦК. Вместо прежних пяти основных структур по управлению народным хозяйством страны постановление предусмотрело создание других, более многочисленных на первый взгляд:

«4. Для улучшения руководства наркоматами и быстрого решения оперативных вопросов увеличить в СНК СССР количество заместителей председателя СНК СССР с тем, чтобы каждый заместитель ведал только двумя-тремя наркоматами. 5. Установить, что заместители председателя СНК СССР решают единолично, в рамках установленных планов и постановлений ЦК ВКП(б) и СНК СССР, все оперативные вопросы, выносимые руководимыми ими наркоматами, кроме: а) повышения зарплаты и изменения цен; б) использования государственных бюджетных резервов и материальных фондов по УГР (Управлению государственных резервов. — Ю. Ж.). 6. Все решения заместителей председателя СНК СССР по подведомственным им наркоматам издаются в качестве распоряжений СНК СССР».

Но усилением роли возраставших количественно зампредов Совнаркома и тем самым, казалось бы, ослаблением роли собственно главы правительства чисто бюрократическая перестройка, отнюдь не изменившая остававшийся незыблемым принцип вертикального управления экономикой страны, не ограничилась. Второе постановление, «Об образовании Бюро Совнаркома», весьма серьезно скорректировало первое, по сути свело на нет все те полномочия, которые якобы получали зампреды Совнаркома СССР.

В нем, как бы между прочим, девятым пунктом, ликвидировался давно уже утративший свою прежнюю значимость Экономсовет. Создавался, также внутри самого правительства, подлинный, хотя и совершенно неправовой, неконституционный орган власти:

«1. Образовать в Совете Народных Комиссаров Союза ССР Бюро Совнаркома, облеченное всеми правами СНК СССР.

2. Бюро Совнаркома образовать в составе председателя СНК СССР — тов. Молотова В.М., первого заместителя председателя СНК СССР — тов. Вознесенского Н.А. и тт. Микояна А.И., Булганина Н.А., Берия Л.П., Кагановича Л.М. и Андреева А.А.

3. На Бюро Совнаркома возлагается: а) подготовка квартальных и месячных народнохозяйственных планов, бюджета и военных заказов с внесением на утверждение ЦК ВКП(б) и СНК СССР; б) утверждение квартальных и месячных планов снабжения, квартальных кредитных и кассовых планов, месячных планов перевозки; в) решение текущих экономических и административных вопросов и вопросов культурного строительства.

4. В основу своей работы Бюро Совнаркома кладет проверку исполнения народнохозяйственных планов и основных постановлений ЦК ВКП(б) и СНК СССР…»

Содержало постановление и еще одно столь же важное положение: «10. Сократить состав Комитета обороны при СНК СССР до пяти человек, персонально утверждаемых СНК СССР. 11. Возложить на Комитет обороны при СНК СССР: а) принятие на вооружение новой техники по представлению НКО и НКВМФ; б) рассмотрение военных и военно-морских заказов; в) разработку мобилизационных планов с внесением их на утверждение ЦК ВКП(б) и СНК СССР».

Оба постановления, как хорошо видно из их содержания, призваны были сообща решить одну-единственную задачу: реорганизовать Совнарком СССР, найти для него иную, нежели раньше, более оптимальную структуру и систему управления важнейшими отраслями народного хозяйства. Однако из многочисленных пунктов и подпунктов взаимосвязанных и взаимодополняющих постановлений выполненными оказались далеко не все. Так, и месяц спустя количество заместителей председателя СНК оставалось прежним — тринадцать человек. Ими являлись: Вознесенский, Ворошилов, Землячка, Косыгин, Малышев и Первухин, не имевшие никаких иных обязанностей; Берия, Булганин, Каганович, Мехлис, Микоян и Сабуров с основной должностью наркома; а также Вышинский, в отличие от остальных — лишь первый замнаркома иностранных дел. Таким образом, «в ведении» каждого из них находилось не два-три, как намечалось, а три-четыре ведомства.

Именно это обстоятельство могло породить обманчивое представление, что в конечном итоге 21 марта изменилась лишь расстановка сил в высшем эшелоне власти, и не более. Лишились ключевых постов «молодые», вновь усилилось положение «старых кадров», хоть и не получивших высшего образования, но зато поднаторевших в «аппаратных играх» и доказавших не раз свою управляемость. Но так произошло бы только в том случае, если бы постановления свелись лишь к замене давно отжившего Экономсовета и пяти хозяйственных советов новым органом, Бюро Совнаркома СССР (БСНК). В действительности последнему предназначалось не только вернуть к власти тех, кто начал ее утрачивать, но и стать своеобразным военным кабинетом, что было запрограммировано его подлинной сутью.

До 21 марта в СНК СССР действовала двухуровневая система управления: хозяйственный совет — наркомат для отраслей, прямо или косвенно связанных с оборонной промышленностью, обеспечением всем необходимым армии и флота; зампред СНК СССР — наркомат или комитет, главное управление, управление для сугубо мирных отраслей. Теперь же организация менялась, становилась трехуровневой: БСНК — зампред — наркомат, причем нижний уровень системы составляли все без исключения ведомства. Полномочия же на верхнем распределялись следующим образом: Молотову отводилось руководство внешней политикой, Вознесенскому — оборонной промышленностью, Микояну — снабжением в целом, Булганину — тяжелой промышленностью, Берия — государственной безопасностью, Кагановичу — транспортом и перевозками, Андрееву — сельским хозяйством. Вне компетенции БСНК оставались только армия и Военно-Морской Флот, однако реорганизация, правда чисто кадровая, весьма ощутимо сказалась и на них.

Еще в канун больших перемен, 8—10 марта, значительные изменения претерпело руководство НКО. Заместителями к С.К. Тимошенко, помимо уже занимавших такую должность С.М. Буденного — первого зама, Б.М. Шапошникова — по Главному военно-инженерному управлению, А.Д. Румянцева — по кадрам, И.И. Проскурина — начальника Разведывательного управления, Г.К. Жукова, возглавлявшего Генштаб, К.А. Мерецкова — замнаркома по боевой подготовке, А.И. Запорожца — начальника Главного управления политпропаганды Красной Армии, утвердили командующих ВВС (9 апреля) — П.Ф. Жигарева, артиллерией — Г.И. Кулика[9]. 10 апреля важные нововведения коснулись и Главного военного совета. ПБ постановило: «1. Устраивать заседания Главвоенсовета регулярно раз в неделю. 2. Приказы Наркомата обороны, имеющие сколько-нибудь серьезное значение, издавать за подписями наркома, члена Главвоенсовета т. Жданова или т. Маленкова и начальника Генштаба»[10]. Наконец, в те же дни, 9 апреля, был утвержден и состав КО. В нем оставили Ворошилова, как зампреда СНК СССР, становившегося связующим звеном между двумя властными структурами, наркома обороны Тимошенко, наркома Военно-Морского Флота Кузнецова и, разумеется, секретарей ЦК, Сталина и Жданова [11].

Все же свести реорганизацию только к ставшей в тот момент неотложной подготовке страны к войне и скрытной мобилизации экономики невозможно. К реформе, и довольно успешно, явно приложили руку те силы, которые никак не могли смириться с потерей партией и своей лично монополии на власть. Силы, которые вот уже полтора года настойчиво и последовательно подвергали ревизии основополагающее постановление XVIII съезда. Именно это и объясняет малопонятное, на первый взгляд, даже бессмысленное, казалось бы, требование к членам и кандидатам в члены ПБ, теперь и составлявшим (за исключением Булганина) БСНК, действовать строго в соответствии с указаниями… того же ПБ, привычно названного в документе «ЦК ВКП(б)». Отсюда и установление контроля со стороны Секретариата ЦК за всеми, «имеющими сколько-нибудь серьезное значение» приказами НКО, что лишало военное ведомство инициативы именно в тот момент, когда она требовалась как никогда. Словом, весьма тонко, почти незаметно была сделана попытка восстановить зависимость профессионалов от мнения непрофессионалов, слишком часто оказывавшегося некомпетентным, а потому и ошибочным.

Но как бы то ни было, реорганизацию провели как нельзя вовремя. И далеко не случайно она совпала с активизацией Советского Союза на международной арене, со становившимся все более твердым противостоянием агрессивным действиям Германии.

24 марта, явно стремясь облегчить Турции переход к более тесному военному сотрудничеству с Грецией и Югославией, советское правительство гарантировало Анкаре «полное понимание и нейтралитет СССР» в случае нападения на нее[12]. И почти сразу же после этого Кремль впервые бросил открытый вызов Германии, использовав как повод перемены, которые произошли в Белграде. Там 27 марта группа офицеров ВВС во главе с генералом Душаном Симовичем, полная решимости сопротивляться немцам, совершила переворот — отстранила принца-регента Павла и премьер-министра Д. Цветковича, подписавшего накануне протокол о присоединении Югославии к Тройственному пакту. Восемь дней спустя делегация нового белградского руководства прибыла в Москву и поздно вечером 5 апреля подписала договор с Советским Союзом о дружбе и ненападении. В соответствии с ним стороны обязались «воздерживаться от всякого нападения в отношении друг друга и уважать независимость, суверенные права и территориальную целостность СССР и Югославии», в случае же нападения на одну из сторон, другая обязывалась «соблюдать политику дружеского отношения к ней»[13]. Мало того, сразу же после подписания договора Сталин приступил к обсуждению с послом Гавриловичем вопросов военных поставок Югославии. А 13 апреля, воспользовавшись остановкой в Москве следовавшего из Берлина на родину министра иностранных дел Японии Иосуке Мацуока, Советский Союз добился подписания советско-японского пакта о нейтралитете[14], тем самым устранив для себя вероятность войны на два фронта.

Так Кремль все больше и больше дистанцировался от того подхода к решению международных вопросов, который лег в основу советско-германского пакта, все убедительнее демонстрировал новые принципы своей внешней политики, готовность к борьбе с нацистской агрессией. К сожалению, весной 1941 года все эти усилия оказались напрасными. На рассвете б апреля части вермахта вторглись в пределы Греции и Югославии. Оставленные Великобританией на произвол судьбы, обе балканские страны почти сразу же прекратили сопротивление. 17 апреля акт о капитуляции подписала Югославия, а 24-го — Греция. Британские, австралийские и новозеландские войска, практически так и не встретившиеся с противником на поле сражения, были спешно эвакуированы на Крит, а месяц спустя — в Египет.

Несмотря на столь стремительно и явно к худшему развивавшиеся события, Кремль все же в очередной раз пошел на то, чтобы продемонстрировать свою новую позицию. 12 апреля Вышинский пригласил венгерского посла Криштофи и заявил ему: «Советское правительство не может одобрить» того, что «Венгрия начала войну против Югославии»[15]. Не могло оставаться и тени сомнения: неодобрение в равной, если не в большей степени относится и к инициатору агрессии — Германии. Но Лондон снова не понял или не захотел понять сигнал, поданный ему Москвой. Его в те недели больше беспокоила глобальная стратегия, и прежде всего положение на Ближнем Востоке, ставшее опасным для интересов Британской империи.

В апреле африканский корпус генерала Роммеля развил успешное наступление в Киренаике и вскоре вышел к египетской границе. Одновременно достаточно серьезная угроза возникла и к востоку от Суэца. Иракская армия по приказу пришедшего к власти 3 апреля пронацистски настроенного премьера Рашида Али начала боевые действия против британских сил, расположенных на авиабазе Хаббания. В случае успеха Рашида Али Германия могла, не прибегая практически к силе, установить контроль над одним из важнейших нефтедобывающих районов мира. Мало того, все еще медлившие с окончательным решением вишистская Франция со своими североафриканскими и ближневосточными колониями, Португалия, Испания, а возможно, и Турция, Иран непременно примкнули бы к Тройственному пакту и предрешили бы исход Второй мировой войны.

Тем не менее Лондон продолжал пренебрежительно относиться к потенциальным возможностям союза с Москвой. 18 апреля Стаффорд Криппс вручил Вышинскому довольно странную по замыслу и целям памятную записку своего МИДа. В ней откровенно признавалось: «Сохранение неприкосновенности Советского Союза не представляет собой прямого интереса для правительства Великобритании», хотя и оговаривалось, что, если Германия нападет на СССР, «правительство Великобритании, исходя из собственных(выделено мною. — Ю. Ж.) интересов, стремилось бы… оказать содействие Советскому Союзу в его борьбе». Вместе с тем записка не оставляла сомнений в том, что Лондон может и отказаться от проводимой политики вооруженной конфронтации: «Определенным кругам в Великобритании могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны…»[16]

Столь двусмысленная позиция страны, последней, в одиночестве сопротивлявшейся Германии, вынуждала Кремль внешне придерживаться, как и США, изоляционизма, продолжать прежнюю тактику балансирования, призванную добиться лишь одного — максимальной отсрочки вступления в войну. К этому советское руководство подталкивала еще и та противоречивая информация, которая поступала по линии как разведывательного управления НКО, так и Первого управления НКГБ. Поначалу, с февраля, она однозначно свидетельствовала: Гитлер решил напасть на СССР в ближайшие месяцы. Однако с конца апреля стали появляться и иные сведения о том, что Германия, мол, отказалась от применения силы и попытается получить от Советского Союза необходимые ей сырье и продовольствие путем давления[17].

Именно эти обстоятельства и обусловили проведение Кремлем своеобразной политики, лишь непосвященным казавшейся странной, непоследовательной; политики, основой которой, несмотря ни на что, оставалась защита национальных интересов и вместе с тем непризнание Гитлера победителем. Так, 22 апреля советское правительство заявило Берлину протест в связи с многочисленными фактами нарушений самолетами германских ВВС воздушного пространства СССР[18]: В то же время Москва 3 мая признала правительство Рашида Али, 7 мая предложила персоналу посольств Бельгии и Норвегии (спустя год после оккупации этих стран Германией!) покинуть пределы Советского Союза, а 8 мая прервала отношения с Югославией.

Казалось бы, произошел очередной, и притом крутой, поворот во внешней политике. Однако на деле подобные дипломатические шаги оказались всего лишь отвлекающим маневром. Они призваны были поддержать за рубежом впечатление якобы сохранявшейся в Кремле неуверенности при оценке международного положения, колебаний при выработке курса. В действительности же у советского руководства больше не оставалось сомнений в том, что война с Германией неминуема, что начнется она весьма скоро; не оставалось потому сомнений и в том, что настала пора завершить создание военного кабинета.

Бесспорным доказательством сделанного окончательно и бесповоротно выбора стало постановление ПБ, принятое 4 мая, но опубликованное только три дня спустя как указ ПВС СССР. Последний, как обычно, оказался кратким: освободить В.М. Молотова от обязанностей председателя СНК СССР, на освободившуюся должность назначить И.В. Сталина [19]. Первый секретарь ЦК ВКП(б), более восемнадцати лет остававшийся формально как бы в тени, наконец взял лично и официально на себя всю полноту ответственности за последующие действия, предпринимаемые правительством Советского Союза. Более того, совмещение в одном лице высших постов двух реальных ветвей власти лишний раз подчеркивало значимость и момента, и той роли, которую отныне призваны играть чисто государственные структуры. В очередной раз возобладала, хотя и не стала необратимой, тенденция отрешения партии от решения вопросов экономики.

Текст самого постановления ПБ[20], на долгие десятилетия оставшегося секретным, был пространным, но предельно конкретным. Уже в своем названии — «Об усилении работы советских центральных и местных органов», — он содержал прямое указание на неизбежное дальнейшее продолжение и углубление перестройки и вместе с тем вносил ясность и в расстановку сил в высшем эшелоне власти, и в понимание того, кто же действительно обладает властью и какой именно.

Постановление гласило: «В целях полной координации работы советских и партийных организаций и безусловного обеспечения единства в их руководящей работе, а также для того, чтобы еще больше поднять авторитет советских органов в современной напряженной обстановке, требующей всемерного усиления работы советских органов в деле обороны страны, Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Назначить тов. Сталина И.В. председателем Совета Народных Комиссаров СССР.

2. Тов. Молотова В.М. назначить заместителем председателя СНК СССР и руководителем внешней политики СССР, с оставлением его на посту народного комиссара по иностранным делам.

3. Ввиду того, что тов. Сталин, оставаясь по настоянию Политбюро ЦК первым Секретарем ЦК ВКП(б), не сможет уделять достаточного времени работе по секретариату ЦК, назначить тов. Жданова А.А. заместителем тов. Сталина по Секретариату с освобождением его от обязанности наблюдения за Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).

4. Назначить тов. Щербакова А.С. секретарем ЦК ВКП(б) и руководителем Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) с сохранением за ним поста первого секретаря Московского обкома и горкома ВКП(б)».

Сформулированное именно таким образом, вызванное к жизни «напряженной обстановкой», необходимостью «усиления работы в деле обороны», это постановление, но с учетом еще двух, от 21 марта, и дало наконец полное представление о завершенной конструкции нового узкого руководства. Вершину его составлял «триумвират» Сталин—Вознесенский—Жданов. Только они, и никто иной, оставляли за собою право принимать важнейшие решения, которые должны были определять судьбы страны, ее многомиллионного населения. Становились ясными, конкретными и функции «триумвиров»: Сталин осуществлял общее руководство, объединял и координировал обе властные структуры; Вознесенский отвечал за состояние всего народного хозяйства, и прежде всего — оборонной промышленности, действуя через подчиненное ему БСНК; Жданов возглавил партийный аппарат, направляя его работу с помощью двух основных управлений — кадров и пропаганды.

Столь же очевидным стало и другое — явное понижение положения Молотова и Маленкова, уход их на задний план. Вячеслав Михайлович даже номинально переставал быть вторым лицом в стране, терял ореол ближайшего соратника и сподвижника вождя. Из главы правительства, не войдя в состав БСНК, он переместился на уровень одного из пятнадцати зампредов Совнаркома. Изменилось место в партийной иерархии и Георгия Максимилиановича, еще накануне равного по статусу Жданову, а теперь — его подчиненного. Щербаков, напротив, столь же стремительно, как и Вознесенский, взлетел в табели о рангах — всего за два с половиной года поднялся в узкое руководство.

Разумеется, столь разительные перемены не могли не привести к возобновлению и усилению борьбы за лидерство, за возвращение прежнего, утраченного места «наверху». Всего через два дня результаты мгновенно обострившегося соперничества, а возможно — и закулисных переговоров, откровенных интриг, вынудили ПБ скорректировать постановление от 21 марта, утвердив новый состав БСНК. Помимо прежних членов — Вознесенского, Микояна, Булганина, Берия, Кагановича, Андреева, 7 мая в него включили еще Мехлиса и, что явилось более показательным, Молотова[21]. Следовательно, Вячеслав Михайлович вновь сумел избежать опалы и, быть может, окончательного устранения из властных структур. Но и на этом переформирование БСНК, а вместе с тем утрата им исключительности и значимости, не закончилось. 15 мая в него ввели Ворошилова и Шверника, 30 мая — Жданова и Маленкова[22].

Из-за столь очевидной многочисленности — двенадцать человек! — БСНК неизбежно должно было потерять то, ради чего и создавалось: возможность оперативно реагировать на происходящее; принимать решения без непростительных отныне, в экстремальных условиях, тем более в случае начала войны, промедлений, просчетов, ошибок. Немало осложнений внесло и появление в военном кабинете тех, кто прежде не имел никакого отношения к специфической, давно устоявшейся деятельности Совнаркома, — председателя ВЦСПС Шверника, секретарей ЦК Жданова и Маленкова.

Несомненно, побудительной причиной стремительного перехода в БСНК практически всего ПБ (исключение в силу своего положения составили лишь Калинин, Хрущев, Щербаков) послужила новая должность Сталина. Уже в силу только этого БСНК чуть ли не автоматически превратилось в главный властный орган, оказалось естественным центром притяжения для людей, боявшихся лишиться места в узком руководстве, определявшемся, помимо прочего, и обладанием соответствующего поста. Но как бы то ни было, сложившаяся весьма непростая ситуация потребовала незамедлительного разрешения. И оно было найдено.

Стремясь вернуть себе изначальную роль, обрести желаемые, крайне необходимые гибкость и действенность, а для того и место НАД остальными структурами, БСНК весьма оригинально избавилось от «пришлых» — собственным решением образовало еще одно управленческое звено. Им стала Комиссия БСНК по текущим делам с председателем Вознесенским, членами Микояном, Булганиным, Кагановичем, Андреевым. Она-то и взяла на себя повседневное, в прямом смысле, руководство всем народным хозяйством страны, однако тем самым окончательно спутала все старые и новые иерархические связи, внесла хаос, неразбериху в работу и Совнаркома СССР, и свою собственную.

Подобные торопливость, непоследовательность проявились и при реорганизации КО, последовавшей в те же дни. 30 мая без каких-либо объяснений его преобразовали в Комиссию по военным и военно-морским делам при БСНК, сохранили прежние задачи, но в новом составе, ради чего, собственно, все и делалось: Сталин (председатель), Вознесенский (заместитель), Ворошилов, Жданов, Маленков. То есть все то же, теперь обязательно сохранявшееся соотношение представителей СНК и ЦК. 9 июня спохватились, осознав некомпетентность комиссии, в которой отсутствовали главные действующие лица, заказчики. Дополнили ее наркомами Тимошенко и Кузнецовым[23].

Еще более убедительным подтверждением приведения в «боевую готовность» страны и руководства стало единственное в те месяцы публичное выступление Сталина — речь, произнесенная им в Кремле 5 мая на приеме по случаю выпуска слушателей академий Красной Армии[24]. Своеобразное «инаугурационное» заявление, ибо сделано оно было сразу же после вступления в должность председателя Совнаркома СССР.

Обращаясь к командованию Вооруженных Сил, к молодым офицерам, Сталин, используя привычные приемы риторики, не преминул оправдать советско-германский пакт, но сделал это как бы мимоходом и потому недостаточно убедительно. Весомым аргументом якобы справедливости действий вермахта в 1939 году, посчитал то, что выступал он под «лозунгом освобождения от Версаля». Вместе с тем, и это было гораздо ближе к истине, признал неподготовленность Советского Союза к войне. Суть же речи свел к другому — к провозглашению новых отношений с западным соседом. Сталин объяснил их следующим образом: «Теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны, — теперь надо перейти от обороны к наступлению. Проводя оборону нашей страны, мы обязаны действовать наступательным образом». Тем самым он пообещал, что больше не будет компромиссов с Гитлером, и заодно уверил собравшихся в неминуемой победе над врагом: «Германская армия не будет иметь успеха под лозунгом захватнической, завоевательной войны».

Сегодня невозможно однозначно понять — кривил душой Сталин или находился во власти самообмана, своеобразной эйфории, порожденной тем, что Рубикон был перейден. Ведь не мог он не знать, что Красная Армия все еще весьма далека от паритетности с вермахтом по вооружению, механизации, что из запланированных на 1940 год шестисот танков Т-34 с конвейеров сошло только сто пятнадцать, а за последующие месяцы — около тысячи, чего явно было недостаточно[25]. Не лучше обстояло дело и с выпуском тяжелых танков KB — за год их собрали всего чуть более шестисот, с истребителями ЛаГГ-3, бомбардировщиками Ер-2, Пе-2, Пе-8 (ТБ-7), штурмовиками Ил-2, пистолетами-пулеметами, количество которых отставало от минимальных потребностей в них армии… Несомненно, Сталин знал обо всем и в то же время не хотел об этом знать. И потому ему оставалось только надеяться, что все устроится к лучшему, что судьба отпустит столь необходимое для завершения перевооружения время.

Самоуспокоенность, благодушие оказались присущи не только Сталину. Лишь твердая уверенность в том, что в ближайшее время ничего серьезного и неожиданного не произойдет, могла позволить Жданову взять полуторамесячный отпуск и уехать 10 июня в Сочи…[26]

Оптимизм узкого руководства стал остывать сразу же после сенсационного и одновременно загадочного сообщения о полете Гесса в Великобританию, о том, что заместитель Гитлера по партии спустился вечером 10 мая на парашюте близ Глазго, ведет таинственные переговоры с англичанами. В Москве вновь появились настороженность, подозрительность по отношению к действиям Лондона. Ожил далеко не надуманный страх перед возможностью сепаратного сговора Черчилля с Гитлером, что неминуемо не только ускорило бы начало войны, но и оставило Советский Союз один на один с необычайно сильным противником.

Отсюда, без сомнения, и несколько запоздалое, объясняемое, скорее всего, разделившимися взглядами в узком руководстве мнение о необходимости нового зондажа, каким и стало известное сообщение ТАСС от 14 июня. Далеко не случайно оно, поразившее всех, адресовалось в равной степени и к Германии, и к Великобритании. Целью его прежде всего было прояснить истинное намерение британского правительства — не собирается ли оно именно в данный момент столкнуть Германию с Советским Союзом и выйти из войны за счет такой сделки. Ответа ни из Берлина, ни из Лондона в течение недели не последовало. Сомнений в том, что война начнется в самые ближайшие дни, больше не оставалось.

Вечером 21 июня, в 19.05, началось очередное заседание узкого руководства — И.В. Сталин, Н.А. Вознесенский, В.М. Молотов, К.Е. Ворошилов, Л.П. Берия, — на котором присутствовали также Г.М. Маленков, С. К. Тимошенко и заместитель начальника Главного управления политпропаганды Красной Армии Ф.Ф. Кузнецов[27]. Так и не придя к общей, однозначной оценке крайне тревожной ситуации, они решили вновь прибегнуть к старому, проверенному средству — дипломатическому зондажу и поручили Молотову незамедлительно встретиться с Шуленбургом и попытаться добиться от того хоть какой-нибудь ясности.

Непродолжительная беседа наркома с послом, начавшаяся в половине десятого, подтвердила самые худшие опасения. Вернувшийся в Кремль Молотов смог сообщить лишь одно: на его вопрос, «что послужило причиной нынешнего положения германо-советских отношений», Шуленбург ответа не дал, сославшись на отсутствие у него информации из Берлина. После этого пришлось признать, что выбор уже сделан и пришел черед полагаться на армию.

Еще тремя днями ранее, учитывая возможное развитие событий, ПБ начало исподволь готовиться к ним. Было принято решение преобразовать Прибалтийский, Белорусский и Киевский особые военные округа, зону наиболее вероятных главных ударов вермахта, во фронты — Северо-Западный, Западный и Юго-Западный. Пока дожидались Молотова, в 20.50 были приглашены Жуков и Буденный, и после консультации с ними решили создать еще один фронт, Южный — на втором потенциальном направлении немецкого наступления, а кроме того, и Вторую линию обороны. Командование ими было поручено И.В. Тюленеву при членах военного совета А.И. Запорожце, Л.З. Мехлисе и С.М. Буденном с членом военного совета Г.М. Маленковым. После возвращения Молотова пошли и на крайнюю меру, единственно отвечавшую взрывоопасной обстановке. Поручили Тимошенко и Жукову отдать приказ о приведении в полную боевую готовность всех частей и соединений в приграничных округах.

В полночь этот документ — «директива № 1» — был готов и направлен по каналам связи Генштаба. Он гласил:

«1. В течение 22—23.6.41 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий.

2. Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения… быть в боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников.

3. Приказываю:

а) в течение ночи на 22.6.41 г. скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе;

б) перед рассветом… рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию…

в) все части привести в боевую готовность…

д) никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить.

Тимошенко. Жуков»[28].

Все возможное тем самым было сделано. Дальнейшее зависело только от того, насколько Генштаб подготовил Вооруженные Силы к войне, что и составляло его единственную функцию, от профессионализма, умения командного состава. Словом, лишь от армии, ее выучки, боеспособности. Но армия подвела, не сумела, как флот, выполнить полученный приказ, использовать остававшееся у нее время и, несмотря на четкое предупреждение, оказалась застигнутой врасплох.

В 4 часа утра 22 июня с рассветом на всем протяжении западной границы СССР вермахт начал вторжение. В ту же минуту Шуленбург, во второй раз за ночь встречавшийся с Молотовым, но теперь — по своей инициативе, зачитал заявление своего правительства о начале войны. А в 5 часов 45 минут началось второе за сутки заседание узкого руководства.

Первыми к Сталину в Кремль — «на уголок» — прибыли Молотов, Берия, Мехлис, Тимошенко и Жуков. Еще не располагая не то что исчерпывающей, а хотя бы сколько-нибудь достоверной информацией о положении на фронте, сделали единственно возможное: согласовали наиболее отвечающий моменту текст очередной директивы, № 2: «Войскам всеми силами и средствами обрушиться на вражеские силы и уничтожить их в районах, где они нарушили советскую границу. Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить». А через полтора часа, с прибытием Маленкова, Микояна, Кагановича, Ворошилова и Вышинского, директиву, заверенную, как того требовало положение о Главвоенсовете, Маленковым, срочно направили командующим западными военными округами[29]. Затем занялись не менее важным вопросом — кому и как сообщить населению Советского Союза о войне.

Сталин категорически отказался выступать с обращением, и потому тяжкую и ответственную миссию взял на себя Молотов[30]. Тут же, на заседании, готовя текст выступления, он поначалу поддался затаенному чувству старой обиды и попытался ограничиться лишь тем, что считал своей прямой обязанностью как нарком иностранных дел. Только потом, скорее всего по настоянию других членов узкого руководства, все же вписал первую фразу речи: «Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление». Последние пять коротких абзацев имели чисто пропагандистский характер, взывали к эмоциям, со слов «Эта война…» до заключительного, сразу же ставшего необычайно популярным, стихийно превратившегося в лозунг призыва: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами»[31].

Когда Молотов приехал из Радиокомитета, где выступил в прямом эфире, заседание продолжили. Одобрили указы ПВС СССР: «О мобилизации военнообязанных…», «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», «О военном положении», «Об утверждении положения о военных трибуналах…». А после этого, в два часа дня, у Сталина собрались одни военачальники — Тимошенко, Кузнецов, Жуков, Шапошников, Кулик, Ватутин. Подытожили полученные сообщения о ходе боевых действий, подготовили третью, и последнюю, директиву: «На фронте от Балтийского моря до госграницы с Венгрией разрешаю переход госграницы и действия, не считаясь с госграницей… Тимошенко, Жуков, Маленков».

В первый день войны фактический руководитель СНК СССР Вознесенский, его заместители Булганин и Андреев в заседаниях узкого руководства не участвовали.

Глава 3

Уже днем 22 июня принципиальные ошибки, допущенные месяц назад при реконструировании властных структур, стали не только слишком очевидными, но и крайне опасными по своим неминуемым последствиям. Созданные на случай экстремальных условий триумвират и БСНК по различным причинам оказались явно неработоспособными. Они не только утратили инициативу, но просто бездействовали именно тогда, когда от принимаемых ими решений буквально зависела судьба страны. И потому, чтобы в столь ответственный момент сохранить возможность воздействовать на положение дел и не потерять управления окончательно, что стало бы катастрофой, ПБ пришлось срочно учредить еще один центральный орган, Ставку Главного Командования, и с ее помощью попытаться вернуть себе руководство, связав воедино решения, относящиеся как к проведению фронтовых операций, так и к обеспечению Вооруженных Сил всем необходимым.

Верхний уровень Ставки — Тимошенко (председатель), Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Буденный, Кузнецов — фактически подменил собою прежний состав Главвоенсовета, что являлось в сложившихся условиях наиболее целесообразным. Правда, с одним весьма серьезным изменением — партию в нем представляли теперь не Жданов и Маленков, а Сталин и Молотов. Второй же уровень, образованный «постоянными советниками», призван был исполнять функции КО — являться посредником между Верховным Главнокомандованием и правительством. Именно потому он включил как военачальников — Шапошникова, Кулика, Мерецкова, Жигарева, Воронова, Ватутина, так и БСНК почти в полном составе — Микояна, Кагановича, Берия, Вознесенского, Жданова, Маленкова, Мехлиса[1].

Своеобразным дополнением Ставки стала образованная через день, 24 июня, еще одна властная структура, ограниченная конкретными рамками поставленных перед нею задач, — Совет по эвакуации. Его председателем утвердили Кагановича, заместителями — Косыгина и Шверника, а членами — замнаркома обороны Шапошникова, замнаркома внутренних дел Круглова, председателя исполкома Ленсовета Попкова, замнаркома путей сообщения Дубровина и заместителя председателя Госплана Кирпичникова[2].

Принимая столь быстро важные и весьма необходимые решения, узкое руководство не сделало только одного — не определило взаимоотношения, соподчиненность всех теперь существовавших властных органов, старых и новых, — БСНК, Ставки, Совета по эвакуации, не разграничило их функции. Видимо, узкое руководство понадеялось, что именно оно, формально выступающее как ПБ, и окажется этим требующимся прочным связующим звеном и объединит всех своим личным присутствием в каждом из них. И потому оно продолжало — опять же от имени ПБ или СНК СССР и ЦК ВКП(б) — принимать решения, уже, казалось бы, находившиеся в компетенции им же созданных чрезвычайных органов, на практике дублируя, подменяя их.

Хотя имелась группа постоянных советников Ставки — членов БСНК, узкое руководство, как бы не доверяя им, по-прежнему занималось оборонной промышленностью: вводом в действие мобилизационного плана по боеприпасам, производством грузовиков и вездеходов, арттягачей, танков KB, T-34, Т-50, танковых брони и дизелей. А после создания Совета по эвакуации — порядком вывоза и размещения людских контингентов и ценного имущества, вывозом из Москвы драгоценных металлов и камней, Алмазного фонда Оружейной палаты, перебазированием заводов Наркомата авиационной промышленности из Ленинграда и Москвы на восток, созданием на Урале и в Сибири новой базы танковой промышленности, переводом из Москвы наркоматов и главных управлений в отдаленные районы[3].

Вместе с тем узкое руководство, не ведая, что творит, ликвидировало фактически собственно Ставку, ее военное ядро. Отчаянно пытаясь спасти положение на фронте, прорванном немецкими войсками на многих направлениях, остановить разраставшееся беспорядочное отступление Красной Армии, оно принимало одно за другим поистине самоубийственные решения. Вечером 22 июня Г.К. Жуков был направлен на Юго-Западный фронт, двумя днями позже К.Е. Ворошилов, Г.И. Кулик и Б.М. Шапошников — на Западный, а 24 июня, в довершение всего, дана санкция на арест К.А. Мерецкова. Когда же Жуков возвратился в Москву, из нее тут же командировали С.К. Тимошенко на Западный фронт и Н.Ф. Ватутина — на Северо-Западный.

После этого Ставка оказалась парализованной, продолжала существовать лишь на бумаге. Оставшиеся в столице начальник Генштаба Г.К. Жуков, командующий ВВС П.Ф. Жигарев и начальник ПВО Н.Н. Воронов при всем желании не могли осуществлять должным образом руководство и работой НКО, и операциями всей действующей армии.

Столь же непоследовательно поступил и член «триумвирата», второй секретарь ЦК Жданов. Откровенно пренебрегая обязанностями одного из трех высших руководителей страны, он 24 июня, во время краткого пребывания в Москве, настоял на признании того, что для него самым важным является работа в Ленинграде, которому в те дни пока еще не угрожала прямая опасность.

Сохранить спокойствие и выдержку сумели немногие, в их числе Молотов. Он настойчиво делал все возможное для поиска столь необходимых стране союзников. Правда, в том ему в немалой степени помогло два обстоятельства. Первое — прежняя политика по отношению к Германии, которая и позволила доказать всему миру: Советский Союз стал жертвой ничем не спровоцированной агрессии. И, второе, то, что былые подозрения по отношению к Великобритании, к счастью, не оправдались.

Утром 22 июня Уинстон Черчилль выступил по радио с речью, вселившей уверенность — СССР не останется одиноким в своей борьбе. Британский премьер заявил: «Мы окажем России и русскому народу всю помощь, как только сможем. Мы обратимся ко всем нашим друзьям и союзникам во всех частях света с призывом придерживаться такого же курса и проводить его так же стойко и неуклонно до конца, как это будем делать мы… Опасность, угрожающая России, — это опасность, грозящая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех уголках земного шара…»[4]

Убежденность Черчилля в возможности быстрого создания широкой антигитлеровской коалиции оказалась вполне обоснованной. Буквально на следующий день исполняющий обязанности государственного секретаря США Самнер Уэллес расценил нападение на Советский Союз как «вероломное», признав вместе с тем, что безопасности Соединенных Штатов будет способствовать «любая борьба против гитлеризма». А 24 июня уже президент Рузвельт выразил готовность оказать СССР «всю возможную помощь». И хотя он оговорился, что пока еще неясно, в какой форме это можно сделать, его администрация тут же объявила о весьма важных решениях — о выдаче генеральной лицензии на расходование тех советских депозитов, которые были заморожены в январе 1940 года в связи с финской кампанией, и о том, что по отношению к Советскому Союзу не будут применяться ограничения, предусмотренные актом о нейтралитете[5].

Тем временем союзнические отношения с Великобританией даже до заключения договора начали обретать конкретные черты. 27 июня в Москву возвратился С. Криппс, но не один, а в сопровождении облеченных всеми необходимыми полномочиями миссий — военной и экономической, возглавлявшихся генерал-лейтенантом М. Макфарланом и Л. Кадбюри. Три дня Молотов вел с ними напряженные переговоры, уточняя размеры, детали, сроки широкомасштабной, как намечалось, помощи вооружением, техникой, стратегическим сырьем, способы их доставки. Тогда же, 29 июня, после встречи наркома с послом США Л. Штейнгардтом аналогичные по содержанию консультации начались и с администрацией Рузвельта.

Однако для того, чтобы все ожидаемые поставки действительно смогли принести пользу Красной Армии и оборонной промышленности СССР, следовало прежде всего тщательно продумать, в чем же действительно нуждается страна, и не только в настоящее время, но и на ближайшее будущее. А для этого требовалось срочно навести порядок во властных структурах, органах управления.

Страна буквально за неделю оказалась на грани полного поражения помимо прочего и из-за существовавшей системы руководства — многоликой, многоступенчатой, донельзя запутанной, но остававшейся слишком жесткой и потому сковывавшей любую инициативу исполнителей. Усугубила положение и наглядно проявившаяся неспособность Сталина, Вознесенского и Жданова предвидеть события, заблаговременно принимать верные решения, мало того, их очевидное теперь широкому руководству настойчивое стремление вообще уклоняться от каких-либо решений, перекладывать их на других, для чего и создавались, собственно, всевозможные чрезвычайные органы, лишь дезорганизовывавшие работу наркоматов, дополнительно вносившие в нее и без того царившую там путаницу.

Десятилетний опыт, приобретенный Молотовым на посту главы правительства, и бесспорный талант политика подсказали ему единственно возможный выход. Следовало срочно создать новый, принципиально иной и по составу, и по задачам центральный властный орган, который подчинил бы себе напрямую не только исполнительные структуры, как это было до образования БСНК, но и обе ветви реальной власти — государственную и партийную — и взял бы, совершенно официально, всю ответственность за судьбу страны, народа, строя.

Задуманное выглядело как переворот, и, по сути, являлось таковым. Ведь предстояло отстранить от власти либо весьма значительно ограничить в полномочиях не только Вознесенского, Жданова, но и Сталина. Молотов, как никто другой искушенный в кремлевских закулисных интригах, отлично понимал всю опасность подобного предприятия, знал, что в одиночку ничего сделать не сможет. А потому и решил обязательно заручиться полной и безусловной поддержкой тех, за кем была реальная сила, кто согласился бы с его оценкой ситуации и предлагаемыми действиями. И, естественно, разделил бы с ним и власть, и ответственность.

30 июня днем к себе в кабинет Дома Совнаркома в Кремле Молотов пригласил Берия, возглавлявшего госбезопасность, и Маленкова, который после отъезда Жданова фактически вновь стал контролировать аппарат партии. Изложил им свое мнение и встретил с их стороны полное понимание и поддержку[6]. Договориться о формальной стороне дела оказалось легко. Над названием нового органа долго не думали, взяли старое, близкое по смыслу — Комитет обороны, лишь добавили, чтобы подчеркнуть не просто его полную самостоятельность, но и абсолютное верховенство, слово «государственный». Не вызвало также споров ни обоснование — «В целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР для проведения отпора врагу», ни функции — «Сосредоточить всю полноту власти в государстве», «Обязать все партийные, советские, хозяйственные и военные органы беспрекословно выполнять решения и распоряжения Государственного Комитета Обороны»[7].

Столь же просто, логично был определен и состав ГКО (ГОКО). Разумеется, включили в него самих себя, однако не забыли и Сталина, без имени которого акция действительно приобрела бы черты откровенного переворота, еще больше усилила бы хаос, обязательно вызвала бы раскол в обществе и не достигла бы потому своей цели. Но, чтобы вождь не почувствовал себя ущемленным, одиноким, лишенным опоры, в ГКО добавили Ворошилова, заведомо зная, что тот не будет играть никакой самостоятельной роли, останется лишь фиктивным членом комитета.

В таком решении не было, как может показаться на первый взгляд, ни властолюбия, ни тщеславия. Молотовым, Берия и Маленковым двигало, без сомнения, иное: отчаянная решимость, стремление только к одному — спасти страну. Члены узкого руководства, вызванные к Молотову и ознакомившиеся с проектом, сумели понять это. Затем, уже все вместе, они отправились в Волынское — на «ближнюю дачу» к Сталину.

Тот не стал возражать, ибо ничего при новой конструкции власти не терял — ни привычной роли высшего руководителя, оставленной ему, ни престижа, так как истину о создании ГКО никто не собирался раскрывать. Сталин только чуть подправил текст — добавил слова «всех граждан» в последнем пункте, заменил слово «хозяйственные», уже подразумевавшееся предыдущим «советские», на «комсомольские». Последнее должно было подчеркнуть и некую самостоятельность ВЛКСМ, и значимость молодежи, составляющей основную массу призываемых в армию[8].

Но четко и определенно полномочия каждого из членов ГКО письменно фиксировать не стали, просто устно договорились: чисто военные, оперативные вопросы отойдут в ведение Сталина. Молотов же, Маленков и Берия, в дополнение к своим прямым обязанностям, возьмут на себя еще и проведение мобилизации, формирование новых частей, доставку их на фронт, немедленное подчинение всей экономики страны одному — нуждам обороны, максимальному обеспечению армии и флота вооружением и боеприпасами, продовольствием и обмундированием[9].

Первыми воспользовались обретенной властью Молотов, Маленков и Берия. Сделали, прежде всего, самое важное, основополагающее, по их мнению. На следующий день, 1 июля, они провели через Совнарком постановление «О расширении прав народных комиссаров СССР в условиях военного времени», предоставив руководителям ведомств значительную самостоятельность, возможность решать самим многие вопросы, прежде находившиеся в компетенции БСНК, распоряжаться материальными ресурсами подчиненных им наркоматов — распределять их «между отдельными предприятиями и стройками», а начальникам последних предоставлялась возможность «выдавать из своих ресурсов другим предприятиям необходимые материалы». Были расширены возможности распоряжаться финансами — «перераспределять капиталовложения по сверхлимитным строительствам», «резервировать… до 5% от утвержденного фонда зарплаты», «разрешать списание сумм с расчетных счетов подведомственных хозорганов и предприятий», «производить затраты по восстановлению разрушенных военными действиями предприятий и жилищ», «производить списание числящихся на балансе убытков». Наконец, у наркомов появилось и право «допускать частичные отступления от утвержденных проектов и смет», «разрешать пуск в эксплуатацию строящихся предприятий и их отдельных частей»[10].

18 июля действие этого важного постановления, исподволь ломавшего прежнюю жесткую систему управления экономикой, было распространено на народных комиссаров РСФСР и УССР[11].

Только позже Молотов, Маленков и Берия наглядно продемонстрировали всем истинные размеры своей власти, назначив остальных членов узкого руководства всего лишь уполномоченными ГКО, что явилось беспрецедентной мерой, подчеркнувшей откровенно подчиненное их положение. Уполномоченными по воинским перевозкам стал сначала Каганович, а затем Андреев, по формированию новых частей — Ворошилов, формально член ГКО, по вооружению и боеприпасам — Вознесенский, по снабжению — Микоян. Новым председателем Совета по эвакуации назначен Шверник[12].

Серьезность таких назначений усилили еще тремя актами: 3 июля ликвидировали незадолго до того созданные при БСНК комитеты по снабжению армии (председатель Микоян) и по вооружению и боеприпасам (председатель Булганин); 4 июля поручили Вознесенскому, Сабурову, Первухину с привлечением наркомов оборонных отраслей разработку «военно-хозяйственного плана обеспечения обороны страны, имея в виду использование ресурсов и предприятий, существующих на Волге, в Западной Сибири и на Урале, а также ресурсов и предприятий, вывозимых в указанные районы в порядке эвакуации»; 11 июля утвердили новый план эвакуации промышленных предприятий [13].

Той же цели — установлению прямого контроля над промышленностью — послужило и начавшееся уже в июле формирование собственной, неформальной структуры управления ГКО. Она постепенно складывалась из уполномоченных комитета по краям и областям, отдельным предприятиям и отраслям.

…Само по себе создание ГКО, то, что в узком руководстве все же нашлись отчаянные люди, не побоявшиеся в столь критическую минуту разделить высочайшую, но вместе с тем и тяжкую ответственность, наверняка приободрило Сталина, вывело его наконец из прострации, вселило былую уверенность в себе, вернуло твердость духа. Вождь отважился на то, на что он так и не смог решиться в первый день войны.

3 июля Сталин выступил по радио с обращением к гражданам страны. Нашел в себе мужество признать неудачи на фронте и тот факт, что в ближайшее время серьезных перемен не предвидится, отступление будет продолжаться. И потому Сталин призвал народ, уходя за Красной Армией на восток, оставлять после себя опустошенную землю, угонять паровозы, вагоны и скот, вывозить хлеб и ценное имущество, а в занятых врагом районах создавать партизанские отряды. Сказал о необходимости укреплять тыл, перестраивая всю работу на военный лад, а армии и флоту «отстаивать каждую пядь советской земли».

Сталин не преминул вернуться к тому, что, видимо, мучило его больше всего, — к проблеме советско-германского пакта. Вновь, как и 5 мая, он сделал попытку оправдать его, но явно вразрез с данной вначале трезвой оценкой положения на фронте — потерей всего за десять дней территории Литвы, большей части Латвии, западных областей Белоруссии и Украины. Сталин заявил: благодаря пакту Советский Союз получил «возможность подготовки своих сил для отпора». Ну а все неудачи в полном противоречии с элементарной логикой он объяснил тем, что война «началась при выгодных условиях для немецких войск».

В конце речи Сталин не смог не упомянуть, но в первый и последний раз в своей жизни, о ГКО, его задачах и целях. И тут же призвал весь народ «сплотиться вокруг партии Ленина—Сталина, вокруг Советского правительства»[14]. Из этих слов можно понять, что комитету он не очень доверял, даже опасался его.

Спустя неделю Сталин затеял очередную реорганизацию руководства армии — преобразовал Ставку Главного Командования в Ставку Верховного Главнокомандования и несколько изменил ее состав. Теперь сам, как председатель ГКО, возглавил ее, заменил в ней Кузнецова на Шапошникова. Был воссоздан Главпур во главе с Мехлисом, перестроена система оперативно-стратегических армейских объединений. Взамен существовавших четырех фронтов — Северного, Западного, Юго-Западного и Южного через ГКО был проведен приказ о создании трех направлений: Северо-Западного, Западного и Юго-Западного. А заодно было сменено и командование в действующей армии — назначены главкомами направлений соответственно те маршалы, в счастливую звезду которых Сталин продолжал верить и на кого полностью полагался, — Ворошилов, Тимошенко, Буденный. И к ним членами военных советов назначили Жданова, Булганина и (с 5 августа) Хрущева.

Такая кадровая перестановка привела к закономерно ожидаемому. В Ставке, как и две недели назад, осталось только двое профессиональных военных — Жуков и Шапошников. Но теперь подобное решение являлось не шагом отчаяния, а результатом трезвого расчета, служило необходимой подготовкой для осуществления весьма нелегкого, но крайне важного лично для него, Сталина, замысла — во что бы то ни стало вернуть прежнюю власть, полностью восстановить свой незыблемый авторитет, продемонстрировать народам Советского Союза, всему миру: он обрел былую энергию, волю. Но сделать это можно было лишь в тех пределах, которые позволяло ему ограниченное поло-. жение в ГКО, а осуществить задуманное следовало как можно скорее.

19 июля Сталин без каких-либо объяснений занял пост наркома обороны и за несколько дней практически полностью обновил состав своих заместителей. Ими теперь оказались: С.К. Тимошенко, Г.К. Жуков, Л.З. Мехлис, Е.А. Щаденко, Я.Н. Федоренко, А.В. Хрулев, П.Ф. Жигарев, И.Т. Пересыпкин. Шапошников был направлен начальником штаба Западного направления.

29 июля завершилась перетасовка кадров. Шапошникова возвратили в Москву, вновь назначив начальником Генштаба, а Жукову поручили командование резервными армиями Вяземско-Ржевской линии.

8 августа Сталин объявил себя Верховным Главнокомандующим. С того момента Ставка утратила свою первоначальную роль, фактически превратившись в своеобразный совещательный орган.

Взяв на себя всю ответственность за дальнейшие операции армии и флота, Сталин поначалу вынужден был опереться на довольно незначительный боевой опыт времен Гражданской войны — обороны Царицына, похода на Львов. Потому-то он и окружил себя хорошо знакомыми конармейцами — Буденным, Ворошиловым, Хрулевым, Щаденко. Остальным заместителям доверил недостаточно известные ему рода войск — военно-воздушные, автобронетанковые, связь. Не слишком полагаясь на способности, выучку младшего комсостава, еще 16 июля, загодя, Сталин указом ПВС СССР восстановил институт военных комиссаров, поставил под их неусыпный контроль командиров рот и батальонов, батарей и артдивизионов.

Однако и такие меры не изменили положения на фронте к лучшему: армия продолжала отступать, вела бои уже под Ленинградом, в Смоленске, Запорожье…

Не пренебрег административными решениями и Берия, правда, в гораздо меньших масштабах и, главное, с иной, прагматической целью. Он постарался максимально освободить себя как наркома, чтобы иметь больше времени для чисто экономических проблем, прежде всего — увеличения производства танков и самолетов.

13 июля Берия провел решением ГКО назначение генерал-лейтенанта П.А. Артемьева, командира Особой дивизии НКВД имени Дзержинского, командующим войсками Московского военного округа[15]. И тем самым предусмотрел весьма возможное — прорыв вермахта к столице, что могло породить панику, хаос, потерю управления. 17 июля было преобразовано Третье, контрразведывательное управление НКГБ в Управление особых отделов для «борьбы со шпионажем и предательством в частях Красной Армии и ликвидации дезертирства в непосредственно прифронтовой полосе»[16]. Во главе управления стал B.C. Абакумов с первым замом С.Р. Мильштейном, одним из руководителей НКВД при Ежове, вот уже полтора года пребывавшем в должности замнаркома лесной промышленности[17]. А 30 июля Берия добился слияния подведомственных ему НКВД и НКГБ в единый Наркомат внутренних дел, одновременно упростил его структуру, сократив число управлений, но восстановив такие, как транспортное и экономическое. Однако прежнее руководство он сохранил, дополнив его только А.П. Завенягиным, которому было поручено курировать все вопросы, связанные с использованием принудительного труда[18]. А заодно Берия начал предпринимать необходимые меры на случай вынужденного перевода высших органов страны в Куйбышев и Уфу, уже 20 июля он направил туда две тысячи сотрудников[19].

В отличие от остальных членов ГКО, Молотову пришлось сосредоточить все усилия главным образом на том, что и являлось, собственно, его прямыми обязанностями как наркома иностранных дел. Требовалось срочное решение жизненно важной задачи — вывод Советского Союза из той изоляции, в которой он пребывал около двух лет, налаживание самых тесных и прочных отношений со всеми странами, ведшими борьбу с Германией.

Первым бесспорным успехом здесь стало соглашение с Великобританией, подписанное в Москве 12 июля. Инициаторами его явились Молотов и Сталин, предложившие идею такого рода декларации во время встречи с Криппсом 8 июля[20]. Истинным же мотивом появления этого поворотного для отношений двух держав документа оказалось стремление окончательно развеять прежнюю взаимную подозрительность, боязнь того, что новый партнер не будет бороться до победы. Об опасениях советской стороны уже говорилось выше. То же недоверие, и достаточно долго, сохранялось и у Лондона. И далеко не случайно Черчилль даже 10 июля, адресуясь к военно-морскому министру А. Александеру, писал буквально следующее: «Если бы русские смогли продержаться и продолжать военные действия хотя бы до наступления зимы, это дало бы нам неоценимые преимущества. Преждевременный мир, заключенный Россией, явился бы ужасным разочарованием для огромного множества людей в нашей стране»[21]. Именно поэтому соглашение, заложившее краеугольный камень в фундамент антигитлеровской коалиции, содержало лишь два лапидарных обязательства: «оказывать друг другу помощь и поддержку всякого рода в настоящей войне против гитлеровской Германии» и, более существенное, «не вести переговоров, не заключать перемирия или мирного договора, кроме как с обоюдного согласия»[22].

Вслед за тем с 18 июля по 7 августа при активном посредничестве посла в Великобритании И.М. Майского СССР восстановил дипломатические отношения с правительствами стран, ставших жертвами нацистской агрессии, — Чехословакии, Югославии, Польши, Греции, Норвегиии, Бельгии, а вместе с тем и престиж собственного государства. Практически одновременно удалось заключить важные соглашения с Чехословакией и Польшей о формировании из их граждан, находившихся на территории Советского Союза, воинских частей, вооружение и обмундирование которых брала на себя Москва. Правда, при этом пришлось пойти на очень серьезную уступку польской стороне — официально заявить об отказе от содержания секретных протоколов советско-германского пакта: «Правительство СССР признает советско-германские договоры 1939 г. касательно территориальных перемен в Польше утратившими силу»[23].

Не менее значимыми оказались и действия Наркоминдела, предпринятые для обеспечения безопасности южных границ Советского Союза. После неоднократных предупреждений тегеранскому правительству, сделанных по дипломатическим каналам — 26 июня только Москвой, 19 июля и 16 августа Москвой и Лондоном совместно, — о необходимости «пресечь враждебную деятельность немцев», последовала военная акция. В соответствии с ранее достигнутой договоренностью советские и британские войска 25 августа вступили на территорию Ирана, заняв всего за двое суток согласованные зоны. Сложившееся стратегическое положение не позволяло отныне Турции даже мыслить о возможном союзе с Германией, превращало Закавказье в тыловой район, создавало возможность беспрепятственного функционирования трансиранской железной дороги как линии поставки в СССР британской и американской помощи.

Тогда же, в августе, через ГКО было проведено столь же серьезное решение — о возобновлении военной помощи Китайской республике самолетами, авиамоторами, запасными частями к ним, боеприпасами и другими материалами через город Кульджу в Синьцзяне[24]. Но так как подобные действия могли быть истолкованы Японией как нарушение пакта о ненападении, поставки приходилось осуществлять тайно.

Второй жизненно важной задачей, столь же успешно решенной Молотовым, явилось развитие всесторонних отношений с Великобританией и США, достижение соглашений с ними о помощи. Той самой, в которой Советский Союз остро нуждался на период, прежде всего, эвакуации предприятий в глубокий тыл, до резкого увеличения мощностей оборонной промышленности, и в первую очередь — танковой, авиационной, боеприпасов.

Начало положила британская экономическая миссия Кадбюри, посетившая Москву в конце июня. Однако до поры до времени практический результат ее оставался чисто символическим: прибытие в Архангельск корабля «Аргус» с грузом военных материалов в июле и двух эскадрилий — сорок истребителей «харрикейн» — в первых числах августа[25]. Дело пошло только после подписания Микояном и Криппсом 16 августа в Москве советско-британского соглашения о товарообороте, кредите на 10 млн. фунтов стерлингов и клиринге. А 6 сентября оно было дополнено весьма важным для СССР решением Лондона о поставках на условиях ленд-лиза.

Первый британский конвой, под кодовым названием «Дервиш», состоявший из семи судов с самолетами, танками, каучуком и оловом, вышел из военно-морской базы Скапа-Флоу 21 августа и пришел в Архангельск десять суток спустя[26]. Несколько позже начала действовать и южная, иранская линия коммуникаций.

Значительно труднее оказалось достичь аналогичного соглашения и получить военную помощь от США. Несмотря на твердые заверения в поддержке, сделанные Уэллесом и Рузвельтом, рассмотрение вопроса растянулось на три месяца. Правда, до некоторой степени положение смягчилось после трехдневного визита в Москву, начиная с 30 июля, главного уполномоченного президента по вопросам снабжения Гарри Гопкинса. Во время бесед со Сталиным и Молотовым он затрагивал в равной степени как масштабы и размеры возможных поставок в СССР, так и общеполитическую ситуацию в мире, особенно — ближайшие вероятные действия Японии. Все возраставшая потенциальная угроза интересам США в Тихоокеанском регионе, судя по всему, и способствовала тому, что прямым следствием переговоров оказалось продление на год старого, заключенного еще в 1937 году советско-американского торгового соглашения.

Не удовлетворенный достигнутым, Молотов продолжал настойчиво добиваться иного, более существенного. Используя все возможные средства дипломатии, он стремился к намеченной цели: получению долгосрочного кредита в 500 млн. долларов при трех процентах годовых, закупкам в пределах этой суммы вооружения и техники. Однако военно-промышленная программа США, предусматривавшая оказание помощи лишь Великобритании и Китаю, пока не позволяла достигнуть желаемого.

Сдвиг наметился только после 24 сентября. В тот день, когда СССР совместно с Великобританией, Польшей, Чехословакией, Бельгией, Нидерландами, Люксембургом, Югославией, Грецией, Норвегией и Свободной Францией принял участие в Лондонской межсоюзнической конференции. Более того, было объявлено о присоединении к Атлантической хартии. «Советское правительство, — отмечалось в декларации, зачитанной А.Е. Богомоловым, послом при союзных правительствах в Лондоне, — выражает свое согласие с основными принципами декларации президента Соединенных Штатов Америки Рузвельта и премьер-министра Великобритании Черчилля, с принципами, имеющими столь большое значение в современной международной обстановке»[27].

Спустя пять дней, 29 сентября, в Москве открылась еще одна конференция, но уже только трех стран, в коммюнике впервые названных «тремя великими державами». Гарриман, специальный представитель президента США, лорд Бивербрук, министр авиапромышленности Великобритании, и Молотов, как главы полномочных делегаций, наконец окончательно согласовали все вопросы первоочередной помощи Советскому Союзу. В секретном протоколе были зафиксированы и сроки, и размеры поставок: начиная с 10 октября по 400 самолетов, 500 танков ежемесячно; 152 зенитных пушки, 756 противотанковых орудий, 5000 «виллисов» и грузовиков в течение девяти месяцев; сырье — алюминий, олово, никель, каучук; металлорежущие станки, различное промышленное оборудование; пшеница, сахар, какао-бобы; армейское обмундирование; многое другое, столь же необходимое, за то же время[28].

Чтобы обеспечить быструю доставку этих стратегических грузов, советскому руководству в дополнение к уже действовавшим транспортным коммуникациям — морским на Архангельск и Владивосток, сухопутной через Иран, — пришлось создать еще одну, воздушную — «Восточный маршрут». Вскоре он связал Аляску через Уэлен, Анадырь и Якутск с Красноярском [29].

Тогда же новым лидерам удалось завершить, как они полагали, и реконструкцию властных структур, изменившую расстановку сил в узком руководстве. Еще 10 июля был выведен из БСНК и назначен членом военного совета Западного фронта Булганин. А 20 августа решилась и судьба Вознесенского. Принятым в тот день постановлением ГКО его освободили «от всех текущих дел по Совнаркому СССР», его прежние обязанности возложили на Микояна, Малышева и Первухина. Теперь бывшему триумвиру отводилась весьма скромная роль — ответственного за выполнение промышленных планов производства боеприпасов[30], то есть куратора всего лишь одного наркомата.

Неожиданное возвышение Микояна, сменившего Вознесенского на посту председателя Комиссии по текущим делам БСНК, объяснялось, вероятнее всего, тем, что одному из немногих старых членов ПБ удалось отлично проявить с первых дней войны свои организаторские способности — и в должности уполномоченного ГКО по вопросам снабжения обозно-вещевым имуществом, продовольствием и горючим, и в Совете по эвакуации. Правда, новый пост Анастаса Ивановича в весьма значительной степени утратил прежнюю значимость. Впрочем, как и Совнарком в целом, функции которого после 30 июня существенно ограничивались. Он полностью сосредоточился на решении только тех задач, которые ставились перед ним ГКО, да и то лишь по мобилизации трудоспособного населения вместо призванных в армию для работы в сельском хозяйстве, местной промышленности, торговле, в сфере образования…

Берия и Маленкову пришлось всерьез отрешиться от привычных прежних дел, полностью погрузиться в совершенно незнакомые, узкопрофессиональные проблемы оборонной промышленности, входить во все детали организации производства в целом по отраслям, по отдельным предприятиям, каждому из видов продукции. Предстояло заняться и самым насущным, не терпящим ни малейшего отлагательства, — эвакуацией и пуском заводов на новых местах с непрерывным наращиванием производства.

Маленков, ставший со 2 сентября ответственным за «производство танков всех видов»[31], начал с реформирования управленческих структур и выделил танковую промышленность, подобно авиационной, в самостоятельное ведомство. Здесь было сконцентрировано производство брони, моторов и самих машин, прежде разъединенное, плохо взаимосвязанное. Закреплено такое положение было решением ПБ от 11 сентября о создании пятого по счету оборонного наркомата во главе с В.А. Малышевым при заместителях И.И. Носенко[32] и А.И. Ефремове. В Наркомтяжмаше на две освободившиеся должности замнаркомов назначили С.А. Акопова и Каплуна, а Наркомат станкостроения был временно упразднен.

При первом разграничении полномочий между членами ГКО, 29 августа, Берия поручили контролировать «выполнение и перевыполнение планов производства всех видов вооружения» [33], но почти сразу же признали непосильным для одного человека подобный круг обязанностей и ограничили его наблюдением за выпуском прежде всего самолетов.

Специфика и сложившиеся на протяжении ряда лет особенности авиапромышленности заставили Берия пойти своеобразным путем. Сначала вынести на рассмотрение ГКО и утвердить срочно подготовленный план выпуска продукции, учитывавший размеры неизбежных потерь на фронте; добиться резкого роста производства уже к концу года: истребителей ЛаГГ-3 — в семь раз, штурмовиков Ил-2 — в шесть раз, истребителей Як-1 и пикирующих бомбардировщиков Пе-2 — в три раза, что позволило ежемесячно отправлять на фронт в среднем по 1750 боевых машин.

Одновременно, уяснив для себя важность не только количества самолетов, но и их типов, конструкций, способности противостоять люфтваффе в воздухе, Берия принял ставшее тогда закономерным, даже привычным, решение. Он получил 23 сентября от ПБ санкцию на полную реабилитацию — со снятием судимости, возвращением всех государственных наград — А.Н. Туполева и его четырнадцати сотрудников[34], создавших перед тем вскоре запущенные в серию бомбардировщик Ту-2 и его модификации Ту-6, Ту-8, Ту-10.

Тогда же, в сентябре, но уже двоим, Берия и Маленкову пришлось отвлечься для решения другой проблемы — ускорения формирования новых частей Красной Армии. Они убедили Сталина немедленно заменить на посту начальника Главного управления формирований НКО, оказавшегося неспособным справиться с возложенными на него обязанностями Кулика более решительным, даже жестким Щаденко[34]. Через четыре дня, когда кадровый вопрос удалось спокойно разрешить, они участвовали в проведении второй общей мобилизации — военнообязанных 1890—1904 и 1922—1923 годов рождения, срочном комплектовании 85 стрелковых и 25 кавалерийских дивизий, тут же отправленных на фронт. Благодаря тому что общую численность армии довели до 7,4 млн. человек, а поставки оружия и военной техники сделали не только постоянными, но и все возраставшими, удалось сформировать 50-тысячные воздушно-десантные войска — с 10 сентября и 44 танковые бригады — с 13 сентября[36].

В те тяжелейшие для Советского Союза недели лидерам ГКО пришлось вмешаться и в то, что являлось исключительной компетенцией Сталина, принять, хотя и кратковременно, непосредственное участие в организации обороны Ленинграда, которую с 10 июля возглавляли Ворошилов как главнокомандующий и Жданов как член военного совета Северо-Западного направления.

Ворошилов и Жданов, располагая более чем полумиллионными силами Северного и Северо-Западного фронтов, Балтийского флота, не сумели предотвратить опаснейший прорыв немецких войск. 21 августа части вермахта перерезали Октябрьскую железную дорогу, заняв Чудово, 30 августа замкнули кольцо блокады, окончательно лишили город связи со страной, захватив станцию Мга и выйдя к Неве и Ладоге..

Еще 26 августа, предвосхищая развитие событий и как бы заранее смиряясь со сдачей города, Жданов направил в Москву телеграмму, которую нельзя было не расценить как паническую. В ней содержалась настойчивая просьба разрешить немедленную эвакуацию самых крупных оборонных предприятий Ленинграда — Кировского и Ижорского заводов, переведенных на выпуск танков. ГКО, на всякий случай дав предварительное согласие на такую крайнюю акцию, в тот же день направило в осажденный город Молотова и Маленкова. А вместе с ними А.Н. Косыгина, призванного рассмотреть вопросы снабжения населения и личного состава воинских частей продовольствием в сложившихся условиях, наркома Военно-Морского Флота Н.Г. Кузнецова и начальника артиллерии Красной Армии Н.Н. Воронова для уточнения истинного положения на фронте.

Ознакомившись с состоянием дел на месте, члены ГКО не согласились с мнением Жданова и решительно поддержали его оппонента А.А. Кузнецова, второго секретаря Ленинградского обкома и горкома партии, считавшего не только необходимым, но и возможным отражение натиска врага. Двое суток спустя, 28 августа, сразу после возвращения Молотова и Маленкова в Москву, ГКО категорически отвергло собственное, данное ранее согласие на эвакуацию заводов[37].

И все же неуверенность в себе, даже страх перед будущим, вновь обуявшие Сталина из-за резко ухудшившейся обстановки в районе Одессы, Киева, под Москвой, вскоре заставили ГКО внести серьезные коррективы в принятое, как казалось, окончательно решение и направить 13 сентября замнаркома внутренних дел В.Н. Меркулова в Ленинград для подготовки совместно с противником намеченных мер — А.А. Кузнецовым «взрыва и уничтожения предприятий, важнейших сооружений и мостов на случай вынужденного отхода наших войск»[38]. Тогда же, но лично Сталиным был отдан приказ и о минировании кораблей Балтийского флота[39]. Наконец, 4 октября — было признано необходимым приступить к эвакуации заводов, только теперь не двух, а трех — Кировского, Ижорского и № 174, что полностью осуществить не удалось.

Преодолевая пессимизм и чувство бесперспективности дальнейшей обороны Ленинграда, охватывавших многих членов узкого руководства, но главное — Сталина, лидерам ГКО все же удалось добиться решений и прямо противоположного характера: об отзыве Ворошилова, вновь продемонстрировавшего вопиющую бездарность полководца, в распоряжение НКО, о назначении — 8 сентября — командующим Ленинградским фронтом Жукова[40], о направлении в блокированный город наркома торговли РСФСР Д.В. Павлова уполномоченным ГКО [41] для безотлагательного налаживания максимально возможного и желательно бесперебойного снабжения осажденных продовольствием.

И хотя снять блокаду или прорвать ее ни тогда, осенью 1941 г., ни много позже Красная Армия так и не смогла, но немцев остановила. Символ Октябрьской революции врагу не сдали. Но на том результаты поездки Молотова и Маленкова в Ленинград не ограничились. Вмешавшись в организацию его обороны, они невольно восстановили Жданова и против себя, и против Кузнецова, что проявилось, притом с весьма серьезными последствиями, много лет спустя.

Глава 4

К концу сентября части вермахта захватили Прибалтику и Белоруссию, почти всю Украину, Крым, кроме Севастополя и Керчи, вплотную приблизились к Вяземско- Ржевской линии обороны, последнему заслону на пути к советской столице. 2 октября, когда Гитлер объявил об «окончательном» наступлении на Москву, германские армии уже начали прорыв с юга на Тулу, с севера на Калинин, в центре на Можайск. Они намеревались, взяв город в клещи, принудить его к капитуляции, завершив на том и восточный поход, и войну с СССР.

Критичность ситуации, ощущение всеми, даже населением, неминуемого приближения катастрофы требовали решительных, радикальных мер, возможно, с кадровыми перестановками на самом высшем уровне. Именно поэтому 2 октября члены ПБ согласились с необходимостью созвать 10 октября пленум ЦК. Определили повестку дня: «1. Военное положение нашей страны. 2. Партийная и государственная работа для обороны страны». Однако неделю спустя они отказались от задуманного. Еще одно решение по тому же вопросу гласило: «Ввиду создавшегося недавно тревожного положения на фронтах и нецелесообразности отвлечения с фронтов руководящих товарищей, Политбюро ЦК постановляет отложить Пленум на месяц»[1]. Но следует ли сегодня принимать подобное объяснение за истинное и единственное?

Действительно, для всех первым несомненным признаком ухудшения положения под Москвой стали утренние и вечерние сводки Совинформбюро, сообщавшие с 7 октября об ожесточенных боях на «Вяземском и Брянском направлениях». О том же свидетельствовала и передовая статья «Правды» за 9 октября, призывавшая страну «мобилизовать все силы на отпор врагу». И уж совершенно однозначным признаком назревшей страшной развязки стало строительство с 12 октября уличных баррикад в столице.

Именно тогда, 8 октября, настоящая паника охватила узкое руководство. В тот самый день, почему, собственно, и отсрочили созыв пленума, «в связи с создавшейся обстановкой», ГКО «для проведения специальных мероприятий по предприятиям г. Москвы и Московской области», другими словами — для минирования, как это уже было с Ленинградом, образовал специальную «пятерку» (так в тексте. — Ю. Ж.). В нее вошли замнаркома внутренних дел И.А. Серов, начальник управления НКВД по Москве М.И. Журавлев, секретари МГК Г.М. Попов и Б.Н. Черноусое, начальник Главного военно-инженерного управления НКО Л.З. Котляр. Образовал «тройки» и во всех районах — в тех же самых целях и по аналогичному принципу[2].

А 15 октября ГКО пришлось принять еще одно, логически вытекающее из предыдущего решение, которое служило гарантией для власти от любых неожиданностей, особенно вполне предсказуемых, — «Об эвакуации столицы СССР г. Москвы»[3]. Разумеется, за столь широковещательным, выспренним названием крылась весьма простая и конкретная акция — срочная отправка на восток только высших органов законодательных и исполнительных структур Советского Союза и Российской Федерации — Президиумов Верховных Советов, Совнаркомов. В тот же день начался их поспешный, если не сказать панический, отъезд в Куйбышев.

Однако, несмотря на оцениваемое как почти безвыходное положение, отчаянные действия узкого руководства, Сталину удалось сохранить присутствие духа. На этот раз, в отличие от 22 июня, он не поддался страху, не растерялся. Он должен был отлично понимать, что сдачу Москвы немцам ни при каких условиях допустить нельзя, это непременно привело бы к окончательной утрате престижа и страны, и правительства, и лично Сталина в глазах всего мира — и противников, и союзников. Вместе с тем ему приходилось считаться и с другим — с таящейся в пока только отложенном пленуме потенциальной угрозе для себя. Ведь в случае потери столицы ему могли не простить столь неумелого руководства. И потому Иосифу Виссарионовичу приходилось рассматривать оба решения ГКО не только как естественную, необходимую предосторожность, но и как последнее предупреждение.

Начиная с 10 октября, когда из Ленинграда для командования обороной Москвы отозвали Жукова, так и не сумевшего прорвать блокаду, Сталин сосредоточился на главном — подготовке широкомасштабного контрнаступления Красной Армии по всей линии фронта, от Балтики до Черного моря. Но он сумел использовать явно невыгодные для себя обстоятельства и для того, чтобы, насколько возможно, ослабить значимость ГКО, свою зависимость от него, освободиться от той роли, которую ему навязали, и вернуть былое всевластие и величие. Для этого Сталин провел 25 октября, но уже через ПБ, совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б), свидетельствовавшее о его готовности продолжать борьбу, что бы ни случилось, и подчеркивавшее вместе с тем временный, чрезвычайный характер ГКО, ограниченность его функций и одновременно то, что основным, постоянным, главное — конституционным органом власти остается Совнарком СССР, в котором он, и никто иной, является непререкаемым главою.

Постановление как бы разделило страну на две оперативные зоны: прифронтовую и тыловую. Первому заместителю председателя СНК СССР Вознесенскому было поручено «представлять в Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуированных на восток наркоматов, и прежде всего наркоматов авиапром, танкопром, вооружения, черной металлургии, боеприпасов»[4]. Такая формулировка возвращала Вознесенскому почти безраздельный контроль за базисными в условиях войны отраслями, делала его полным хозяином положения на огромных пространствах от Волги до Тихого океана. А особую значимость документа подчеркивало официальное предуведомление: «К сведению и руководству (выделено мною. — Ю. Ж.) наркоматов»[5].

Одновременно ПБ приняло еще одно решение, оформленное как постановление СНК, которое на этот раз должно было несколько ограничить полномочия уже не всего ГКО, а только Маленкова, его ставшей почти абсолютной власти в аппарате партии. «Разрешить, — отмечалось в документе, — секретарю ЦК ВКП(б) тов. Андрееву, находящемуся в Куйбышеве, давать указания и распоряжения от имени ЦК ВКП(б) обкомам Поволжья, Урала, Средней Азии, Сибири по вопросам организации промышленности в связи с эвакуацией и иметь контакт с Вознесенским»[6]. Несколько позже, 10 ноября, аналогичные действия были предприняты и по отношению к Молотову. Снова через ПБ и СНК было проведено назначение заместителем наркома иностранных дел М.М. Литвинова[7], человека, вынужденного за два года до того уступить свой пост Молотову и потому вряд ли испытывавшего к тому добрые чувства.

Восстановив отчасти таким образом свои прежние позиции в узком руководстве, Сталин сделал следующий ход. Уверившись в возможности Красной Армии в ближайшее время изменить положение на фронтах к лучшему, он дважды выступил с публичными речами, незамедлительно вернувшими ему прежнее непоколебимое доверие народа, — 6 ноября на станции метро «Маяковская», по случаю годовщины Октябрьской революции, и 7 ноября — на Красной площади, перед участниками военного парада, что уже само по себе имело гигантское моральное значение.

В пространном, серьезном и тщательно продуманном докладе, прочитанном 6 ноября, Сталин привычно использовал пропагандистские стереотипы, черно-белые схемы для сравнительной характеристики вермахта и Красной Армии, немцев и советских людей. Но сделал он это как бы между прочим, основное же внимание уделил тому, что считал наиболее важным, — развитию тех положений, которые были порождены духом XVIII съезда партии: подчеркиванию приоритетов национальных, государственных интересов перед классовыми, интернациональными.

Сталин настойчиво разъяснял, что войну следует считать «освободительной», ведущейся с «немецкими империалистами». А в заключение не просто выделил, а подчеркнул мысль о том, что борьбу с германскими армиями ведет «великая русская нация… Плеханова и Ленина, Белинского и Чернышевского, Пушкина и Толстого, Глинки и Чайковского, Горького и Чехова, Сеченова и Павлова, Репина и Сурикова, Суворова и Кутузова». Он совсем не случайно, а намеренно включил Ленина в общий ряд, да еще не поставив, как обычно, на первое место. Не был удивительным и призыв «истребить всех немцев до единого, пробравшихся на территорию нашей родины в качестве ее оккупантов». Но, будучи прагматиком, Сталин не смог ограничиться лишь такого рода новациями. Он не забыл и то, на чем долгие годы зиждилась прежняя традиционная идеология, — обосновал провал блицкрига нерушимой дружбой народов Советского Союза, устоявшей в дни великих испытаний; советским строем, оказавшимся «наиболее прочным» из всех существующих; силой Красной Армии.

Вместе с тем, откровенно делая реверанс западным союзникам, Сталин выделил как первое по значимости условие неминуемого разгрома Германии образование антигитлеровской коалиции, а также и то, что немцы сами заставили рассматривать себя как «врагов демократических свобод».

И заодно он не смог не вспомнить то, что, судя по всему, продолжало его мучить больше всего, — бегло упомянул несправедливость условий Версальского мира, попрекнул, правда не называя фамилий, Молотова, Берия и Маленкова, адресуясь тем самым к немногим, понявшим его, — к членам узкого руководства, в неудачах первых четырех месяцев войны. Они, мол, проистекали из-за нехватки танков, самолетов, средств борьбы с танками[8].

Речь на Красной площади, произнесенная несколькими часами позже, чисто лозунговая по форме, свелась к повтору все того же. Единственное, что отличало ее от предыдущей, — усиление противоречивости, двусмысленности сделанных одновременно стоящих рядом призывов. Нового: «Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина и Дмитрия Пожарского, Александра Суворова и Михаила Кутузова», и старого, привычного — «Пусть осеняет вас победоносное знамя великого Ленина»[9].

Столь откровенно возвеличивая ТОЛЬКО русский народ, прославляя, делая пока единственным образцом для подражания, символом неминуемых грядущих побед ТОЛЬКО русских полководцев, да притом исключительно дореволюционной эпохи, Сталин ступил на весьма зыбкую почву. Он оказался за гранью дозволенного марксизмом, официальной, никем не отмененной, не подправленной идеологической доктрины партии, два десятилетия кряду порочившей именно этих князей, спасителей царизма, строителей империи. Сталин стал рьяным проповедником именно того, что так недавно сам же объявлял самым страшным злом, — великодержавного шовинизма, а вскоре пошел еще дальше, приступив к формированию национальных частей в составе Красной Армии.

Начало положила просьба ЦК Компартии Латвии, рассмотренная и одобренная ГКО еще 3 августа, о создании латышской стрелковой дивизии[10]. Но тогда далеко не ординарное решение являлось скорее попыткой возродить героический, романтический дух революции, светлую память о самой надежной опоре советской власти — латышских красных стрелках. Последовавшие же вслед за тем действия аналогичного характера объяснялись совершенно иными, более прозаическими причинами.

Уже по собственной инициативе 13 ноября ГКО приступило к формированию значительных по количеству и численности личного состава национальных войсковых соединений: башкирских — двух кавдивизий, туркменских — двух кавдивизий и двух отдельных стрелковых бригад, узбекских — пяти кавдивизий и девяти отдельных стрелковых бригад, таджикских — одной кавдивизий, казахских — двух кавдивизий и двух отдельных стрелковых бригад, калмыцких — двух кавдивизий, киргизских — трех кавдивизий, чечено-ингушских — двух кавполков, кабардино-балкарских — двух кавполков, а 18 декабря — еще литовской и эстонской стрелковых дивизий[11].

Здесь невольно бросается в глаза ярко выраженная особенность при создании национальных формирований — среди них отсутствовали белорусские, украинские, закавказские части. И именно это обстоятельство раскрывает подлинную причину данного решения. Отдельные, из призывников некоторых союзных и автономных республик, воинские части комплектовались в тех случаях, когда новобранцы не владели русским языком, не могли быть поэтому влиты в любые соединения Красной Армии. А времени для ликбеза, обучения, как в 1940 году, даже ускоренного, просто не было. Не было времени для обучения полуграмотных призывников и владению техникой.

Тогда же Сталин использовал сложившееся положение и для того, чтобы развить и усилить потаенную сущность постановлений от 25 октября, дополнив их еще двумя, вроде бы незначительными, имевшими частный характер. 6 ноября, в очередной раз ревизуя решения XVIII съезда, высший орган ВКП(б) объявил о воссоздании политотделов в МТС и совхозах, мотивируя это условиями военного времени. Месяц спустя, 10 декабря, по тем же причинам была введена должность секретаря по торговле и общественному питанию в горкомах, обкомах, крайкомах и ЦК компартий союзных республик[12]. Тем самым незаметно образовалась параллельная общей система обособленных партийных структур, подчиненных исключительно одному из членов ПБ, курировавшему соответствующее ведомство. Сталину — в НКО и НКВМФ, Андрееву — в Наркомземе и Наркомсовхозе, Микояну — в Наркомвнешторге и Наркомторге, Кагановичу — в НКПС, Наркомморфлоте, Наркомречфлоте. Все это еще более сузило и без того уже несколько ограниченную сферу контроля и ответственности Маленкова, в значительной степени уменьшило его реальные властные полномочия.

Но за «аппаратными играми» не забыл Сталин и главного, того, что было его последним шансом, — необходимости разработать и осуществить широкомасштабное, обязательно успешное контрнаступление по всему фронту и коренным образом изменить ход войны. Для этого было намечено три главных направления стратегических ударов: в районе Тихвина — для снятия или хотя бы прорыва блокады Ленинграда; Ростова-на-Дону — для освобождения Донбасса, выхода к Перекопу и далее в Крым, чтобы деблокировать мужественно сопротивлявшийся Севастополь; Москвы — для спасения столицы.

Тщательно разработанные в Генштабе операции начались 10 ноября под Тихвином, 17 ноября — под Ростовом, 5 декабря под Москвой. Однако, несмотря на их успешное начало, поставленной цели ни на севере, ни на юге достичь не удалось. Полный и несомненный успех сопутствовал только в Московской битве силам Калининского, Западного и правого крыла Юго-Западного фронтов под командованием И.С. Конева, Г. К. Жукова и С. К. Тимошенко (18 декабря его заменил Ф.Я. Костенко).

9 декабря они освободили Рогачев, 11-го — Истру, 12-го — Солнечногорск, 15-го — Клин, 16-го — Калинин, 20 декабря — Волоколамск, отогнав врага на 100-250 км от столицы. Московская битва стала первым крупным поражением германской армии начиная с 1 сентября 1939 г., развеявшим миф о непобедимости вермахта. Она стала и первым настоящим успехом Красной Армии за полгода войны, оказала решительное воздействие на морально-политический дух советского народа, вернула веру в мощь Красной Армии, веру в вождя. И Сталин поспешил воспользоваться идеально сложившейся для него конъюнктурой.

Еще в самый разгар сражений, 14 декабря, когда исход битвы был далеко не ясен, последовало решение ГКО о разминировании столицы[13], 15 декабря, но уже ПБ, — о разрешении «т. Андрееву вместе с аппаратом ЦК ВКП(б), находящимся в Куйбышеве, к 25 декабря 1941 г. переехать в Москву»[14]. Под Новый год в столицу вернулся не только весь состав эвакуированных управлений кадров и пропаганды, но и Вознесенский, что должно было свидетельствовать о завершении его экстраординарной миссии. После этого Сталин и получил наконец возможность проявить прежнее самовластие и указать лидерам ГКО их настоящее место.

С этой целью был нанесен хитрый удар, прямо не осуждавший кого-либо из лидеров ГКО, но вместе с тем до некоторой степени дискредитировавший их работу в области оборонной промышленности, ставивший ее результативность под сомнение. 14 декабря ГКО приняло весьма расплывчатое, странное по содержанию постановление, именованное еще более абстрактно — «Вопросы НКАП»[15]. В нем отмечалось:

«Ввиду того, что нарком авиапромышленности стал работать в последнее время из рук вон плохо, провалил все планы производства и выдачи самолетов и моторов и подвел таким образом страну и Красную Армию, Государственный комитет обороны постановляет: 1. Поставить Наркомат авиапромышленности под контроль членов Государственного комитета обороны тт. Берия и Маленкова, обязав этих товарищей принять все необходимые срочные меры для развертывания производства самолетов… 2. Обязать наркома авиапромышленности и его заместителей беспрекословно выполнять все указания тт. Берия и Маленкова…»

В чем же таился скрытый смысл документа, в чем заключалась прямо не высказанная угроза? Да в том, что Берия и Маленков и без того уже отвечали за работу НКАП, контролировали выполнение им планов военного времени. Поэтому даже простая констатация того, что нарком А.И. Шахурин не только «провалил» утвержденные планы, но и «подвел» страну и армию, должна была стать недвусмысленным предупреждением Лаврентию Павловичу и Георгию Максимилиановичу. Указанием — вновь появился человек, который всегда сумеет найти недостатки, просчеты и даже ошибки, сможет сурово спросить за них, принять в случае необходимости крайние меры. Завуалированность же решения, его внешняя мягкость, некая неопределенность были вынужденными, обусловленными слишком огромным несоответствием результатов работы Берия, Маленкова, с одной стороны, и старых сталинских соратников, Ворошилова и Кагановича, — с другой.

Только спустя месяц после того, как Ворошилова отозвали из Ленинграда, сняли с должности главкома Северо-Западного направления за слишком очевидный, полный провал порученного дела, ему сумели подыскать такую должность, на которой он не смог бы причинить особого ущерба делу. 9 ноября его назначили уполномоченным ГКО по проверке и контролю работы военных советов формировавшихся армий — 10-й, 26-й, 60-й и 61-й. Но так как и тут Климент Ефремович не сумел принести ощутимой пользы, ему поручили контролировать формирование дивизий и бригад в пяти тыловых военных округах — «Московском, Приволжском, Уральском, Южноуральском и Среднеазиатском»[16].

Несколько иначе поступили с Кагановичем. Принимая во внимание весьма опасную неразбериху, сложившуюся на всех магистралях, 25 декабря ГКО постановил: «Для разгрузки транзитных и всяких иных застрявших надолго грузов на железных дорогах образовать комитет в составе: Микоян (председатель), Косыгин, Каганович, Вознесенский, Хрулев». Тем же актом Совет по эвакуации теперь уже за ненадобностью ликвидировали, а его аппарат передали новому комитету[17].

Но даже такие действия оказались малорезультативными, не способствовали быстрому и коренному улучшению работы железнодорожного транспорта. И потому уже 27 января к Кагановичу первым заместителем по НКПС назначили Андреева[18], поставив, таким образом, во главе одного наркомата сразу двух членов ПБ.

Выводя из-под удара своих клевретов, принуждая их лишний раз осознать себя марионетками, заведомо одобряющими любые, но только его предложения, Сталин исподволь продолжал наступление против лидеров ГКО, вернее, их положения в узком руководстве. Для начала, 2 января 1942 г., он провел через ПБ, где вновь обрел твердое большинство, совместное постановление ЦК и СНК, которое неожиданно реанимировало фактически бездействующее БСНК. Оно гласило: «Утвердить следующий состав комиссии Бюро СНК СССР по текущим делам: Вознесенский (председатель), Молотов, Микоян, Андреев, Первухин, Косыгин (4 марта состав дополнили еще Шверником. — Ю. Ж.). 2. Комиссия решает все текущие вопросы работы Совнаркома СССР и в необходимых случаях вносит свои предложения на утверждение председателя СНК СССР»[19]. Так Сталин смог не только вернуть своему протеже Вознесенскому прежний политический вес, подчеркнуто поставив его над Молотовым, не включив в комиссию ни Берия, ни Маленкова, но и создал пока лишь небольшой противовес ГКО, получил возможность в случае необходимости маневрировать, используя в собственных интересах наличие уже двух высших органов власти.

Через пять дней Сталин добился еще большего, расширив полномочия воссозданной комиссии, фактически вернув ей былой контроль за деятельностью всех союзных ведомств. В новом постановлении, теперь — Совнаркома, говорилось: «Разрешить организацию в Москве оперативных групп эвакуированных наркоматов, комитетов и главных управлений при Совнаркоме СССР во главе с наркомом (председателем комитета, начальником управления) или его первым заместителем. Состав оперативных групп в Москве устанавливает Комиссия по текущим делам» БСНК[20].

А вскоре Сталин посчитал, что настало самое подходящее время окончательно и бесповоротно возвратить себе положение неограниченного, единоличного лидера, престиж непререкаемого общепризнанного вождя. Он пришел к мысли, что появилась наконец возможность выйти из-под столь тяготивших его опеки и контроля, навязанного ему ГКО, ликвидировать существующую значимость комитета как абсолютного, никакими правовыми или традиционными нормами не связанного, действительно высшего органа власти, сразу и законодательного, и исполнительного, стоящего над всеми без исключения структурами, в том числе над партийными и правительственными; комитета, члены которого, а следовательно и он, Сталин, сообща несли ответственность за все решения, даже принимаемые каждым из них самостоятельно, без согласования с остальными.

Сталин стремился, в чем не возникает сомнений, низвести ГКО фактически до уровня всего лишь одного из былых хозсоветов СНК СССР — по оборонной промышленности, отрезав от решения всех остальных проблем. А для этого можно использовать наиболее знакомый ему, не раз проверенный, блестяще зарекомендовавший себя способ кадровых перестановок, изменить состав комитета таким образом, чтобы не просто добиться иной расстановки сил в нем, но и гарантировать при любых обстоятельствах безусловную поддержку именно своего мнения, располагая для этого постоянным перевесом голосов.

3 февраля Сталин вынес на рассмотрение ПБ, нисколько не сомневаясь в утверждении, предложение: «Пополнить состав Государственного Комитета Обороны двумя заместителями председателя Совнаркома. СССР — тт. Микояном А.И. и Вознесенским Н.А.»[21]. Нетрудно заметить, что даже в предложенной формулировке проекта, разумеется тут же принятого, Сталин подчеркнул существующую де-юре подчиненность обоих новых членов ГКО именно себе как главе правительства, сознательно избегая даже упоминания лишний раз, казалось, более важной своей должности — председателя ГКО. Небезынтересно тут и иное. Первым Сталин назвал Микояна, что не могло вызвать ни малейших возражений или сомнений у Молотова, Берия и Маленкова. И лишь вторым — своего незадачливого протеже, первого заместителя по СНК СССР Вознесенского.

Расширение ГКО неизбежно вынудило его членов отрешиться от былого доверия друг к другу, прежней коллегиальности, признания необходимости в экстремальных условиях, когда дорога каждая минута, без каких-либо формальностей заниматься любой выходившей на первый план, приобретавшей решающее значение проблемой. Только теперь, спустя полгода после образования комитета, они разделили между собою, да еще и зафиксировав письменно, сферы постоянной деятельности. Первый пункт постановления ГКО от 4 февраля распределил обязанности следующим образом:

«Тов. Молотов В.М.: Контроль за выполнением решений ГКО по производству танков и подготовка соответствующих вопросов.

Тт. Маленков Г.М. и Берия Л.П.: а) контроль за выполнением решений ГОКО по производству самолетов и моторов и подготовка соответствующих вопросов; б) контроль за выполнением решений ГКО по работе ВВС Красной Армии (формирование авиаполков, своевременная их переброска на фронт, оргвопросы и вопросы зарплаты) и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. Маленков Г.М.: Контроль за выполнением решений ГКО по Штабу минометных частей Ставки Верховного Главнокомандования и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. Берия Л.П.: Контроль за выполнением решений ГКО по производству вооружения и минометов и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. Вознесенский Н.А.: а) контроль за выполнением решений ГКО по производству боеприпасов и подготовка соответствующих вопросов; б) контроль за выполнением решений ГКО по черной металлургии и подготовка соответствующих вопросов.

Тов. Микоян А.И.: Контроль за делом снабжения Красной Армии (вещевое, продовольственное, горючее, денежное и артиллерийское) и подготовка соответствующих вопросов.

Подчинить контролю члена ГКО т. Микояну все органы снабжения НКО по всем видам снабжения и транспортировки. Утвердить заместителем члена ГКО т. Микояна по артиллерийскому снабжению тов. Яковлева»[22].

Словом, постановление практически ничего не меняло в сложившемся положении, сохраняло и за старыми, и за новыми членами ГКО их прежние обязанности, только поднимало положение в узком руководстве Микояна и Вознесенского, превратив их из уполномоченных, то есть подчиненных комитета, в равных другим членов. Да еще, что стало самым важным, наиболее примечательным, постановление полностью обошло четкую фиксацию круга дел Сталина, превратив его, таким образом, действительно в председателя ГКО, отвечающего как бы за все сразу, становящегося высшим арбитром, призванным лишь направлять остальных, давать им поручения, спрашивать за исполнение, а если потребуется — то и весьма строго.

Одновременно вторым пунктом того же постановления была сделана попытка коренным образом изменить саму сущность чрезвычайного, рожденного вполне конкретными, поистине трагическими обстоятельствами органа. Теперь предусматривалось, что «каждый член ГОКО должен иметь заместителей по контролю выполнения наркомами решений ГОКО по порученной ему отрасли работы»[23]. Словом, комитет попытались превратить в обычный, громоздкий бюрократический механизм со сложной системой иерархической подчиненности и, возможно, встроить его в БСНК, но лишь как часть его.

Та поспешность, с которой Сталин проводил незаметную, неофициальную реорганизацию ГКО, не могла не вызвать решительного сопротивления со стороны инициаторов создания комитета, стремления, и вполне обоснованного с их точки зрения, прежде всего отстранить Вознесенского от тех вопросов, с которыми он не смог справиться ни до войны, ни после ее начала.

Уже 12 февраля старые члены ГКО сумели настоять на принятии важного для сохранения своего положения в узком руководстве решения. «1. В частичное изменение, — отмечалось в нем, — постановления ГКО от 4 февраля 1942 г. поручить тов. ВОЗНЕСЕНСКОМУ Н.А. контроль за выполнением решений ГКО по производству черных и цветных металлов, нефти, угля и химикатов и подготовку соответствующих вопросов. 2. Утвердить заместителем члена ГКО т. Вознесенского Н.А. по химической и топливной промышленности т. ПЕРВУХИНА М.Г.»[24]. Таким образом Вознесенского не просто отрешили от проблем оборонной промышленности, но и сразу же сузили те новые права, которые предоставили на этот раз, разделили их, вверив фактический контроль за работой четырех наркоматов Первухину.

А два дня спустя было утверждено еще одно, столь же принципиальное решение — об образовании собственного Транспортного комитета, задачи которого определили следующим образом:

«а) планирование и регулирование перевозок на железнодорожном, морском и речном транспорте;

б) увязка работы всех видов транспорта по перевозкам;

в) выработка мероприятий по улучшению материальной базы и по обеспечению указанных видов транспорта новыми транспортными средствами (подвижной состав, путь, связь, погрузочно-разгрузочные средства) и ремонтом…» Председателем комитета назначили Сталина, тем самым впервые зафиксировали его прямые обязанности, заместителем — Андреева, и без того фактически подменявшего наркома путей сообщения, а членами — Кагановича, Микояна, Ширшова (Наркомморфлот), Шашкова (Наркомречфлот), Хрулева, Ковалева, Карпоносова (НКО) и Ковалева (НКПС)[25].

Наконец, 16 февраля, учитывая ставшую явной перегрузку Берия, еще раз было скорректировано распределение обязанностей между членами ГКО. Маленков должен был контролировать производство самолетов и моторов, работу по формированию частей ВВС, оставив за Лаврентием Павловичем ответственность за деятельностью наркоматов минометного вооружения и боеприпасов[26].

Теперь настала очередь Сталина реагировать на происходящее, и он почти мгновенно сделал единственно возможный при сложившихся обстоятельствах ход: 20 февраля добился — разумеется, на заседании ПБ — нового расширения ГКО, введения в его состав… Кагановича[27]. Он сделал это, прекрасно понимая, что в глазах членов узкого руководства Лазарь Моисеевич давно уже дискредитировал себя, провалил все, что только поручали ему за последние восемь месяцев, не справился с работой наркома путей сообщения, с постом председателя Совета по эвакуации, с должностью уполномоченного ГКО, хотя все это предусматривало ту самую деятельность, которая, казалось бы, должна быть ему давно и хорошо знакома.

Но на этом «аппаратные игры» не прекратились, ибо ни одна из сторон не сумела добиться решающего перевеса и продемонстрировать — кто же победитель: ГКО с Молотовым, Берия и Маленковым или БСНК со Сталиным и Вознесенским. И потому определяющим, но лишь на период крайне неустойчивого равновесия, явилось старое, не раз проверенное в жестких кремлевских схватках оружие политической борьбы — кадровые перемещения, а вернее, то, что стояло за тем или иным назначением. Здесь решающую роль сыграло положение Маленкова, не только одного из лидеров ГКО, но еще и секретаря ЦК, начальника Управления кадров. Только благодаря этому даже на «чужом поле», в ПБ, удалось укрепить тылы ГКО, подкрепить позиции его инициаторов назначениями на руководящие должности в важнейших для обороны страны наркоматах профессионалов, уже успевших хорошо зарекомендовать себя прежде.

Еще в январе 1942 г., до начала открытой конфронтации, А.И. Леткова заменили на посту наркома электростанций его первым заместителем, Д. Г. Жимериным, а И.И. Носенко, как только миновала надобность, возвратили в Наркомсудпром. В феврале в самый разгар противостояния в узком руководстве утвердили Б.Л. Ванникова наркомом боеприпасов, не смущаясь его недавним арестом и кратковременным заключением. Во главе Наркомморфлота поставили известного океанографа, полярника П.П. Ширшова, а смещенного С.С. Дукельского, партаппаратчика, направили уполномоченным ГКО по производству боеприпасов в Челябинскую область. Воссоздали остро необходимый Наркомат станкостроительной промышленности, вернув на прежний пост А.И. Ефремова. М.Г. Первухину, сохранив за ним обязанности зампреда СНК СССР, поручили еще и лично возглавить Наркомхимпром, чтобы усилить его самостоятельную роль прежде заместителя Вознесенского по данной отрасли[28].

Однако апогея острейшая борьба в высшем руководстве, напрямую связанная на этот раз не со стремлением к лидерству, а с необходимостью сделать все для того, чтобы страна вышла победителем из жесточайшей схватки с пока превосходившим ее по военной технике и по опыту генералитета противником, достигла только весною. Решающий, как оказалось, удар сумели нанести инициаторы создания ГКО, и удар такой силы, что Сталин неизбежно должен был осознать: дальнейшее сопротивление, настаивание на своем окажется губительным для него лично.

1 апреля 1942 г. ПБ приняло развернутое постановление по персональному делу: «О работе тов. Ворошилова». В констатирующей части перечислялись многочисленные за последние два с половиной года и страшные по своим последствиям «промахи» ближайшего соратника Сталина, его верного и надежного старого друга. Отмечалось, что еще в период финской кампании «большое неблагополучие и отсталость в руководстве НКО… неподготовленность НКО к обеспечению успешного развития операций» привели к слишком затянувшимся боям, огромным неоправданным потерям; что серьезнейшие ошибки допустил маршал и позже, уже на посту главкома Северо-Западного направления, результатом которых стала блокада Ленинграда, что не справился Ворошилов и со следующим, не столь ответственным поручением на Волховском фронте. Словом, он продемонстрировал вопиющее несоответствие всем тем должностям, которые ему доверяли.

Однако вынесенное наказание ни в малейшей степени не отвечало предъявленному обвинению. ЦК ВКП(б) постановил: «1. Признать, что тов. Ворошилов не оправдал себя на порученной ему работе на фронте. 2. Направить т. Ворошилова на тыловую военную работу»[29].

Почему же с Климентом Ефремовичем обошлись столь мягко? Даже несравнимо, скажем, с тем, как поступили с его подчиненным, маршалом Г. И. Куликом — замнаркома обороны, потом начальником ГАУ НКО, а с августа 1941 г. — командующим 54-й армией, оборонявшей среди других Ленинград, которого с февраля 1942 г. предали суду, лишили наград, понизили в звании до генерал-майора[30]. Обошлись же с Ворошиловым столь мягко по двум причинам. Во-первых, потому, что его, скорее всего, защищал, всячески выгораживал Сталин. Ну а помимо этого, члены ГКО не так уж и жаждали крови Климента Ефремовича. Им требовалась не ритуальная жертва, а лишь окончательный вывод маршала из политической игры, используя опалу, лишение его морального права даже высказываться на заседаниях ГКО или ПБ. И продемонстрировать Сталину, что в необходимый момент цепочку от Кулика через Ворошилова всегда можно протянуть и к нему, наркому обороны и Верховному Главнокомандующему, обязанному разделять ответственность со своими подчиненными за все промахи, просчеты и ошибки.

За этими драматическими событиями все же не оказалось забытым то главное, ради чего, собственно, и создавали ГКО. Не меньше, а даже больше внимания Молотов, Берия и Маленков уделяли вопросам обороны страны, необходимости удовлетворять все возраставшие потребности собственной армии, численность которой к началу 1942 г. возросла до 8,5 млн. человек[31], формированию чехословацкой бригады и двух польских дивизий.

В первые месяцы нового, 1942 года фактически завершились эвакуация военных заводов и пуск их на полную мощность. Благодаря этому в январе выпуск самолетов, в основном истребителей ЛаГГ-2, Як-1, Як-7, Ла-5, штурмовиков Ил-2, бомбардировщиков Пе-2, достиг 1039 штук, в феврале — 915, а в марте — 1647[32]. Одновременно приходилось вносить в планы расчеты и коррективы, порождаемые проверкой техники в бою. Так, план Наркомата танкопрома на первый квартал 1942 г. предусматривал, что практически половину его продукции составят тяжелые танки KB и средние Т-34[33]. Но уже в феврале, после первого широкого контрнаступления, пришлось полностью отказаться от выпуска легких танков Т-50, повысив число Т-34 и ограничившись небольшим количеством Т-60, с 35-мм броней и 20-мм пушкой[34], подготавливая замену вскоре его на Т-70 с 45-мм пушкой.

И все же выпускаемых советской промышленностью самолетов и танков по-прежнему не хватало, а поставки из США и Великобритании неожиданно сократились, и отнюдь не по чьей-либо злой воле.

7 декабря 1941 г. Япония обрушила всю мощь своих флота, авиации и армии на американские Гавайи, Филиппины, британские Сингапур и Малайю, нидерландскую Индонезию. На следующий день, выполняя условия Тройственного пакта, Германия и Италия объявили войну Соединенным Штатам. Боевые действия охватили все континенты, все океаны. Это-то и вынудило администрацию Рузвельта временно ограничить помощь СССР и Великобритании, использовать весь свой военный потенциал прежде всего для обороны собственной территории и морских коммуникаций.

Принципиально новая международная обстановка потребовала ускорить подготовку двух договоров — о военной взаимопомощи и о послевоенной организации мира, — которые намеревались заключить между собой СССР и Великобритания. С этой целью 15 декабря в Москву прилетел Антони Идеи, тут же приступивший к согласованию двух вариантов проекта. Однако позиция участвовавшего в переговорах Сталина, его настойчивое стремление использовать возникшую ситуацию, дабы юридически закрепить в договорах границы Советского Союза 1941 г., а также решить вопрос расчленения Германии после ее разгрома, свела усилия дипломатов, в том числе Молотова и Майского, на нет. Идеи, опираясь на установки Черчилля и положения Атлантической хартии, отказался вести беседы о сепаратном переделе мира, изменении границ, и прежде всего Польши, первой жертвы германской агрессии[35]. 20 декабря он покинул Москву, так и не достигнув взаимопонимания.

Между тем англо-американская дипломатия сумела добиться весьма ощутимого успеха. 1 января 1942 г. в Вашингтоне представители двадцати шести стран, среди них Рузвельт, Черчилль и незадолго до того назначенный послом в США М.М. Литвинов, провозгласили создание военно-политического союза — Объединенных Наций (ОН), обязались придерживаться принципов Атлантической хартии, вести борьбу с Германией, Италией, Японией и примкнувшими к ним государствами, не заключать сепаратного мира с ними. Кремль вполне устраивало второе и третье, но никак — первое. Утверждение Атлантической хартии, как основы взаимоотношений между союзниками — будущими победителями, препятствовало любой переделке границ. Ведь хартия начиналась следующим: «США и Великобритания не стремятся к территориальным или иным приобретениям. Они не согласятся ни на какие территориальные изменения, не находящиеся в согласии со свободно выраженным желанием заинтересованных народов»[36].

Как неудача, постигшая переговоры с Иденом, так и выраженная официально поддержка сути декларации ОН вынудили советское руководство срочно изыскивать те обходные пути, которые позволили бы преодолеть столь серьезное препятствие в стремлении сохранить границы СССР 1941 года. 28 января ПБ пришлось срочно образовать «комиссию по подготовке дипломатических материалов». Задача же ей ставилась только одна: найти юридические, исторические, даже этнографические обоснования для того, чтобы убедить союзников признать инкорпорацию Прибалтийских республик, Восточной Польши и Бессарабии[37].

И все же самым важным оставалось устранение разногласий с Великобританией для не терпящего отлагательства подписания с нею союзного договора. На достижение этой цели Молотову, Майскому и аппарату НКИД потребовалось пять месяцев.

Глава 5

20 мая 1942 г., после завершения длительной черновой работы своего аппарата, Молотов прилетел в Лондон и уже на следующее утро начал переговоры с Черчиллем и Иденом. Двое суток он безрезультатно пытался склонить британского премьера к принятию советской, точнее — Сталина, позиции. Пытался Вячеслав Михайлович сделать все возможное и для того, чтобы добиться в ближайшее время открытия второго фронта. Это позволило бы отвлечь до сорока германских дивизий, ослабив тем самым натиск вермахта на измотанные в непрерывных боях части Красной Армии. Но и в данном вопросе Молотов не обрел поддержки. Выход из тупика наметился лишь на третий день, когда решено было отказаться даже от упоминания территориального вопроса и ограничиться одним договором — о союзе сроком на двадцать лет.

Воспользовавшись отсутствием на переговорах Сталина, который стремился непременно настоять на своем, даже откровенно невозможном, Молотов сумел добиться основного на тот момент. Во второй половине дня 26 мая, «в атмосфере большой сердечности с обеих сторон», по оценке Черчилля, советско-английский договор «О союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе и сотрудничестве и взаимопомощи после войны» был подписан[1]. И стал наконец реальностью.

Окрыленный успехом в Лондоне, Молотов незамедлительно отбыл самолетом в Вашингтон. Там, после менее острых переговоров с Рузвельтом, Гопкинсом и госсекретарем Хэллом, практически прошедших без разногласий, был подписан еще один союзнический договор, на этот раз с США — «О принципах, применимых к взаимной помощи в ведении войны против агрессии». Коалиция трех великих держав, зародившаяся на Московской конференции, стала действующим фактором Второй мировой войны.

Однако и в беседах с американцами ничего утешительного о возможности открытия в скором времени второго фронта услышать Молотову не довелось. Поэтому при вторичном посещении Лондона, по дороге на родину, ему пришлось довольствоваться совместным коммюнике, которое ограничилось всего лишь простой констатацией достижения «договоренности в отношении некоторых задач создания второго фронта в Европе в 1942 г.»[2]. И сделано это было, по признанию Черчилля, только для дезинформации противника, не больше[3]. Правда, Молотову все же удалось добиться подписания еще одного, секретного договора — об обмене между двумя странами военно-технической информацией. Спустя всего три года британская сторона нарушила этот договор, в результате произошли трагические события, определившие характер всей послевоенной эпохи.

Единственным членом ГКО (разумеется, без учета Ворошилова), кому пока не сопутствовала удача во всех начинаниях, оказался Сталин. В своем активе он располагал лишь одним — да, бесспорной, убедительной победой под Москвой, но этого явно было недостаточно для решительного перелома хода войны. Положение Сталина как наркома обороны и Верховного Главнокомандующего стало чрезвычайно сложным, когда вермахт после весенней передышки, объясняемой немцами распутицей, вновь перешел в наступление и начал, как несколько позже объяснил Гитлер, последнюю, заключительную кампанию по разгрому Советского Союза.

8 мая 1942 г. немецкие дивизии прорвали фронт в Крыму и вынудили части Красной Армии неделю спустя оставить Керчь, а 2 июля, ввиду полной бесперспективности дальнейшей обороны, и Севастополь.

Пытаясь выправить положение, складывавшееся все более и более неблагоприятно, Сталин дал разрешение на проведение операции в районе Харькова. Она, по замыслу советского командования, в случае успеха могла привести к освобождению Донбасса, снять угрозу, нависшую над Северным Кавказом, позволить попытаться восстановить контроль над Крымом. 12 мая части Юго-Западного фронта под командованием С.К. Тимошенко и правого крыла Южного фронта (Р.Я. Малиновский) начали наступление, которое захлебнулось через пять дней. Германская армия, используя свое явное превосходство, не только выдержала натиск, но и сумела перейти в контрнаступление, которое стало стремительно нарастать в двух направлениях: на восток, к Сталинграду и Волге, и на юг, чтобы захватить сначала Северный Кавказ, а затем и Закавказье с его нефтепромыслами.

29 мая была уничтожена группировка Красной Армии в районе Харькова — 70 тысяч попавших в плен и 5 тысяч убитых по сводкам Совинформбюро. 6 июля части вермахта заняли Воронеж, выйдя к Дону; 17 июля — Ворошиловград; 23-го — Ростов-на-Дону; 8 августа — Майкоп; 9-го — Пятигорск; 25 августа — Моздок, немного не дошли до Грозного. Только здесь, уже в предгорьях Кавказа, их удалось остановить.

На другом направлении немецкого удара сложилась более угрожающая ситуация. 2 августа германские дивизии подошли к окраинам Сталинграда, а 23 августа, обойдя город севернее, вышли на берег Волги. Здесь и началась битва, предопределившая судьбу всей войны.

Только теперь Сталин наконец убедился в профессиональной несостоятельности многих окружавших его генералов и маршалов, которым он доверял, проигрывавших одно сражение за другим. Потому-то он и начал, на этот раз уже не торопясь, с большой осторожностью, очередную смену командования Красной Армии.

Еще 11 мая — из-за болезни — был смещен Б.М. Шапошников с должности начальника Генштаба, исполняющим обязанности назначен для начала А.М. Василевский[4]. Тогда же, весною, сменены некоторые начальники главных управлений НКО: автотранспортного, в мае утвержден З.И. Кондратьев, а в ноябре — В.Е. Белокосков[5]; ВВС — А.А. Новиков. Утверждены и новые заместители Сталина в НКО: по химической обороне и гвардейским минометным частям — В.В. Аборенков, по кадрам — А.Д. Румянцев, начальником Главпура вместо снятого Л.З. Мехлиса — А.С. Щербаков[6] и Генерального штаба — Василевский, по бронетанковым войскам — Я.Н. Федоренко[7]. Но самым важным, решающим стало назначение Г.К. Жукова: 26 августа — заместителем Верховного Главнокомандующего Красной Армией и Военно-Морским Флотом, а на следующий день — еще и первым заместителем наркома обороны вместо С.М. Буденного[8].

Несколько позже, уже осенью, Сталин произвел замену руководителей тех армейских групп, которым предстояло участвовать в уже разрабатываемой Сталинградской операции. В августе назначил командующим Сталинградским фронтом А.И. Еременко, а Северо-Кавказским — И.И. Масленникова; в сентябре Донским — К.К. Рокоссовского; в октябре Юго-Западным, а в декабре Воронежским — Н.Ф. Ватутина.

Столь же основательные кадровые перетряски затронули и узкое руководство, что в очередной раз изменило расстановку сил в нем и вместе с тем ликвидировало в конце концов то сложное, даже двусмысленное положение, в котором оно оказалось после реанимации БСНК во главе с Вознесенским.

Предвестником надвигавшихся изменений явилось снятие Кагановича с поста наркома путей сообщения 25 марта, чего, впрочем, можно было ожидать после назначения его всего лишь членом Транспортного комитета ГКО. Во главе НКПС утвердили А.В. Хрулева, сохранив за ним должность и заместителя наркома обороны[9]. Только 23 июля Лазарю Моисеевичу сумели подыскать более отвечающий его способностям пост, на котором он даже в самом худшем случае причинил бы наименьший ущерб делу, — уполномоченного ЦК и СНК по обеспечению заготовок местных видов топлива, поручив работу, подотчетную не ГКО, а БСНК. Однако и ее Каганович настолько быстро ухитрился завалить, что уже месяц спустя его пришлось освободить и от этих обязанностей, заменив Косыгиным[10].

Примерно в те же дни, 16 августа, произошло решающее для власти событие. По решению ПБ Молотова, «в отмену постановления от 10 марта 1941 г.», вновь назначили первым заместителем председателя СНК «по всем вопросам работы Совнаркома СССР». Более того, 21 августа последовало еще одно решение ПБ, в соответствии с которым Вячеслав Михайлович вдобавок ко всему стал еще и председателем Комиссии БСНК по текущим вопросам, а Вознесенский — всего лишь одним из ее шести членов[11]. Тем самым Молотов полностью восстановил свое былое положение второго лица в государстве. Упрочило его прежние права, но как главы Наркомата иностранных дел, и решение ПБ от 5 декабря. Оно передало «контроль за визированием советской прессы и радиопередач по вопросам международной жизни и внешней политики из компетенции Советского информбюро», то есть УПиА в лице секретаря ЦК А.С. Щербакова, «в ведение Отдела печати НКИД (как это было до войны)». Внешнеполитическую цензуру член коллегии наркомата, бывший посол СССР в США К.А. Уманский и заведующий Отделом печати Н.Г. Пальгунов[12].

О значительном, принципиальном изменении в расстановке сил на вершине власти свидетельствовало и еще одно, только внешне казавшееся не особенно значительным, решение ГКО от 16 октября. Оно поручало «тройке в составе тт. Берия (председатель), Вознесенского и Маленкова принять все меры как по увеличению добычи угля, так и по урезыванию других потребителей, а также по переводу некоторых железных дорог на бурый уголь для того, чтобы обеспечить НКПС углем как запасами на зиму, так и для текущих эксплуатационных нужд»[13]. Уже само создание такой «тройки» ставило под сомнение все предыдущие действия Вознесенского, отвечавшего в ГКО за топливную проблему. Ну а то, что его помимо всего делали подчиненным Берия, вроде бы равного ему по положению, более чем убедительно демонстрировало начало очередного падения Вознесенского, потерю его с таким трудом начавшего было восстанавливаться престижа.

Однако новая ситуация во властных структурах продлилась недолго. Используя грандиозные успехи Красной Армии, выдающуюся победу в Сталинграде, где 19 ноября была окружена, обречена на гибель или сдачу в плен 330-тысячная группировка немецких войск под командованием фельдмаршала Паулюса, Сталин попытался возвратить себе единоличное лидерство, если не ликвидировать, то хотя бы несколько принизить значимость инициаторов ГКО. Разумеется, просто вернуть былую власть БСНК он никак уже не мог, потому что вынужден был поставить во главе его Молотова, не мог пойти и на крутые, решительные меры, поскольку достаточно хорошо понимал, что без Молотова, Берия и Маленкова победа в Сталинграде была бы невозможна. Сталин пошел привычным путем, используя древний принцип: разделяй, чтобы властвовать, и добился полной реорганизации властных структур.

8 декабря 1942 г. он провел через ПБ постановление «О составе и работе Оперативного бюро ГОКО и Бюро Совнаркома СССР». Оно гласило:

«1. Утвердить Оперативное бюро ГОКО в следующем составе: МОЛОТОВ, БЕРИЯ, МАЛЕНКОВ, МИКОЯН. Отнести к ведению Оперативного бюро ГОКО контроль и наблюдение за текущей работой всех наркоматов оборонной промышленности, наркомата путей сообщения, наркомата черной металлургии, наркомата цветной металлургии, наркомата электростанций, наркомата угольной промышленности, наркомата нефтяной промышленности, наркомата химической промышленности, а также за делом составления и исполнения планов производства и снабжения указанных отраслей промышленности всем необходимым. Комиссию по текущим делам Бюро СНК СССР упразднить.

2. Утвердить Бюро СНК СССР в составе МОЛОТОВ, МИКОЯН, АНДРЕЕВ, ВОЗНЕСЕНСКИЙ, ШВЕРНИК. Отнести к ведению Бюро СНК СССР рассмотрение и утверждение от имени Совнаркома СССР народнохозяйственных планов (планов производства и снабжения), государственного бюджета и кредитования всех отраслей народного хозяйства, решение практических вопросов работы всех машиностроительных наркоматов, наркоматов по строительству и по производству строительных материалов, наркоматов пищевой и легкой промышленности, наркомата сельского хозяйства, наркоматов сельскохозяйственных заготовок и торговли, морского и речного флота, наркомата резиновой промышленности, наркомата лесной промышленности, наркомата целлюлозно-бумажной промышленности, наркомата здравоохранения, наркомата юстиции и всех комитетов и управлений при СНК СССР, ведающих отдельными отраслями культурного строительства и административного управления.

3. Ввиду напряженного положения с углем, металлом и перевозками на железных дорогах поручить:

а) члену ГОКО т. Берия, дополнительно к возложенным на него обязанностям, контроль и наблюдение за работой наркомата угольной промышленности и наркомата путей сообщения;

б) члену ГОКО т. Маленкову, дополнительно к возложенным на него обязанностям, контроль и наблюдение за работой наркомата черной металлургии;

в) члену ГОКО т. Микояну, дополнительно к возложенным на него обязанностям, контроль и наблюдение за работой наркомата цветной металлургии, а также контроль и наблюдение за распределением топлива, металла и электроэнергии.

4. Освободить т. Вознесенского от обязанностей по контролю и наблюдению за наркоматом угольной промышленности, наркоматом черной металлургии и наркоматом цветной металлургии. Назначить т. Вознесенского председателем Госплана СССР, освободив от этой работы т. Сабурова.

5. Возложить на заместителя председателя СНК СССР т. Сабурова контроль и наблюдение за работой наркомата электропромышленности, наркомата тяжелого машиностроения и наркомата станкостроения»[14].

Это постановление, первая часть которого спустя всего четыре дня была продублирована и ГКО, свидетельствовало об очередной, кардинальной реконструкции власти в СССР. Оно назначало, во-первых, фактическую ликвидацию ГКО в той форме и с теми полномочиями, которые были определены при его создании 30 июня 1941 г., а во-вторых, формирование на основе ГКО и БСНК принципиально нового, двухуровневого узкого руководства, включавшего теперь девять человек: Сталина, Молотова, Берия, Маленкова, Микояна, Андреева, Вознесенского, Шверника и Сабурова.

Именно в их руках отныне сосредоточивалась вся полнота власти, а вместе с нею и полная, безраздельная ответственность за исход войны, за судьбу страны. И все же постановление, выглядевшее как победа Сталина и торжество его устремлений, на деле обернулось своеобразным компромиссом, уступками с обеих сторон.

Да, Сталин вернул себе роль главы государства, единоличного лидера, признаваемого таковым всем узким руководством. Оставив за собою три высших для военной поры поста — председателя СНК СССР, первого секретаря ЦК ВКП(б) и наркома обороны, он далеко не случайно не вошел в состав обоих новых бюро. Именно такое положение и давало ему возможность встать над схваткой за власть, играть роль высшего арбитра, чье суждение непререкаемо. Более того, отсутствие четко сформулированных, зафиксированных документально обязанностей, помимо руководства армией и флотом, позволяло ему не отвечать ни за что конкретно.

Но не только этим постановление от 8 декабря внесло довольно значительные изменения в расстановку сил по сравнению с той, что существовала буквально накануне. Перемены, как бы того ни хотелось Сталину, отнюдь не усилили его положение настолько, чтобы он смог ощутить себя вне какой-либо возможной критики и, как ее потенциального следствия, очередного посягательства на свои прерогативы, абсолютные полномочия. А объяснялось подобное состояние тем, что из всех его верных соратников в узком руководстве остался лишь Вознесенский, да и то в структуре второго уровня. Жданов, Ворошилов и Каганович на этот раз оказались вообще выведенными из политической игры. Опереться Иосиф Виссарионович теперь мог только на троих из семерых — Вознесенского, Андреева, Шверника и еще, что было весьма проблематично, на Микояна.

Укрепляло до известной степени роль Сталина то, что, возвратив Молотову пост второго человека, он тем самым добился незначительного — нет, не раскола, а пока лишь расхождения в прежде монолитном, спаянном, единодушном триумвирате. Первым это ощутил на себе Берия. И опять же только после завершения Сталинградской операции, создавшей из армии основной институт, обеспечивавший в сложившихся условиях не только независимость, целостность Советского Союза, его роль великой державы на мировой арене, но и авторитет, гарантию личной власти Сталина.

14 апреля 1943 г. единое в течение двух лет ведомство, возглавляемое Берия, создававшее ему исключительное положение даже внутри узкого руководства, неожиданно разделили на два наркомата, как это уже единожды произошло в канун войны. Только теперь даже не пытались хоть как-то объяснить принятое решение и обосновать его необходимость. В постановлении ПБ просто сообщалось: «Выделить из состава Народного комиссариата внутренних дел СССР оперативно-чекистские управления и отделы и на базе их организовать Народный комиссариат государственной безопасности СССР (НКГБ)».

Функции нового ведомства не претерпели никаких изменений: «а) ведение разведывательной работы за границей; б) борьба с подрывной, шпионской диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок внутри СССР (за исключением частей и учреждений Красной Армии и Военно-Морского Флота и войск НКВД); в) борьба со всякого рода антисоветскими элементами и проявлениями среди различных слоев населения СССР, в системе промышленности, транспорта, связи, сельского хозяйства и проч.; г) охрана руководящих кадров партии и правительства».

Легко заметить, что по сравнению с аналогичным постановлением от 3 февраля 1941 г. отсутствовало, что являлось более чем существенным, малейшее упоминание о «ликвидации остатков всяких антисоветских партий и контрреволюционных формирований». Такая проблема оказалась в далеком прошлом, была предана забвению как утратившая и актуальность, и значимость. Зато появилась новая задача, порожденная конкретной ситуацией военного времени: «организация диверсий и работа в тылу противника».

Но все же самое главное отличие НКГБ 1941 и 1943 гг. заключалось в ином. Воссозданному Наркомату госбезопасности отныне категорически воспрещалось вмешиваться в деятельность армии и флота, заводить дела на военнослужащих. Ведавшее прежде этими вопросами Управление особых отделов другим решением, уже ГКО, что было далеко не случайным, выводилось из-под контроля Берия и преобразовывалось в структурную часть НКО — Главное управление военной контрразведки («СМЕРШ»). Его начальник B.C. Абакумов вместе с тем получил и должность заместителя наркома обороны, становился прямым подчиненным одного Сталина, отныне исполнял только его приказы и указания.

Новое формирование НКГБ возглавили В.Н. Меркулов — нарком, Б.З. Кобулов — его первый заместитель и М.Г. Свинелупов — замнаркома по кадрам. Начальниками управлений оставили тех же сотрудников, кто и до реорганизации занимал соответствующий пост: Первого (разведывательного) — П.М. Фитина, Второго (контрразведывательного) — П.В. Федотова, Третьего (транспортного) — С.Р. Мильштейна, Четвертого (диверсионного) — П.А. Судоплатова, Следственной части по особо важным делам — Л.Е. Влодзимирского[15]. Только Н.С. Власик, начальник Шестого управления — «охраны активных работников партии и правительства» — довольно скоро, 21 августа, был понижен в должности, назначен заместителем начальника Управления охраны, а его место отдали А.К. Кузнецову[16].

Некоторое сокращение обязанностей Берия послужило основанием для того, чтобы 5 июля в очередной раз перераспределить обязанности между членами ГКО. Молотова освободили от «контроля и наблюдения за работой» Наркомтанкопрома, передав их Берия[17]. Теперь Вячеславу Михайловичу предстояло сосредоточиться исключительно на решении все возраставших и по количеству, и по сложности задач, порождаемых уже несомненной победой, на вопросах внешней политики. Восстановив полный контроль над наркоматом, Молотов прежде всего провел кадровые перестановки, расставив на ключевые должности близких ему по взглядам людей: своего помощника С.П. Козырева назначил генеральным секретарем НКИД, заместителями — С.И. Кавтарадзе и И.М. Майского, послами в США — А.А. Громыко, в Великобритании — Ф.Т. Гусева, при правительствах союзнических стран в Лондоне — В.З. Лебедева, руководителем ТАСС — Н.Г. Пальгунова[18].

Освободившись от гласной, чреватой любыми неожиданностями опеки Берия над армией и флотом, Сталин не остановился на достигнутом. Он отказался от ставшего теперь ему совершенно ненужным института военных комиссаров, от менее назойливого, менее значимого, но тем не менее существовавшего надзора и со стороны партии. В самый разгар Сталинградской битвы, 9 октября 1942 г., провел через ПБ решение (указ ПВС СССР) об упразднении института военных комиссаров в армии[19], через три дня — и на флоте[20]. А семь месяцев спустя пошел еще дальше — одобрил, скрепив подписью как председатель ГКО, 24 марта 1943 г. постановление «Об упразднении института заместителей командиров по политической части рот, батарей, эскадронов, эскадрилий, отдельных взводов и частичном сокращении политработников других категорий».

Столь неожиданное для многих действие объяснялось «политическим ростом бойцов Красной Армии и политическим ростом командных кадров», а также целями «дальнейшего укрепления командных кадров». В соответствии с постановлением не только упразднялся институт замполитов, но и создавался новый — начальников политотделов бригад, дивизий, корпусов, военных учебных заведений. Все это позволило незамедлительно перевести около 120 тысяч политработников на командную работу в соответствующие рода войск, а три тысячи — в «СМЕРШ»[21].

После всего этого уже ни у кого не было сомнений в необходимости еще одного решения. 2 июля ГКО постановил закрыть в связи с очевидной в новых условиях ненадобностью Военно-политическую академию Красной Армии имени Ленина. На ее базе создали годичные курсы переподготовки политического состава с численностью всего лишь 800 человек[22].

Подобные акции, как уже проведенные, так и еще готовившиеся, послужили Сталину веским и тщательно продуманным основанием для кардинального изменения руководства НКО. Опираясь на двухлетний совместный опыт работы, более близкое, нежели раньше, знакомство с генералитетом, с учетом их достоинств и недостатков, способностей и профессиональных знаний, он сделал окончательный выбор — до предела упростил организацию своего наркомата. Постановление ГКО, принятое 20 мая, было сформулировано следующим образом:

«В начале войны, когда Наркомат обороны перестраивался применительно к нуждам войны и когда во главе управлений и родов войск НКО были выдвинуты новые руководители, авторитет которых необходимо было поднять путем назначения их заместителями наркома, — было вполне понятно назначение начальников главных управлений и командующих родов войск заместителями наркома. В данный же момент, когда наркомат уже приспособился к нуждам войны, а начальники главных управлений и командующие родов войск приобрели достаточный опыт и авторитет, нет больше необходимости иметь большое количество заместителей и сохранять за начальниками главных управлений и за командующими родов войск должности заместителей наркома обороны.

Государственный комитет обороны постановляет:

1. Иметь в НКО всего двух заместителей наркома: первого заместителя — Маршала Советского Союза Жукова и заместителя по Генштабу — Маршала Советского Союза Василевского.

2. Освободить от должности заместителей наркома обороны тт. комиссара государственной безопасности II ранга Абакумова, генерал-лейтенанта артиллерии Аборенкова, Маршала Советского Союза Буденного, генерал-лейтенанта инженерных войск Воробьева, маршала артиллерии Воронова, генерал-полковника Голикова, генерал-лейтенанта Громадина, генерал-полковника авиации Жигарева, генерала армии Мерецкова, маршала авиации Новикова, генерал-полковника войск связи Пересыпкина, Маршала Советского Союза Тимошенко, генерал-полковника танковых войск Федоренко, генерал-полковника интендантской службы Хрулева, Маршала Советского Союза Шапошникова, генерал-полковника Щаденко, генерал-лейтенанта Щербакова, — с оставлением их в ныне занимаемых должностях начальников главных управлений, командующих родов войск и т. д.»[23].

Сложившейся ситуацией незамедлительно воспользовался Маленков, посчитавший вполне своевременным возродить курс XVIII съезда, свести до минимума вмешательство партийных органов в решение хозяйственных вопросов, пресечь их неуемное стремление прочно встать над государственными органами, всеми возможными способами и средствами руководить ими, не неся в то же время никакой ответственности в случаях провалов и невыполнения планов.

Поначалу Маленков использовал палиативный вариант перестройки, по сути повторив то решение, которое применили при реорганизации армейских парторганов. 19 января 1943 г. он провел через ПБ постановление, которое «в целях укрепления единоначалия на железнодорожном транспорте» установило, «что начальники политотделов дорог одновременно являются заместителями начальников дорог по политической части». А 18 февраля, решая все ту же задачу, еще одним постановлением ПБ аналогичным образом реорганизовало политотделы морского, речного флота и Главсевморпути[24].

И все же данная акция являлась для Маленкова всего лишь пробой сил, проверкой того, насколько далеко он может зайти при попытке возобновить курс XVIII съезда — максимальную департизацию государственных структур управления народным хозяйством. А так как ни замечаний, ни тем более возражений ни от кого не последовало, он продолжил целенаправленные действия, стремясь использовать наилучшим образом сложившуюся для него ситуацию, когда первому секретарю ЦК Сталину приходилось отдавать все силы для решения основных задач — военных и международных. К тому же Иосиф Виссарионович, отказавшийся в конце концов от института военных комиссаров, уже не имел морального права настаивать на сохранении подобных структур в других ведомствах. Схожую позицию, но вынужденно, пришлось занять и Берия, ибо его протест могли расценить как попытку обходным путем воссоздать личный контроль над армией и, тем самым, над Сталиным. Ну а Молотов, как показали последующие события, полностью и безоговорочно поддержал Маленкова, преследуя собственные цели.

Георгий Максимилианович рассчитывал если не на активную поддержку, то хотя бы на нейтралитет и остальных членов ПБ, но уже по совершенно иным причинам. Тяжелобольной Андреев — с величайшим трудом находил в себе силы справляться со своим единственным поручением по линии ЦК и СНК — сельским хозяйством; Вознесенский, Ворошилов и Каганович после всего произошедшего с ними не могли себе позволить иметь какую-либо особую, собственную позицию, да еще и отличающуюся от позиции лидеров; Калинин — опять же из-за болезни — давно превозмогал себя, дабы исполнять чисто представительские, декоративные функции; Жданова и Хрущева в Москве не было; Щербакова в конечном итоге перестройка партии усиливала и делала необычайно значимыми лично его позиции.

И именно потому, твердо уверенный в успехе задуманного, Маленков смело приступил к осуществлению второго этапа реформы. 26 мая он получил санкцию ПБ на ликвидацию политотделов одного из наименее значимых наркоматов — рыбной промышленности. А так как внесенное им предложение прошло совершенно спокойно, без излишнего обсуждения, Маленков 31 мая внес на утверждение ПБ еще два однотипных проекта — об упразднении политотделов в МТС и совхозах, на железнодорожном, морском и речном транспорте. Мотивировались они стереотипно: «наличие политотделов приводит к серьезным недостаткам в руководстве», они «дублируют работу директоров… и тем самым снижают их ответственность за состояние дел», «совершенно неудовлетворительно ведут политическую работу». Получив ожидаемое одобрение, 3 июля Маленков провел через ПБ четвертое по счету постановление все по тому же вопросу, ликвидировавшее последние, еще остававшиеся политотделы в окружных военно-строительных управлениях Главвоенпромстроя при СНК СССР. На этот раз — уже без каких-либо объяснений[25].

Так прекратили существование временные, чрезвычайные, фактически автономные, ведомственные партийные органы, действовавшие на протяжении полутора десятков лет, структуры, выпадавшие из-под уставного контроля региональных партийных организаций, от которых предполагалось бесповоротно отказаться еще в марте 1939 г.

А 6 августа Маленкову удалось завершить свою сложную, многоходовую комбинацию — провести через ПБ по сути заключительное для данного этапа перестройки партии постановление: «Об организационном упорядочении работы горкомов, обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик». Удалось добиться отмены всего того, что было искусственно создано после XVIII съезда и оправдывалось лишь одним — возрастанием военной опасности, необходимостью принять все возможные меры для повышения обороноспособности страны.

«В целях усиления, — отмечалось в постановлении, — ответственности секретарей горкомов, обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик за состояние дел в городе, области, крае, республике, а также для организационного упорядочения работы горкомов, обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик в области руководства предприятиями промышленности и транспорта, колхозами, МТС, сельским хозяйством, ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Иметь в обкомах, крайкомах, ЦК коммунистических партий союзных республик от трех до пяти секретарей, но не более.

2. Вместо существующих должностей отраслевых секретарей горкомов, обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик установить должности заместителей секретаря горкома, обкома, крайкома, ЦК коммунистической партии союзной республики по соответствующим отраслям промышленности, транспорта и сельского хозяйства.

3. Установить, что заместитель секретаря является одновременно заведующим соответствующим отраслевым отделом горкома, обкома, крайкома, ЦК коммунистической партии союзной республики.

4. Зарплату и материальное обеспечение заместителей секретарей горкома, обкома, крайкома, ЦК коммунистической партии союзной республики сохранить в размерах, существующих для отраслевых секретарей»[26].

Только так, чисто казуистически, в откровенно византийском духе, Маленков смог преодолеть главное препятствие на пути осуществления задуманной, постепенно, но вместе с тем и неуклонно проводимой департизации государственного аппарата. Четвертым пунктом постановления он сумел предусмотрительно избежать более чем возможного общего протеста, открытой оппозиции многочисленного местного партаппарата, сохранив за лишавшимися престижных постов бюрократами высокие оклады и привилегии. Отнял же он у них только одно — те должности, которые и позволяли им подменять конституционные, законные структуры исполнительных органов, вмешиваться, и притом весьма непрофессионально, не обладая должной компетенцией, в экономику. Пока еще сохранялись отраслевые отделы, но отныне они должны были заниматься своими прямыми обязанностями: курировать работу не предприятий, организаций и учреждений, а всего лишь их партийных организаций, заниматься партийно-организационной, пропагандистской, агитационной, кадровой деятельностью. Только этим, и ничем иным.

Сюда же, в данный ряд мер по перестройке партии, следует отнести и решение Президиума Исполкома Коминтерна от 15 мая о «самороспуске». Обычно трактуемая как сюжет исключительно истории международного рабочего и коммунистического движения, на самом деле ликвидация Коминтерна представляла собою сугубо внутреннее дело ЦК ВКП(б). В рамках реформирования партструктур теперь просто не было нужды даже в формальном сохранении некоего ИККИ, якобы стоявшего над всеми компартиями, в том числе и ВКП(б), давно уже не воспринимаемого никем всерьез. Более того, в изменившихся условиях, при том внешнеполитическом курсе, который проводило узкое руководство, даже чисто условное существование Коминтерна признавалось не просто излишним, но и вредным.

Потому-то, утверждая 21 мая подготовленное для публикации в прессе сообщение о судьбе Коминтерна, ПБ отметило и то, что не собирались делать достоянием гласности. «Есть еще один мотив, — говорилось в решении, — который не высказан в предложении Президиума ИККИ и который состоит в том, что братские компартии, добиваясь выхода из Коминтерна и его роспуска, хотят избавиться от ложных обвинений со стороны врагов, что они действуют будто бы по указке иностранного государства. Они хотят этим выбить у врага козырь, чтобы тем облегчить свою работу в массах…»[27] Но не следует полагать, что под «врагом» подразумевалась только Германия и ее сателлиты. В равной степени имелись в виду и союзники Советского Союза — Великобритания и США, Польша и Чехословакия, другие страны антигитлеровской коалиции.

С роспуском Коминтерна Молотов полностью смог сосредоточить в своих руках подготовку всех без исключения внешнеполитических вопросов, выносимых на утверждение узкого руководства. Единственное, чего он вроде бы был лишен, так это конфиденциальной, то есть разведывательной информации, которая поступала Сталину непосредственно от Абакумова, минуя каких-либо посредников в аппарате ЦК. Однако с помощью Маленкова и это препятствие Молотову вскоре удалось преодолеть. 27 декабря 1943 г. на основе сохраненных в Москве структур уже не существовавшего Коминтерна был образован Иностранный отдел ЦК ВКП(б) во главе с Георгием Димитровым. Курирование новым отделом, иными словами — руководство им поручили Молотову. Теперь и к Вячеславу Михайловичу по старым, великолепно действовавшим тайным каналам начали доставлять все столь необходимые ему сведения о политическом положении за рубежом.

Действуя таким образом, Маленкову удалось доказать абсолютно всем, в том числе и узкому руководству, и региональным партократам, что только он один полностью владеет аппаратом, контролирует и направляет его. А потому вполне закономерным и естественным стало 6 августа изменение его официального положения в ЦК — переход из фактического статуса секретаря в юридический. В утвержденном в тот день постановлении ПБ говорилось:

«1. Возложить на секретаря ЦК ВКП(б) т. Маленкова, в дополнение к выполняемой им работе, обязанность повседневно заниматься вопросами обкомов, крайкомов, ЦК компартий союзных республик, проверять их работу, вызывать и заслушивать на Секретариате и Оргбюро ЦК ВКП(б) отчеты первых секретарей обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик, принимать в соответствии с результатами проверки необходимые решения и практические меры по исправлению обнаруженных недостатков и улучшению работы местных партийных организаций и проводить их через Секретариат и Оргбюро ЦК ВКП(б). Заседания Секретариата и Оргбюро вести т. Маленкову.

2. При заслушивании отчетов и при проверке работы обкомов, крайкомов, ЦК коммунистических партий союзных республик основное внимание уделять:

а) выяснению состояния дел в сельском хозяйстве по результатам сельскохозяйственных работ, учитывая при этом, чего добился обком, крайком, ЦК компартии союзной республики по увеличению валового сбора продукции с гектара, как выполняются планы государственных заготовок, а также какие приняты меры по увеличению доходности колхозов и колхозников;

б) вопросам выполнения государственных планов предприятиями промышленности и транспорта и выяснению результатов работы обкома, крайкома, ЦК компартии союзной республики по улучшению продовольственного снабжения, общественного питания и жилищно-бытовых условий рабочих; в) вопросам политической и культурной работы среди населения как в деревне, так и в городах, в особенности вопросам улучшения работы местных газет и журналов.

3. При проверке работы обкомов партии особое внимание уделять областям и районам, освобожденным от немецкой оккупации, имея в виду задачу скорейшего восстановления хозяйства и улучшения политической работы среди трудящихся в этих областях и республиках»[28].

Данное постановление делало Маленкова не только официально вторым лицом в партии — об этом свидетельствовало содержание первого его пункта, под его прямой контроль переводилась совнаркомовская работа большинства членов узкого руководства — Андреева, Вознесенского, Кагановича, Микояна, Сабурова. К тому же в постановлении определялись и совершенно новые цели для всех партийных организаций. Своеобразная краткосрочная программа требовала не подмены или, в лучшем случае, дублирования деятельности структур СНК СССР, республиканских совнаркомов, гор-, обл-, крайисполкомов, а принципиально иного — повседневной заботы о людях, которые своим трудом и создавали буквально все, поддерживали страну в самое опасное, критическое для нее время: кормили, одевали, вооружали армию, способствуя разгрому врага. Тяжкий труд колхозников — женщин, стариков, детей — наконец-то должен был вознаграждаться достойным образом.

Новая установка не являлась данью обычной пропагандистской популистской риторике, отнюдь нет. Она была связана с тем, что явилось закономерным следствием и перевода экономики страны на военные рельсы, и вызванной оккупацией разрухи, и карточной системы — выражения острейшего дефицита, нехватки самого необходимого для жизни — еды, одежды, топлива прежде всего. Зародившийся еще в годы первых пятилеток дефицит за время войны создал черный рынок, главным, если не единственным поставщиком которого стали всевозможные базы, склады, магазины; привел к разгулу хищений и растрат в системе торговли и снабжения, за которую отвечал Микоян. Кражи достигли столь устрашающих размеров, что ГКО вынужден был дважды только в 1943 г., 22 января и 22 мая, принимать соответствующие постановления[29]. К сожалению, как оказалось впоследствии, эти постановления не смогли искоренить столь страшное зло. Впрочем, ни к каким результатам не привели и попытки преодолеть дефицит усилиями структур, подотчетных БСНК, на основе постановления СНК СССР от 2 января 1942 г. «О производстве товаров широкого потребления и продовольствия из местного сырья»[30], других подобных документов.

Что же касается самого скупого по смыслу, третьего пункта постановления ПБ от 6 августа, то уже две недели спустя он был развит, в деталях раскрыт особым, пространным совместным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 21 августа «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации»[31], не раз публиковавшимся, а потому и хорошо известным, за исключением последнего пункта, который обычно изымался. Выполнение постановления возлагалось на специально сформированный комитет при СНК СССР, который возглавил Маленков, в его состав вошли Берия, Микоян, Вознесенский, Андреев[32].

Наконец, о совершенно особом, уже безусловно третьем по значимости в стране положении Маленкова свидетельствовал еще один весьма красноречивый факт. В связи с предстоящим отъездом советской делегации для участия в Тегеранской конференции (первой — глав трех великих держав), 22 ноября 1943 г. ПБ поручило «комиссии ЦК ВКП(б) и СНК Союза ССР в составе тт. Маленков (созыв), Каганович, Щербаков руководить партийными и государственными делами на время отъезда из Москвы тт. Сталина, Молотова, Ворошилова и Берия». При этом предполагалось, что в состав своеобразного «временного правительства» Маленкова войдут, после возвращения в столицу из командировок, еще Микоян, Андреев, Вознесенский, а также в случае выздоровления и Жданов.

Серьезные перемены затронули все слои политического руководства Советского Союза. Они отнюдь не ограничились появлением очередного триумвирата — Сталин, Молотов, Маленков, а отразились на положении всех, кто входил в высший эшелон власти и второго, и третьего уровней.

Как ни покажется парадоксальным, но в начале 1943 г., 26 февраля, Кагановичу с помощью ПБ возвратили должность наркома путей сообщения[33]. Видимо, выяснилось, что это была единственно знакомая, освоенная, понятная ему сфера деятельности, с которой он просто в силу инерции, да к тому же в относительно нормализовавшихся условиях, мог совладать. Немаловажную роль в таком назначении сыграло и то, что военные сообщения, наиболее ответственный участок работы Лазаря Моисеевича, остались под контролем Хрулева и Ковалева. Полностью отстранить Кагановича от руководящей деятельности и тем самым окончательно вывести из политической элиты Сталин не позволил. Ему остро требовался свой, лично преданный, всем ему обязанный человек, который всегда и во всем поддерживал бы его — хотя бы лишним голосом.

По тем же причинам, ради гарантированного при любых обстоятельствах голоса в свою поддержку, Сталин сохранил в узком руководстве и Ворошилова. Правда, смог наделить его после всего происшедшего, да и то лишь 19 апреля 1943 г., откровенно номинальным, чисто формальным постом — председателя Трофейного комитета ГКО[34], точнее говоря, в соответствии с субординацией, в структуре НКО — своего наркомата. Под его начало были поставлены не столько собственно фронтовые и армейские отделы Управления трофейного вооружения, имущества и металлолома НКО, их отдельные бригады и батальоны, сколько Музей-выставка трофейной техники, которую разместили в Москве, на территории Центрального парка культуры и отдыха.

В весьма схожем с Кагановичем положении с 11 ноября 1943 г. оказался и Андреев. Решением ПБ на него возложили обязанности наркома земледелия, чуть понизив прежнего главу ведомства И.А. Бенедиктова — до уровня первого замнаркома[35]. Тем самым Андрею Андреевичу отныне предстояло не только спрашивать с других за работу сельского хозяйства, но и отвечать за нее самому. Однако следует признать, что в значительной степени такая «ответственность» была облегчена совместным постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1942 г., подписанным Сталиным и тем же Андреевым. Ими воспрещалось «собирать данные о фактическом намолоте урожая в колхозах, как искажающие действительное положение дел». Вместо нормального учета вводился откровенно фиктивный — «видовая оценка, производимая органами ЦСУ до начала уборки»[36](выделено мною. — Ю. Ж.).

Как уже отмечалось выше, вторично потерпел фиаско и Вознесенский. После стремительного, поразившего всех возвышения до положения второго лица в государстве его сферу деятельности вновь, как и в начале быстротечной карьеры, ограничили Госпланом СССР, несколько утратившим свою прежнюю роль. Зато его бывший заместитель и преемник Сабуров, наоборот, резко поднялся вверх: освободившись от работы в фактически подконтрольном ГКО Госплане, он стал полноправным, и не только по должности, заместителем главы правительства СССР. Столь же серьезное доверие оказали и Косыгину — 21 июня 1943 г. его назначили, оставив одним из зампредов СНК СССР, еще и председателем Совнаркома Российской Федерации[37], чем весьма расширили его реальные властные полномочия.

Прежнюю значимость, несмотря на кратковременную опалу, сохранили еще два «капитана индустрии» — зампреды СНК Советского Союза Малышев и Первухин.

Малышева 1 июля 1942 г. решением ПБ освободили от одной из двух занимаемых им должностей — наркома танкопрома, сняли за невыполнение программы выпуска танков Т-34 в июне, назначив на его место директора Кировского завода И. М. Зальцмана[38]. И само решение, и его обоснование были явно надуманными и преследовали лишь одну цель — продемонстрировать былое якобы всесилие прежнего узкого руководства, выступавшего как ПБ, нанести хотя бы косвенно удар по отвечавшему за производство танков Молотову и тем самым несколько укрепить престиж Вознесенского. Символичность, даже условность наказания, его истинную цель подтверждало то, что Малышева все же оставили на более значимом посту — зампреда СНК СССР, с 19 сентября «наблюдавшим» за работой трех не менее важных по условиям военного времени наркоматов: тяжелого машиностроения, электропромышленности и связи[39]. Опала, точнее — создание видимости ее, продлилась ровно год. 26 июня 1943 г. теперь уже решением не ПБ, а ГКО, что стало весьма показательным, Малышева восстановили на посту наркома танкопрома[40]. Аппаратная игра в данном случае не принесла ощутимой пользы Вознесенскому.

Объектом столь же изощренной интриги оказался и Первухин. В середине октября 1942 г. постановлением СНК СССР, то есть от имени Сталина, его освободили «от наблюдения по Совнаркому за работой наркомата угольной промышленности, главлесоспирта и наркомата электростанций, а также от текущей работы в Совнаркоме по подготовке планов топлива и энергоснабжения и оперативного контроля за их выполнением»[41]. То есть от всего того, что оказалось в ведении Вознесенского при распределении обязанностей в ГКО и чем тот собирался заниматься без помощи и присмотра человека Маленкова. Но опять же, как и в случае с Малышевым, полностью устранить Первухина не удалось. За ним сохранили должность зампреда СНК СССР, наркома химической промышленности и «наблюдающего» за работой наркомата резиновой промышленности[42]. Таким оказался ответный ход Сталина на вынужденное согласие с отстранением Ворошилова и Кагановича, продемонстрировавший игру на равных. Однако для самого Первухина именно такое решение оказалось неожиданно удачным, ибо вверило вскоре под его контроль работу над атомным проектом.

За пять дней до того, как в Чикаго впервые в мире была осуществлена управляемая цепная ядерная реакция, ГКО 27 ноября 1942 г. принял постановление, положившее начало созданию советского ядерного оружия, — «О добыче урана». Оно обязывало: «1. К 1.V.1943 г. организовать добычу и переработку урановых руд и получение урановых солей в количестве четырех тонн в год на Табошарском заводе «В» Главредмета… 3. Приравнять завод «В» в части порядка финансирования, проектирования строительства, оплаты труда, материально-технического и продовольственного снабжения к строительствам особо важного назначения… 4. Возложить на Радиевый институт Академии наук СССР (академик Хлопин) с привлечением Научного института удобрений и инсектофунгидов им. Самойлова и Уральского института механической обработки полезных ископаемых разработку к 1.II.1943 г. технологической схемы получения урановых концентратов из табошарских руд и переработки их для получения урановых солей. 5. Комитету по делам геологии при СНК СССР (т. Малышев) в 1943 г. провести работы по изысканию новых месторождений урановых руд с первым докладом Совнаркому СССР не позже 1 мая 1943 г. …» Подписал постановление Молотов[43].

Всего через два с половиной месяца, 11 февраля 1943 г., опять же задолго до того, как участники «Манхэттен-проекта» приблизились к созданию атомной бомбы, последовало новое постановление ГКО, на этот раз предусматривавшее «более успешное развитие работ по урану». В этих целях предлагалось сделать следующее:

«1. Возложить на тт. Первухина М.Г. и Кафтанова С.В.[44] обязанности повседневного руководства работами по урану и оказывать систематическую помощь специальной лаборатории атомного ядра Академии наук СССР. 2. Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова И.В. 3. Разрешить президиуму Академии наук СССР перевести группу работников специальной лаборатории атомного ядра из г. Казани в г. Москву для выполнения наиболее ответственной части работы по урану… 9. …обеспечить доставку самолетом из г. Еревана в г. Москву пяти сотрудников Академии наук СССР и оборудования общим весом до 1 тонны. 10. Обязать Ленсовет (т. Попкова) обеспечить демонтаж и отправку в Москву оборудования и циклотрона Ленинградского физико-технического института. 11. Обязать руководителя специальной лаборатории атомного ядра проф. Курчатова И.В. провести к 1 июля 1943 г. необходимые исследования и представить Государственному комитету обороны к 5 июля 1943 г. доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива»[45].

Тем же постановлением большой группе наркоматов — черной металлургии, среднего машиностроения, электропромышленности, цветной металлургии, финансов, давалось срочное специальное задание: к 1 марта — 15 мая 1943 г. изготовить и доставить для лаборатории Курчатова все необходимое оборудование и сырье. И вновь столь важный документ скрепил подписью не Сталин, а Молотов[46].

Глава 6

Все чрезвычайно значимые кадровые перестановки, происходившие в высшем эшелоне власти на протяжении двух с половиной лет, сопровождавшиеся неожиданными взлетами и падениями, в общем не представляли чего-то особого, присущего лишь СССР. В конечном итоге, все они лежали в традиционном русле обычных для любой страны государственных назначений и призваны были определять карьеры отдельных людей и решать более естественные задачи: вырабатывать и осуществлять, в зависимости от менявшихся обстоятельств, курс внешней и внутренней политики. Применительно же к экстремальным условиям военного времени — еще и консолидировать усилия всей нации для разгрома врага, для победы над агрессором.

Специфической для советского узкого руководства являлась только одна проблема — с величайшим трудом пробивавшая себе дорогу департизация и, разумеется, вместе с нею, как логическое ее продолжение, необходимость последовательного пересмотра, корректировки идеологии. Делать это необходимо было незаметно, ни в коем случае не резко, не радикально. Отвечать за результаты именно такой работы выпало на долю практически двух человек: секретаря ЦК ВКП(б), первого секретаря МК и МГК, начальника Главпура А.С. Щербакова и начальника УПиА Г.Ф. Александрова. Им довелось проводить в жизнь, постоянно толковать и разъяснять нововведения, контролировать их безукоснительное исполнение сотрудниками немногочисленного аппарата УПиА. Рабочей же силой стали средства массовой информации, творческие союзы, созданные с началом войны как бы общественные организации с неконкретизированной подчиненностью и положением — Совинформбюро (СИБ), антифашистские комитеты советских женщин, молодежи, ученых, еврейский.

Внешне — и для всего населения страны, и для рядовых членов партии — перемены шли незаметно. Начались они с мелочей, на которые поначалу не обращали особого внимания, считая их вполне нормальными, не вызывающими ни сомнений, ни вопросов.

6 ноября 1941 г. в речи на торжественном заседании в связи с 24-й годовщиной Октябрьской революции Сталин определил русскую нацию как великую и напомнил о ее славных представителях Суворове и Кутузове; 7 ноября призвал вдохновляться «мужественным образом наших великих предков» Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Эти слова были произнесены в самую трагическую для судьбы СССР минуту, когда враг стоял у порога Москвы, когда решался вопрос — быть или не быть стране свободной и независимой.

Все же довольно долго слова оставались только словами, служили, хотя и повседневно, ежечасно, лишь для агитации. Но падали они на вполне подготовленную почву: ведь незадолго до войны экраны кинотеатров Советского Союза обошли просмотренные миллионами зрителей кинофильмы «Александр Невский» (1938, реж. С. Эйзенштейн, сц. П. Павленко), «Минин и Пожарский» (1939, реж. В. Пудовкин, сц. В. Шкловский), «Суворов» (1941, реж. В. Пудовкин, сц. Г. Гребнера). Правда, тогда их, откровенно государственно-патриотических по смыслу, воспевавших героизм и силу русской, а не советской армии, ненависть к любым, кем бы они ни были, врагам Отечества, а не социалистического строя, как бы уравновешивали ленты с иной идеологической нагрузкой, пользовавшиеся не меньшей популярностью в прокате: «Чапаев» (1934, реж. и сц. братья Васильевы), «Щорс» (1939, реж. и сц. А. Довженко). В конце 1941 г. Кукрыниксами был создан один из популярнейших плакатов времен войны, где сделана попытка установить в массовом сознании некую генетическую связь всех прославленных полководцев страны, ибо он сопровождался весьма примечательными по смыслу стихами С. Маршака: «Бьемся мы здорово, колем отчаянно — внуки Суворова, дети Чапаева».

Лишь когда опасность поражения в войне нависла над Советским Союзом, когда немецкие дивизии вышли к Волге и началась битва за Сталинград, слова начали претворяться в дела. 21 июля 1942 г. ПБ утвердило проекты указов ПВС СССР об учреждении трех новых орденов для награждения командного состава Красной Армии — Суворова, Кутузова, Александра Невского[1]. Истинная суть такой акции крылась не в том, что появлялись новые боевые награды, ведь ордена в СССР существовали вот уже четверть века. Однако до сих пор они несли в своих названиях символику только советского строя, его отличие от царского, обязательно включали эпитет «красный» — ордена Красного Знамени, Трудового Красного Знамени, Красной Звезды; имя вождя партии и революции — орден Ленина. Наконец более поздние по появлению высшие в стране награды столь же откровенно несли в названии идеологическую окраску — медаль «Золотая Звезда» Героя Советского Союза или медаль «Серп и Молот» Героя Социалистического Труда.

Теперь же возникал принципиально иной ряд боевых наград, семантически связанных со старым строем, совсем недавно трактовавшимся как антинародный, самодержавный. После побед в Сталинграде и на Курской дуге добавили еще четыре ордена, развивавшие возникшую тенденцию: 10 октября 1943 г. — Богдана Хмельницкого, 3 марта 1944 г. — Ушакова и Нахимова, и только для рядового, сержантского и старшинского состава — орден Славы трех степеней, повторявший существовавший до революции знак отличия ордена святого Георгия — Георгиевский крест для нижних чинов.

И вновь эту пока еще скрытую как глубинное течение тенденцию подкрепили пропагандистским фильмом «Кутузов» (1944, реж. В. Петров, сц. В. Соловьев), опять же уравновешенной идеологически лентой об одном из героев Гражданской войны — «Котовский» (1943, реж. А. Файнциммер, сц. А. Каплер). Но теперь соотношение кинолент на историческую тему оказывалось явно не в пользу «советских» фильмов.

Далеко не случайно и то, что именно победоносная армия Советского Союза послужила той основой, на которой начали возрождаться отвергаемые более двух десятилетий дооктябрьские традиции, пока явно выражаясь лишь в символике и атрибутах. К примеру, еще до раскола армии на «красных» и «белых» основным признаком приверженности царизму монархии служили «золотые погоны», одинаково ненавистные и тем, кто стоял за большевиков, и националистам Украины и Прибалтики. Эти погоны, несколько лет революции и Гражданской войны олицетворяли принадлежность к одному из политических лагерей. И вот в полном пренебрежении к старой советской «классовой» символике, откровенно отказываясь от нее, ПБ утвердило проект указа ПВС СССР от 23 ноября 1943 г. о введении погон[2], золотых и серебряных, широких и узких, в зависимости от рода войск, принадлежности к той или иной службе Вооруженных Сил, с прежними, дореволюционными просветами и звездочками вместо привычных петлиц с «треугольниками», «кубиками», «шпалами».

А завершилось чуть ли не полное возрождение былых, но еще не забытых традиций императорской армии созданием в соответствии с указом ПВС СССР от 21 августа того же, 1943-го переломного года суворовских для НКО и нахимовских для НКВМФ училищ. Возрождением существовавших опять же до революции кадетских корпусов для подростков, не достигших призывного возраста. Училища давали возможность получить среднее образование с военным уклоном.

Только этим реформы, перешедшие уже в сферу образования, которые с не меньшим основанием можно было бы назвать и контрреформами, не ограничились. 17 июля того же, 1943 года ПБ утвердило предложение, внесенное воссозданным незадолго перед тем Отделом вузов и школ ЦК ВКП(б), о введении раздельного, как было до революции, обучения в начальных, неполных и полных средних, теперь мужских и женских, школах[3]. Кроме того, для школьниц-девочек ввели обязательную форму, почти до деталей копировавшую гимназическую.

Столь неожиданно и вроде бы беспричинно возникшее пристрастие к внешней унификации, использованию давно забытых знаков различия, соответствовавших в равной степени и должности, и устанавливаемым чуть ли не во всех ведомствах рангам, званиям, стало отличительной чертой всего 1943 года. Именно тогда вдруг сочли недостаточным, что форма, знаки различия, как вполне обоснованные, даже необходимые атрибуты, существуют лишь в армии и на флоте, в военизированных наркоматах — внутренних дел и государственной безопасности. Да еще, впрочем, как во всем мире, и в Гражданском воздушном флоте (ГВФ), Главсевморпути, наркоматах морского и речного флота. Такое традиционное положение посчитали явно недостаточным и начали распространять его на сугубо гражданские ведомства.

Опять же решением ПБ форму и ранги ввели 28 мая для сотрудников НКИД, а 16 сентября — в Прокуратуре СССР[4]. Примерно тогда же для служащих НКПС неброские петлицы на тужурках с малопонятными посторонним знаками различия заменили сложными по конфигурации погонами со звездочками. При этом такую полувоенную форму обязали носить не только собственно работников железнодорожного транспорта, но и всех причастных к нему лиц, в том числе и врачей поликлиник наркомата.

Таким образом, число ведомств, сотрудники которых вынуждены были облачиться в принудительном порядке в униформу с соответствующими чину знаками различия, всего за полгода возросло с восьми до одиннадцати. Но нововведение, внешне возрождавшее особое положение государственных чиновников, выделявшее их из всей массы людей, формально являвшееся восстановлением отмененных Октябрьской революцией чинов и званий, имело, ко всему прочему, и еще одну, на самом деле основную, более значимую смысловую нагрузку. И форма, и знаки различия в виде погон, петлиц, шевронов на рукавах вводились лишь для союзных наркоматов, должны были выделить только тех служащих, на кого опиралась центральная власть, кто являлся исполнителем воли союзного правительства. Они должны были наглядно и убедительно демонстрировать верховенство Москвы, всесилие, особые полномочия ее представителей, где бы они ни находились, постоянно подчеркивать унитарную сущность государства, только по конституции числящегося союзным.

Естественно, что подобные перемены должны были отразиться и на идеологии, в ее медленной, малозаметной трансформации, дрейфе, в конечном счете — перерождении. А для этого приходилось по возможности максимально использовать многое из старого, ранее отвергавшегося, но что в новых условиях, при смене курса могло сослужить хорошую службу. Одним из таких средств, позволявших морально подготовить общество к грядущим переменам, масштабы и время завершения которых пока в узком руководстве никто себе не мог представить, стала своеобразная структура — идеологическая по существу, национально-государственная по направленности и положению, к тому же еще и жесткая, вертикальная, строго иерархическая поконструкции, обладавшая традиционной униформой, — Русская православная церковь (РПЦ).

…Начиная с Гражданской войны советская власть, учитывая крайне низкую грамотность населения страны, его многоукладность, многонациональность и поликонфессионализм, устоявшиеся за века традиции, привычки, даже бытовой календарь, попыталась провести «сверху» своеобразную реформацию. На наиболее многочисленные по количеству последователей и одновременно сохранявшие самые закоснелые, эпохи раннего феодализма структуры церкви — католическую и православную — оказывался предельно допустимый прессинг. Открыто преследовалась как нелегальная, каковой та и являлась на деле, «катакомбная» православная церковь; как явно политическая, откровенно антисоветская организация — зарубежная православная церковь. Но одновременно до некоторой степени опекалась отколовшаяся от РПЦ православная обновленческая («живая») церковь, инициатором создания которой стал Александр Введенский. Практически власть не вмешивалась в жизнь общин лютеран, баптистов, меннонитов, других менее распространенных протестантских церквей.

Однако такая политика в годы первых пятилеток была отринута, забыта, сменилась «воинствующим атеизмом», сопровождавшимся массовым закрытием церковных зданий всех конфессий, арестами, ссылками священников, пресвитеров, архиереев, отменой большинства ранее выданных разрешений на существование общин прихожан, тогда и являвшихся юридическими лицами. Только в 1943 г. последовала не менее резкая смена курса по отношению к религии и верующим. После четвертьвекового отсутствия каких бы то ни было отношений и связей государства и церкви положение буквально в одночасье, и самым кардинальным образом, изменилось. И произошло это отнюдь не без выражения верноподданических и патриотических чувств со стороны РПЦ. Их услышали, поняли, должным образом оценили и нашли применение.

Еще 22 июня 1941 г. митрополит Московский и Коломенский Сергий, фактический глава РПЦ, написал и разослал по всем приходам обращение «Пастырям и пасомым христовой Православной Церкви». Он благословил «всех православных на защиту священных границ нашей родины», настойчиво напоминал им о долге следовать примеру «святых вождей русского народа» — Александра Невского и Дмитрия Донского, подчеркивал, что «повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла Шведского, Наполеона», что «жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству». И в заключение выразил твердую уверенность: «Господь нам дарует победу»[5] — словом, предвосхитил и риторику, и содержание значительной части, исторической, речей Сталина, произнесенных им 6 и 7 ноября.

Прихожане и священники РПЦ активно участвовали в сборе пожертвований в фонд обороны, постоянно свидетельствовали о варварстве нацистских захватчиков, об их жестокости по отношению к мирному населению, о бессмысленном уничтожении церквей, соборов, монастырей, надругательстве над священными для верующих местами. Учитывая продолжавшее бытовать на Западе, и прежде всего в Великобритании и США, а также используемое нацистской пропагандой в общем небезосновательное утверждение о преследовании религии в СССР, РПЦ срочно подготовила и выпустила уже летом 1942 г. откровенно рассчитанный прежде всего на зарубежного читателя сборник «Правда о религии в России», ограничившись, естественно, подборкой доказательств в пользу того, что именно РПЦ существует и действует свободно благодаря благожелательному отношению к ней со стороны советской власти и никаких гонений якобы не испытывает.

Сохранившееся весьма сильное влияние РПЦ на подавляющее большинство христиан в Советском Союзе, ее твердая патриотическая позиция, занятая с первого же дня войны, и привели не только к значительному ослаблению идеологического давления на нее со стороны властей, но и к заключению конкордата.

В последних числах августа 1943 г. митрополита Сергия — Местоблюстителя Патриаршего престола, находившегося в эвакуации в Ульяновске, а также митрополитов Ленинградского и Ладожского Алексия, Киевского и Галицкого Николая срочно вызвали в Москву, а в ночь на 4 сентября пригласили в Кремль. Там между ними и Сталиным, Молотовым, Маленковым, Берия, а также одним из малозначимых тогда чиновников Г.Г. Карповым состоялись переговоры, результаты которых оказались не только неожиданными для вскоре узнавшего о них населения страны, но и весьма благоприятными для РПЦ.

Между правительством СССР и РПЦ было заключено соглашение, предусматривавшее незамедлительное, в самые сжатые сроки, установление роли РПЦ как полуофициальной структуры. Было решено буквально в ближайшие дни созвать второй поместный собор для избрания Патриархом Московским и всея Руси митрополита Сергия, открыть многие, прежде недействовавшие соборы и церкви, духовную академию и несколько семинарий, издавать «Журнал Московской патриархии», освободить из заключения архиереев, открыть при РПЦ свечные заводы. Были предусмотрены даже необходимые финансовые государственные субсидии. Наконец, под резиденцию патриарха отвели расположенный в центре Москвы (Чистый переулок, дом 5) трехэтажный особняк, который до начала войны занимал посол Германии в СССР Шуленбург[6].

Далее события развивались на удивление стремительно. 5 сентября «Известия» сообщили о встрече Сталина и Молотова с митрополитами, о достигнутом соглашении, а всего три дня спустя архиерейский собор уже избрал Сергия патриархом. Однако полной самостоятельности и независимости даже в собственных, внутрицерковных делах РПЦ так и не получила. Над ней высшей властью и недреманным оком, как то было со времен Петра I и вплоть до Октябрьской революции, оказался подчеркнуто светский орган, фактически заменивший собою прежний синод (министерство), — образованный постановлением союзного Совнаркома от 14 сентября особый Совет по делам Русской православной церкви, на который возлагалась задача «осуществления связи между правительством СССР и патриархом». Председателем Совета утвердили все того же ГГ. Карпова[7], весьма активно участвовавшего в подготовке и проведении встречи на высшем уровне и собора. Затем в считанные месяцы без особого шума ликвидировали «обновленцев», возвратив их «в ограду матери-церкви».

В свою очередь, РПЦ продолжала демонстрировать верноподданическое усердие. Так, издававшийся начиная с 1945 г. «Православный церковный календарь» включал, наряду с религиозными, бесспорно светские, более того — явно советские праздники: 22 января — «день памяти В.И. Ленина и 9 января 1905 г.»; 23 февраля — «день Красной Армии и Военно-Морского Флота»; 8 марта — «международный коммунистический женский день»; 1 и 2 мая — «день смотра боевых сил трудящихся», 7 и 8 ноября — «годовщина Великой Октябрьской социалистической революции»; 5 декабря — «день сталинской Конституции»[8].

Еще одним, правда менее заметным, иным по масштабам, свидетельством постепенного отказа не столько от старого идеологического курса, сколько от слишком одиозного проявления его в виде «культа личностей», стало очередное переименование городов и железных дорог. Если в 20-е и 30-е годы в подобных случаях стремились закрепить навсегда, утвердить в народной памяти имена политических лидеров СССР, то теперь поступали прямо наоборот — начали вычеркивать такие фамилии. В соответствии с решением ПБ от 3 сентября городу Серго (Ворошиловградская область) вернули прежнее название Кадиевка, городу Орджоникидзе (Сталинская область) — Енакиево, имени Кагановича (Ворошиловградская область) — Попасная. А 13 сентября, также решением ПБ, переименовали еще и некоторые железные дороги: имени Кагановича — в Свердловскую, Ворошилова — в Северо-Кавказскую, Молотова — в Забайкальскую, Берия — в Закавказскую, Дзержинского — в Московско-Курскую, Ленинскую — в Московско-Рязанскую[9]. Наконец, 31 мая 1943 г. схожую по сущности акцию провели и на флоте: переименовали линкоры «Марат» — в «Петропавловск», а «Парижскую Коммуну» — в «Севастополь»[10].

«Ползучая» переориентация с прежних, классовых и интернационалистских позиций на общенародные, государственно-национальные нашла своеобразное завершение в новом гимне Советского Союза, вариант текста (С.В. Михалков и Г.А. Эль-Регистан) и музыки (А.В. Александров) которого ПБ принял за основу 28 октября 1943 г.[11] В тот день узкое руководство признало, что «Интернационал», общий гимн и Коминтерна, его секций — национальных компартий, и СССР, теперь «по своему содержанию не отражает коренных изменений, происшедших в нашей стране»[12]. Отныне один из двух символов суверенности СССР выражался не в призыве к «миру голодных и рабов» сокрушить капитализм в смертельной схватке, а в прославлении мощи Советского Союза, в воспевании Отечества и Сталина, силы победоносной армии страны. Более того, воспевался «Союз нерушимый», который «сплотила навеки великая Русь». Фразу, начатую 6 ноября 1941 г., договорили в ночь на 1 января 1944 г., когда впервые по радио прозвучал новый гимн, повсеместно начавший исполняться несколько позже, с 15 марта 1944 г.

Так, всего за несколько месяцев не только взросло, но и окрепло, пышно зацвело древо исконного, насчитывающего не одно столетие русского государственного национализма или национальной государственности. Вновь стала реальностью, хотя пока лишь внешне, в отдельных чертах, старая официальная идеология великодержавности, прежде отождествлявшаяся с самодержавием, решительно осуждавшаяся как противоречащая марксизму-ленинизму, с которой боролись более двух десятилетий столь же настойчиво, как и с ее оборотной стороной — буржуазным национализмом. Явственно зазвучавший диссонанс, ставшее слишком заметным противоречие предстояло как-то снять, смягчить, если не устранить полностью, не отказываясь от социалистических идеалов, постараться снивелировать их с тем новым, что неудержимо проступало в повседневной жизни.

Подспудные процессы, шедшие с глубокой осени 1941 г., рано или поздно должны были обрести свое отражение в прозе, поэзии, драматургии, кинофильмах — в тех долговременных средствах воздействия на массовое сознание, которые далеко не случайно рассматривались партией как важнейшие инструменты агитации и пропаганды. Они являлись более значимыми, нежели публицистика, плакаты, карикатуры, легко отзывавшиеся на злобу дня, но столь же легко и безнадежно устаревавшие вместе с ушедшим событием через неделю-другую. Однако для этого требовалось устранить неизбежную коллизию, порожденную естественным ходом событий, — отсутствие на этот раз заданности, загодя выработанных установок. Ни руководители УПиА Щербаков и Александров, ни главы творческих союзов и комитетов — по делам искусств, по делам кинематографии — при всем желании не могли призвать деятелей литературы и искусства следовать какому-либо конкретному постановлению ЦК, опираться на четко выраженное в какой-либо речи Сталина положение. Ведь официально идеологический курс никто не пересматривал.

С другой стороны, сами писатели, драматурги, поэты, режиссеры, два десятилетия подстраивавшиеся к партийным догмам, не получая никаких «ценных указаний», пока еще не поняли перемен и самостоятельно не перестроились. Этому мешало слишком многое: и сама специфика творческого процесса — медленное, длительное вызревание сюжетов и образов, и сложный, многомесячный путь завершенного творения к читателю, зрителю. Путь, на котором зачастую непреодолимыми препятствиями оказывались и чиновники творческих союзов, комитетов, и редакции, художественные советы, и цензура.

Потому-то процесс перестройки был умело инициирован «снизу». Новые идеи, взгляды, понятия не навязывались чьей-либо волей, а как бы зарождались сами, высказывались самими творцами на совещаниях писателей, композиторов, художников, драматургов, искусствоведов, кинематографистов, которые проводились с марта 1943-го по январь 1944 г.

Широкую кампанию по пропаганде русского патриотизма в январе 1943 г. открыла газета «Литература и искусство» (с началом войны объединившая под редакцией Александра Фадеева «Литературную газету» и «Советское искусство») статьями писателей Алексея Толстого и Ильи Эренбурга, музыковеда и композитора Бориса Асафьева, художников Александра Герасимова и Игоря Грабаря. Позже продолжила публикацией суждений композиторов Владимира Захарова и Анатолия Новикова, искусствоведов Абрама Эфроса и Александра Федорова-Давыдова. Всем им лишь изредка, и только на совещаниях, вторили чиновники, председатели всесоюзных комитетов: по делам искусств — М. Храпченко, по кинематографии — И.Г. Большаков. Именно они еще в первой половине 1943 г. провозгласили примат патриотизма в литературе и искусстве, но уже не советского, как было поначалу, а русского. А заодно столь же решительно осудили и рабское преклонение перед заграничным — космополитизм.

Алексей Толстой. «Четверть века советской литературы»:«До сих пор не разрушено мнение об односторонности влияния западноевропейской литературы на русскую… Где исследования о влиянии русской литературы на западноевропейскую и американскую? О влиянии Тургенева, Достоевского, Льва Толстого и, в особенности, Чехова — на западноевропейскую и американскую литературу?» (№ 1 и № 2 от 1 и 9 января).

Передовая «О русской национальной гордости»:«Русский народ гордится тем, что он большой, сильный, богатый, что его родная страна раскинулась от Белого моря до Черного и от Балтийского моря до Тихого океана, что он породил таких гигантов, как Ленин и Сталин, как Белинский и Чернышевский, Пушкин и Толстой, Глинка и Чайковский, Горький и Чехов, Сеченов и Павлов, Репин и Суриков, Суворов и Кутузов, что его национальная культура, наука, искусство, литература оказывали и оказывают огромное влияние на все духовное развитие человечества… Одной из важнейших задач деятелей литературы и искусства является воспитание всего советского народа в глубоком уважении к русской национальной культуре,к ее лучшим традициям, воспитание в советской молодежи любви к русскому искусству(выделено мною. — Ю. Ж.)…

Только люди, потерявшие родную почву, могут не понимать, какую роль в развитии патриотического чувства в русском народе, в деле воспитания молодежи, в воспитании новых кадров работников искусств играет русское искусство с его великими традициями и в его лучших современных образцах… Советскому народу… чуждо нигилистическое отношение к художественным богатствам своего народа, которое обычно сопровождается рабским преклонением перед всем заграничным и характеризует людей без почвы, без роду, без племени» (№ 15 от 10 апреля).

Александр Герасимов. «О современной русской художественной культуре»:«Очень важно, что сейчас в нашем искусстве получает все более и более глубокое раскрытие национально-русское начало, что глубже осознана всемирно-историческая роль русского искусства» (№ 27 от 3 июля).

Илья Эренбург. «Долг искусства»:«Наш патриотизм лишен кичливости. Мы знаем, что мы взяли у других и что мы другим дали… Русский роман xix века видоизменил мировую литературу. Я не знаю французского или английского писателя нашего времени, который не испытал бы на себе благотворное влияние Толстого, Достоевского, Чехова. Русская музыка от Мусоргского и Чайковского до Шостаковича была неоценимым вкладом в мировую музыку. Наш театр на рубеже столетий произвел революцию в сценическом искусстве Европы. Наш балет повсеместно возродил хореографию… Мы знаем, что искусство связано с землей, с ее солью, с ее запахом, что вне национальной культуры нет искусства. Космополитизм — это мир, в котором вещи теряют цвет и форму, а слова лишаются их значимости(выделено мною. — Ю. Ж ). Мы любим в нашем прошлом все, что мы считаем родным, прекрасным и справедливым… Наш патриотизм чист, он лишен чванства, нетерпимости, зоологического начала. Наши писатели, художники, музыканты, актеры, носители национального гения, остаются преданными высоким идеалам всечеловеческого и вечного искусства» (№ 27 от 3 июля).

Лишь после такой серьезной и внушительной подготовки, во время которой до всеобщего сведения было доведено, чего же ждут от деятелей литературы и искусства, УПиА вовлекло тех в собственную, фактически цензорскую работу, предложило давать оценку рукописей, прежде всего — киносценариев для злободневного тогда улучшения качества художественных фильмов. И встретило полное понимание, готовность к сотрудничеству.

А. Толстой о сценарии В. Швейцера и А. Роу со стихами С. Городецкого «Кащей Бессмертный»:«Я считаю этот сценарий конъюнктурным, художественно лживым, патриотизм его квасным и посему — негодным для постановки». А. Довженко о сценарии В.Кожевникова по повести «Март-апрель»:«Мне этот сценарий не нравится. Не потому, что я нашел в нем что-либо антихудожественное или вредное. Мне он не нравится по незначительности хорошего»[13].

Согласившись хоть раз написать для УПиА внутреннюю рецензию, практически всегда отрицательную, писатели, хотели они того или нет, становились добровольными и прямыми соучастниками выработки новой, великорусской идеи, не осознавая, что их конформизм рано или поздно может бумерангом ударить и по ним самим. Но зато они показали, что сами не очень-то уважают, ценят друг друга и всегда готовы найти соринку в глазу ближнего.

Однако УПиА понимало, что меры такого рода, даже немедленное и безоговорочное принятие к исполнению всеми высказанных взглядов, далеко не сразу найдут свое художественное воплощение. Очень хорошо знало и другое — из-за острейшей нехватки бумаги тиражи даже таких газет, как «Правда» и «Известия», пришлось сократить соответственно с 1,3 млн. до 1 млн., с 500 до 400 тыс.[14], что радиофикацией, «точками» трансляции, охвачено менее половины городов, поселков, сел и деревень и все это весьма серьезно снижает возможности пропаганды. И потому было решено усилить устную агитацию, разумеется, в гораздо большем масштабе, нежели это доступно литературе и искусству, охватить ею по возможности всю духовную сферу, включая науку, политику и информацию о событиях в мире.

31 июля решением ПБ и постановлением СНК СССР[15] было создано Лекционное бюро при Комитете по делам высшей школы. Руководителем его назначили А.Я. Вышинского, ответственным секретарем — заместителя начальника УПиА А.А. Пузина, членами — начальника УПиА Г.Ф. Александрова, председателя Комитета по делам высшей школы С.В. Кафтанова, наркома просвещения РСФСР В.П. Потемкина, академика-секретаря АН СССР Н.Г. Бруевича, директора Института мирового хозяйства и мировой политики АН СССР Е.С. Варгу, видных пропагандистов — военных журналистов М.Р. Галактионова, Н.А. Таленского. Им предстояло в кратчайший срок разработать тематику наиболее актуальных и вместе с тем популярных, рассчитанных на самые необразованные слои населения лекций, подобрать из преподавателей высших учебных заведений, а где такой возможности не представится, то из школьных учителей лекторов и сразу же начать работу.

Вместе с тем УПиА использовало создавшуюся ситуацию и для того, чтобы завершить установление контроля над всеми без исключения учреждениями и организациями, напрямую связанными с литературой и искусством. Говоря конкретно, подчинить последний из них, пока еще обладавший определенной автономией, — Комитет по делам кинематографии во главе с И.Г. Большаковым. Использовав как формальный предлог выявленные недостатки в работе комитета, объяснявшие, мол, сокращение числа фильмов, удостоенных Сталинской премии, с семи в 1939 г. до трех в 1942 г.[16], УПиА 17 февраля 1943 г. получило согласие Секретариата ЦК на создание в своей структуре отдела кинематографии и назначение С.М. Ковалева его заведующим[17]. Это означало реорганизацию всего процесса подготовки прежде всего киносценариев, считавшихся тогда основой фильма. Теперь он выглядел следующим образом:

«Комитет направляет готовый литературный сценарий в ЦК ВКП(б). В ЦК ВКП(б) он попадает в управление пропаганды, где сейчас создан даже специальный киноотдел. Киноотдел рассылает сценарии на отзыв 15—20 консультантам. Каждый консультант считает необходимым дать свои замечания. Затем сценарий поступает к начальнику управления пропаганды, который тоже дает свои замечания. С этими замечаниями сценарий снова возвращается в комитет для переработки, а если, по мнению управления пропаганды, киносценарий подходящий, он представляется на прочтение секретарям ЦК ВКП(б). Вся эта процедура занимает 2—3 месяца»[18].

Сознательно усложненный, откровенно бюрократический вариант рассмотрения и принятия киносценариев позволял проводить столь нужную селекцию, отсеивать все то, что теперь не отвечало новым требованиям. Так, уже в марте 1943 г. из запланированных двадцати трех художественных фильмов УПиА сочло возможным безоговорочно разрешить производство только трех — «Кутузов» (реж. В. Петров, сц. В. Соловьева), «Радуга» (реж. М. Донской, сц. В. Василевская), второй серии «Георгий Саакадзе» (реж. М. Чиаурели, сц. А. Антоновская). Еще три приняли условно, потребовав внесения конкретных поправок, — «Иван Грозный» (реж. и сц. С. Эйзенштейн), «Жди меня» (реж. А. Стояпер, сц. К. Симонов), «Небо Москвы» (реж. Ю. Райзман, сц. Н. Мдивани)[19]. Наиболее откровенно изменившиеся идеологические установки выразились в рецензии УПиА на работу Эйзенштейна.

«В сценарии, — писал Александров, — имеются следующие недостатки: в качестве единственной причины борьбы Ивана IV за усиление централизации Русского государства выставляется необходимость еще большего объединения его перед лицом внешней опасности. Это одна из важных причин. Но не менее важной причиной усиления борьбы за централизацию Русского государства в XVI веке являлось внутреннее развитие Русского государства, особенно быстрый рост хозяйственных связей… В связи с этим выросли новые слои населения (купечество, торговый люд городов), которые вместе со значительным слоем дворян поддерживали Ивана IV в его борьбе против бояр. Все эти моменты можно показать введением одной новой сцены — сцены борьбы различных группировок в Москве после отъезда Ивана IV в Александровскую слободу. Без показа этой борьбы для советского зрителя будет непонятным, почему москвичи решили, что «нельзя без царя», и пошли в Александровскую слободу просить Ивана IV вернуться на царство. Кроме того, в фильме нужно показать, что Иван IV в борьбе с боярством был недостаточно последователен»[20]. (Спустя четыре года последнее замечание Александрова Сталин повторит как одну из основных претензий ко второй серии фильма.)

Новые критерии и оценки, даваемые УПиА тем или иным сценариям, несколько месяцев оставались известными только их авторам. Даже летом 1943 г., когда изменения идеологического курса приобрели уже достаточно отчетливые очертания, Щербаков и тем более Александров не сочли возможным познакомить с ними деятелей кино. На совещании, созванном 31 июля на Старой площади, Щербаков сообщил писателям, драматургам, режиссерам не конкретные задания, не установки партии, а другое — сценаристы, мол, обязаны сами осознать, что же ждут от них. Он дал понять, что требуются не слепые исполнители чужой воли, а сознательные сторонники, люди, самостоятельно пришедшие к необходимым взглядам, сами занявшие определенную твердую позицию. И предложил пока единственную форму помощи — «совет».

«В армии, — заметил Щербаков, — там вся жизнь определяется приказами, наставлениями, приказаниями. Казалось бы, вот где нет места для совета, а тем не менее в армии наше руководство — Ставка Верховного Главнокомандования — требует от людей, чтобы советовались. Учат там: до того, как приказ, допустим, написан, люди советуются, потому что могут появиться новые мысли, новые предложения, которые могут быть учтены в приказе. Вот пока приказ не издан, надо советоваться. Как только приказ принят, он подлежит неукоснительному выполнению. Берется под контроль, следят за его выполнением. Если в армии люди советуются, так, разумеется, в искусстве должны обязательно советоваться».

Иными словами, Щербаков весьма прозрачно намекнул: очередной приказ по армии искусств пока не отдан, а лишь готовится и все могут внести в него свою лепту. Ну а если не захотят, да еще и не посоветуются, то пусть пеняют на себя. Он напомнил, что для того существует критика.

«Как может развиваться искусство без критики? — добавил Щербаков. — Это невозможно. Это значит поставить искусство в тепличные условия, под стеклянный колпак. Критика должна быть, во-первых, вокруг Союза советских писателей и вокруг Комитета по делам кинематографии. Они прежде всего должны организовать эту критику, критику товарищескую. Причем следует так разнести, чтобы камня на камне не осталось»[21](выделено мною. — Ю. Ж.).

Однако первый удар критика, и притом отнюдь не «товарищеская», коллег, а партийная — УПиА, нанесла не по киноискусству, как можно было бы предположить, а по литературе. Ведь, в конце концов, главное в фильме — сценарий, а его создают писатели, драматурги — члены ССП. И именно они на совещании 31 июля составляли большинство. Более того, присутствовал вместе с ними и генеральный секретарь Фадеев. Но ни он, ни никто другой не сделали должных выводов. И не «организовали» необходимой критики. Не кулуарной, в виде записок в ЦК, как прежде, а открытой, на заседаниях правления и секретариата Союза, на страницах собственной газеты «Литература и искусство». Только потому УПиА и взяло на себя роль инициатора процесса.

В ноябре 1943 г. управлением был подготовлен проект постановления «Об ошибках в творчестве И. Сельвинского». «ЦК ВКП(б), — отмечалось в нем, — считает, что в стихотворениях И. Сельвинского «Россия», «Кого баюкала Россия» и «Эпизод» содержатся грубые политические ошибки. В стихотворении «Кого баюкала Россия» Сельвинский клевещет на русский народ, утверждая, будто бы душа русского народа обладает какой-то «придурью» и пригревает уродов. В халтурном стихотворении «Россия» содержатся вздорные и пошлые рассуждения о нашей родине («Люблю тебя, люблю тебя до стона и до бормотанья»). В пошлейшем, враждебном духу советских людей стихотворении «Эпизод» дается клеветнически-извращенное изображение войны.

ЦК ВКП(б) считает, что только отсутствием у Сельвинского сознания своей ответственности и забвением долга перед советским народом можно объяснить создание столь политически вредных и пошлых стихотворений. ЦК ВКП(б) предупреждает т. Сельвинского, что повторение подобных ошибок поставит его вне советской литературы»[22].

Но секретариат, точнее, Маленков и Щербаков не поддержали инициативу Александрова, сочли преждевременным высказывать столь откровенно взгляды, которые могли вызвать возражения со стороны наиболее убежденных, «твердолобых» членов ПБ и тем самым приостановить развитие нового идеологического курса. И потому Александрову, его заместителям по литературе Лузину и Еголину пришлось срочно готовить еще одну записку, менее категоричную, более завуалированно выражавшую главную мысль — русский народ, его прошлое и культуру следует не осуждать, а только возвеличивать. Во втором документе нелицеприятной критике подвергались очень многие: Фадеев — за его выступление на встрече с молодыми писателями, Довженко — за повести «Победа» и «Украина в огне», Катаев — за водевиль «Синий платочек», Платонов — за рассказ «Оборона Семидворья», Сельвинский — за все те же стихотворения. Основное внимание уделялось Зощенко, его повести «Перед восходом солнца», расцененной «клеветой на наш народ, опошлением его чувств и его жизни». Только этой повести уделялось пять страниц из двенадцати.

«Все русские писатели у него оказываются пессимистами и упадочниками». Новеллы, составляющие повесть, «натуралистические, грубые». «Судя по повести, Зощенко не встречал в жизни ни одного порядочного человека. Весь мир кажется ему пошлым. Почти все, о ком пишет Зощенко, это пьяницы, жулики и развратники». «Зощенко говорит о людях нашего народа с нескрываемым презрением и брезгливостью, клевещет на наш народ, нарочито оглупляет его и извращает его быт». «Повесть Зощенко чужда чувствам и мыслям нашего народа…»[23].

Именно такая форма — не «русский», а «наш» народ, «клевета» на него — и позволяла обойти прежде слишком уж открытую, даже нарочитую суть. Кроме того, на этот раз Александров сумел отыскать еще один важный объект критики — редакции литературно-художественных журналов, которые и публиковали «порочные» произведения. Подобный ход, как и в случае с кинокомитетом, позволял усилить контроль со стороны УПиА за деятельностью и самого Союза советских писателей, и за его органами — журналами.

2 декабря Оргбюро утвердило проект постановления «О контроле над литературно-художественными журналами», установив тот самый порядок, который и должен был предотвратить появление политически вредных произведений:

«Отметить, что Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и его отдел печати плохо контролируют содержание журналов, особенно литературно-художественных. Только в результате слабого контроля могли проникнуть в журналы такие политически вредные и антихудожественные произведения, как «Перед восходом солнца» Зощенко или стихи Сельвинского «Кого баюкала Россия». Обязать тт. Александрова и Лузина организовать такой контроль за содержанием журналов, который исключил бы появление в печати политически сомнительных и антихудожественных произведений. Возложить внутри Управления пропаганды контроль за журналами — «Новый мир» на т. Александрова, «Знамя» на т. Лузина, «Октябрь» на т. Федосеева. Установить, что наблюдающие за этими журналами несут перед ЦК ВКП(б) всю полноту ответственности за содержание журналов»[24].

А на следующий день было утверждено еще одно постановление, также подготовленное в УПиА и развивавшее негативную оценку работы редакций, в значительной степени снимавшее ответственность с партийных работников, — «О повышении ответственности секретарей литературно-художественных журналов». Оно гласило:

«ЦК ВКП(б) отмечает, что ответственные секретари литературно-художественных журналов «Октябрь» (т. Юнович), «Знамя» (т. Михайлов), «Новый мир» (т. Щербина), назначенные Центральным Комитетом для улучшения работы литературно-художественных журналов, улучшения руководства редакционными коллегиями журналов и работы с авторским коллективом, плохо выполняют возложенные на них обязанности. Редакционные коллегии журналов не работают, поступающие в редакции рукописи не обсуждаются, работа с авторским коллективом поставлена неудовлетворительно. Ответственные секретари журналов некритически относятся к поступающим в редакции рукописям, не проявляют высокой требовательности к качеству публикуемых произведений, к их идейно-политическому содержанию. В результате безответственного отношения ответственных секретарей журналов к публикации художественных произведений в печать проникают серые, недоработанные, а иногда и вредные произведения. В журнале «Октябрь» опубликована антихудожественная, пошлая повесть Зощенко «Перед восходом солнца». В журнале «Знамя» опубликовано политически вредное стихотворение Сельвинского «Кого баюкала Россия». ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Обязать ответственных секретарей всех литературно-художественных журналов повысить требовательность к качеству публикуемых в журналах произведений, установить такой порядок работы над поступающими в редакции рукописями, который бы полностью исключил появление в журналах антихудожественных и политически вредных произведений.

2. Предупредить ответственных секретарей литературно-художественных журналов, что они несут перед ЦК ВКП(б) персональную ответственность за руководство журналами, за их идейно-политическую направленность и содержание»[25].

Но тем не менее оба постановления, казалось бы, столь важные, призванные отныне определять все дальнейшее развитие советской литературы, да и не только ее, но и искусства, в печать не попали, даже в изложении — как редакционные либо авторские статьи. Ни тогда, ни позже. О них не вспомнили и в августе 1946 г., когда и Зощенко, и «толстые» журналы вновь подверглись нападкам, на этот раз жесточайшим. Стало известным содержание документов очень немногим, лишь тем, кого они касались непосредственно: руководству ССП, членам редколлегий «Октября», «Нового мира», «Знамени», упоминавшимся в них писателям. Однако произошло это отнюдь не потому, что узкое руководство вознамерилось, как до войны, продолжать придерживаться прежнего правила — не раскрывать секретов идеологической «кухни». Причина того, что два столь важных партийных постановления оказались на деле засекреченными, крылась в том, что они так и не могли решить до конца те задачи, ради которых и замышлялись.

В конечном счете, постановления оказались паллиативом, вылившись в критику вообще, в них так и не раскрывалось главного: в чем же заключалось грехопадение Сельвинского, в чем именно крылся «политический вред» одного из его стихотворений? Мало того, далеко не случайно его имя вполне сознательно уравновесили вторым — Зощенко, да еще дополнили определением «антихудожественная» откровенно фрейдистской повести последнего. Волею случая Зощенко оказался необычайно подходящей фигурой для той сложной комбинации, в которую превратилась подготовка обоих постановлений. Имя писателя помогло надежно скрыть первоначальную идею. Он, всем хорошо известный ленинградский писатель, как бы подменил собою отсутствие даже упоминания о четвертом из выходивших в то время литературно-художественных журналов, ленинградской «Звезде». Ведь даже малейший намек на самые незначительные огрехи в работе ее редколлегии в страшных условиях блокады оказался бы аморальным, неэтичным.

Выиграл от постановлений только Александров и возглавляемое им УПиА. Оба документа стали первой их серьезной акцией, весомым доказательством существования идеологического аппарата, того, что он не дремлет, надзирает, принимает в необходимых случаях все надлежащие меры. Кроме того, благодаря именно изменению сути постановлений, их направленности УПиА удалось укрепить свой повседневный и непосредственный контроль над ССП, устранить уже 19 января 1944 г. слишком самостоятельного в решениях, мало считавшегося с мнением и «советами» сотрудников управления Александра Фадеева. На состоявшемся в тот день срочном заседании расширенного правления ССП Фадеев был освобожден от поста генерального секретаря Союза, заменен «управляемым» ленинградским поэтом и прозаиком Николаем Тихоновым. Такое назначение к тому же могло формально свидетельствовать о некоторой демократизации положения в ССП хотя бы в силу того, что в первой половине 20-х годов Тихонов входил, как и Зощенко, в литературное объединение «Серапионовы братья», а не в одиозный РАПП подобно Фадееву. Одновременно, также 19 января, Александрову удалось добиться введения в президиум ССП и своего прямого ставленника — Д.А. Поликарпова, «избранного» секретарем правления Союза. А на его освободившуюся должность первого заместителя председателя Радиокомитета, он направил еще одного своего сотрудника — А.А. Лузина[26].

Так далеко идущие замыслы закрепить новые идеологические положения в официальном партийном документе оказались в конечном счете безуспешными и обернулись заурядной «аппаратной игрой», приведшей, в свою очередь, к более серьезным событиям.

Глава 7

Все решения, которые ПБ принимало по организационным вопросам и партийному строительству — начиная с отмены в октябре 1942 г. института военных комиссаров и кончая упразднением в августе 1943 г. должностей отраслевых секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, мотивировались одним: необходимостью установления полного единоначалия. И потому рано или поздно все они в совокупности должны были привести к некоему итоговому постановлению, в котором и будут пересмотрены место, роль, реальное положение ВКП(б) в жизни общества и страны.

Повод для этого нашелся довольно скоро. 27 декабря 1943 г. в связи с ухудшившимся состоянием здоровья Калинина а также и тем, что один из его основных заместителей, А.Е. Бадаев — председатель ПВС РСФСР, был снят с должности за «беспробудное пьянство» и «разврат», ПБ решило заменить последнего Шверником. Такая процедура на уровне СССР находилась в компетенции союзного парламента, и потому его созыв наметили на 25 января 1944 г. А так как сессия оказывалась первой с начала войны, ее вознамерились использовать и для утверждения государственного бюджета[1], тем самым как бы восстанавливая действие законодательного органа власти, что должно было послужить в глазах населения признаком постепенного возвращения к нормальному мирному состоянию.

Воспользовавшись предоставившейся возможностью — традиционным проведением в канун сессии пленума ЦК, опять же первого с начала войны, Маленков, скорее всего при активной помощи Н.М. Шаталина, подготовил проект постановления ЦК ВКП(б) «Об улучшении государственных органов на местах». Формально он опирался на постановление ПБ от 4 мая 1941 г., а фактически весьма значительно развивал и дополнял его. Маленков сумел заручиться и поддержкой двух членов ПБ — Молотова и Хрущева, а 24 января 1944 г. направил этот документ за тремя подписями Сталину. Проект был столь необычным, важным, беспрецедентным, что, несмотря на значительный объем, заслуживает того, чтобы привести его полностью:

I

«За время Отечественной войны против немецких захватчиков партийные и государственные органы на местах провели большую работу по организации тыла и мобилизации сил народа на отпор врагу. На полный ход пущены перебазированные на восток заводы. Колхозы и совхозы снабжают без серьезных перебоев армию и страну продовольствием. Транспорт обеспечивает перевозки военных и народнохозяйственных грузов.

Осуществляя директивы партии и правительства по организации и укреплению тыла для нашего фронта, местные партийные и государственные органы добились серьезных улучшений в руководстве хозяйственным строительством и в основном успешно справились с задачей перевода хозяйства на военный лад, с задачей обеспечения Красной Армии всем необходимым для разгрома врага.

Вместе с тем нельзя не видеть и того, что в сложившейся практике руководства местных партийных и государственных органов хозяйственным и культурным строительством, как во время войны, так и в довоенный период, имелись и имеются крупные недостатки.

Наши местные партийные органы в значительной степени взяли на себя оперативную работу по управлению хозяйственными учреждениями, что неизбежно приводит к смешению функций партийных и государственных органов, к подмене и обезличиванию государственных органов, к подрыву их ответственности и к усилению бюрократизма в госаппарате. В результате смешения функций партийных и государственных органов беспартийные часто не знают, куда им следует обращаться за разрешением своих вопросов, так как руководящие работники исполкомов советских органов вместо самостоятельного решения вопросов оглядываются на обкомы, органы партии, ожидая по каждому случаю специальных указаний. Такое неправильное положение во взаимоотношениях партийных и советских органов порождает также некоторую безответственность местных партийных руководителей, поскольку они считают себя ответственными только перед коммунистами и партийными организациями, но не перед беспартийными массами.

В организационном отношении указанные недостатки в работе местных партийных и советских органов привели к неправильному распределению руководящих работников между ними. В партийных организациях сосредоточены наиболее авторитетные и опытные руководящие работники за счет ослабления руководящих кадров в советских органах, что неизбежно усиливает указанные выше недостатки работы государственных органов. Такая неправильная расстановка руководящих сил привела к тому, что в настоящее время без устранения этого серьезного организационного недостатка нельзя поднять работу советских органов на уровень современных задач советского государства.

II

В целях ликвидации указанных выше недостатков в работе партийных и государственных органов Пленум ЦК ВКП(б) считает необходимым:

а) покончить с установившейся вредной практикой дублирования и параллелизма в руководстве хозяйственным и культурным строительством со стороны местных партийных и государственных органов, с неправильной практикой подмены и обезличивания государственных органов и полностью сосредоточить оперативное управление хозяйственным и культурным строительством в одном месте — в государственных органах. Такое сосредоточение оперативного руководства и сил в одном месте целиком себя оправдало в деле руководства предприятиями промышленности и транспорта, где вся полнота власти принадлежит руководителю предприятия, а также в военном деле, где на командиров возложена полная ответственность за работу в войсках;

б) укрепить государственные органы наиболее авторитетными и опытными кадрами, способными обеспечить дальнейший подъем работы государственных органов и сосредоточить в совнаркомах республик и исполкомах Советов дело руководства хозяйственным и культурным строительством;

в) повернуть внимание партийных организаций к всемерному укреплению государственных органов, поднятию их роли и авторитетности, освободив партийные органы от несвойственных им административно-хозяйственных функций и установить правильное разделение труда и разграничение обязанностей между партийными и государственными органами;

г) обязать руководящие партийные органы на местах, проводя перестройку взаимоотношений с советскими органами, осуществлять политическое руководство работой государственных органов и политический контроль за правильностью проведения ими директив партии и правительства; обеспечить правильный подбор и выдвижение кадров в государственном аппарате, неуклонно заботясь об их идейно-политическом росте; развернуть политико-просветительную работу в массах трудящихся, еще больше сплачивая массы вокруг Советов для поддержки проводимых ими мероприятий.

III

В качестве организационных мер, обеспечивающих перестройку и укрепление местных руководящих государственных органов, Пленум ЦК ВКП(б) считает необходимым:

1) признать целесообразным, чтобы первый секретарь ЦК коммунистической партии союзной республики, крайкома, обкома, окружкома, горкома, райкома партии был одновременно и председателем совнаркома союзной (автономной) республики, исполкома краевого, областного, окружного, городского, районного Совета депутатов трудящихся;

2) укрепить руководящие кадры и аппарат совнаркома союзных и автономных республик, исполкомов краевых, областных, окружных, городских и районных Советов, переведя для этой цели в советские органы из партийных органов руководящих работников, занятых в настоящее время вопросами хозяйственной работы;

3) упразднить в горкомах, окружкомах, обкомах, крайкомах, ЦК компартий союзных республик должности заместителей секретарей по отдельным отраслям промышленности, торговли, транспорта и сельского хозяйства, а также соответствующие отделы партийных органов;

4) поручить Политбюро ЦК определить порядок и сроки практического осуществления указаний, изложенных в пунктах 1, 2, 3 настоящего постановления»[2].

Сталин проект поддержал. Собственноручно начертал резолюцию: «За (с поправками в тексте). И. Сталин». Правку же внес не смысловую, принципиальную, а чисто стилистическую. Вычеркнул одну фразу (последнюю пункта «а» второго раздела) да еще шесть слов — явные повторы и предложил свой вариант названия — «Об объединении руководства партийных и государственных органов на местах», по основному смыслу содержания третьего раздела.

После столь явно выраженного мнения Сталина к сторонникам проекта присоединился Андреев[3]. Казалось, теперь уже не будет никаких неожиданностей и сбоев, документ безоговорочно одобрят все. Но именно этого и не произошло. 26 января вместо пленума состоялось заседание узкого руководства, оно же — ПБ, на котором проект данного постановления не только категорически отвергли, но и вычеркнули вообще из повестки дня пленума[4]. Почему же так произошло?

Ни каких-либо записей, ни протоколов, ни тем более стенограмм не только данного, но и всех вообще совещаний узкого руководства, оформлявшихся как заседания ПБ, тогда не велось. Поэтому мы никогда не узнаем, кто же именно и по каким формальным мотивам сумел отвергнуть проект постановления, которое полностью соответствовало курсу XVIII партсъезда, но одновременно и развивало его, доводило до логического конца: окончательно отстраняло партию даже от косвенного участия в повседневной деятельности государственного аппарата; от воздействия на развитие экономики, науки, культуры, образования; по сути, ликвидировало существовавшую четверть века партийную ветвь власти. Можно попытаться реконструировать то, что произошло 26 января.

За проект выступали четыре члена ПБ — Сталин, Молотов, Андреев, Хрущев и один кандидат — Маленков. Чтобы документ был отвергнут, требовалось голосование «против» по меньшей мере четверых членов ПБ. На заседании в тот день присутствовали из членов ПБ, помимо названных, Каганович, Калинин, Микоян, Шверник, а также три кандидата — Берия, Вознесенский, Щербаков. Жданова и Ворошилова не было в Москве, потому участия в обсуждении они принять не могли. Следовательно, против проекта, чтобы он не прошел, непременно должны были выступить Каганович, Калинин, Микоян, Шверник, как минимум еще и Берия, а также Вознесенский или Щербаков. Однако последнего приходится сразу же исключить из числа потенциальных оппонентов, ибо только одному ему предстоящая реформа ни лично, ни по отношению к курируемой им сфере — пропаганде и агитации ничем не грозила, более того, весьма усиливала его позиции, его роль в партии. Именно поэтому нельзя исключить и того, что Маленков заранее поставил Щербакова в известность о содержании подготовленного документа и заручился его поддержкой.

Если допустить как итог обсуждения простое равенство голосов «за» и «против», противником проекта должен был стать один из двух — Берия или Вознесенский. Зная о далеко не простых отношениях последнего с Молотовым и Маленковым, можно практически с полной уверенностью говорить о голосе «против» Вознесенского. Но по тем же мотивам никак нельзя исключить и того, что противником проекта выступил также и Берия, выразив таким образом свое недовольство укреплением позиций Молотова и Маленкова отчасти за его счет. Наконец, возражать мог и Жданов, также потерявший прежнее положение в партийном руководстве. Ему, информированному кем-либо по телефону о происходившем, ничто не мешало проголосовать заочно.

Но, как бы то ни было, приходится констатировать: проект решения, столь откровенно поддержанный Сталиным, был отклонен теми, на кого тот собирался опереться. И произошло это только потому, что предлагавшаяся реформа направлялась именно против таких членов ПБ, вела к ликвидации их участия во властных структурах, ибо вне партийных, лишь в государственных, как они достаточно хорошо уже понимали, долго оставаться им бы не позволили.

Правда, один пункт проекта постановления, но в самом минимальном варианте, все же утвердили.

Уже после пленума, 29 января 1944 г., ПБ приняло решение, обоснованное необходимостью «дальнейшего усиления работы Советов»: «выдвинуть» на пост председателя СНК УССР Н.С. Хрущева, а СНК БСС -П.К. Пономаренко, оставив их в то же время и первыми секретарями ЦК компартий соответствующих республик. Прежние же главы правительств Украины и Белоруссии Л.Р. Корниец и И.С. Былинский автоматически стали первыми заместителями прсдсовнарко-мов[5]. Тем самым получила некоторое продолжение лишь одна линия перестройки — совмещение должностей руководителей партийной и государственной структур власти, — начатая 4 мая 1941 г.

И все же категорический отказ от реформирования ВКП(б), то, что проект постановления решительно отвергли, трудно объяснить только личными интересами части узкого руководства, попыткой с их стороны сохранить свое высокое положение и удержаться на вершине власти. Немаловажную роль должно было сыграть и понимание того, что партия служит единственной структурой, сохраняющей и гарантирующей целостность Советского Союза. А угроза распада его стала реальностью именно тогда, в конце 1943 г.

Первые сведения о создании немцами из коллаборационистов полиции и «отрядов самообороны», о появлении поначалу малопонятной по своей политической ориентации «Украинской народной революционной армии» («бульбовцев») начали поступать в Москву еще в 1942 г. А потом стало известно, что, терпя одно поражение за другим, испытывая острейшую нужду в людях для пополнения вермахта, нацистская Германия приступила к формированию воинских частей из граждан СССР: эсэсовских дивизий — 14-й украинской («Галичина»), 15-й литовской, 19-й латышской, 20-й эстонской, 29-й русской («Русская освободительная армия», «власовцы»), 162-й пехотной дивизии из тюркских народов Кавказа, Поволжья и Средней Азии («Мусульманский легион»), 1-й и 2-й кавалерийских дивизий из казаков Дона, Кубани, Терека, жителей Северного Кавказа. Кроме того, в марте 1943 г. началось создание и оуновской Украинской повстанческой армии.

Столкнувшись со столь откровенным проявлением уже не идейного национализма, а вооруженного сепаратизма, узкое руководство оказалось перед необходимостью незамедлительно, и притом без какой-либо широкой огласки, разрешить возникшую проблему: срочно искоренить все то, что противоречило лозунгам о нерушимой дружбе народов СССР, об их верности идеалам социализма и советской власти. Одними из первых вариант решения задачи предложили первый секретарь Ставропольского крайкома М.А. Суслов и начальник управления НКВД по краю Ткаченко. 5 мая 1943 г., спустя три месяца после освобождения территории от врага, они обратились к командующему войсками Северо-Кавказского фронта И.И. Масленникову с просьбой «выдворить в административном порядке» членов семей, ушедших с немцами, изменников родины и предателей, бандитов и их пособников; «лиц, подозрительных по шпионажу, в отношении которых не добыто достаточно данных для ареста»[6]. Иными словами, они предложили вернуться к той практике, которую осудило и отвергло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 г.

Откровенно незаконный, внесудебный способ разрешения сложной проблемы был тут же принят членами узкого руководства, видимо, как единственно возможный и вполне оправданный, по их представлению, в условиях военного времени. Начиная с октября 1943 г. НКВД стал осуществлять депортацию, но не только тех, кто действительно оказался изменником, а целых народов — карачаевцев, калмыков, чеченцев и ингушей, балкарцев, а несколько позже и крымских татар. Как своеобразный итог таких акций последовали решения ПБ, указы ПВС СССР о ликвидации Калмыцкой, Чечено-Ингушской, Крымской автономных республик, о преобразовании Кабардино-Балкарской АССР в Кабардинскую, Карачаево-Черкесской АО в Черкесскую[7]. Скупая информация попадала в печать, но лишь как простая констатация факта, без каких-либо обоснований, объяснений или комментариев.

Члены узкого руководства непременно должны были обсуждать эту проблему — политическое положение, сложившееся за линией фронта. И вполне вероятно, что Берия, отвечавший за проведение депортаций и потому обладавший сведениями по данному вопросу во всей полноте, мог использовать их как самый весомый, самый убедительный и притом «объективный» довод против реформирования партии и усиления роли Советов. Во всяком случае, в данное время. Он мог, используя соответствующие аргументы, и склонить Сталина отказаться от первоначального мнения. Ну а то, что узкое руководство именно в те январские дни обратилось к поиску выхода из создавшейся ситуации, порожденной неожиданным для него проявлением национализма, подтверждается возникновением именно тогда «дела Довженко».

Впервые негативная оценка взглядов украинского режиссера и писателя, выраженных в повести «Победа», была дана Александровым еще летом 1943 г. Однако тогда начальником УПиА не было сказано ни слова о национализме как о решающем поводе для запрещения рукописи[8]. Совершенно иначе то же самое произведение трактовалось полгода спустя в пространной записке руководства управления, сопровождавшей проекты двух постановлений ЦК о литературно-художественных журналах. Этот документ, датированный 2 декабря 1943 г., уже прямо отмечал: в повести «отчетливо выражены чуждые большевизму взгляды националистического характера… Довженко настойчиво пытается убедить читателей в том, что за Украину борются якобы только украинцы», причем «Украина ни разу не названа Советской Украиной». Но и тогда, даже после появления киноварианта той же повести — «Украина в огне», в которой автор, по мнению УПиА, допустил «еще более грубые политические ошибки»[9], Довженко пока не стал объектом особого внимания и не был упомянут, как Зощенко и Сельвинский, в тексте постановлений.

Значимость ошибок Довженко изменилась только в начале 1944 г. 8 февраля, менее чем через две недели после пленума ЦК ВКП(б), за подписью Щербакова во все редакции центральных газет, журналов, издательств, во все обкомы КП(б)У, возобновившие работу на освобожденной от врага территории УССР, был направлен циркуляр. В нем туманно информировалось о том, что в «произведениях Довженко… имеют место грубые политические ошибки антиленинского характера», и потому требовалось «не публиковать произведений Довженко без особого на то разрешения Агитпропа ЦК ВКП(б)»[10]. Нет никакого сомнения в том, что основанием для возвращения к «делу Довженко» послужило обсуждение узким руководством вопроса о росте национализма во все еще оккупированных врагом союзных республиках, и особенно на Украине. За расплывчатой же формулировкой сути ошибок режиссера крылось то, что прямо было не использовано, но уже сказано осенью 1943 г. во внутренней рецензии УПиА на повесть «Украина в огне»: она «является платформой узкого, ограниченного украинского национализма, враждебного ленинизму, враждебного политике нашей партии и интересам украинского и всего советского народа»[11].

Хрущеву, столь опрометчиво, как оказалось, подписавшему вместе с Молотовым и Маленковым проект постановления, пришлось не только совместить две весьма ответственные должности, но и вдобавок к тому еще и лично начать активную борьбу с украинским национализмом во всех его проявлениях — и открытом, вооруженном, и в потаенном, идейном. Явно выполняя устное поручение узкого руководства, а отнюдь не по собственной инициативе, Хрущев 12 февраля 1944 г. провел через ПБ КП(б)У решение, в соответствии с которым за допущенные, опять же — «грубые политические ошибки антиленинского характера», Довженко сняли со всех занимаемых должностей как в государственных учреждениях, так и в общественных организациях[12]. И только 1 марта, выступая на сессии Верховного Совета УССР с докладом «Освобождение украинских земель от немецких захватчиков и очередные задачи восстановления народного хозяйства Советской Украины», Хрущев вынужден был открыть карты и назвать все же вещи своими именами. Он прямо признал существование вооруженного сопротивления оуновцев, определил их как «украино-немецких националистов — пособников Гитлера, злейших врагов украинского народа»[13]. Тем самым было найдено единственно возможное и вместе с тем достаточно честное, объективное объяснение происходившему на Правобережье.

С этого момента проблема борьбы с националистами, ликвидации их на территории СССР перестала быть тайной для населения страны. Однако ее сразу как бы перевели с общесоюзного по значимости уровня на республиканский, как носящую местный характер. Вместе с тем проблема не только необычайно усложнилась, но и стала практически нерешаемой из-за события, которое в тот момент оказалось основным в отношениях с союзниками.

На Московской конференции министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, проходившей с 19 по 30 октября 1943 г., была достигнута договоренность о создании вместо Лиги Наций новой международной организации — ООН, которую в ближайшее время должны были образовать 26 стран антигитлеровской коалиции. Тем самым вопросы обеспечения безопасности в мире после войны предстояло обсуждать не кулуарно, на встречах тройки, а открыто, да еще и решать их голосованием. Не оставалось сомнений в том, что таким образом Советскому Союзу смогут навязать решения, с которыми он был бы заведомо не согласен. Ведь любые предложения, вносимые США, наверняка поддерживались бы голосами восьми стран Центральной Америки и Карибского бассейна, Великобритании — ее четырьмя доминионами и Индией. Англо-американский блок всегда располагал бы большинством в 15 голосов из 26, а СССР — только одним, своим собственным, в лучшем случае мог рассчитывать на поддержку со стороны Чехословакии и Югославии.

Основываясь, скорее всего, на рекомендациях комиссии НКИД по послевоенным проектам государственного устройства Европы, Азии и других частей мира, Молотов предложил узкому руководству своеобразный выход: придать чисто символически больше прав, самостоятельности, суверенности союзным республикам, попытаться сделать их тем самым такими же субъектами мирового сообщества, какими являлись не только британские доминионы — Канада, Южно-Африканский союз, Австралия, Новая Зеландия, но и колония — Индия[14].

Следуя такой логике, Молотов подготовил проекты указов Верховного Совета СССР о преобразовании союзных наркоматов обороны и иностранных дел в союзно-республиканские. В соответствии со вторым из них устанавливалось: «союзные республики могут вступать в непосредственные сношения с иностранными государствами и заключать с ними соглашения». Тем самым шестнадцати союзным республикам предполагалось предоставить прерогативы, позволяющие им претендовать на членство в ООН.

Проекты доклада Молотова и указов ПБ рассмотрело 26 января, пленум — 27 января[15], а Верховный Совет СССР — 1 февраля. При этом необходимость предложенных мер открыто мотивировалась результатами политического, экономического и культурного развития союзных республик. Подчеркивалось: «В этом нельзя не видеть нового важного шага в практическом разрешении национального вопроса в многонациональном советском государстве, нельзя не видеть новой победы нашей ленинско-сталинской национальной политики» — и объяснялось, что расширение прав союзных республик скажется на укреплении не только их самих, но и союзного государства[16]. Лишь выступая на пленуме, Молотов позволил себе откровенность. «Это очевидно, — сказал он, — будет означать увеличение рычагов советского воздействия в других государствах. Это будет также означать, что участие и удельный вес представительства Советского Союза в международных органах, конференциях, совещаниях, международных организациях усилится. Это будет также означать большие возможности в деле развития наших международных связей, при подготовке тех или иных выступлений по международным вопросам или при предварительном выяснении, не обязательно от имени Советского Союза, а через другие каналы, через каналы республик, тех или иных мнений или точек зрения других государств»[17].

Возможность приступить к осуществлению такого плана предоставилась лишь полгода спустя, на конференции в Думбартон-Оксе. 31 августа 1944 г. во время переговоров по конкретным вопросам создания ООН глава делегации СССР А.А. Громыко впервые заявил госсекретарю США К. Хэллу, что «союзные советские республики должны быть в числе инициаторов создания организации безопасности». Реакция США, хотя и весьма уклончивая, последовала незамедлительно. Уже на следующий день Рузвельт в очередном послании Сталину предложил: «Если отложить в настоящее время этот вопрос, то это не помешает тому, чтобы он был обсужден позднее, как только будет создана Ассамблея. Ассамблея имела бы к тому времени все полномочия для принятия решения»[18].

Почти полтора года напряженного ожидания обернулись вынужденным бездействием именно тогда, когда еще относительно легко можно было пресечь на корню существовавшие в западных регионах откровенно националистические тенденции, решительно воспрепятствовать их укреплению и срастанию с вооруженным пронемецким сепаратизмом. Связанное по рукам необходимостью постоянно и неуклонно подтверждать провозглашенную, но остававшуюся весьма призрачной самостоятельность союзных республик, узкое руководство лишило себя возможности своевременно и открыто начать борьбу со всеми проявлениями национализма, в том числе и в чисто идеологической сфере. Оно осознавало, что любые действия в этом направлении могут быть использованы США и Великобританией, интерпретированы ими как веское доказательство отсутствия даже номинальной суверенности республик, претендовавших на членство в ООН.

Вместе с тем на складывавшуюся весьма непростую ситуацию значительное воздействие оказывали и другие факторы. Во-первых, федеральная структура СССР. Ведь уже само по себе существование союзных национальных республик со всей их атрибутикой — гербами, флагами, гимнами, правительствами, «государственными» языками, а с февраля 1944 г. еще и с юридической возможностью создавать собственные армии, вступать с другими государствами в прямые дипломатические отношения, предопределяло обязательное возникновение именно того, что на языке официальной пропаганды называлось «национализмом».

Не отказавшись от национального признака как основы любой формы советской государственности, узкое руководство не могло ликвидировать и ту почву на которой произрастал национализм, не имело права открыто провозглашать установки, которые воспринимались бы как проявление и насаждение унитарных тенденций. Оно вынуждено было уклоняться от любых призывов, указаний, тем более — в форме постановлении ЦК, то есть от подчеркивания в них решающей для истории страны роли лишь одной из шестнадцати союзных республик — Российской Федерации и значения ее ядра — русского народа. Словом, от всего того, что непременно спровоцировало бы в сложившихся условиях дальнейшее, и притом уже повсеместное, усиление национализма. Это трактовалось бы на местах как русификаторство.

Во-вторых, в весьма значительной степени влияла на ситуацию и та политика по отношению к союзным республикам, которая проводилась все послереволюционные годы, но особенно — после принятия новой Конституции. Политика, которая должна была убедительно, наглядно подтвердить «торжество ленинско-сталинского решения национального вопроса». Это выражалось не только в использовании национальных языков в делопроизводстве, преподавании в школах и вузах, но и в настойчивом подчеркивании «небывалого расцвета» национальных культур, принимавшего весьма разнообразные формы.

Во всех без исключения союзных республиках открылись национальные драматические, оперно-балетные театры со своим подчеркнуто национальным репертуаром, создаваемым, однако, преимущественно российскими драматургами и композиторами; были образованы республиканские творческие союзы, членами которых в массе являлись деятели литературы и искусства, переехавшие из Москвы, Ленинграда, других городов РСФСР. На Украине, в Белоруссии, Грузии, Армении, Азербайджане работали собственные киностудии. Помимо уже существовавших украинской, белорусской, грузинской академий наук, в 1943 г. (!) они были образованы еще и в Узбекистане и Армении. Все это, естественно, вело к заведомо преждевременному, искусственному формированию национальной интеллигенции.

Та же, в свою очередь, недостаточно образованная, не имеющая должного профессионального опыта, не располагавшая хоть какими-либо реальными достижениями, могла подтверждать свое существование только при строгом соблюдении одного непременного условия — создания и применения для себя особых, откровенно заниженных по сравнению с общими критериев оценки своего творчества. Ну а последние были возможны лишь при условии признания в каждой союзной республике фактического приоритета национального языка в ущерб общегосударственному, русскому, что и исключало возможность беспристрастного, объективного сравнения. Такое положение неизбежно, естественно становилось той питательной средой, в которой вызревали ростки национализма, усиливались центробежные силы, скрытно приводило к ослаблению единства и прочности СССР.

Складывавшаяся ситуация оставляла для узкого руководства лишь два выхода: либо противопоставлять национализму интернационализм, либо сепаратистским тенденциям — идею унитарного, «единого и неделимого», «нерушимого» Советского Союза. Но первый путь уже был отвергнут той реальностью, которая возникла в процессе реформирования партий, ликвидации Коминтерна. Невозможным — из-за острейшей нужды в дополнительных голосах в ООН — оказывался и второй. Вот отсюда и та смысловая недоговоренность, как бы незавершенность, которая оказалась характерной для постановлений ЦК ВКП(б) о литературно-художественных журналах и украинского ЦК — о Довженко. Мозговой центр партаппарата, УПиА, вынужден был искать принципиально иное решение.

Весьма приблизительно, пунктирно оно обозначилось уже в марте 1944 г. в «Плане деятельности» УПиА «по улучшению пропагандистской и агитационной работы партийных органов». Предполагалось противопоставить национализму… преимущества социалистического строя. А первой попыткой теоретически обосновать такое положение стало постановление «О недостатках научной работы в области философии», утвержденное ПБ 1 мая. Формальным поводом для его принятия послужил выход в свет трехтомной «Истории философии». Однако основным смыслом документа явились отнюдь не тривиальные, вряд ли несшие нечто новое утверждения вроде «материалистическая диалектика Маркса по своей сути противоположна идеалистической диалектике Гегеля», а иное. То, что крылось за критикой авторов капитального труда, «обошедших молчанием» «реакционные рассуждения о германском народе как «народе избранном», «тезис Гегеля о необходимости систематической колонизации других народов»[19].

До предела усложненный, чисто академический текст постановления вынуждал мучительно гадать каждого, кто обращался к нему: почему вдруг самой актуальной оказалась немецкая философия начала минувшего века, взгляды Гегеля? Зачем именно сейчас, во время войны, нужно осуждать давно исчезнувшую прусскую монархию, когда столь явны пороки, мерзость германского нацизма?

Ответы на эти вопросы дала редакционная статья журнала «Партийное строительство», растолковавшая постановление. Без эвфемизмов, уклончивых трактовок, в ней прямо, вполне открыто утверждалось: «Национальные взаимоотношения, история народов всегда были в числе тех вопросов идеологической борьбы, куда стремилась проникнуть чуждая нам идеология, и партийные организации должны быть насторожены против малейших попыток протащить взгляды, отдающие великодержавным шовинизмом или местным национализмом». И тут же предлагалось спасительное лекарство от обеих болезней: «Важно в настоящее время постоянно разъяснять те принципы, на которых основан наш строи»[20] .

Явно ощущая недостатки, которые оказались присущи постановлению по философии, ПБ все же решило опубликовать его только в журнале «Большевик», в виде редакционной статьи, да еще, пренебрегая тралиниями, лишь констатирующую часть. Главным образом, ради абстрактного призыва, обращенного к узкой группе ученых, — «дать правильное, марксистско-ленинское изложение роли и сущности немецкой философии конца XVIII и начала XIX вв.». Постановляющая же часть оказалась известной немногим, только тем, кого она касалась напрямую. Ведь она затронула лишь кадровые вопросы: директора Института философии П.Ф. Юдина освободили от занимаемой должности, а на его место назначили В.И. Светлова. Кроме того, вывели из состава редколлегии «Истории философии» Александрова, так как «начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) не должен связывать себя обязанностями редактора отдельных изданий»[21]. Тем самым была исключена на будущее возможность совмещения в одном лице критика и подвергаемого критике.

Потерпев неудачу при обращении к философии, Александров попытался реабилитировать себя новой акцией. 18 мая он подписал очередную записку, на этот раз — «О серьезных недостатках и антиленинских ошибках в работе некоторых советских историков», и, используя ее, добился созыва в конце мая совещания с участием не только крупнейших отечественных историков, но и партийных руководителей. Александров надеялся, что там наконец и будут найдены столь необходимые обоснования выдвинутого при его активном участии противопоставления национализма и социализма.

Открыл совещание Маленков. Он заявил, что ЦК сочло необходимым обсудить имеющиеся спорные вопросы и выработать общие принципиальные установки. Под «спорными вопросами», вне сомнения, он подразумевал те взаимоисключающие тенденции, которые четко обозначились еще в канун войны и получили уже не столько научный, академический, сколько политический характер. А сводились они к ответу на вопрос: как же теперь следует оценивать многовековое расширение Российского государства, сопровождавшее его сопротивление нерусских народов, населявших присоединенные территории?

Скорее всего, Маленков полагал, что назрела необходимость окончательно преодолеть все еще ощутимое влияние школы Покровского. Настала пора отрешиться от порождаемой ею нигилистической оценки прошлого России, жизни и деятельности ее выдающихся государственных деятелей — отдельных царей, императоров, полководцев. Научно обосновать то самое, что почти десятилетие успешно делали литература и искусство. Настала пора объяснить бесспорное положительное значение присоединения к России нерусских народов, не отступая при этом от марксистско-ленинской методологии, от определения классовой борьбы как движущей силы исторического развития.

Дискуссия самих историков — В.П. Волгина, Б.Д. Грекова, Н.С. Державина, М.В. Нечкиной, А.М. Панкратовой, Е.В. Тарле и других, растянувшаяся более чем на месяц, показала, что завершиться совещание может только одним: общим признанием концепции унитарного государства, позволявшей снять все накопившиеся противоречия. Однако именно такой результат не согласовывался с идеями УПиА, и потому вторая важная антинационалистическая акция ничем не завершилась. Проект постановления ЦК «О недостатках научной работы в области истории», загодя подготовленный Александровым и его сотрудниками как итог совещания, был отклонен при первом же рассмотрении Щербаковым. Безрезультатным оказалось и вмешательство Жданова. Довести документ, найдя убедительные аргументы в пользу «третьего пути», не удалось и ему[22].

Глава 8

К концу января 1944 г., после побед в Сталинграде, на Курской дуге, Северном Кавказе, Днепре и под Ленинградом, война для Советского Союза вступила в новый этап. Изначальная, самая важная задача — любой, даже самой дорогой ценою, величайшим напряжением всех сил остановить врага, отстоять независимость и целостность страны — была решена. Превосходство Красной Армии над вермахтом отныне стало неоспоримым. Начавшееся стремительное и неудержимое наступление с каждым днем приближало долгожданное полное освобождение. Немцев уже изгнали с двух третей занятой ими территории СССР, а разрабатывавшиеся очередные операции в самом близком будущем должны были вывести советские войска к старой, на 1 сентября 1939 г., границе.

Однако именно успехи Красной Армии на всех фронтах, ее постоянное, неуклонное продвижение все дальше и дальше на запад и заставили временно отсрочить осуществление новых стратегических планов Генштаба, выдвинув на первый план оказавшиеся более значимыми проблемы политические.

Боевые действия в последующие месяцы предстояло вести на той земле, которая, по мнению Лондона и Вашингтона, являлась для Москвы «заграницей»: в трех Прибалтийских республиках, остававшихся для Великобритании и США независимыми, в западных областях Белоруссии и Украины, с точки зрения польского эмигрантского правительства — неотъемлемой части Польши, воевавшей с Германией. Но ни согласиться с подобными представлениями, ни даже принять их за исходную позицию для обсуждения советское руководство не могло. Поступить так значило для него открыто признать, мягко говоря, ошибочность собственной довоенной политики, забыть о страшном и жестоком уроке 1941 г., пренебречь историческим опытом, сознательно, в ущерб отечеству, игнорируя геополитический фактор, умышленно не вспоминать о том, что слишком уж часто западная граница, точнее — ее участок в районе Белоруссии, служил менявшимся противникам неизменным путем на Москву — и для поляков в 1612 г., и для французов в 1812-м, и для немцев в Первую мировую войну.

Накануне гитлеровской агрессии Кремль, еще не имевший боевых союзников, осознававший неподготовленность СССР к борьбе с нацистской Германией в одиночку, отчетливо понимал ту роль, которую могли бы сыграть дружественные страны, протянувшиеся вдоль границы страны. Они стали бы буферной зоной, предохранившей Советский Союз от внезапного нападения, послужили бы предпольем для первых, самых непредсказуемых по исходу и потому крайне опасных сражений. Тогда подобные и, главное, открытые, ни от кого не скрываемые намерения в силу жестокой реальности ограничились примитивными, почти всеми оцененными как «империалистические» и «захватнические» действиями СССР — восстановлением суверенитета Москвы над утраченными в результате Гражданской войны землями, Прибалтикой и Бессарабией, и выглядевшим до предела грубым, насильственным сдвигом к западу польской границы. Но если бы это не сделал СССР, то так наверняка, полагали в Кремле, поступила бы Германия, максимально приблизившись к столь жизненно важным промышленным центрам, как Ленинград, Минск, Киев, Москва. Гитлер выиграл бы во времени и пространстве, обеспечив — весьма возможно — себе быструю и легкую победу.

Теперь же, в предвидении близкой победы, для советского руководства оказался возможным наконец и иной вариант решения той же задачи, более приемлемый для всех, цивилизованный, привычный и в практике международных отношений: во-первых, с помощью признанных мировым сообществом договоров закрепление за СССР приобретенных в 1939—1940 гг. территорий; во-вторых, таким же образом достижение того, чтобы вдоль границ Советского Союза появились дружественные ему страны, желательно связанные с ним системой договоров об обеспечении взаимной безопасности. Именно такое видение будущего послевоенной Европы Сталин изложил Идену во время беседы в Москве еще 16 декабря 1941 г., когда битва за столицу только начиналась, а исход ее оставался пока непредсказуемым.

«Советский Союз, — пояснил Сталин, — считает необходимым восстановление своих границ, как они были в 1941 г., накануне нападения Германии на СССР. Это включает советско-финскую границу, установленную по мирному договору между СССР и Финляндией 1940 г., Прибалтийские республики, Бессарабию и Северную Буковину. Что касается границы СССР с Польшей, то она, как уже выше было сказано, в общем и целом могла бы идти по линии Керзона и со включением Тильзита в состав Литовской республики. Кроме того, Советский Союз, сделавший в 1940 г. подарок Финляндии в виде возвращения Петсамо, считал бы необходимым ввиду позиции, занятой Финляндией в нынешней войне, вернуть себе этот подарок. Далее Советский Союз хотел бы, чтобы Румыния имела военный союз с СССР с правом для последнего иметь на румынской территории свои военные, воздушные и морские базы… На севере такого же рода отношения Советский Союз хотел бы иметь с Финляндией, т. е. Финляндия должна была бы состоять в военном союзе с СССР с правом последнего иметь на финской территории свои военные, воздушные и морские базы»[1].

Так, предельно ясно и четко впервые была сформулирована концепция национальной безопасности СССР.

На Тегеранской конференции Сталин и Молотов сумели добиться от Черчилля и Рузвельта одобрения их планов. В числе договоренностей глав великих держав о послевоенном устройстве Европы впервые были обозначены будущие границы Польши. На востоке — по линии Керзона; на западе — по Одеру, за счет германских Померании и Силезии как компенсации территориальных потерь; на севере и северо-востоке — в тех же целях включение Данцига, «коридора» и южных районов Восточной Пруссии. Согласились главы Великобритании и США и с тем, что граница СССР с Финляндией должна пройти по линии, установленной весной 1940 г.[2]

Поступая таким образом, Рузвельт и Черчилль отнюдь не стремились продемонстрировать несвойственный политикам альтруизм. Не поддавались они и некоему давлению со стороны Сталина, бездумно поддерживая его замыслы. Они отлично понимали, что при желании их поведение легко можно расценить как неожиданное, необъяснимое отступление от основного положения Атлантической хартии, первого ее пункта, провозглашавшего категорический отказ от территориальных приобретений как целей в войне. Идя навстречу пожеланиям советской стороны, президент США и премьер-министр Великобритании просто обозначали новые неписаные правила «большой игры» и отношений между союзниками, предоставляли СССР свободу рук в Восточной Европе в обмен на его невмешательство в дела Западной, неучастие для начала советских представителей в действиях оказавшейся исключительно англо-американской Союзной контрольной комиссии, установившей полный контроль на освобожденных землях Италии.

Для Кремля тегеранские договоренности означали нечто большее, нежели появление вполне законных оснований для восстановления своих стратегических границ. Они позволяли, и по сути бескровно, приблизить победу, вывести из войны, если переговоры пройдут успешно, Финляндию и Румынию без продолжения с ними боевых действий, без неизбежных, в противном случае, новых, непредсказуемых по величине людских потерь.

В силу сложившейся на фронтах ситуации, первым объектом двойного, комбинированного давления — и силового, и дипломатического — оказалась Финляндия. После снятия блокады Ленинграда войска Ленинградского фронта не стали развивать успешное наступление на север, по Карельскому перешейку. Воцарилось затишье и на Карельском фронте, протянувшемся от Ладожского озера до Баренцева моря. Мощь находившихся там двух группировок — шесть общевойсковых, две воздушные армии, силы Балтийского флота теперь служили фактором возможной угрозы как средство для неминуемого, в случае провала дипломатических переговоров, наступления и вторжения в Финляндию и оккупации ее со всеми проистекавшими последствиями.

Через три недели после снятия блокады Ленинграда, 16 февраля 1944 г., в Стокгольме начались тайные, неофициальные пока переговоры. Посланник СССР в Швеции A.M. Коллонтай изложила прибывшему на встречу с нею Юхо Паасикиви, бывшему министру без портфеля, бывшему посланнику в Москве, советские условия мира. Они, помимо выхода Финляндии из войны, разрыва отношений с Берлином, разоружения и интернирования частей вермахта, выплаты репараций, предусматривали и то, что было согласовано с Черчиллем и Рузвельтом, то есть восстановление границы 1940 г. и отказ от Петсамо, лишавший тем самым Финляндию выхода к Баренцеву морю.

После конфиденциальных переговоров обмен мнениями двух правительств перестал быть тайным. 1 марта те же самые условия перемирия с Финляндией были изложены в заявлении НКИД, а неделю спустя финская сторона столь же открыто дала ответ. Она выразила желание «восстановить в самый короткий срок мирные отношения между Финляндией и СССР», но вместе с тем продемонстрировала и тяготевший над президентом Рюти и финским правительством синдром декабря 1939 г. — уже ничем не обоснованный страх оккупации Финляндии, преобразования ее в советскую республику и включение в состав Советского Союза. «Для того, чтобы Финляндия, — говорилось в ответе Хельсинки, — после заключения перемирия могла оставаться нейтральной, необходимо, чтобы на ее территории не находились иностранные войска». Полагая, что только эта проблема требует «более детального обсуждения», Финляндия вынужденно согласилась начать официальные переговоры.

Через день, 10 марта, последовала гневная реакция НКИД: «советские условия перемирия в виде шести пунктов, переданные г-ну Паасикиви, являются минимальными и элементарными», и «лишь при принятии этих условий финским правительством возможны советско-финские переговоры о прекращении военных действий». И хотя в очередном ответе Хельсинки опять проявились опасения некоей «интерпретации» условий перемирия, Кремль настоял на своем, добился того, что 26 марта в Москву прибыла финская правительственная делегация — министр иностранных дел К. Энкель и премьер-министр Ю. Паасикиви. Однако двухдневные обсуждения, проводившиеся на достаточно высоком уровне — с Молотовым и его заместителем по НКИД В.Г. Деканозовым, не привели к положительным результатам. Чтобы отклонить советские предложения, финская сторона нашла новый повод — опасение, что экономика страны не позволит возместить убытки, причиненные Советскому Союзу.

Обмен заявлениями продолжался еще почти месяц, до 22 апреля, но так и не привел к началу переговоров о перемирии[3].

Уже с конца марта началось комбинированное, военное и дипломатическое, давление на еще одного гитлеровского сателлита — Румынию. Это стало возможным благодаря очередным успехам Красной Армии, вышедшей на реку Прут — границу 1940 г. Войска 2-го Украинского фронта молниеносно освободили Северную Молдавию, заняли заодно и северо-восточные районы Румынии, а 3-го Украинского — продвинулись до Днестра. Мощная советская группировка, сосредоточившись на линии Яссы-Кишинев-Тирасполь, выжидала, готовая в любой момент возобновить натиск.

Тем временем 2 апреля Молотов провел пресс-конференцию для советских и иностранных журналистов. Проинформировав их о положении, сложившемся на юго-западе, заметил: «Верховным главнокомандованием Красной Армии дан приказ советским наступающим частям преследовать врага вплоть до его разгрома и капитуляции». Он пояснил, что под врагом имеет в виду, естественно, вермахт и румынские войска. А затем сказал главное, ради чего, собственно, и выступил: «Советское правительство заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части румынской территории или изменения существующего общественного строя Румынии»[4]. Более ясно и определенно сформулировать новую для многих позицию СССР — не революционную, не коминтерновскую — было, пожалуй, трудно. А если еще учесть и то, что бои на этом участке советско-германского фронта приостановились, слова Молотова следовало воспринимать как завуалированное предложение, адресованное правительству Румынии. Последнему предоставлялся выбор: или немедленный выход из войны, или полный разгром и капитуляция.

Через день, 4 апреля, выступая в палате общин, Уинстон Черчилль как бы мимоходом отметил, что заявление Молотова по Румынии представляет собою «исключительно удовлетворительный пример» сотрудничества союзников[5]. Он дал тем самым понять не только депутатам парламента, но и Бухаресту — советская позиция отражает мнение и его, Черчилля, и Рузвельта. И все же правительство Антонеску, уже полгода выяснявшее через нейтральные страны условия возможного выхода страны из войны, не откликнулось на сделанное ему предложение.

Нерешительность Бухареста можно было понять, ведь даже Финляндия, благодаря своему географическому положению надежно изолированная от Германии, все еще не решилась порвать отношения с Берлином, медлила. А как же следовало действовать правительству Антонеску, чья страна находилась в гораздо худших условиях? Ведь Румынию не только со всех сторон окружали, держали мертвой хваткой, германские сателлиты, но и фактически оккупировал вермахт. В Москве понимали причины нерешительности Бухареста и пока не торопили его. Ограничилось советское руководство лишь одним — уже созданной военной угрозой.

Только 13 мая 1944 г. последовало суровое напоминание, на этот раз от имени уже всех трех великих держав, и не только Финляндии и Румынии, но заодно и Венгрии и Болгарии. «Эти государства, — подчеркивалось в совместном заявлении правительств СССР, Великобритании и США, — все еще могут путем выхода из войны и прекращения своего пагубного сотрудничества с Германией и путем сопротивления нацистским силам всеми возможными средствами сократить срок европейской борьбы, уменьшить собственные жертвы, которые они понесут в конечном счете, и содействовать победе союзников… Эти государства должны поэтому решить сейчас, намерены ли они упорствовать в их безнадежной и гибельной политике препятствования неизбежной победе союзников, хотя для них еще есть время внести вклад в эту победу»[6].

Так прозвучало последнее предупреждение.

Но какой бы ни оказалась поначалу реакция Финляндии и Румынии на сделанные им предложения, она, собственно, не имела никакого значения. И сами переговоры о выходе этих стран из войны, и принятие ими советских, по сути ультимативных, требований о границах были неизбежны. Вопрос сводился лишь к тому, когда это произойдет: сейчас или чуть позже, через два-три месяца. Сказать то же самое применительно к Польше, третьему, притом ключевому компоненту будущей системы национальной безопасности СССР в Европе, оказывалось невозможным. И отнюдь не только потому, что она являлась союзником Советского Союза по антигитлеровской коалиции, и это в принципе исключало какое-либо давление на нее, прежде всего военное.

Причина проблематичности даже обычных консультаций с польским эмигрантским правительством крылась в твердой, категоричной позиции последнего в вопросе о восточной границе. Позиции, которую в немалой степени упрочило не что иное, как советско-польское соглашение, подписанное премьер-министром В. Сикорским и послом И.М. Майским в присутствии Черчилля и Идена в Лондоне 30 июля 1941 г. Его первый, а потому и основополагающий пункт недвусмысленно гласил: «Правительство СССР признает советско-германские договоры 1939 г. относительно территориальных перемен в Польше утратившими силу»[7]. Тем самым Москва сама признала юридическую отныне несостоятельность границы, установленной в сентябре 1939 г., необходимость в будущем вести переговоры для ее определения.

Стремясь не просто достигнуть примирения, но и установить самые тесные дружественные отношения со своим соседом, оккупированным врагом, Кремль предпринимал все возможные меры: 14 августа было заключено военное соглашение с Польшей, предусматривавшее формирование на территории СССР польской армии, для чего правительству Владислава Сикорского предоставили заем в 300 млн. рублей и объявили амнистию всем польским гражданам, содержавшимся в заключении. 4 декабря была подписана совместная декларация о дружбе, провозглашавшая, что оба государства будут вести войну до полной победы.

Однако все это ничуть не повлияло на настроения, господствовавшие в политических кругах польской эмиграции. Открытые антисоветские взгляды там были настолько сильны, что Сикорскому пришлось уже 30 января 1942 г. подготовить циркуляр, призванный нейтрализовать влияние представителей «санации». «Безответственные личности среди польского общества в Великобритании, — писал премьерминистр, — атаковали и все более атакуют польско-советское соглашение. Эти личности не брезгуют ничем, используя эмоциональный подход некоторых поляков к России, не останавливаясь перед разглашением тайных официальных документов, что может послужить только на руку Германии». А далее Владислав Сикорский не только осуждал, но и требовал: «Все польские граждане, независимо от своего личного отношения к Советской России, ее строю, политике и экономике, которые, заметим, обнаруживают немало положительных черт, должны быть, безусловно, подчинены польским национальным интересам. А они требуют по меньшей мере воздержаться от высказывания всяких недоброжелательных суждений о СССР»[8].

Между тем Сикорский, оказываясь во все большей изоляции и в самом правительстве, и в генералитете, вынужден был лавировать, открыто выступая сторонником нерушимости границ довоенной Польши. Он попытался склонить Черчилля к отказу от линии Керзона как этнического рубежа на востоке. Не встретив понимания у британского премьера, генерал в марте 1942 г. вылетел в Вашингтон, надеясь добиться поддержки со стороны администрации Рузвельта, но и там не добился успеха. Колебания же Сикорского, его попытка совместить несовместимое — сохранять дружественные отношения с Москвой, и противостоять ей в вопросе о границах — привели к трагическому результату. Его старый политический противник генерал В. Андерс, командующий формировавшейся в Советском Союзе польской армией, уже в марта 1942 г. настоял на выводе на Ближний Восток отдельных подчиненных ему наиболее боеспособных частей. А затем, глубоко убежденный в скором и неизбежном поражении СССР, вынудил советское правительство 13 июля того же года согласиться на эвакуацию через Красноводск в Иран польской армии уже в полном составе. Тогда же прекратилось и только что наладившееся сотрудничество Армии Крайовой (АК), подпольных вооруженных сил на территории Польши, с командованием Красной Армии.

Теперь советско-польские отношения стали чисто формальными, но такими они оставались недолго. После поражения в Сталинграде нацистская пропаганда решила использовать давно известный Берлину факт расстрела в Катыни польских генералов и офицеров, надеясь с помощью широкой шумной огласки добиться разрыва отношений, боевого союза СССР не только с Польшей, но и с Великобританией и США. Но провокация удалась лишь частично. 25 марта 1943 г. Молотов вручил Тадеушу Ромеру, послу Польши, ноту, в которой, в частности, отмечалось:

«В то время, как народы Советского Союза, обливаясь кровью в тяжелой борьбе с гитлеровской Германией, напрягают все силы для разгрома общего врага русского и польского народов и всех свободолюбивых демократических стран, польское правительство в угоду тирании Гитлера наносит вероломный удар Советскому Союзу. Советскому правительству известно, что эта враждебная кампания против Советского Союза предпринята польским правительством для того, чтобы путем использования гитлеровской клеветнической фальшивки произвести нажим на советское правительство с целью вырвать у него территориальные уступки за счет Советской Украины, Советской Белоруссии и Советской Литвы…» Подобная враждебная позиция дала Молотову основания объявить о разрыве дипломатических отношений между СССР и польским эмигрантским правительством [9].

В создавшихся, не имевших прецедента, донельзя своеобразных условиях советскому руководству оставалось лишь одно — как можно скорее подыскать более надежного, покладистого партнера для предполагавшихся в будущем переговоров. Требовалось найти или создать политическую структуру, выступившую бы как общенациональная, обладающую не меньшей, нежели правительство Сикорского, легитимностью, а вместе с тем такую, которая, безусловно, признала бы линию Керзона как единственно приемлемую восточную границу освобожденной от оккупантов, возрожденной Польши.

События, последовавшие за разрывом дипломатических отношений с эмигрантским правительством, продемонстрировали, что он был нежелательным для Кремля. Москва в тот момент еще не располагала, как Великобритания и США выбором между генералами Жиро и де Голлем для Франции, необходимой альтернативной польской политической структурой, даже не была готова к ее искусственному созданию. Потому-то советское руководство вынуждено было поначалу использовать Союз польских патриотов (СПП) — общественную организацию, созданную в январе 1943 г. во главе с писательницей Вандой Василевской для исполнения весьма ограниченной роли — проведения просоветской пропаганды среди поляков, находившихся в СССР. Только поэтому СПП и пришлось выступить 6 мая формальным инициатором создания новых польских частей, которые боролись бы с врагом на советско-германском фронте, а при необходимости могли бы послужить и организующим центром для формирования дружественной Советскому Союзу местной польской администрации.

Чтобы ни у кого не оставалось сомнений в политической ориентации СПП, формируемой «им» дивизии имени Костюшко, развернутой уже в августе в 1-й польский корпус, Союз выступил 16 июня 1943 г. с декларацией. В ней среди прочего он выдвинул довольно прозрачный лозунг: «За Польшу, сильную не захватом чужих земель», явно подразумевая спорные Виленщину, западные области Белоруссии и Украины, «но дружескими отношениями со всеми нашими союзниками». Иными словами — не только с Лондоном и Вашингтоном, но и обязательно с Москвой[10].

Однако все это еще не могло нейтрализовать активность эмигрантского правительства, его попытки настоять на международном признании довоенных границ. Особенно сильно проявилось такое стремление осенью 1943 г., в канун созыва Московской конференции министров иностранных дел трех великих держав, призванной подготовить тегеранскую встречу на высшем уровне. Станислав Миколайчик, сменивший Сикорского, погибшего 4 июля в авиакатастрофе, на посту премьера, предпринял отчаянные усилия, чтобы добиться поддержки со стороны Великобритании и США своих территориальных притязаний. И хотя попытки эти не увенчались успехом, более того, привели к прямо обратному — признанию в Тегеране линии Керзона как основы советско-польской границы, Кремль вынужден был ускорить создание альтернативного правительства для Польши.

Не располагая иными вариантами, Кремль, несмотря на роспуск Коминтерна, на отказ от ориентации в новых условиях на коммунистические партии, вынужден был опереться на ППР (Польскую рабочую партию — возрожденную Коммунистическую партию Польши) и ее Гвардию людову, формально самостоятельные партизанские отряды. В конце 1943 г. ППР смогла приступить к созданию столь необходимого Москве потенциально властного органа — Краевой рады народовой (КРН), а 15 декабря распространила, разумеется нелегально, «Манифест демократических общественно-политических и военных организаций в Польше», имевший ясно выраженную ориентацию. В документе санационный режим объявлялся ответственным за сентябрьскую катастрофу, осуждалось эмигрантское правительство за антисоветизм, констатируя при этом его полное банкротство, провозглашалась необходимость в сложившихся условиях создания КРН как «фактического политического представительства польского народа, уполномоченного выступать от имени народа и отвечать за его судьбу вплоть до освобождения Польши от оккупантов». Сообщалось об одновременном создании подчиненной КРН подпольной Армии людовой (АЛ), а в ближайшем будущем и Временного правительства[11]. Весьма примечательным оказалось то, что вопрос о границах Польши в манифесте подчеркнуто игнорировался.

Спустя всего две недели, 1 января 1944 г., КРН стала реальностью: был сформирован ее руководящий орган — президиум. Его составили представители ППР — Болеслав Берут (председатель) и Казимеж Миял (секретарь), РППС (Рабочей партии польских социалистов, отколовшейся левой фракции ППС) — Эдвард Осубка-Моравский (заместитель председателя), радикального крыла СЛ (Стронництва людовего, Крестьянской партии) — Владислав Ковальский, АЛ — Михал Жимерский (Роля). Однако советское руководство, получив наконец верного и надежного союзника, не стало торопиться с признанием КРН как полноправного представителя Польши, а использовало ее существование лишь для возможности оказать моральное давление на эмигрантское правительство, вынудив его принять условия Кремля.

Именно к этому на деле и свелся обмен посланиями между Москвой и Лондоном. Начало ему положило 5 января правительство Миколайчика, заявившее вновь о своей юрисдикции над всей территорией, включенной в 1939 г. в состав СССР. Ответ Кремля последовал 11 января в традиционной форме «сообщения ТАСС». В нем твердо указывалось: «Польша должна возродиться не путем захвата украинских и белорусских земель, а путем возвращения в состав Польши отнятых немцами у Польши исконных польских земель». Вместе с тем «сообщение» оставляло возможность и для маневра обеих сторон, для достижения соглашения путем компромисса: «Советское правительство не считает неизменными границы 1939 г. В эти границы могут быть внесены исправления в пользу Польши в том направлении, чтобы районы, в которых преобладает польское население, были переданы Польше»[12]. Лондонское же правительство в очередном заявлении, от 15 января, не отклонило возможность переговоров, но объявило, что будет вести их не само, а с помощью посредников — Великобритании и США. О главном же, о границах, даже не упомянуло.

С этого момента польская проблема оказалась предметом заведомо безрезультативного обсуждения Сталина с Черчиллем и Рузвельтом. Было совершенно очевидно: ни Сталин, ни тем более Молотов ни на какие серьезные уступки в вопросе о границах не пойдут. Но новый уровень дискуссии Кремль не смущал, ибо время работало на него, укрепляя только его позиции. Красная Армия совместно с польским корпусом, преобразованным в марте 1944 г. в 1-ю польскую армию, продолжала упорно продвигаться на запад, приближаясь к границе 1939 г. Это позволяло Москве оттягивать окончательное решение польской проблемы, оставляя за собою возможность сделать то, что окажется наиболее приемлемым в изменившихся обстоятельствах.

Коренной перелом в войне, уже очевидная, близкая победа над врагом обусловили и прошедшие практически незаметно для всех серьезнейшие изменения в узком руководстве СССР. Успехи советских Вооруженных Сил и дипломатии, особенно участие на равных с Черчиллем и Рузвельтом в Тегеранской конференции, решение вместе с ними судеб мира, Сталин, судя по всему, расценил как наиболее благоприятный момент для возвращения прежнего единоличного лидерства, признания себя всеми без исключения как вождя — страны и народа, государства и партии. И для этого, как показывает происшедшее, он пошел на «тихий» дворцовый переворот, попытался предельно возможно ослабить позиции ставших весьма опасными соратников по ГКО — Молотова, Берия, Маленкова, а вместе с тем не только подтвердить возвращение былых величия и славы, утраченных два с половиной года назад, но и максимально укрепить их, обезопасить себя на ближайшее будущее.

Изменения в расстановке сил на вершине власти были проведены с помощью привычных, не раз испытанных на деле чисто бюрократических мер, но, главное, негласно.

Своеобразной прелюдией, возвещавшей о грядущих важных переменах, стали кадровые перемещения, проведенные на рубеже 1943—1944 гг. Назначение 11 декабря члена ПБ и секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Андреева наркомом земледелия (прежнего, Бенедиктова, «задвинули» на должность первого заместителя)[13] показало, что его окончательно отстранили от контроля за деятельностью партийных организаций страны. Его деятельность была ограничена хотя и важной, но достаточно узкой сферой, сельским хозяйством, чем Андрею Андреевичу отныне следовало заниматься сразу в двух ипостасях: куратора — как заведующему сельхозотделом ЦК и исполнителя — как наркому. Тем самым поставили его в достаточно опасное положение, ибо ничего более бесперспективного и безнадежного, нежели решение данной проблемы, в Советском Союзе не было. Теперь с Андреева в любой момент могли спросить за провал, который можно было констатировать когда угодно, порученного дела.

Не менее показательным по своей перспективе стало и перемещение 19 января В.В. Кузнецова, прежде трудившегося на производстве инженером, затем в Госплане СССР и лишь несколько месяцев возглавлявшего ЦК профсоюза работников черной металлургии, на пост председателя ВЦСПС[14]. Означало оно начало успешной карьеры новой, восходящей на небосклоне советской власти звезды, появление еще одного, никому пока не известного, но явно многообещающего, кем-то продвигаемого наверх чиновника.

Самые же глубокие перемены в широком руководстве произошли только поздней весной 1944 г., когда и на советско-германском, и на дипломатическом фронтах воцарилось короткое затишье, порожденное ожиданием высадки союзников в Северной Франции.

Формальным же поводом для неожиданных решительных мер оказались давно известные, но как-то «вдруг» обнаруженные чрезмерная численность заместителей председателя СНК СССР и весьма слабая, непродуктивная их деятельность. Принятые 15 и 18 мая два взаимодополняющих постановления ПБ частично реорганизовывали высшие исполнительные органы государственной власти, меняли их состав, а вместе с тем и баланс сил в узком руководстве.

Первое постановление, от 15 мая, «О заместителях председателя Совнаркома Союза ССР», гласило:

<<В настоящее время имеется 13 заместителей председателя Совнаркома: Молотов (первый заместитель), Микоян, Берия, Ворошилов, Каганович, Вознесенский, Вышинский, Малышев, Первухин, Косыгин, Сабуров, Булганин, Мехлис. Из этого числа заместителей предсовнаркома всего 6 или 7 человек имеют возможность исполнять функции заместителей, а остальные же либо потому, что слишком загружены работой в своем наркомате, либо потому, что в настоящее время отвлечены для работы на фронте (Булганин, Мехлис), — не имеют возможности отправлять функции заместителей предсовнаркома. С другой стороны, т. Маленков, который не состоит заместителем предсовнаркома, на деле выполняет функции заместителя по ряду наркоматов.

В связи с изложенным Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

а) освободить от обязанностей заместителей предсовнаркома тт. Мехлиса, Булганина, Вышинского, Первухина, Сабурова, Малышева, Кагановича;

б) назначить заместителем предсовнаркома т. Маленкова;

в) утвердить Бюро Совнаркома в составе: Молотов (председатель), Микоян, Вознесенский, Шверник, Андреев, Косыгин;

г) утвердить Оперативное бюро Государственного комитета обороны в составе — Берия (председатель), Маленков, Микоян, Вознесенский, Ворошилов»[15].

18 мая еще одно постановление ПБ конкретизировало и даже расширило предыдущее:

«Об обязанностях заместителей председателя Совнаркома СССР и работе Оперативного бюро ГОКО.

В связи с решением ЦК ВКП(б) от 15 мая с. г. о заместителях председателя Совнаркома Союза ССР, Политбюро постановляет:

1. Возложить на т. Ворошилова контроль и наблюдение за работой наркомвоенморфлота, наркомсудпрома, наркомсвязи, наркомздрава, комитета по делам физической культуры и спорта, главного управления геодезии и картографии, Осоавиахима.

2. Возложить на члена Бюро СНК т. Шверника контроль и наблюдение за работой наркомтяжмаша, наркомсредмаша, наркомстанкостроения, главного управления трудрезервов, комитета стандартов, комитета по делам мер и измерительных приборов.

3. Поручить т. Молотову дополнительно к возложенным на него обязанностям контроль и наблюдение за работой наркомюста, прокуратуры, комитета по делам высшей школы, Академии наук, ТАСС, Совета по делам Русской Православной Церкви.

4. Поручить т. Берия дополнительно к возложенным на него обязанностям контроль и наблюдение за работой наркомбумпрома, наркомрезинпрома и главгазтоппрома.

5. Поручить т. Маленкову дополнительно к возложенным на него обязанностям контроль и наблюдение за работой наркомэлектропрома и главкислорода.

6. Дополнительно к возложенным на т. Вознесенского обязанностям по контролю и наблюдению за работой наркомфина, госбанка и главвоенпромстроя, поручить т. Вознесенскому наблюдение за работой наркомстройматериалов и комитета по делам архитектуры.

7. Поручить т. Микояну дополнительно к возложенным на него обязанностям контроль и наблюдение за работой комитета по делам геологии.

8. Поручить т. Щербакову дополнительно к возложенным на него обязанностям контроль и наблюдение за работой комитета по делам искусств, комитета по делам кинематографии, комитета по делам радиофикации и радиовещания, управления по охране военных тайн в печати.

9. Отнести к ведению Оперативного бюро ГОКО:

а) контроль и наблюдение за работой всех наркоматов оборонной промышленности (НКАП, НКТП, НКБ, НКВ, НКМВ, НКСП), железнодорожного и водного транспорта (НКПС, НКРФ, НКМФ и ГУСМП), черной и цветной металлургии, угольной, нефтяной, химической, резиновой, бумажно-целлюлозной, электротехнической промышленности и наркомата электростанций;

б) рассмотрение и внесение на рассмотрение председателя ГОКО проектов решений по отдельным вопросам, квартальных и месячных планов производства указанных выше наркоматов и квартальных планов снабжения народного хозяйства металлом, углем, нефтепродуктами, электроэнергией, а также осуществление контроля за исполнением этих планов и планов снабжения перечисленных выше наркоматов всеми материально-техническими средствами;

а) решение текущих вопросов, касающихся наркоматов, перечисленных в пункте «а», и выпуск постановлений и распоряжений по этим вопросам.

10. Транспортный комитет при Государственном комитете обороны упразднить с возложением на оперативное бюро Государственного комитета обороны рассмотрения планов перевозок на железнодорожном, морском и речном транспорте.

11. Назначить т. Сабурова первым заместителем председателя Госплана СССР»[16].

А еще 16 мая последовало краткое, но многозначительное решение, также по кадровому вопросу: Л.П. Берия назначили заместителем председателя ГКО[17].

Как легко заметить, за переменами, внешне выглядевшими исключительно заботой о деле, таилось нечто большее, не высказанное прямо. Прежде всего, официальное установление очередного персонального состава, числом одиннадцать (включая, разумеется, Сталина), узкого руководства. И явная очевидность компромисса, без которого не удалось обойтись и на этот раз.

Ради достижения сугубо личных целей Иосиф Виссарионович вынужден был пожертвовать четырьмя своими креатурами — Булганиным, Вышинским, Кагановичем и Мехлисом. В свою очередь, членам «триумвирата», отныне переставшего практически существовать, пришлось согласиться на значительное понижение статуса СВО их единомышленников — Малышева, Первухина, Сабурова. Однако в бесспорном выигрыше оказался все же Сталин, ведь ему удалось не только ликвидировать даже намек на оппозицию себе в лице «триумвирата», но и внедрить в узкое руководство Н.А. Вознесенского, чему Молотов, Маленков и Берия противились достаточно долго и успешно. Теперь Вознесенский оказывался в обоих высших исполнительных органах государственной власти — и в БСНК, и в ОБ ГКО, и тем самым ему возвращали то положение, которое он занимал до мая 1941 г., а всем, кому это следовало знать, показывали: Вознесенский если еще и не стал общепризнанным «наследником» вождя по Совнаркому, во всяком случае, снова являлся его «правой рукой». К тому же, всего кандидат в члены ПБ, он явно заменил Кагановича в кругу ближайших соратников Сталина.

Демонстрировали оба постановления и схожую до некоторой степени роль, отводимую А.И. Микояну. Ему единственному, если не считать Молотова, представителю старого сталинского окружения, удалось, несмотря на все перипетии, сохранить за собой, да еще и весьма прочно, место в узком руководстве и удерживать его, блестяще справляясь со всеми обязанностями, сохраняя лояльность к вождю, не вступая в то же время в конфликт с «триумвиратом», не претендуя на большее, удовлетворяясь достигнутым.

В отличие от Анастаса Ивановича, А.А. Андреев и К.Е. Ворошилов не выдержали испытания. Они остались в узком руководстве, скорее всего, номинально, как статисты, только из-за своих решающих на заседаниях ПБ голосов. Остались лишь до поры до времени, пока еще были нужны Сталину и не допустили сверхвопиющих просчетов, настолько серьезных, что исключили бы даже возможность в который раз отстоять их. Андропова и Ворошилова теперь явно подпирали, обнаруживая предуготовленную роль своеобразных «запасных» на случай крайней необходимости, три новых для узкого руководства человека: А. С. Щербаков — получивший в дополнение к обязанностям секретаря ЦК, идеолога партии, еще и должность по Совнаркому; Н.М. Шверник — фактически сменивший тяжело заболевшего Калинина в повседневной работе в ПВС СССР; А.Н. Косыгин — сумевший оправдать оказанное ему четыре года назад высокое доверие напряженным трудом в самые тяжелые месяцы войны, показать, что может безукоризненно выполнять любые, самые ответственные поручения.

Наиболее разительными оказались перемены в положении бывших членов «триумвирата». Прежнюю их подчеркнутую паритетность, обусловленную, помимо прочего, довольно частым перераспределением обязанностей, и притом только по личной договоренности, постановления от 15 и 18 мая свели на нет.

Молотова вновь, как и в мае 1941 г., начали оттеснять от участия в решении всех без исключения наиболее важных общих задач, все больше и больше вынуждая заниматься ограниченной проблемой — внешней политикой, замыкаться на ней. Несомненным доказательством этому стало и лишение его поста председателя ОБ ГКО, и поручение, данное ему еще 27 декабря минувшего года, — курирование иностранного (позже переименованного в международный) отдела ЦК ВКП(б), образованного решением ПБ в тот день, на основе аппарата распущенного ИККИ, во главе с Георгием Димитровым.

Берия, утвержденный заместителем председателя ГКО и председателем ОБ ГКО, что полностью уравняло его в правах с Молотовым, вынужден был полностью посвятить себя оборонной промышленности, транспорту, металлургии, многому другому, весьма далекому от специфических вопросов государственной безопасности. Да еще и с 20 июня, опять же по решению ПБ, он обязан был «наблюдать за международными нефтяными делами», что вскоре неизбежно заставило Лаврентия Павловича заняться четко обозначившимся лишь год спустя решением судьбы Иранского (Южного) Азербайджана. В силу же всего этого он утратил возможность повседневно следить за работой НКВД и НКГБ и, следовательно, направлять их деятельность.

Маленкову, занявшему помимо второго в партийной иерархии еще и достаточно высокий государственный пост, притом уже не в чрезвычайном, то есть временном, а в конституционном органе, пришлось заплатить за это весьма дорого — принять новую, реально сложившуюся и предельно запутанную, противоречивую субординацию. Он оказался не только формально, но и на деле подчиненным Берия в руководстве оборонной промышленностью, примирившись тем самым с концом равенства между членами «триумвирата». Как председатель Комитета по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации, Маленков зависел от решений, принимаемых вроде бы его подчиненными по данной структуре Вознесенским и Микояном, но прежде всего был связан планами и действиями БСНК. Маленков потерял былые рычаги воздействия на Совнарком из-за вывода из числа зампредов Малышева, Первухина, Сабурова, более того, смирился с тем, что его бесспорного протеже и сторонника Сабурова понизят столь вызывающе подчеркнуто, не предоставят должности, равнозначной посту наркома, а назначат всего лишь заместителем, хотя и первым, все того же Вознесенского.

Вместе с тем постановления ПБ от 15 и 18 мая продемонстрировали и кое-что еще не менее важное. Во-первых, то, что государственные должности сохранили бесспорную приоритетность, продолжали значить больше, нежели партийные, а потому и оставаться самыми притягательными, ибо теперь делали их обладателей членами узкого руководства. Во-вторых, оба постановления ПБ, не повторенные, как это делалось прежде, соответствующими актами законодательной ветви власти, подчеркивали всю иррациональность, призрачность права, полное пренебрежение Конституцией. Ведь утверждение на постах заместителей главы союзного правительства юридически оставалось исключительной прерогативой ВС СССР, компетенцией его сессий. Поэтому данные, оставшиеся только партийными решения являли пример очевидного произвола, отхода от прежнего пусть чисто декоративного, но все же следования букве закона. Они приобрели откровенный характер закулисных интриг, «аппаратных игр», подтвердили далеко не случайное нежелание большинства членов ПБ принять в январе проект постановления пленума ЦК, подготовленный Молотовым, Маленковым и Хрущевым, об ограничении роли партии.

Глава 9

Серьезные перестановки в узком руководстве, проведенные в конце весны 1944 г., хотя и привели к новому балансу сил, нисколько не повлияли на проводимую политику, не заставили отказаться от комбинированного военно-дипломатического решения вопроса о выводе из войны Финляндии и Румынии, не предусматривавшего их советизации. Прежний курс твердо выдерживался и летом, не претерпев никакой корректировки. Единственным превходящим, но учитываемым фактором, оказавшим воздействие на ситуацию, явилась высадка 6 июня войск США, Великобритании и Канады в Нормандии — открытие столь долго ожидавшегося Москвой второго, если не считать таковым итальянский, фронта.

10 июня соединения Ленинградского фронта, прервав четырехмесячную паузу, начали наступление по Карельскому перешейку. Десять дней спустя, не задержавшись на старой границе, заняли Выборг и вновь перешли к обороне. 21 июня возобновились активные боевые действия на соседнем, Карельском фронте. Там Красная Армия, быстро продвинувшись на северо-запад, освободила столицу Карело-Финской ССР — Петрозаводск, вышла 21 июля в районе города Куолисма на границу 1940 г. и… закрепилась на достигнутом рубеже, предоставив возможность далее действовать дипломатам.

Только теперь финское руководство окончательно осознало бессмысленность продолжения борьбы, безотлагательность выхода из тупика, в котором оказалось, если по-прежнему не желало оккупации страны советскими войсками. Потому-то непримиримый сторонник войны президент Рюти вынужден был подать в отставку, уступив пост главы государства оказавшемуся более покладистым маршалу Карлу Маннергейму. Тому, кто и отважился две с половиной недели спустя сообщить прибывшему в Хельсинки начальнику генерального штаба вермахта генерал-фельдмаршалу Кейтелю, что не считает больше себя связанным соглашением о военном союзе с Берлином. А еще неделей позже, теперь уже в Стокгольме, послы СССР — A.M. Коллонтай и Финляндии — фон Гриппенберг приступили к консультациям об условиях и процедуре выхода из войны северного соседа Советского Союза. Финская сторона согласилась наконец принять полностью предложения, выдвинутые Москвой еще в марте. Она настаивала только на одном — ее праве самостоятельно добиться эвакуации частей вермахта из южных районов страны до 15 сентября либо в тот же срок их интернировать, пытаясь тем самым исключить даже возможный предлог для ввода советских войск. Получив на это согласие, правительство Финляндии в ночь на 4 сентября объявило о прекращении военных действий.

7 сентября в Москву прибыла полномочная делегация, возглавлявшаяся сначала премьером К. Хакселем, а после того, как он заболел, министром иностранных дел К. Энкелем, который и подписал 14 сентября соглашение о перемирии. С советской стороны скрепил подписью столь важный документ А.А. Жданов, что предшествовало скорому назначению его на полувоенный, полудипломатический пост главы союзной контрольной комиссии по Финляндии.

По точно такому же сценарию, только в необычайно быстром темпе, развивались события и на юго-западе. После длительного затишья 20 августа и там внезапно возобновилось наступление Красной Армии, развернувшееся в Ясско-Кишиневскую операцию. Разгром в ходе ее проведения мощной группировки противника, включавшей две немецких и три румынские армии, привел к полному освобождению Молдавской ССР, занятию значительной территории Румынии — до линии Плоешти-Констанца. И сама операция, и ее быстротечность — всего десять дней — оказали решающее воздействие на румынские военные и политические круги.

В ночь на 23 августа в Бухаресте был совершен государственный переворот. Генералитет и офицерский корпус, поняв губительность дальнейшей ориентации на Берлин, вступили в союз с оппозиционными партиями и захватили власть. Диктатора с осени 1940 г. маршала Антонеску арестовали, провозгласив главой государства, обладающим всеми необходимыми полномочиями — разумеется, лишь на словах, — короля Михая. От его имени и появилась на следующее утро декларация о прекращении военных действий против объединенных наций, о готовности заключить с ними мир, и об образовании под председательством генерала Константина Сатанеску правительства национального единства, включающего представителей либеральной партии — К. Братиану, национал-царанистской — Ю. Маниу, социал-демократической — К. Петреску и коммунистической — Л. Патрашкану. В тот же день, как твердое подтверждение намерений, были интернированы члены германской военной миссии.

24 августа уже от имени нового правительства появилась еще одна декларация — заявление о готовности сделать все необходимое для окончательного, официального вывода страны из войны. Одновременно посол Румынии в Анкаре, воспользовавшись возможностью, предоставляемой нейтралитетом Турции, информировал посла СССР С.А. Виноградова о происшедшем. Реакция НКИД последовала незамедлительно. 25 августа Москва подтвердила неизменность прежней, выраженной еще в марте, позиции СССР, сводившейся всего к нескольким пунктам. Среди них основными являлись: признание советско-румынской границы 1940 г.; возвращение Бухаресту той части Трансильвании, которая была захвачена Венгрией в 1940 г.; возмещение убытков, причиненных Советскому Союзу военными действиями; обеспечение Красной Армии свободы передвижения для разгрома германских сил.

Румынское правительство безоговорочно согласилось со всеми требованиями и для официального оформления их направило 30 августа в Москву полномочную делегацию. 12 сентября после непродолжительного обсуждения соглашение о перемирии было подписано министром юстиции Л. Патрашкану и маршалом Р.Я. Малиновским.

Тем временем, благодаря фактически совершившемуся выходу Румынии из войны, части Красной Армии, практически не встречая сопротивления, вышли 2 сентября к границе Болгарии и 6 сентября — Югославии, а после незначительных боев в Трансильвании 22 сентября к границе Венгрии.

Летом 1944 г. вступило в завершающую стадию решение и самого главного, принципиального для СССР польского вопроса. Узкому руководству удалось наконец найти оптимальный выход из выглядевшего безнадежным положения. Кремль как бы самоустранился, предоставив полякам вроде бы самим заниматься внутренними проблемами, и для этого пошел на исключительную для всего периода войны меру — вынужденное создание для Польши, как для Финляндии в 1939 г. и республик Прибалтики в 1940-м, откровенно промосковского органа власти. Но не правительства в полном смысле этого слова, ибо подобный шаг неизбежно привел бы к обострению конфликта с Черчиллем и Рузвельтом, а всего лишь национальной администрации для освобождаемой территории союзнической страны. Пока.

Именно такой вариант решения был найден во время переговоров советского руководства с КРН, начавшихся в конце мая и продолжавшихся два месяца. Завершились они как нельзя кстати в те самые дни, когда Красная Армия, практически полностью освободившая Украину (под пятой оккупантов оставались лишь две области — Львовская и Станиславская), вышла на новую, с точки зрения международного права, спорную границу и ожидала приказа о наступлении на запад — на Варшаву. Находившаяся в Москве делегация КРН во главе с Э. Осубкой-Моравским, явно демонстрируя свое стремление к власти, 15 июля обратилась от своего и СПП имени к Сталину с меморандумом:

«I. …Положение вполне созрело для создания Временного польского правительства (далее ВПП. — Ю. Ж. ), и что дальнейшее промедление может привести к серьезным осложнениям. Во-первых: вступление Красной Армии на территорию Польши при отсутствии ВПП будет немедленно использовано враждебными элементами как в Польше, так и за границей для представления прихода Красной Армии как начала «русской оккупации». Во-вторых: создание ВПП подорвет основу тайной администрации польского эмиграционного правительства в Польше и его военных организаций… В-третьих: создание ВПП даст возможность обосновать отношения между Советским Союзом и Польшей на основе межгосударственных соглашений… В-четвертых: создание ВПП даст возможность объединить польские вооруженные силы в Польше и СССР под единым командованием…

II. Создание ВПП мы мыслим на основе Краевого национального совета, расширенного на первом этапе представителями других демократических организаций в стране и за границей. ВПП будет ответственно перед расширенной Краевой национальной радой, действующей вплоть до созыва Учредительного сейма как временного парламента, созданного польским народом в борьбе с гитлеризмом…»[1]

Ни КРН, ни СПП ничуть не смущала крайне узкая, до предела ограниченная политическая база того правительства, которое они намеревались образовать под эгидой Советского Союза. Действовать же так позволяло им важное обстоятельство. По сравнению с лондонскими кругами они обладали бесспорными преимуществами, надежно заменявшими им отсутствие даже намека на легитимность, прежде всего тем, что в отличие от правительства Миколайчика, их ВПП предстояло находиться, действовать не в эмиграции, а на освобождаемой польской территории. Кроме того, их вооруженные силы будут сражаться не в далеких от родины странах вроде Италии, а в самой Польше, каждодневно участвуя в освобождении ее от оккупантов.

Однако не эти особенности возможного ВПП привлекли внимание Сталина и Молотова. Основой для их решения, ориентации отныне на КРН стало отношение последнего к польским границам, высказанное Осубкой-Моравским 22 июня, а затем подтвержденное в ходе третьего раунда переговоров, шедшего с 18 по 22 июля, согласие на предлагаемый Москвой сдвиг рубежей как на востоке, так и на западе. Да еще потому, что намечаемая администрация должна была включить представителей трех партий — ППР, РППС и СЛ, что демонстрировало ее коалиционность и тем самым формальное следование демократическим принципам. Советское руководство одобрило создание нового органа власти, но все же не как полноценного правительства, а его суррогата.

Под давлением Москвы КРН пришлось отказаться от планов немедленного создания ВПП и действовать в строго предписанных рамках. 21 июля якобы в еще не освобожденном Люблине была опубликована декларация о принятии верховного командования над 1-й польской армией в СССР и АЛ в Польше, объединенных с этого момента в Войско Польское. На следующий день, уже действительно в Хелме, первом крупном польском городе, из которого только что изгнали немцев, был издан манифест об образовании Польского комитета национального освобождения (ПКНО) — центрального органа временной гражданской администрации, все же явно претендующего на роль государственной власти. Пост председателя и руководителя отдела иностранных дел в нем получил Эдвард Осубка-Моравский (РППС), заместителей председателя — Анджей Витос (СЛ), наделенный также «портфелем» руководителя Отдела земледелия и аграрной реформы, и Ванда Василевская (СПП). Отдел национальной обороны возглавил командующий АЛ Михал Роля-Жимерский.

Сталину больше не было нужды скрывать свои планы и решения, учитывавшие уроки прошлого.

23 июля он объяснил Черчиллю: «Мы не хотим и не будем создавать своей администрации на территории Польши, ибо мы не хотим вмешиваться во внутренние дела Польши. Это должны сделать сами поляки. Мы сочли поэтому нужным установить контакт с Польским комитетом национального освобождения… В Польше мы не нашли каких-либо других сил, которые могли бы создать польскую администрацию». И тут же сделал весьма важную оговорку: «Польский комитет я не могу считать правительством Польши, но возможно, что в дальнейшем он послужит ядром для образования Временного польского правительства из демократических сил» [2]. Тем самым Сталин оставил возможность для переговоров в будущем для отнюдь не исключаемого им слияния ПКНО и лондонского правительства на условиях, приемлемых для Советского Союза.

Практически то же, но уже вполне официальное . отношение СССР к ПКНО нашло выражение в еще одном документе — в заявлении НКИД от 26 июля, в котором, в частности, отмечалось: Советское правительство «рассматривает военные действия Красной Армии» как ведущиеся «на территории суверенного, дружественного, союзного государства. В связи с этим Советское правительство не намерено устанавливать на территории Польши органов своей администрации, считая это делом польского народа. Оно решило ввиду этого заключить с Польским комитетом национального освобождения соглашение…». А далее весьма настойчиво и многозначительно подчеркивалось новое, отнюдь не революционное, не коминтерновское отношение Кремля к государствам-соседям, то отношение, как это уже было при переговорах с Финляндией и Румынией, которое не только должно было успокоить поляков, избавить их от страха за будущее, но и дать понять всему миру, что СССР уже иной. «Советское правительство, — провозглашалось в этом документе НКИД, — заявляет, что оно не преследует цели приобретения какой-либо части польской территории или изменения в Польше общественного строя(выделено мною. - Ю. Ж.) [3].

Подобная позиция, как тогда, судя по всему, представлялось советскому руководству, должна была полностью исключить всю ту сложность, неопределенность, которая и породила разрыв дипломатических отношений с эмигрантским правительством. Она позволяла вместе с тем перехватить инициативу, заставить, что, возможно, и предполагалось, Черчилля обратиться к Сталину с просьбой разрешить Миколайчику приехать в Москву и принять тем самым новые правила игры, установленные на этот раз Кремлем. Руководство СССР не просчиталось. «Наше искреннее желание, — писал британский премьер 25 июля Сталину, — заключается в том, чтобы все поляки объединились в деле изгнания немцев из их страны и в деле создания той свободной, сильной и независимой, дружественным образом сотрудничающей с Россией Польши(выделено мною. — Ю. Ж), которую Вы провозгласили в качестве Вашей цели»[4].

При сложившихся достаточно определенных обстоятельствах у эмигрантского правительства оставалась только одна возможность удержаться у власти: самим освободить Варшаву и перебраться туда до прихода частей Красной Армии и Войска Польского. Только таким образом оно могло стать хозяином положения и вынудить Москву к прямым переговорам лишь с ним. Именно поэтому 1 августа по приказу, поступившему из Лондона, возглавляемая генералами Бур-Коморовским и Монтером, АК начала в польской столице вооруженное восстание, поначалу развивавшееся успешно. Повстанцы обладали численным превосходством над противником — практически двойным. Использовали они и весьма выгодное в тот момент положение на фронте — советские войска еще 29 июля вышли к Висле всего в 90 км южнее Варшавы, создав угрозу обхода и окружения находившейся там немецкой группировки.

С. Миколайчик вместе с С. Грабским, председателем Национального совета (органа, заменявшего сейм), и Т. Ромером, министром иностранных дел, прибыли в Москву 29 июля. Они надеялись, используя весьма благоприятную для себя ситуацию, добиться от советского руководства согласия на образование правительства национального единства на предлагаемой ими основе — с предоставлением в нем минимального числа мест представителям КРН. Но Сталин и Молотов не торопились и приняли делегацию только 3 августа, заставив ее четыре дня томиться в бесцельном ожидании. Выслушав предложение Миколайчика и его первую, предельно оптимистическую информацию о Варшавском восстании, Иосиф Виссарионович выразил готовность отдать приказ о помощи варшавянам оружием и боеприпасами, но достаточно твердо заявил, что говорить о новом правительстве, его составе следует не с ним, а с членами ПКНО[5].

Миколайчику и его спутникам не оставалось ничего иного, как последовать данному совету. Переговоры с Осубкой-Моравским, Витосом, Жимерским и Василевской они провели уже 6 и 7 августа, предложив политическим конкурентам 20 процентов мест в будущем правительстве. Ожидали торга из-за количества министерских портфелей, но оказались втянутыми в дискуссию о том, на какую конституцию теперь следует опираться на оценивавшуюся как демократическую 1921 г., или на ту, что действовала с 1935 г., являлась юридической базой режима «санации» и рассматривалась оппозицией еще до войны как полуфашистская. Осубка-Моравский настаивал на безусловном возврате к конституции 1921 г., гарантируя при согласии «лондонцам» пост премьера и еще три ключевых министерства. Миколайчик, понадеявшись на близкую победу АК в Варшаве, уклонился от прямого ответа, предложив продолжить контакты в самом скором времени.

Перед отъездом в Лондон, 9 августа, Миколайчика еще раз приняли Сталин и Молотов. О будущем правительстве они не сказали ни слова, зато стали настойчиво убеждать в том, что для них оставалось важнейшим, — на выгоде для Польши возврата ей западных земель с такими крупными промышленными городами, как Вроцлав (Бреслау) и Щецин (Штеттин), взамен уже утраченных де-факто восточных земель с Вильной и Львовом[6]. Узкое руководство все это считало неоспоримой реальностью. В приказе Верховного Главнокомандования, подписанном Сталиным в тот самый день и затрагивавшем, на первый взгляд, частную проблему — сбор трофейного имущества, недвусмысленно отмечалось: территория независимой Польши начинается к западу от линии Керзона[7].

Между тем положение повстанцев в Варшаве резко ухудшилось. Немцы не только не начали отход на запад, как предполагало командование АК, но и бросили на польскую столицу мощные силы, включавшие четыре танковые дивизии. Теперь судьбу города и его населения могли решить только действия Красной Армии, но она все еще находилась достаточно далеко. Расчеты правительства Миколайчика явно не оправдались, и советское руководство поспешило сформулировать свою оценку происходящего, полностью отмежевавшись от него.

12 августа сообщение ТАСС отмечало: «Газеты и радио польского эмигрантского правительства в Лондоне… делают намеки на то, что будто бы повстанцы в Варшаве находились в контакте с советским командованием, а последнее не оказало им должной помощи. ТАСС уполномочен заявить, что эти утверждения и намеки иностранной печати являются либо плодом недоразумения, либо проявлением клеветы на советское командование. ТАСС известно, что со стороны польских лондонских кругов, ответственных за происходящее в Варшаве, не делалось никаких попыток заранее уведомить и согласовать с советским военным командованием какие-либо выступления в Варшаве. Ввиду этого ответственность за происходящее в Варшаве падает исключительно на польские эмигрантские круги»[8].

16 августа Сталин писал Черчиллю: «Варшавская акция представляет безрассудную ужасную авантюру, стоящую населению больших жертв. Этого не было бы, если бы советское командование было информировано до начала варшавской акции и если бы поляки поддерживали бы с последним контакт». И еще раз, 22 августа, Сталин — Черчиллю: «Рано или поздно, но правда о кучке преступников, затеявших ради захвата власти варшавскую авантюру, станет известна всем. Эти люди использовали доверчивость варшавян, бросив многих почти безоружных людей под немецкие пушки, танки, авиацию. Создалось положение, когда каждый новый день используется не поляками для освобождения Варшавы, а гитлеровцами, бесчеловечно истребляющими жителей Варшавы…»[9]

И все же, несмотря на столь резкое осуждение лондонского правительства и командования АК, советское руководство попыталось облегчить положение повстанцев. Когда соединения 1-го Белорусского фронта вышли наконец на ближние рубежи Варшавы, его командующий К.К. Рокоссовский связался со Сталиным. «Я доложил, — вспоминал позднее Константин Константинович, — обстановку и обо всем, что связано с Варшавой. Сталин спросил, в состоянии ли войска фронта предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы. Получив от меня отрицательный ответ, он попросил оказать восставшим возможную помощь, облегчить их положение»[10].

Начиная с 13 сентября началось интенсивное, регулярное снабжение по воздуху повстанцев оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Советская авиация по указаниям командования АК прикрывала с воздуха освобожденные ею районы города, бомбила немецкие войска. 14 сентября части 1-го Белорусского фронта сумели занять Прагу — правобережную часть Варшавы, а через день 1-я польская дивизия форсировала Вислу, пытаясь с севера войти в польскую столицу и соединиться с повстанцами. Однако тяжелые бои с превосходящими силами противника вынудили десантников 23 сентября отойти назад, за реку. Теперь восстание было обречено, и 2 октября Бур-Коморовский подписал капитуляцию.

Второй визит Миколайчика в Москву, проходивший с 12 по 19 октября, не изменил отношений лондонцев и советского руководства, ибо отныне Кремль полностью полагался лишь на КРН и ее ПКНО. Не привели к каким-либо положительным сдвигам встречи польского премьера 13 октября со Сталиным и Черчиллем, а 14 октября с Черчиллем и Иденом, которые демонстративно отказались поддерживать претензии «лондонцев» на западные области Белоруссии, Украины и Виленщину. Особенно ярко проявился новый подход Великобритании к польской проблеме в высказываниях британского премьера.

«Миколайчик.Сталин заявил, что граница между Польшей и Россией должна проходить по линии Керзона.

Черчилль(раздраженно). Я умываю руки. Что касается меня, то я отказываюсь от этого дела. Мы не будем нарушать мир в Европе только потому, что поляки ссорятся между собой. Вы с вашим упрямством не видите, как обстоит дело. Мы расстанемся, не придя к соглашению. Мы расскажем миру, насколько вы неблагоразумны. Вы хотели развязать новую войну, в которой погибнет 25 миллионов человек. Но вам ни до чего нет дела.

Миколайчик.Я знаю, что наша судьба была предрешена в Тегеране.

Черчилль.Она была там спасена… Польша получит гарантии трех держав. От нас — наверняка. Действия президента ограничены американской конституцией. Во всяком случае, вы ничего не теряете, потому что русские все равно уже там.

Миколайчик.Мы теряем все.

Черчилль.Болота Припяти и пять миллионов человек. Украинцы не принадлежат к вашему народу. Спасайте свой народ и предоставьте нам возможность для эффективных действий»[11].

Столь же безрезультатными оказались и контакты 17 октября с Осубкой-Моравским. Миколайчик пытался придерживаться старой линии, предлагая ППРтри места в будущем правительстве и категорически отвергая даже возможность объединения с ПКНО. Разумеется, Осубка-Моравский не мог принять столь унизительные для него условия достижения компромисса, поэтому вернувшемуся в Лондон после полного провала своей миссии Миколайчику пришлось 24 ноября подать в отставку и уступить пост премьера представителю крайне правого крыла ППС Т. Арцишевскому.

Теперь руки у Кремля оказались развязанными. Ведь его попытки, хотя и весьма вялые, в достижении примирения на деловой основе двух польских политических группировок не увенчались успехом. Они окончились безрезультатно только из-за очевидной уже всем несговорчивости и бессмысленного упрямства «лондонцев». А раз все произошло именно так, то, следовательно, можно было и пойти навстречу властолюбивым устремлениям КРН. Позволить наконец осуществить ей давно желанное — преобразовать ПКНО во временное правительство. Это и произошло 31 декабря, формально — по настойчивому требованию населения освобожденных районов Польши. И практически сразу же, 5 января 1945 г., СССР признал новый властный орган[12].

Благоприятная ситуации, сложившаяся летом 1944 г., предоставила советскому руководству возможность попытаться осуществить программу-максимум своей доктрины национальной безопасности. Не ограничиваться достигнутым — созданием пояса дружественных стран вдоль западной границы, а продвинуться несколько дальше — возвести еще одну, дальнюю «линию обороны», установить тесные союзнические долговременные отношения с Чехословакией, Югославией и Болгарией.

На редкость стремительно и в то же время необычайно удачно для Советского Союза менялось положение в Болгарии. Едва только Красная Армия вышла на ее северную границу, как в Софии — 5 сентября — поспешно огласили программную правительственную декларацию: заявили о восстановлении демократических свобод, роспуске фашистских организаций, о денонсации антикоминтерновского пакта и намерении впредь проводить политику нейтралитета. Однако СССР и его союзников подобная попытка уклониться от принципиальных решений не удовлетворила, ибо мало что меняла по существу, сохраняла в силе давнюю ориентацию страны на Берлин, пребывание на болгарской территории немецких войск и болгарских оккупационных — в Греции и Югославии. Именно поэтому Советский Союз счел возможным, даже необходимым разорвать дипломатические отношения с Болгарией и объявить ей войну.

7 сентября софийский режим попытался вновь отсрочить свой крах очередными уступками — разорвал все же дипломатические отношения с Германией, а 8-го — декларировал состояние войны с нею, однако даже с такими мерами он безнадежно опоздал. Соединения Красной Армии уже начали продвижение от Дуная к югу, не встречая ни малейшего, хотя бы символического сопротивления со стороны болгарской армии. В тот же день в Софии было сформировано новое правительство — Кимона Георгиева, которое отдало приказ об аресте членов прогерманского регентского совета и объявило о готовности сделать все, что только от него потребуют, для официального выхода из войны.

Удовлетворенное достигнутым, советское руководство заявило о прекращении военных действий в Болгарии. Условия же, предъявленные правительству Георгиева, оказались достаточно мягкими — требовали лишь вывода войск с территорий Югославии и Греции, занятых в ходе боевых действий на стороне Германии. Эвакуация болгарских частей началась 10 октября, а 28 октября в Москве министр иностранных дел Болгарии П. Стайнович и командующий 3-м Украинским фронтом маршал Ф.И. Толбухин подписали соглашение о перемирии.

Единственной страной, где столь удачно опробованный трижды сценарий не оправдал себя, стала Чехословакия, с которой у Советского Союза на всем протяжении войны ни разу не возникало ни проблем, ни осложнений. Еще 18 июля 1941 г. в Лондоне с ее правительством в эмиграции был подписан договор о совместной борьбе с Германией, развитый московским соглашением от 27 сентября 1941 г., регламентировавшим создание на территории СССР чехословацких воинских частей, и лондонским от 12 декабря 1943 г. — о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве. В феврале 1942 г. в Советском Союзе началось формирование отдельного чехословацкого батальона, который спустя два года удалось развернуть в корпус: две пехотные, одну десантную, одну танковую бригады и авиаполк, с марта 1943 г. доблестно действовавший на советско-германском фронте.

В середине апреля 1944 г. Красная Армия вышла в районе Закарпатья на старую границу Чехословакии, но не стала преодолевать Карпаты. Предполагалось, что двинутся советские части дальше на запад только после того, как сложится благоприятная военно-политическая обстановка, — когда Словацкий национальный совет (СНС) — региональный центр антифашистского сопротивления, образованный осенью 1943 г. на многопартийной основе, начнет вооруженное восстание; опираясь на настроенную антинемецки 47-тысячную армию марионеточного «Словацкого государства», собственными силами освободит территорию от Кошице до Брно. Рассчитывая на безусловную удачу задуманного, СССР и Чехословакия еще 30 апреля заключили соглашение, предусматривавшее в деталях взаимоотношения командования Красной Армии с национальной администрацией правительства Эдуарда Бенеша, которую предполагалось создавать в ходе восстания. Новый документ вместе с тем подтвердил и весьма важное обстоятельство для послевоенного устройства Европы: независимость Чехословакии в границах, существовавших до Мюнхена.

К сожалению, план, рассчитанный на приближение победы с минимальными жертвами, осуществить не удалось. Буквально в канун восстания, 29 августа, части вермахта оккупировали Словакию и разоружили наиболее дееспособный Восточно-словацкий корпус, захватив все перевалы в Карпатах. И хотя 30 августа СНС все же провозгласил свержение пронацистского режима Тисо, а через день — воссоздание Чехословацкой республики в довоенных границах, овладеть положением он так и не смог. Боевые действия приняли характер разрозненных столкновений местного значения, сразу же став всего лишь партизанскими. Не повлиял существенно на обстановку значительный по размерам советский десант, который должен был усилить и поддержать повстанцев. Неудачно завершилась и операция 1-го и 4-го Украинских фронтов, попытавшихся прорваться через перевалы и изменить тем самым ситуацию. И наступление Красной Армии, и словацкое восстание захлебнулись к концу октября.

Выход советских войск на Балканы позволил Москве решительно вмешаться в крайне сложное, ни с чем не сравнимое положение, сложившееся в Югославии. Там длительное время беспощадно боролись, но главным образом между собою, несколько политических группировок. С одной стороны, союзники Германии: хорватские легионеры, усташи и домобранцы-ополченцы; «Белый корпус» — три полка русских эмигрантов-врангелевцев; словенские домобранцы.

С другой — антифашистские силы: четники (партизаны) генерала Драже Михайловича, министра обороны королевского правительства в эмиграции; народно-освободительная армия (НОА) под командованием Иосипа Броз Тито, созданная на основе коммунистических партизанских отрядов, начавших сопротивление оккупантам еще в июле 1941 г. При этом ситуацию доводило до абсурда то, что четники сражались не столько с немецкими и итальянскими частями, сколько с НОА, которой приходилось одновременно с борьбой на два фронта еще защищать сербское и черногорское православное, боснийское мусульманское население от хорватов-католиков.

Британское командование, поддерживавшее тесные связи с королем Югославии Петром II и его правительством, находившимся в Каире, после высадки союзников в Италии установило отношения также и со штабом НОА, начало снабжать оружием и ее. Именно тогда Москва сделала свой окончательный выбор — в декабре 1943 г. осудила действия четников, являвшихся, по мнению НКИД, фактическими пособниками Германии, и высказалась в поддержку Национального комитета освобождения Югославии (НКОЮ), политического крыла НОА. В феврале следующего года советское руководство отклонило предложение королевского правительства заключить с ним пакт о взаимопомощи, а в марте направило к Тито военную миссию во главе с генерал-лейтенантом Королевым. Еще сильнее ориентацию Кремля подчеркнул ставший демонстративным прием 19 июля Сталиным прибывших в Москву представителей штаба НОА Терзича и Джиласа.

Подобный поворот событий вынудил югославского премьера Пурича, проводившего политику конфронтации с коммунистами, подать в отставку. Утвержденному главой нового кабинета Шубашичу пришлось потребовать от Михайловича прекратить борьбу с частями НОА и выступить вместе с нею единым фронтом. Эти отношения были закреплены во время переговоров в середине июня на территории Югославии Шубашича с Тито и привели к формированию кабинета, включившего двух представителей НКОЮ — Вукославлевича и Марушича. 22 июля Шубашич от имени короля объявил о назначении Тито верховным главнокомандующим всеми югославскими силами сопротивления, а месяц спустя упразднил штаб Драже Михайловича.

Королевскому правительству столь сложный, явно невыгодный для него маневр пришлось осуществить прежде всего под значительным воздействием Черчилля. Не довольствуясь уже достигнутым югославскими политическими кругами, британский премьер 12 и 13 августа лично принял Шубашича и Тито в Лондоне, подчеркнув в беседе с ними всю неотложность единства антигитлеровских сил. Ну а побуждало Черчилля поступать именно так стремление усилением борьбы в Югославии вынудить части вермахта как можно быстрее покинуть Грецию, где высадка английских войск была намечена на начало октября.

Не бездействовало и руководство СССР, вносило собственный, весьма ощутимый вклад в совместную борьбу. Командование Красной Армии, использовав как базы Южную Италию, Румынию и Болгарию, в течение июля — сентября поставило штабу НОА вооружение и боеприпасы для двенадцати пехотных и двух авиадивизий. Усилив таким образом боеспособность сил Тито, советские войска 28 сентября начали Белградскую операцию, позволившую уже в начале октября, с официального согласия НКОЮ и совместно с НОА, освободить значительную часть Восточной Югославии, а 20 октября — и ее столицу.

Своеобразным завершением действий союзников в Европе за 1944 год, предвосхищением решений, принятых позже в Ялте и Потсдаме, стал впоследствии широко известным своеобразный «джентльменский» договор, заключенный Черчиллем и Сталиным в Москве 9 октября. Фактически — о сферах интересов, о сферах влияния Великобритании и СССР, что должно было послужить, с их точки зрения, одним из краеугольных камней послевоенного устройства мира. Договор, следующим образом описанный британским премьером в военных мемуарах.

«Создалась деловая атмосфера, — вспоминал Черчилль, — и я заявил: «Давайте урегулируем наши дела на Балканах. Ваши армии находятся в Румынии и Болгарии. У нас есть там интересы, миссии и агенты. Не будем ссориться из-за пустяков. Что касается Англии и России, согласны ли вы на то, чтобы занимать преобладающее положение на 90 процентов в Румынии, на то, чтобы мы занимали также преобладающее положение на 90 процентов в Греции и пополам — в Югославии?» Пока это переводилось, я взял пол-листа бумаги и написал:

«Румыния

Россия — 90 процентов Другие — 10 процентов Греция

Великобритания (в согласии с США) — 90 процентов

Россия — 10 процентов Югославия — 50:50 процентов Венгрия — 50:50 процентов Болгария

Россия — 75 процентов Другие — 25 процентов».

Я передал этот листок Сталину, который к этому времени уже выслушал перевод. Наступила небольшая пауза. Затем он взял синий карандаш и, поставив на листке большую птичку, вернул его мне. Для урегулирования всего этого вопроса потребовалось не больше времени, чем нужно было для того, чтобы это написать»[13].

Польский вопрос, хотя он обсуждался и в тот день, и позже, остался неурегулированным.

В мемуарах Черчилль не упомянул только об одной детали своего разговора со Сталиным, той, о которой он довольно отстраненно сообщил две недели спустя Рузвельту: Сталин «хочет, чтобы Польша, Чехословакия и Венгрия образовали сферу независимых антинацистских просоветских государств, причем первые два могли бы объединиться»[14]. О своей реакции на такое предложение, явно расширявшее пределы возможной договоренности, Черчилль умолчал. Не прореагировал на него в своем ответе и Рузвельт.

Глава 10

В первых числах января 1945 г., через шесть месяцев после высадки союзников в Нормандии, нацистский режим все еще продолжал упорно сопротивляться, удерживая практически всю Центральную Европу, контролируя, помимо собственно Германии, большую часть Польши, Чехословакию, Австрию, Северо-Западную Венгрию, северные районы Югославии и Италии, Нидерланды, Данию, Норвегию. Вермахт противостоял Красной Армии на западном берегу Вислы, не подпускал к Рейну американские, британские и французские дивизии. Однако даже такая, весьма выгодная для Германии стратегическая ситуация изменить что-либо уже не могла. Кольцо союзнических войск готово было сжаться в любой момент, и потому скорая гибель Третьего рейха была предрешена и неизбежна. Не вполне ясным оставалось лишь одно — что же последует за победой.

Члены «большой тройки» настойчиво стремились как можно быстрее завершить обсуждение остававшихся спорными проблем: окончательно решить судьбу Германии — быть ли ей расчлененной навсегда — на несколько самостоятельных государств, или временно — на зоны оккупации; определить величину и форму репараций, которые предстояло взыскать с побежденного противника; согласовать, наконец, свои весьма различные представления о послевоенном устройстве мира, разумеется, для начала — Европы. Но стремительно приближавшаяся развязка обнаружила не столько сближение, сколько дальнейшее расхождение, и довольно значительное, по большинству этих вопросов.

Советское руководство пыталось твердо придерживаться столь выгодного для него «джентльменского» соглашения от 9 октября — даже не буквы, а духа его. Оно не делало ни малейших попыток изменить общественный строй, «советизировать» страны, где находились части Красной Армии, довольствовалось достигнутым и потому сотрудничало со сформированными там многопартийными правительствами, возглавляемыми отнюдь не коммунистами: в Румынии — с монархией и кабинетом беспартийного генерала Сатанеску; в Болгарии — также с монархией и правительством Георгиева; в Венгрии — с временным правительством во главе с представителем партии мелких хозяев Миклошем; в Югославии — с утвержденным королем кабинетом Шубашича. Более того, Кремль никак не реагировал на кровопролитные бои, шедшие в Греции между британскими войсками и ЭЛАС, партизанами-коммунистами. Смирилось советское руководство и со своим неучастием в решении внутриполитических проблем стран Западной Европы. Хорошо осведомленное о разногласиях Рузвельта и Черчилля по отношению к де Голлю, оно признало его временное правительство только после Вашингтона и Лондона, потому надеялось на такое же отношение Великобритании и США, на возможность и впредь решать все назревшие проблемы столь же компромиссно. И, как оказалось, напрасно, ибо и премьер, и президент вели собственную игру, пытаясь достигнуть исключительно своих целей.

Рузвельт оставался приверженцем ограниченно изоляционистской политики. Он открыто предупреждал Черчилля еще в середине ноября 1944 г. о скором уходе американцев из Европы: «После краха Германии я должен буду доставить свои войска на родину настолько быстро, насколько это позволят сделать транспортные средства»[1]. Своей позиции он не изменил, хотя британский премьер пытался настойчиво убедить его в обратном, доказывая, что французских сил будет явно недостаточно для послевоенного сдерживания Германии. Все интересы Рузвельта сосредоточивались прежде всего на Азиатско-Тихоокеанском регионе — на судьбах Китая, Французского Индокитая, Филиппин, Нидерландской Индонезии, на завершении борьбы с Японией, что казалось для США более значимым, нежели положение в Европе после победы.

Черчилль с такими доводами президента соглашался, но лишь отчасти, даже объяснял собственную уступчивость в переговорах со Сталиным теми же причинами. Он писал Рузвельту: «Вас, вероятно, уже информировали о явной решимости советского правительства напасть на Японию после ниспровержения Гитлера, о тщательном изучении им этой проблемы и о его готовности приступить к межсоюзнической подготовке в широких масштабах. Когда нас кое-что раздражает, мы должны помнить о величайшей ценности этого фактора для сокращения всей борьбы в целом(выделено мною. — Ю. Ж.)»[2]. Но все же Черчилль никак не мог отказаться от того, что считал стержнем традиционной британской политики, — достижения равновесия в Европе так, как это понимали в Лондоне.

Именно так мотивировал Черчилль твердую решимость защищать ту советско-польскую границу, на которой настаивал Сталин. «Я уже информировал парламент на открытом заседании, — писал Черчилль 18 октября 1944 г. Рузвельту, сразу же по возвращении из Москвы, — о нашей поддержке линии Керзона как основы для урегулирования пограничных вопросов на востоке, а наш 20-летний договор с Россией делает для нас желательным определить нашу позицию в той мере, в какой это не требуется в настоящее время от Соединенных Штатов»[3]. Столь же прямо объяснял он и договоренность со Сталиным, достигнутую 9 октября: «Нам абсолютно необходимо попытаться прийти к единому мнению о Балканах с тем, чтобы мы могли предотвратить гражданскую войну в ряде стран в условиях, когда мы с Вами будем, вероятно, сочувствовать одной стороне, а д. Д. («дядя Джо», Сталин. — Ю. Ж.) другой»[4].

Вместе с тем Черчилль, когда, как он думал, того требовали интересы Великобритании, не считался с парадоксальностью создаваемой им ситуации и действовал в явном противоречии с данными им же самим объяснениями, зато в полном соответствии с «джентльменским» договором от 9 октября. Несмотря на протесты американской общественности и вялые возражения Рузвельта, он отдал приказ британским экспедиционным силам в Греции выступить на стороне монархистов в их вооруженной борьбе с республиканцами, сам же развязал, да еще на долгие годы, ту самую гражданскую войну, которой якобы столь опасался. Но объяснял он свое неожиданное решение отнюдь не искренне, не подлинными стратегическими планами своей страны в восточном Средиземноморье. Черчилль лукавил, сообщая о греческих делах в очередном послании Рузвельту: «Если бы мы вывели свои войска, а это мы легко могли бы сделать, в результате чего произошла бы ужасающая резня и в Афинах утвердился бы крайне левый режим коммунистического направления»[5].

Подобные недомолвки, порожденные расхождениями во взглядах и целях, и обусловили необходимость новой, второй по счету встречи «большой тройки», которая смогла состояться только в феврале 1945 г. по вполне понятной и обоснованной причине — после президентских выборов в США и официального вступления в должность Франклина Делано Рузвельта.

Тем временем сложные международные проблемы все сильнее втягивали Советский Союз в несвойственную для него, незнакомую, а потому полную неожиданностей глобальную стратегию, вынуждали его играть определенную роль уже не только в Европе, но и в Азии. Вместе с тем на целое десятилетие была определена борьба взглядов внутри узкого руководства по двум решающим вопросам — экономические возможности для проведения глобальной стратегии и ее идеологическое обеспечение.

Один из самых популярных в то время американских журналов «Сатердей ивнинг пост» в номере за 18 ноября 1944 г. опубликовал пространную статью под сенсационным и даже двусмысленным заголовком — «Время Сталина истекает». Автор ее, Генри Кессиди, известный обозреватель и шеф московского бюро Ассошиэйтед Пресс, пользовался заслуженным доверием и считался авторитетным специалистом по проблемам СССР. Из многих других иностранных журналистов, находившихся тогда в советской столице, его выделяло то, что он наряду с англичанами Ральфом Паркером («Таймс») и Кингом (Рейтер), сумел за годы войны взять интервью у Сталина, получить от него письменные ответы («письма», как их называла американская пресса) на свои вопросы. И не единожды, как его коллеги, а дважды, 3 октября и 13 ноября 1942 г. — о значимости второго фронта.

Статья «Сатердей ивнинг пост», в целом весьма объективная и довольно благожелательная, содержала достаточно неожиданную для читателей деталь. «Иосиф Сталин, — писал Кессиди, — знает теперь, что он не проживет достаточно долго, чтобы завершить свою работу… Последнее время в своих беседах с посетителями Сталин, почти с грустью говоря о будущих пятилетних планах экономического развития Советского Союза или о послевоенной торговле и сотрудничестве, прерывал себя фразой — «Если доживу… если доживу». Он произносит эту фразу скорее в утвердительном, чем в условном тоне. Сталин, которому 21 декабря исполняется 65 лет, знает, что он не доживет…»

Чтобы не быть превратно понятым, Генри Кессиди поспешил оговориться: «Этим я не хочу сказать, что Сталин умирает». Но все же он счел необходимым дать собственный прогноз развития ситуации в СССР, основанный именно на пессимистической оценке здоровья вождя. «Более вероятно, — высказал предположение журналист, — что он будет придерживаться умеренного консервативного курса для того, чтобы сохранить то, что он может сделать перед тем, как умрет»[6].

Вряд ли на американских читателей более чем странное сообщение из далекой Москвы произвело какое-либо впечатление, скорее, их должно было беспокоить состояние только что избранного на четвертый срок собственного президента, Франклина Делано Рузвельта. Но то, что отныне знали о здоровье Сталина жители США, да и не только они, в СССР являлось тщательно охраняемой государственной тайной, для всех, кроме узкого руководства да некоторых наиболее высокопоставленных сотрудников аппарата ЦК. Статью Кессиди, хотя и с семимесячным опозданием, в Управлении пропаганды сочли необходимым перевести, сделав ее доступной крайне ограниченному кругу лиц [7]. Однако важным, определяющим дальнейшее поведение стала не столько мрачная информация из США, а новое, внезапное и весьма существенное изменение в расстановке сил на политическом Олимпе. Оказалось, что кадровые перемещения, проведенные совсем недавно, всего лишь в мае, далеко не последние. Они вдруг возобновились, и — парадоксально — не когда-либо, а именно в ноябре 1944 г. И снова им предшествовали несущественные, рутинные назначения на более низком уровне.

Еще в июле И.Т. Пересыпкина освободили от обязанностей наркома связи, оставив начальником Главного управления связи НКО[8]. Новым наркомом стал его многолетний первый заместитель К.Я. Сергейчук. Несколько позже, в начале сентября, К.П. Субботина, наркома заготовок, уже сняли как «не справившегося», назначили на освободившийся «горячий» и малопривлекательный пост первого секретаря Ростовского обкома Б.А. Двинского, а две недели спустя наркомзаг изъяли из ведения А.И. Микояна и передали для «наблюдения» за его работой Г.М. Маленкову[9].

Действительно важным, наиболее значительным и определившим принципиально новую ситуацию оказалось изменение в положении Н.А. Булганина. Начиная с июня 1941 г. его использовали исключительно на «военной» работе — членом военного совета фронта: сначала — Западного, с октября 1943 г. — 2-го Прибалтийского. Однако перевод не спас Булганина от ответственности за допущенные просчеты и ошибки. Ставка, обеспокоенная слишком затянувшимися неудачами Западного фронта, в апреле 1944 г. для расследования причин происходившего образовала специальную комиссию. В нее вошли от Секретариата ЦК Г.М. Маленков (председатель) и А.С. Щербаков, от Генштаба — С.М. Штеменко, Ф.Ф. Кузнецов и А. Шимонаев. На основании их выводов и рекомендаций В.Д. Соколовского сняли с командования фронтом, понизили в должности до начальника штаба 1-го Украинского фронта. А Н.А. Булганину решением ПБ от 20 апреля вынесли партийный выговор, отстранив от должности члена военного совета 2-го Прибалтийского фронта «как не справившегося со своими обязанностями»[10].

Опала Булганина продолжалась на удивление недолго, всего три недели. Уже И мая его, несмотря на официально установленную некомпетентность, вновь назначили на ту же должность, на этот раз — 1-го Белорусского фронта. Но и там Булганину не удалось реабилитировать себя, доказать делом, что восстановление его на прежнем посту оправдано. И потому 1 августа Булганина все же освободили от «военной» работы и утвердили представителем СНК СССР при Польском комитете национального освобождения — дали должность, не соответствующую уровню даже посла. А если еще учесть, что незадолго перед тем, в мае, Н.А. Булганин перестал быть заместителем председателя союзного Совнаркома, то почти с полной уверенностью можно было говорить о конце его скоропалительной карьеры.

Но такое более чем возможное заключение оказалось несостоятельным. Без какой-либо мотивировки, без обоснования, ибо они были явно невозможны при сложившемся положении, Булганина 20 ноября 1944 г. по предложению Сталина ПБ утвердило… заместителем наркома обороны[11], подняло до уровня Жукова и Василевского. Мало того, по инициативе Сталина 21 ноября Булганина еще ввели и в ГКО — вместо Ворошилова[12]. Только теперь все смогли окончательно убедиться, «чьим» же человеком является Булганин, кто заинтересован в его неумолимом продвижении наверх, какая роль ему предуготована. Ну а Ворошилову, удаленному из ГКО, пришлось смириться с более чем скромным постом — председателя Союзной контрольной комиссии по Венгрии[13].

Не меньшего внимания заслуживали и еще два столь же важных назначения, оказавших решающее воздействие на расстановку сил в узком руководстве. 14 декабря решением ПБ Н.А. Вознесенского утвердили заместителем председателя БСНК[14]. Произошло это именно тогда, когда Молотову приходилось уделять все больше и больше внимания и времени международным проблемам, особенно созданию ООН. Поэтому такое назначение означало фактическую подмену Вячеслава Михайловича на этом посту Вознесенским, отдавало последнему в безраздельное руководство всю повседневную деятельность БСНК и еще раз подтверждало неуклонно возрастающую его роль в управлении экономикой страны.

Не менее показательным стало и возвращение А.А. Жданова в Москву после трех с половиной лет отсутствия, опять же по решению ПБ от 4 января 1945 г.[15] Пока он находился в Ленинграде, его высочайшее положение в партийной иерархии с каждым месяцем становилось все более сомнительным, ибо обязанности Жданова в Секретариате выполнял сначала А.А. Андреев, а затем А. С. Щербаков. Даже то, что в августе 1944 г. Жданова назначили председателем Союзной контрольной комиссии по Финляндии — низвели до уровня маршалов Р.Я. Малиновского и Ф.И. Толбухина, а затем еще и опального Ворошилова, подтверждало вроде бы явное — постепенный уход его с политической сцены, что Жданов, возможно, остается членом ПБ и секретарем ЦК только до ближайшего съезда или пленума. И вот теперь, как всегда — вдруг, все изменилось. Волею случая он всплыл из небытия, вернул себе все — и прежнюю должность, и прежний кабинет в здании на Старой площади. Но вернул лишь потому, что состояние здоровья

Щербакова, к работе которого ни у кого не было ни малейших претензий, резко ухудшилось и он больше не мог исполнять многочисленные обязанности даже номинально.

Беспрецедентный, несмотря ни на что, повторный взлет Булганина и Вознесенского, возвращение Жданова на работу в Москву стали одной крайностью, обозначившей новую расстановку сил в узком руководстве. Другой оказалось такое же резкое, внезапное падение Н.Н. Шаталина.

Его, многолетнего первого заместителя Маленкова в Управлении кадров ЦК ВКП(б), практически формировавшего партийный и административный аппарат всей страны, 11 ноября 1944 г. по решению ПБ отправили в почетную ссылку — утвердили председателем Бюро ЦК по Эстонии[16]. Это был орган чрезвычайной, как и ГКО, партийно-государственной структуры, созданной исключительно для Прибалтийских республик и Молдавии. Только для них четырех, где после освобождения предстояло не столько восстанавливать, сколько устанавливать заново советскую власть, исподволь готовить так и не проведенную до войны коллективизацию, постепенно ликвидировать все еще сохранявшиеся частные розничную торговлю, мелкие предприятия сферы обслуживания. И главное, последовательно, решительно, настойчиво бороться с национализмом, не только окрепшим за годы оккупации, но и принявшим в Прибалтике крайне радикальную форму вооруженного сепаратизма. Только потому и было решено «в целяхоказания помощи… в деле укрепления руководства партийными, советскими и хозяйственными органами» образовать не предусмотренные ни уставом партии, ни Конституцией эти региональные бюро ЦК ВКП(б), органы, включавшие уполномоченного союзных НКВД и НКГБ, первого секретаря нацкомпартии и главу республиканского СНК. Председательствовать в бюро должны были присланные из Москвы люди, наделяемые всей полнотой власти.

Первым таким своеобразным прокуратором для Литвы стал М.А. Суслов, собственно, лишь переменивший место службы, но не ее саму. Прежде всевластный первый секретарь крайкома в Ставрополе оказался теперь в такой же роли в Вильнюсе. В тот же день, но в Таллин, получил назначение Н.Н. Шаталин. Но даже то, что полтора месяца спустя, 29 декабря, он стал по совместительству еще и председателем Бюро по Латвии[17], ничего не изменило в его положении подчеркнуто «задвинутого», лишний раз показало: подобная должность для Шаталина является демонстративным понижением. На аналогичный пост в Кишиневе в марте 1945 г. утвердили совсем уж никому не известного партфункционера Ф.М. Бутова.

Но какое значение для расстановки сил в узком руководстве имело перемещение не входившего в него Н.Н. Шаталина? Ни для кого не являлись секретом его очень тесные отношения с Маленковым, их общие взгляды и полное взаимопонимание. Падение столь надежного сотрудника, и особенно вслед за понижением в должности еще одного безоговорочного сторонника линии Георгия Максимилиановича, «его» человека, но не в партийных, а государственных структурах, М.З. Сабурова, выглядело слишком уж нарочитым, означало бесспорный очередной удар по престижу Маленкова, хотя и не прямой, а косвенный, по слишком уж возросшему его влиянию и возможности с помощью соратников или просто союзников, даже временных, воздействовать на подготовку, принятие решений и претворение их в жизнь.

Сегодня все еще нельзя однозначно ответить на вопрос, был ли прав Генри Кессиди, утверждавший, что здоровье Сталина серьезно ухудшилось в конце 1944 г. Зато бесспорно другое. За всеми перемещениями на вершине власти стоял тогда не кто иной, как Иосиф Виссарионович, и, судя по всему, отстаивал при этом отнюдь не государственные, а сугубо личные интересы, стремился таким образом восстановить авторитет, прежнее положение лидера ради одного — проведения именно своего, действительно умеренно-консервативного курса, как предполагал Кессиди и как доказало будущее. Ну а добиваться этого, если исходное предположение верно, Сталину позволили два обстоятельства.

Прежде всего, продолжавшееся успешное наступление Красной Армии, почти полное освобождение страны — части вермахта оставались только в «Курляндском котле», в Западной Латвии, занятие значительных территорий в Европе — полностью Румынии, Болгарии, восточных районов Польши и Югославии, вступление в Венгрию. Стремясь снять с себя вину за неподготовленность СССР к войне, сублимировать собственные страх и отчаяние, порожденные катастрофой в июне 1941 г., Сталин непременно должен был делать все возможное для отождествления побед с собственной ролью в руководстве Красной Армии как председателя ГКО, как Верховного Главнокомандующего. Он должен был настойчиво убеждать и себя, и всех в том, что успехи советских войск неразрывно связаны только с ним. Поэтому он принял, хотя и был сугубо гражданским человеком, звание маршала — 6 марта 1943 г., после завершения Сталинградской битвы. Не отказался он 28 июля 1944 г., когда практически завершилось изгнание врага из страны, и от ордена Победы, посчитал все эти знаки доблести и геройства честно заслуженными.

Во-вторых, на действия Сталина, а вместе с тем и на его самооценку не менее сильно могли повлиять и столь же блестящие успехи советской дипломатии. В меньшей степени — вывод из войны без излишних боев и жертв Финляндии, Румынии, Болгарии, в несоизмеримо большей — соглашение поначалу только с Черчиллем, а затем уже и с Рузвельтом о самом важном для СССР — обеспечении национальных интересов, национальной безопасности после победы. Вероятно, он представлял, чего также нельзя исключать, что достигнутое во время встречи на высшем уровне является его личной заслугой. Наконец, решающим здесь обязательно должно было стать и общее признание его, Сталина, законным членом «большой тройки», наравне с британским премьером и президентом США, то есть признание тем самым главою одной из трех великих держав мира.

Вместе с тем при поиске объяснений происходившего не следует забывать и о чисто человеческой черте — гордыне, об унижении, испытанном Сталиным 30 июня 1941 г., когда его заставили согласиться с созданием ГКО, с разделом власти с Молотовым, Берия, Маленковым, людьми, хотя и полностью лояльными ему, но далеко не во всем разделявшими его взгляды, его планы на ближайшее и отдаленное будущее. Вполне возможно, что Иосиф Виссарионович опасался несогласия Молотова с решительным отказом от революционно-интернационального курса, что могло быть расценено Молотовым выражением если и не контрреволюционных, то, во всяком случае, ревизионистских взглядов, сползанием на позиции оппортунистической социал-демократии. Мог опасаться Сталин и Берия, скорее всего, возражавшего бы против дальнейшего усиления унитаризма, умаления практических прав национальных союзных республик, низведения их до уровня областей, краев. Нельзя исключить и того, что серьезные расхождения могли обнаружиться у Сталина и с Маленковым, твердым и последовательным сторонником быстрейшего свертывания после победы оборонной промышленности, как это показали все последующие события.

Уверен Сталин мог быть только в тех, кого именно он выдвинул, надежно оградив своим именем, постоянной и неуклонной поддержкой. В «молодых» — Вознесенском, Булганине, Косыгине, которым еще предстояло оправдать доверие вождя безоговорочной поддержкой при всех возможных разногласиях в узком руководстве. В «старых» — Андрееве, Жданове, Микояне, Швернике, уже доказавших, и не раз, верность и преданность лично ему, Сталину. В тех, кто, «молодой» или «старый» — безразлично, являлся «управляемым», не желал, да и не мог выдвигать собственные, оригинальные идеи и планы.

Трудно сомневаться в том, что именно эти причины и обусловили прежде всего кадровые перестановки в узком руководстве, приведшие к новому балансу сил, к усилению позиции Сталина. Столь же уверенно можно говорить и о том, что умеренно-консервативный курс, по выражению Кессиди, получил воплощение в результате кропотливой работы, Г.Ф. Александрова и возглавляемого им УПиА, по формированию и закреплению принципиально новых идеологических ориентиров; по созданию новой оси координат, призванной разделять население СССР не по старому принципу — на сторонников и противников социализма, «белых» и «красных», а на «патриотов» и «космополитов», под которыми, используя непривычный еще эвфемизм, тогда подразумевали националистов, в равной степени и сепаратистов на западных землях, и тех, кто выступал за сохранение прав союзных республик.

Сталин важнейшую, если не единственную конечную цель войны видел в надежном ограждении страны от потенциальной угрозы со стороны милитаристской Германии, которая должна была, по его мнению, сохраниться и после ее разгрома, даже в самом ближайшем, обозримом будущем. Еще в Тегеране он уверенно заявлял: «Германия может скоро восстановиться. Для этого ей потребуется всего 15—20 лет. Какие бы запреты мы ни налагали на Германию, немцы будут иметь возможность их обойти… Поэтому Германия снова восстановится и начнет агрессию»[18]. Полагая так, Иосиф Виссарионович основывался на горьком опыте прошлого, а выход искал прежде всего в международном признании новых границ с Польшей, в превращении этой страны в надежного и верного союзника. И лишь затем, во вторую очередь, пытался добиться максимальных репараций, которые следовало взыскать с поверженного противника для восстановления народного хозяйства СССР, а также принятия членами ООН нескольких союзных республик, чьи голоса до некоторой степени обеспечили бы отстаивание советских предложений в создаваемой всемирной организации.

Но именно эти-то вопросы и оказались наиболее сложными, крайне спорными и уже на предварительной стадии выявили расхождение взглядов Черчилля, Рузвельта — с одной стороны и Сталина — с другой. И если по второму и третьему вопросам еще можно было надеяться на компромисс, то первый, польский, вернее — признание легитимности люблинского правительства Объединенными нациями, грозил стать камнем преткновения на пути достижения согласия, обещал омрачить и без того уже далеко не безоблачные отношения Москвы с Вашингтоном и Лондоном, повлиять в худшую сторону на результат обсуждения всего круга проблем, которые предстояло рассмотреть в Крыму.

Еще 30 декабря 1944 г., за месяц до встречи в Ялте, Рузвельт настойчиво рекомендовал Сталину отказаться от безоговорочной поддержки ПКНО и Осубки-Моравского. «Я всегда считал, — писал американский президент, — что г-н Миколайчик, как я убежден, искренне стремится к решению всех вопросов, остающихся не решенными между Советским Союзом и Польшей, является единственным польским деятелем на примете, который, кажется, может обеспечить подлинное решение трудного и опасного польского вопроса». Не скрывал своей заинтересованности в том же и Черчилль. Более того, он готов был в любую минуту оказать на Сталина необходимое давление вместе с Рузвельтом. Черчилль сообщал Рузвельту 31 декабря: «Мы, конечно, направим послание в поддержку Вашего, как только вы скажете, что это будет полезным»[19].

Ко всему прочему, в январе 1945 г., обозначилась и еще одна спорная проблема — положение, складывавшееся в Иране. Там СССР пытался добиться от шахского правительства всего лишь того, что давным-давно имела Великобритания, — права на разведку и концессию на разработку в случае открытия месторождений нефти в северных провинциях, в Иранском Азербайджане. Но такое, вполне естественное в международной практике стремление неожиданно натолкнулось на категорическое возражение союзников. Черчилль предложил Рузвельту занять непримиримую позицию, ни в коем случае не подавая Москве даже надежды на возможность экономически закрепиться в Иранском Азербайджане. «Мы не хотим, — объяснял он президенту свою позицию, — чтобы русские могли потом заявить, что их своевременно не предупреждали о том, насколько серьезно мы относимся к этому вопросу». Столь же решительно выступал и госдепартамент. В своем меморандуме, адресованном Рузвельту и основанном на высказываниях посла Ирана в США, он так формулировал оценку ситуации: «Русские… действуют таким образом, что в скором времени окажутся невозможными любые административные акции иранских властей»[20]. Однако тогда совместный демарш Великобритании и США все же не последовал, его во имя достижения иных, более важных целей отсрочили до конца года.

Повестка дня, которую приняли главы трех великих держав для Ялтинской встречи 4 февраля, несмотря ни на что оказалась приемлемой для всех. Ограничились самым неотложным: судьбой Германии, польским вопросом, уставом ООН. Предопределило же возможность достижения либо согласия, либо компромисса не только стремление продемонстрировать всему миру сохраняющееся единство, но и весьма сильное желание Рузвельта вовлечь Советский Союз в войну с Японией. Четырехмиллионная японская армия находилась на островах, что, безусловно, могло привести к огромным потерям американцев при высадке.

8 февраля на сепаратной встрече со Сталиным Рузвельт пообещал получить от Чан Кайши признание независимости Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики), договориться о передаче Советскому Союзу в аренду Порт-Артура для военно-морской базы, о восстановлении прав на КВЖД и ЮМЖД. Кроме того, президент гарантировал возвращение СССР Курильских островов и южной части Сахалина. Тогда же была достигнута договоренность об участии СССР в войне на Тихом океане. В свою очередь, советская сторона, помимо участия в вооруженных действиях против Японии, обязалась заключить с Китаем договор о дружбе и союзе, признав его суверенитет над Маньчжурией[21].

После этого Рузвельт поддержал большинство предложений Сталина, высказанных тем в ходе дискуссий. Потому и удалось быстро, без особых разногласий договориться по многим пунктам: о децентрализации административного управления Германии, выделении, за счет американской и британской, зоны оккупации Франции и включении ее представителя в союзный контрольный совет, на чем особенно настаивал Черчилль. Приняли предложение Сталина о праве на вхождение в число членов ООН Белоруссии и Украины, хотя отказали в том Литве. В остальных же случаях, при возникновении серьезных расхождений во мнениях, вопросы лишь обозначили, откладывая на будущее и их решение, и окончательные формулировки. Так поступили при обсуждении проблемы расчленения Германии, устава ООН и процедуры голосования в ней, судьбы правительства Югославии, возможности пересмотра конвенции Монтрё, регулировавшей судоходство в черноморских проливах, окончательную величину Германских репараций.

Предельно осторожно, стремясь к компромиссу, поступили при обсуждении польского вопроса, которым фактически занимались каждый день конференции, с 4 по 11 февраля. Пошли навстречу требованиям Сталина, признав новые границы Польши: на востоке — по линии Керзона, на севере и западе — включая Померанию и Данциг, по рекам Одеру и Нейсе. От создания же во время встречи временного национального правительства и регентского совета в составе Берута, Грабского и Сапеги, чего поначалу настойчиво добивался Рузвельт, отказались и передали решение по данному вопросу специальной комиссии, включившей Молотова и послов в Москве: США — Гарримана, Великобритании — Керра. Но при обязательном соблюдении двух условий. Новое, единое — взамен лондонского и люблинского, ставшего тем временем варшавским, — временное национальное правительство следовало сформировать не расширением, как того хотел Сталин, а реорганизацией варшавского. После этого примерно через месяц в Польше обязательно провести выборы, свободные и демократические[22].

Полагаясь на верность Сталина своему слову, Черчилль упорно отстаивал именно такое решение польского вопроса в палате общин. «Судьба поляков, — заявил он там 27 февраля, — будет в их собственных руках с единственным ограничением, которое они должны будут честно соблюдать совместно с их союзниками, — проводить политику, дружественную России»[23]. Защищая Ялтинские соглашения, принятые при его непосредственном участии, от критики, британский премьер не учел лишь одного — возникновения трений между союзниками, и отнюдь не по вине Сталина, а из-за нарушения американской и британской сторонами соглашения с СССР, запрещавшего сепаратное ведение переговоров с германскими властями.

Омрачили отношения с союзниками, возродили прежнее недоверие к ним Сталина и его опасения, что рано или поздно США и Великобритания станут преследовать сугубо собственные интересы, не совпадающие с интересами СССР, тайные встречи представителя Управления стратегических служб в Берне (Швейцария), Аллена Даллеса с эмиссарами командующего силами вермахта в Северной Италии генерал-фельдмаршала Кессельринга. Встречи в первых числах марта приняли уже форму переговоров офицеров союзнической ставки, возглавляемой британским фельдмаршалом Александером, с генералом ваффен-СС Вольфом, обсуждения ими условий капитуляции 25 германских дивизий. Об этом сразу стало известно в Москве. И хотя, спохватившись, американцы через своего посла Гарримана 12 марта попытались оправдать свои действия перед советским руководством, исправить ошибку они оказались не в состоянии. Не сумел сделать этого ни Рузвельт в своем слишком запоздавшем послании — от 25 марта — Сталину, ни Черчилль[24]. Они так и не развеяли подозрений Иосифа Виссарионовича.

Ко всему прочему, осложнили сложившуюся ситуацию и ухудшившиеся отношения между Сталиным и Молотовым. В Крыму на конференции могло сложиться впечатление, что Вячеслав Михайлович является сторонником более жесткого курса, нежели его шеф. Но к тому наркома иностранных дел вынуждала его профессия со всем свойственным ей «крючкотворством». Как никто иной из узкого руководства, Молотов слишком хорошо понимал роль формулировок, тончайших смысловых оттенков в них, которые могли при недоработке привести к любому истолкованию документов, даже в прямо противоположном смысле. После одобрения «большой тройкой» проектов он столь же педантично начинал осуществлять решения практически. Именно так Молотов поступил на первых заседаниях московской комиссии по делам Польши — заявил о возможности поездки наблюдателей от США и Великобритании в Варшаву для изучения положения дел на месте. Однако такое предложение, не шедшее вразрез с мнением Сталина во время Ялтинской встречи, но позже наложившееся на разведывательную информацию о сепаратных переговорах в Берне, и породило, как можно предположить с большой долей уверенности, недоверие вождя к своему старому соратнику, подозрение, что неспроста тот слишком охотно идет на уступки неверным союзникам.

Чтобы не выпускать инициативу из своих рук, Сталин полностью взял на себя дальнейшее ведение внешней политики, отстранив от традиционного, коллегиального обсуждения ее ключевых проблем остальных членов узкого руководства. И сделал он это весьма своеобразно, провел через ПБ 9 марта постановление, по которому все шифротелеграммы НКИД отныне поступали для ознакомления только ему да, чего избежать никак было нельзя, Молотову. Не ограничившись этим, Сталин вынудил Молотова публично отказаться от сделанного им ранее приглашения в Польшу американских и британских представителей. Наконец, он внезапно исключил Молотова из состава советской делегации для участия в конференции, созываемой в Сан-Франциско, где предполагалось провозгласить создание ООН, и заменил его послом в США А.А. Громыко, отлично сознавая оскорбительность подобного решения для союзников. Только в последнюю минуту, под давлением Черчилля и Рузвельта, не желая раскрывать перед ними тайны закулисной кремлевской политики, отказался от прежнего мнения и все же разрешил Молотову возглавить делегацию СССР. Одновременно Сталин сменил мягкую линию на жесткую в трех восточноевропейских странах.

27 февраля заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский прибыл в Бухарест с важной и ответственной, схожей с той, что выполнял в 1940 г. в Латвии, миссией. От имени советского правительства объявил о возвращении Трансильвании под юрисдикцию Румынии. Сделал то, на что не имел никакого права до подписания мирного договора, который только и мог установить границы недавнего сателлита нацистской Германии. Зато в обмен Вышинский сумел получить подписи короля Михая под выгодными для Советского Союза указами: 28 февраля — об отставке премьера генерала Радеску, а 6 марта — о назначении на этот пост коммуниста Петру Грозу Правда, формальная демократичность — коалиционность нового кабинета сохранялась. Кабинет включал представителей всех разрешенных политических партий Румынии: национал-либеральной, национал-царанистской, социал-демократической, коммунистической, национал-народной, фронта земледельцев, союза патриотов.

Не стал больше Сталин противиться и властолюбивым устремлениям маршала Тито и поддержал его официальным признанием, когда тот, нарушив прежние соглашения, занял 7 марта пост главы правительства Югославии, назначив прежнего премьера, Шубашича, министром иностранных дел.

Однако самыми серьезными, угрожавшими разрывом дружественных отношений с Черчиллем и Рузвельтом, стали действия Советского Союза в Польше. Туда советниками министерства общественной безопасности направили сохранявших основные свои должности И.А. Серова — замнаркома внутренних дел СССР и П.Я. Мешика — зам. начальника Главного управления контрразведки («СМЕРШ») НКО СССР[25]. И далеко не случайно практически сразу же после их прибытия была арестована большая группа польских военных и политических деятелей, ориентировавшихся исключительно на Лондон, представлявших несомненную опасность для КРН как вполне реальные конкуренты и при формировании временного национального правительства, и при проведении всеобщих выборов.

Среди взятых под стражу работниками спецслужб СССР и немедленно депортированных в Москву оказался бригадный генерал Л. Окулицкий, с сентября 1944 г. командующий АК, а после ее формального роспуска 19 января 1945 г. возглавивший аналогичную по задачам подпольную боевую организацию «НЕ» («Неподлеглость» — «Независимость»), открыто объявившую Красную Армию оккупационной. Кроме того, среди арестованных находились вице-премьер лондонского правительства с пребыванием в Польше Я. Янковский, члены подпольного «совета министров» А. Беня, С. Ясюкевич, А. Пайдак, еще одиннадцать человек, входивших в руководство партий Стронництво народове, Стронництво людове, Стронництво праци, Союз демократов[26].

Давая санкцию на столь необычные репрессии — на территории независимого государства, Сталин сделал то, о чем, но только как всего лишь о возможном, предупреждал в Ялте. Он объяснял свои действия началом гражданской войны в Польше, жертвами которой становились прежде всего бойцы и командиры Красной Армии, и потому поначалу встретил понимание и поддержку со стороны Черчилля, вряд ли догадывавшегося о возможных масштабах арестов[27].

Еще не зная о размахе политической акции, начатой Сталиным, информированный лишь о смене правительств в Бухаресте и Белграде, британский премьер спокойно воспринял происходившее, даже попытался оправдать поведение Иосифа Виссарионовича в послании Рузвельту от 8 марта:

«Уверен, что Вы будете также огорчены, как и я, недавними событиями в Румынии. Русским удалось установить правление коммунистического меньшинства с помощью силы и обмана. Протестовать против этих событий нам помешало то обстоятельство, что когда мы с Иденом находились в Москве в октябре, то, чтобы развязать себе руки в деле спасения Греции, признали, что Россия должна иметь преобладающее влияние в Румынии и Болгарии, в то время как мы возьмем на себя руководящую роль в Греции. Сталин строго придерживался этого соглашения в период тридцатидневных боев против коммунистов и ЭЛАС в Афинах, несмотря на то что все это было крайне неприятно для него и его окружения…

Сталин формально следует принципам Ялтинской конференции, которые, безусловно, были растоптаны румынами. Тем не менее мне бы очень не хотелось в такой степени подчеркивать этот вывод, чтобы Сталин мог сказать: «Я не препятствовал вашим действиям в Греции. Почему же вы не хотите предоставить мне такую же свободу действий в Румынии?»

Это снова привело бы к сравнению целей его действий и наших. И ни одна сторона не может убедить другую в своей правоте. Учитывая характер моих личных взаимоотношений со Сталиным, я уверен, что для меня было бы ошибкой в данный период вступать на путь споров»[28].

Не захотели ни Черчилль, ни Рузвельт осудить Сталина и тогда, когда узнали об арестах в Польше, все их внимание тогда оказалось прикованным к завершению боевых действий на территории Германии. А затем все затмила эйфория, порожденная встречей на Эльбе, взятием Берлина, подписанием акта о безоговорочной капитуляции. Победа, с ее долгим и тяжким, обильно политым кровью путем к ней, отодвинула на задний план, хотя и на довольно короткий срок, все остальное.

Правда, в конце марта Черчилль все же решил посоветоваться с Рузвельтом и уточнить: «Не настал ли момент направить нам обоим послание Сталину по вопросу о Польше?» Но американский президент счел время для того еще неподходящим и предложил отложить совместный демарш. Ненадолго. Он ответил 6 апреля: «Мы не должны допускать, чтобы у кого-то сложилось неверное представление, будто мы боимся. Буквально через несколько дней наши армии займут позиции, которые позволят нам стать "более жесткими", чем до сих пор казалось выгодным для участия в войне»[29].

Внезапная смерть Рузвельта 12 апреля 1945 г. не повлияла на доверительные отношения глав Великобритании и США, на их стремление согласовывать — что, как и когда следует предпринимать для сдерживания Сталина. В немалой степени послужила тому позиция госдепартамента, выраженная в меморандуме Гарри Трумэну, ставшему президентом и нуждавшемуся в своего рода подсказке. Глава американского внешнеполитического ведомства Стеттиниус разъяснял: «Соединенное королевство. Политика м-ра Черчилля основывается, прежде всего, на сотрудничестве с Соединенными Штатами. Вместе с тем базируется она и на сохранении единства трех великих держав, но британское правительство уже демонстрирует растущее опасение Россией и ее намерениями… После Ялтинской конференции советское правительство придерживается твердой и бескомпромиссной позиции по большинству вопросов, возникающих в наших отношениях. Наиболее важные среди них польский вопрос, выполнение крымских соглашений на освобождаемых территориях, договоренности об обмене освобожденными военнопленными и гражданскими лицами, конференция в Сан-Франциско…»[30].

Потому-то Трумэн и поспешил последовать совету Черчилля и сделал то, чего не успел Рузвельт. Уже 18 апреля главы США и Великобритании направили Сталину самое, пожалуй, жесткое за все четыре года войны совместное послание, разумеется, посвященное польской проблеме, «с тем, чтобы не было недоразумений в связи с нашей позицией по этому вопросу». Фактически ультимативно они потребовали «немедленно» пригласить в Москву для запланированных в Ялте переговоров о формировании правительства национального единства представителей трех политических группировок и сделать это обязательно, «для того, чтобы предотвратить крушение, со всеми неисчислимыми последствиями, наших усилий разрешить польский вопрос»[31].

Как показал ответ Сталина, прогноз, сделанный Кессиди в ноябре 1944 г., начинал сбываться, но пока отчасти — применительно только к внешней политике. Иосиф Виссарионович действительно стал проводить «умеренно-консервативный» курс, если понимать под ним стремление добиваться любыми способами собственных целей, далеко не всегда совпадающих с теми, что преследовали его союзники. Он поступал не менее решительно и безоглядно, нежели Черчилль или Рузвельт в Западной Европе, ставил у власти, всячески поддерживал, и притом вполне открыто, верные Советскому Союзу режимы в Польше и Румынии — в основных сопредельных странах, призванных, по замыслу Сталина, способствовать обеспечению национальной безопасности СССР. Он закреплял сложившееся положение юридически, на десятилетия, союзами о дружбе и взаимопомощи с ними, поначалу, естественно, с Польшей — 21 апреля, а заодно, использовав предоставившуюся возможность, с Югославией — 11 апреля.

24 апреля Сталин решительно и твердо объяснил Трумэну и Черчиллю мотивы своего поведения: «Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США. Вопрос о Польше является для безопасности Советского Союза таким же, каким для безопасности Великобритании является вопрос о Бельгии и Греции.

Вы, видимо, не согласны с тем, что Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу правительство, и что советское правительство не может согласиться на существование в Польше враждебного ему правительства. К этому обязывает, кроме всего прочего, та обильная кровь советских людей, которая пролита на полях Польши во имя освобождения Польши. Я не знаю, создано ли в Греции действительно представительное правительство и действительно ли является демократическим правительство в Бельгии. Советский Союз не спрашивали, когда там создавались эти правительства. Советское правительство и не претендовало на то, чтобы вмешиваться в эти дела, так как оно понимает все значение Бельгии и Греции для безопасности Великобритании».

Не удержался Сталин в своем ответе и от того, чтобы подчеркнуть появившийся разлад в прежних отношениях. «Надо признать, — писал он, — необычными условия, когда два правительства — Соединенные Штаты и Великобритания — заранее сговариваются по вопросу о Польше, где СССР прежде всего и больше всего заинтересован, и ставят представителей СССР в невыносимое положение, пытаясь диктовать ему свои требования. Должен констатировать, что подобная обстановка не может благоприятствовать согласованному решению вопроса о Польше»[32].

И все же, тщательно взвесив все возможные последствия прекращения, даже временного ослабления налаженных отношений с Вашингтоном и Лондоном, Сталин вынужден был пойти на определенные уступки, явно смягчив свои натиск. Он сделал это ради того, чтобы не потерять главную позицию, занятую за годы войны, — одного из трех вершителей судеб мира, которую очень легко можно было утратить на конференции в Сан-Франциско.

При окончательном определении устава ООН, то есть принципиально новой политической структуры, призванной обеспечить координацию международного сотрудничества на весьма продолжительный срок, развернулась изощренная дипломатическая борьба. Четко и недвусмысленно обозначился переход от прежнего, хорошо изученного, успешно использовавшегося Сталиным и Молотовым механизма принятия решений по всем вопросам консенсусом к новому, непредсказуемому — процедуре открытого голосования, при которой СССР не мог даже надеяться на поддержку большинства Генеральной Ассамблеи, органа, должного стать по замыслу США и Великобритании, основным для ООН.

Причина такого устремления разгадывалась просто. Англо-американский блок мог располагать как минимум поддержкой половины из 50 стран, весною 1945 г. и составивших Объединенные нации: 25 голосами — их собственными, пятью — британских доминионов и 18 — латиноамериканских стран (сложность для Вашингтона представляло возможное поведение только Аргентины, где у власти находился его непримиримый противник Хуан Перон). А если учесть, что, скорее всего, блок по принципиальным проблемам будут поддерживать и шесть западноевропейских стран — Франция, Бельгия. Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия, то складывалось твердое постоянное большинство в 31 голос. Советскому Союзу приходилось довольствоваться только тремя — собственно своим, Белорусской ССР и Украинской ССР, да надеяться еще на два — Чехословакии и Югославии.

Такие простые выкладки и заставили Молотова, Громыко и остальных членов советской делегации на конференции приложить немало сил для кардинального изменения намеченных принципиальных основ структуры ООН и добиться того, чтобы важнейшие решения принимались бы не на заседаниях Генеральной Ассамблеи, а в более узком кругу, в Совете Безопасности. Они стремились превратить последний в главный орган ООН, а пять его постоянных членов — Великобританию, Китай, СССР, США и Францию — наделить правом вето, необходимым при сложившихся условиях лишь Москве. Ведь только таким образом она могла в случае необходимости отвергнуть любое, направленное против ее интересов, предложение.

При всем том требовалось не прекращать борьбу за каждый голос в свою поддержку, сделать все возможное, дабы союзники признали польское правительство, а его представителя допустили наконец в ООН, и пойти хотя бы здесь на видимые уступки.

Сохранить Сталину при явно вынужденном компромиссе свою роль члена «большой тройки», или, по его выражению, «клуба пятимиллионных армий», помог неожиданный визит в Москву Гарри Гопкинса, до 12 апреля советника и личного помощника Рузвельта, согласившегося перед отставкой выполнить еще одну привычную ему миссию улаживателя самых сложных проблем.

Гопкинс пробыл в Москве две недели — с 25 мая по 7 июня и успел сделать очень многое. На трех встречах со Сталиным и Молотовым он согласовал очередную встречу в верхах, а также урегулировал остававшиеся со времен Ялты спорными вопросы — о создании союзнического контрольного совета для поверженной Германии, величине репараций, разделе германского флота, даже о назначении не кого-либо, а пренепременно маршала Жукова членом контрольного совета. Обсуждалось в деталях и предстоявшее вскоре вступление СССР в войну с Японией. Но, как и на Крымской встрече, больше всего времени пришлось потратить на обсуждение положения в Польше, ибо, как вполне серьезно заметил Гопкинс, она «стала символом нашей способности разрешать проблемы с Советским Союзом»[33].

Сталин уступил. Всего через пять дней после отъезда Гарри Гопкинса, 12 июня, московская комиссия по делам Польши — Молотов, Гарриман, Керр — полностью согласовала все вопросы, находившиеся на ее рассмотрении. Сумели договориться, правда с запозданием в четыре месяца, о принципах формирования временного правительства национального единства. А 17 июня в советскую столицу прибыли представители трех польских политических группировок — от варшавского правительства — Б. Берут, В. Ковальский, Э. Осубка-Моравский, В. Гомулка; от внутренней оппозиции — В. Керник, Г. Колодзейский, А. Кржижановский, С. Кутшба, 3. Жулавский; от эмигрантских кругов — С. Миколайчик, Д. Колодзей, Я. Стенчик. Их переговоры завершились 21 июня долгожданной договоренностью: в президиум КРН вводились В. Витос и С. Грабский, в состав будущего правительства — Н. Керник и Ч. Вытех от внутренней оппозиции, С. Миколайчик, Я. Стенчик и М. Тугутт — от «лондонцев». Текст соглашения без каких-либо замечаний и оговорок был одобрен Молотовым, Гарриманом и Керром.

В полном соответствии с московскими решениями утром 28 июня уже в Варшаве правительство Осубки-Моравского подало в отставку, а во второй половине дня Болеслав Берут как председатель КРН (то есть временный президент Польши) утвердил временное правительство национального единства. Осубка-Моравский сохранил пост премьера, а Миколайчик стал первым вице-премьером[34]. Пожелание Черчилля и Трумэна оказалось выполнено. Поэтому Великобритании и США пришлось, как и было предусмотрено в Ялте, незамедлительно разорвать дипломатические отношения с лондонским правительством Арцишевского и официально признать новое, варшавское, теперь коалиционное, Осубки-Моравского и Миколайчика, позволить польскому делегату занять его законное, до тех пор пустовавшее место в ООН, обеспечив Советскому Союзу лишний голос поддержки.

Для Кремля одной проблемой стало меньше. Можно было надеяться, что если не все, то многие другие вопросы также удастся успешно разрешить — и не только на Потсдамской конференции, открытие которой назначили на 17 июля, — внешнеполитического характера, но и в значительной степени взаимосвязанные с ними внутриполитические, преимущественно экономические.

Не полагаясь на благоприятное для СССР, действительно отвечающее масштабам ущерба, нанесенного войною, определение величины и формы репараций, советское руководство еще за два месяца до победы решило приступить к вывозу промышленного оборудования, сырья, продовольствия и скота из Германии. Поначалу решение этой важной задачи ГКО постановлением от 21 февраля 1945 г. поручило постоянным комиссиям, образовавшимся при командовании четырех фронтов. На 1-м Украинском во главе с М.З. Сабуровым, на 1-м Белорусском — с П.М. Зерновым, на 2-м Белорусском — с П.С. Кучумовым, на 3-м Белорусском — с Г.И. Ивановским. Однако такая организация сразу же продемонстрировала свою неэффективность, и уже в марте ее пришлось заменить другой, единой — особым комитетом ГКО под председательством Г.М. Маленкова, призванным направлять и координировать всю работу по вывозу из Германии и других стран того, что решено было считать авансовыми поставками в счет репараций[35].

Всю практическую работу в рамках комитета возложили на Сабурова, утвержденного в должности уполномоченного ГКО[36]. Тем самым Маленкову удалось восстановить утраченное было высокое положение своего верного соратника, не только вывести его из-под назойливой опеки Вознесенского, но и дать ему самостоятельное и крайне важное для судеб страны поручение. Вместе с тем Маленков получил возможность вновь прочно взять в свои руки основные рычаги управления восстановлением народного хозяйства, перевода его на мирные рельсы.

Первая, предварительная и чисто ознакомительная поездка Сабурова в Германию состоялась в конце апреля. Прошла она весьма успешно, что позволило ему 11 мая изложить конкретные предложения на заседании Особого комитета. А на следующий день Сабуров вновь вылетел в Берлин, где вскоре передал ведение всей практической работы своему заместителю, К.И. Ковалю, назначенному в июне первым заместителем главноначальствующего Советской военной администрации в Германии (СВАТ) — главой советской части экономического департамента союзнического контрольного совета[37].

Напряженная работа в советской зоне оккупации новой организации, включавшей к концу года свыше девяти тысяч специалистов различного профиля — представителей практически всех наркоматов и ведомств, позволила только за 1945 г. демонтировать более четырех тысяч предприятий (в том числе и на территории Австрии, Польши, Венгрии, Чехословакии). Да еще сразу же после выявлений взять под контроль два стратегических объекта: один из центров германского ракетостроения в Тюрингии и урановые рудники в Саксонии.

Размах вывоза трофейного оборудования должен был сделать вполне реальным, относительно легко выполнимым быстрое восстановление народного хозяйства и его модернизацию. Вместе с тем он способствовал претворению в жизнь порожденного победой постановления ГКО от 26 мая «О мероприятиях по перестройке промышленности в связи с сокращением производства вооружения». Наконец, оба этих фактора—и поступление в страну репарационного оборудования, и конверсия — обусловили принятие Совнаркомом СССР в конце августа двух важных для экономики постановлений: «О мероприятиях по увеличению производства товаров широкого потребления и продовольственных товаров» — пока еще за счет лишь местной промышленности, промысловой кооперации и кооперации инвалидов, а также «О восстановлении и развитии автомобильной промышленности». Последнее предусматривало начало выпуска новых грузовых автомобилей с конца 1945 г. и легковых («Победа» и «Москвич») с лета следующего, преимущественно на базе вывозимых в СССР из Германии заводов[38].

Победа и последовавшая за ней оккупация Германии и Австрии породили еще один ряд неотложных проблем, но уже совершенно иного порядка, всего лишь кадровых, а потому и не представлявших трудности. Необходимо было назначить на новые, ранее не предусматривавшиеся должности — политсоветников при командующих расквартированных там советских войск, должности, по сути являвшиеся дипломатическими, ибо подразумевали совместные действия с представителями союзных держав. Учитывая их специфику, Молотов провел через ПБ назначение на них своих заместителей: 7 апреля в Вену — В.Г. Деканозова, а 30 мая в Берлин — А.Я. Вышинского[39]. Он воспользовался удачной возможностью, чтобы удалить и от себя, и из НКИД явно нежелательных для него людей, слишком тесно связанных с другими членами узкого руководства, с Л.П. Берия и И.В. Сталиным, тех, кого Вячеславу Михайловичу небезосновательно следовало опасаться как потенциальных претендентов на его пост.

В те же летние дни 1945 г. более четко, нежели раньше, обозначилась и расстановка сил в узком руководстве. Все-таки разрешенная Молотову поездка в Сан-Франциско, продолжавшаяся с 25 апреля по 10 мая, породила тривиальное, хотя и не нужное в принципе, решение ПБ. Обязанности Вячеслава Михайловича по Совнаркому СССР на время его отсутствия в Москве возложили на Н.А. Вознесенского[40], тем самым лишний раз подчеркнув новое положение последнего, прочность занимаемой им позиции в иерархии — роль третьего человека в государственных структурах.

Одновременно окончательно решилась судьба и еще одного сталинского выдвиженца, Н.А. Булганина. 25 мая ПБ освободило его от обязанностей председателя правления Госбанка СССР, где он всего лишь символически числился всю войну, «ввиду перехода на военную работу»[41]. Отныне Булганину предстояло полностью освободить Сталина от теперь малозначимой для того, повседневной, рутинной деятельности в Наркомате обороны и позволить главе государства сосредоточиться на иных, более важных, с его точки зрения, проблемах.

Тогда же еще одно событие, которое прежде привело бы к серьезнейшим перестановкам, показало: на вершине власти положение стабилизировалось. Смерть А.С. Щербакова, секретаря ЦК, первого секретаря МК и МГК, начальника Главпура, скончавшегося 10 мая, не породила, как можно было ожидать, череды незамедлительных назначений. Лишь через месяц, 4 июня, первым секретарем МК и МГК утвердили Г.М. Попова, еще позже, 8 сентября, назначили на остававшийся вакантным четыре месяца пост начальника Главпура НКО И.В. Шикина[42]. Подобная неторопливость с кадровыми заменами достаточно ясно подтвердила: все эти должности, некогда ключевые в партийной структуре, более чем важные, уже утратили свою значимость, а Жданов прочно овладел всем идеологическим аппаратом.

И все же казавшееся теперь незыблемым положение членов узкого руководства довольно скоро опять изменилось, когда произошли события поистине глобального масштаба — в ходе Потсдамской конференции и на заключительном этапе войны на Тихом океане.

Потсдамская, или Берлинская встреча на высшем уровне оказалась весьма необычной. Характер ее прежде всего определило то, что состоялась она после победы над Германией, фактически стала мирной прелиминарной, позволив ее участникам сравнивать свою работу с той, что выпала на долю Версальской. Вместе с тем на ход конференции в немалой степени повлияла и почти полная смена состава «большой тройки»: США на этот раз представлял Трумэн, а Великобританию — сначала Черчилль, а затем Клемент Эттли, чья лейбористская партия победила на парламентских выборах. Но как бы то ни было, на конференции еще сохранялся прежний союзнический дух, стремление к консенсусу, понимание необходимости взаимных уступок ради достижения согласия по наиболее насущным проблемам. Их же, как оказалось, за пять месяцев, прошедших после Ялты, скопилось предостаточно.

Прежде всего они были связаны с Германией: следует ли расчленять ее, дабы навеки избавить континент от угрозы новой агрессии, или постараться найти иной способ устранить потенциальный источник войны? Какими быть зонам оккупации и что принять за исходные границы Германии? Какие все-таки репарации и в какой форме взимать с нее? Все эти вопросы, отложенные весною, теперь нужно было решать.

По основополагающему вопросу — быть или не быть разделу — «большая тройка» сошлась на позиции Сталина, которую он выразил еще 9 мая в обращении к народу в связи с победой: СССР «не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию»[43]. Трумэн и Черчилль признали, что конечной цели можно достичь и иным путем — демилитаризацией и денацификацией, полной ликвидацией германской военной промышленности и реконструкцией политической системы на демократической основе. Правда, главы великих держав отказались и от логичного в таком случае создания какой-либо центральной власти для Германии, сочли, что ее отсутствие будет в большей степени способствовать коренному реформированию системы государственного управления. Общим для Германии оставили только Контрольный совет, состоящий из главнокомандующих четырех оккупационных армий, да приданный ему административный аппарат.

Таким же образом разрешили вопрос о репарациях; не сумев договориться об их общей величине, согласились взимать порознь, в каждой зоне отдельно. А так как Сталин отказался от претензий на золото, захваченное англо-американскими войсками, союзники признали справедливым четверть демонтированного промышленного оборудования в британской, американской и французской зонах передать Советскому Союзу. Столь же просто поступили и с германским флотом, военным и торговым, поровну поделив между Великобританией, СССР и США.

Наконец, в Потсдаме почти окончательно дали ответ и на уже казавшийся чуть ли не вечным польский вопрос. Здесь пошли навстречу Черчиллю, серьезно заметившему: «Если конференция закончит свою работу, допустим, через десять дней, не приняв какого-либо решения относительно Польши… это, несомненно, будет означать неудачу конференции»[44]. Несмотря на явное нежелание британского премьера отдавать под управление Варшавы порт Штеттин (Щецин) и Верхнюю Силезию с Бреслау (Вроцлавом), Сталину удалось, благодаря равнодушию Трумэна к такой «частной детали», подтвердить ялтинские договоренности о польско-германской границе. Правда, ее детальное определение все же отложили до подписания мирного договора с Германией.

Второй круг проблем, отнявших довольно много времени, был связан с оценкой положения в Болгарии, Румынии и Венгрии. Внимание к ситуации, сложившейся там, привлек Трумэн. Уже в первый день работы конференции, 17 июля, он потребовал «немедленной реорганизации» правительств Бухареста и Софии, по его мнению, весьма далеких от подлинной представительственности и демократичности. Он настаивал на проведении там как можно скорее свободных выборов, и непременно под контролем трех великих держав. Еще более резко президент высказался неделю спустя, от имени Черчилля и своего попытался надавить на Сталина: «Мы не можем восстановить дипломатические отношения с этими правительствами, пока они не будут реорганизованы так, как мы считаем нужным»[45]. Трумэн отказывался принимать объяснения Сталина, что ни в Италии, ни в Греции, ни в какой-либо иной стране Западной Европы выборы еще не проводились, но их правительства все же рассматриваются как законные и демократические. Добился Сталин перелома в дискуссии только тогда, когда предложил далеко не равноценный раздел германских активов: размещенные в восточноевропейских странах передать СССР, в странах западноевропейских и латиноамериканских — США и Великобритании.

Вместе с тем на рассмотрении конференции оказался и еще один, весьма далекий от судеб Европы и Германии, круг вопросов, которые Сталин внес, как можно предположить, только для того, чтобы, в свою очередь, уязвить, поставить в затруднительное положение своих оппонентов, вынудить их пойти на уступки по проблемам, затрагивающим стратегические интересы Советского Союза.

Сталин принудил Черчилля оправдываться, предложив обсудить положение в Сирии и Ливане, установить, законно ли там действуют британские войска, введенные формально для поддержки французских сил, а фактически — для отсрочки обретения независимости этими двумя ближневосточными странами. Он поставил в двусмысленное положение и Трумэна, и Черчилля, призвав определить статус Танжера, захваченного в 1940 г. Испанией, а заодно и осудить режим Франко, ибо он был установлен при непосредственной поддержке Гитлера и Муссолини. Сталин напомнил о недавнем выступлении Идена в палате общин — Италия, мол, потеряла свои колонии в Африке, добавив: «русские хотели бы принять участие» в их управлении. И все это — только для того, чтобы добиться общего признания необходимости пересмотреть коренным образом положения конвенции Монтрё, определяющей режим судоходства в Черноморских проливах. Заодно он поставил в известность Великобританию и США о территориальных претензиях СССР к Турции, незаконно-де владеющей районами Карса, Артвина и Ардагана. Сталин готов был идти на любые ухищрения ради того, чтобы обеспечить Советскому Союзу такой же контроль над Босфором и Дарданеллами, какой осуществляли Великобритания над Суэцким каналом, а США — над Панамским.

Но какие бы трудности не возникали в Потсдаме, их удавалось успешно преодолевать, добиваться достижения поставленных целей благодаря все еще сохранявшемуся духу взаимопонимания. Вместе с тем именно на этой встрече «большой тройки», не случайно оказавшейся последней, у советской стороны утвердилось серьезное подозрение в отношении планов и намерений союзников. Причиной этого стал короткий разговор Трумэна со Сталиным, произошедший 24 июля. «Я, — вспоминал американский президент, — непринужденно заметил Сталину, что мы имеем новое оружие необычайной разрушительной силы. Русский премьер не проявил особого интереса. Он только сказал, что рад услышать это и надеется, что мы сможем «хорошо использовать его против японцев»[46].

Вспоминая об этой беседе, Черчилль прокомментировал ее следующим образом: «Я стоял ярдах в пяти от них и внимательно наблюдал эту важнейшую беседу. Я знал, что собирается сказать президент. Важно было, какое впечатление это произведет на Сталина. …На его лице сохранилось веселое и благодушное выражение, а беседа между двумя могущественными деятелями скоро закончилась. Когда мы ожидали свои машины, я подошел к Трумэну. «Ну, как сошло?» — спросил я. «Он не задал мне ни одного вопроса», — ответил президент. Таким образом, я убедился, что в тот момент Сталин не был особо осведомлен о том огромном процессе научных исследований, которым в течение столь длительного времени были заняты США и Англия и на который Соединенные Штаты, идя на героический риск, израсходовали более 400 миллионов фунтов стерлингов»[47].

Однако и Трумэн, и Черчилль ошибались — в Потсдаме и позже, когда писали свои мемуары. Сталин задолго до разговора с Трумэном знал достаточно об атомной бомбе. Но тогда, в конце июля, его беспокоило другое — приближавшийся срок вступления СССР в войну с Японией, определенный в Ялте, — ровно через три месяца после капитуляции Германии, иными словами, 8 августа. Меж тем война на Тихом океане, после того как Трумэн и Черчилль получили 17 июля в Берлине короткую телеграмму из Лос-Аламоса — «Младенец благополучно родился», стала все больше и больше напоминать спортивные гонки.

Еще в ходе Потсдамской конференции, 26 июля, США, Великобритания и Китай обратились к Японии с требованием о безоговорочной капитуляции. И хотя через два дня Токио отверг ультиматум, Вашингтон и Лондон уже не беспокоились, какое же сопротивление может оказать противник. Они отказались и от необходимости высадки на японских островах, отныне полностью полагаясь только на эффект, который должна была произвести атомная бомбардировка. Не нуждались потому союзники и в поддержке Красной Армии. «Президент и я, — вспоминал Черчилль, — больше не считали, что нам нужна его (Сталина. — Ю. Ж.) помощь для победы над Японией… Мы считали, что эти войска едва ли понадобятся и поэтому у Сталина нет того козыря против американцев, которым он так успешно пользовался на переговорах в Ялте»[48].

Но даже зная о возникшей принципиально новой стратегической ситуации, и Сталин, которого не кто иной, как Рузвельт, в Крыму настойчиво уговаривал вступить в войну с Японией, и все советское руководство продолжали заниматься подготовкой военной операции в Азии. С весны на Дальний Восток перебрасывались войска. Еще 5 апреля был денонсирован советско-японский пакт о нейтралитете, что недвусмысленно свидетельствовало о неизбежном. А во время переговоров, проходивших с 30 июня по 14 июля в Москве между Сталиным и Молотовым, с одной стороны, и главой китайского правительства Сун Цзывенем и его министром иностранных дел Ван Шицзе — с другой, согласовали основные пункты договора о дружбе и союзе, подписанного несколько позже, 14 августа. Было предусмотрено обязательство Китая возвратить СССР права на Китайско-Восточную и Южно-Маньчжурскую железные дороги (КВЖД и ЮМЖД), передать в долгосрочную, на 30 лет, аренду Порт-Артур и Дальний, признание Советским Союзом Маньчжурии неотъемлемой частью Китая, а Китаем — независимости Монголии[49]. Наконец, 13 июля Москва, верная своим союзническим обязательствам, отклонила просьбу Токио принять его представителя Коноэ для обсуждения условий выхода Японии из войны.

Далее события развивались более чем стремительно.

6 августа американцы сбросили первую атомную бомбу — на Хиросиму; 8 августа СССР заявил, что со следующего дня будет считать себя в состоянии войны с Японией; 9 августа вторая американская атомная бомба была сброшена на Нагасаки; 10 августа Токио уведомил всех о готовности капитулировать на предъявленных условиях, а 14 августа объявил о безоговорочной капитуляции. На следующий день, 15 августа, между США, Великобританией, Китаем и Японией было подписано перемирие.

Несмотря на это, советские войска продолжали продвижение, вели войну на своем фронте, хотя она и завершилась на всех остальных, ради одного: своим присутствием обеспечить все то, чем СССР удалось заручиться по договору с Китаем и устному соглашению с Рузвельтом, а затем и с Гопкинсом. К 22 августа части Красной Армии установили контроль над Ляодунским полуостровом с расположенными там Порт-Артуром и Дальним, к 25 августа — над Южным Сахалином, к 1 сентября — над Курильскими островами. Войска успели решить поставленную перед ними задачу, так как официальное подписание акта о капитуляции Японии состоялось лишь 2 сентября на борту американского линкора «Миссури» в Токийском заливе.

Часть вторая

ГЛОБАЛЬНАЯ СТРАТЕГИЯ

1945-1952

Глава 11

Вторая мировая война завершилась дважды — 8 мая — в Европе, 2 сентября — в Азии.

9 мая для населения Советского Союза стал необычным праздником. Отнюдь не формальным, навязанным чьим-либо решением или просто датой календаря, а подлинно народным, стихийным. Война с нацистской Германией оказалась для страны самым серьезным испытанием за всю ее историю, ведь ей пришлось стоять на смерть, защищая свободу и независимость, право на жизнь, на существование. И потому массовые манифестации, начавшиеся сразу после радиосообщения о подписании немецким командованием безоговорочной капитуляции, завершились только полтора месяца спустя, 24 июня, строгим, торжественным Парадом Победы в Москве, на Красной площади.

2 сентября оказалось совершенно иным — спокойным, скромным, будничным, без шумных, веселящихся толп, без парадов. И не только потому, что боевые действия в Маньчжурии, на тихоокеанских островах были малоинтересными для населения СССР, никак не влияли на повседневную жизнь. Для всех, кроме верховного командования, кроме солдат и офицеров, воевавших на Дальнем Востоке, эта война была чем-то весьма отстраненным. Страна как бы не заметила второй войны, второй победы еще и потому, что именно тогда, в августе 1945 г., подозрения узкого руководства в отношении истинных, далеко не столь дружественных, как казалось, намерений союзников окончательно подтвердились.

Демонстрацией ядерного оружия, отказом допустить СССР к оккупации Японии они недвусмысленно дали понять Москве: боевой союз трех великих держав ушел в прошлое, забыт, ибо перестал быть нужным. А вместе с ним историей становилась и недавняя роль Советского Союза, ему вновь отводили второстепенное место.

Казалось бы, ничего особенно страшного не произошло. Страна Советов могла спокойно вернуться к мирной жизни: демобилизовать армию, провести конверсию, отменить карточную систему, восстанавливать, одновременно модернизируя, промышленность и сельское хозяйство, поднимать из руин города и села, а затем попытаться сделать то, что однажды, в годы первой пятилетки, уже было обещано людям — поднять их жизненный уровень до уровня жизни развитых странах Запада.

Но, с точки зрения Сталина, да и не только его, гарантировать все это могла только национальная безопасность, основанная на силе оружия и военно-политическом союзе с прилегающими к границам странами. И вот первый базисный фактор рухнул — отныне Советский Союз лишился возможности отстаивать государственные интересы, полагаясь на свои вооруженные силы. Ему следовало осознать: решающее значение в будущем принадлежит не пятимиллионным армиям, а новейшему оружию массового поражения (одна бомба в Хиросиме уничтожила сразу более двухсот тысяч человек), оружию, которого у СССР не было, но которым обладали США совместно с Великобританией, не собиравшиеся отказываться от монопольного права на него. Об этом откровенно заявил Трумэн утром 6 августа: «При сложившихся обстоятельствах, технологический процесс их (атомных бомб. — Ю. Ж.) производства и боевые особенности разглашаться не будут до обретения надежных средств защиты нас и остального мира от опасности возможного уничтожения»[1]. Следовательно, ядерное оружие легко могло стать средством давления, даже шантажа в международных отношениях.

Первой реакцией Сталина на подобное игнорирование союзнических обязательств стала подготовка поля для возможного маневра в области внешней политики СССР. И для этого он вечером того же дня, 6 августа, добился от ПБ решения об отзыве А.Я. Вышинского из Берлина и возвращении его в Москву на прежнюю должность первого заместителя Молотова[2]. Пошел Сталин на такой шаг, чтобы усилить личное влияние на деятельность и НКИД в целом, и на самого наркома. Только затем вместе с остальными членами узкого руководства он начал поиск путей ускорения работы над советским урановым проектом, начатой еще осенью 1942 г., которая неспешно велась на протяжении следующих почти трех лет.

К 20 августа, всего через две недели после атомной бомбардировки Хиросимы, решение нашли. Постановлением ГКО образовали Специальный комитет, на который возложили «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана: развитие научно-исследовательских работ в этой области; широкое развертывание геологических разведок и создание сырьевой базы СССР по добыче урана, а также использование урановых месторождений за пределами СССР (в Болгарии, Чехословакии и других странах); организация промышленности по переработке, производству специального оборудования и материалов, связанных с использованием внутриатомной энергии; а также строительство атомно-энергетических установок, разработка и производство атомной бомбы».

Как достаточно широкие и разнообразные цели, так и состав комитета — Л.П. Берия (председатель), Г.М. Маленков, Н.А. Вознесенский, М.Г. Первухин, Б.Л. Ванников, А.П. Завенягин, а также ученые И.В. Курчатов, П.Л. Капица, превращали его по сути в совнаркомовское отраслевое бюро, межведомственный орган, призванный лишь координировать деятельность различных наркоматов для решения конкретной задачи. Однако то же постановление предусмотрело и другое: «Для непосредственного руководства научно-исследовательскими, проектными, конструкторскими организациями и промышленными предприятиями по исследованию внутриатомной энергии урана и производству атомных бомб организовать при СНК СССР главное управление — Первое главное управление при СНК СССР, подчинив его Специальному комитету при ГКО». Во главе Первого главного управления (ПГУ) утвердили Б.Л. Ванникова, до того наркома боеприпасов, его заместителями А.П. Завенягина — замнаркома внутренних дел, Н.А. Борисова — руководителя Отдела боеприпасов Госплана, П.Я. Мешика — замнаркома внутренних дел, П.Я. Антропова — замнаркома цветной металлургии и А.Г. Касаткина — замнаркома химической промышленности[3].

27 августа состоялось первое заседание мозгового центра ПГУ — технического совета Специального комитета, включавшего виднейших советских физиков — академиков А.И. Алиханова, А.Ф. Иоффе, П.Л. Капицу, И.В. Курчатова, В.Г Хлопина, членкоров И.Н. Вознесенского, И. К. Кикоина, профессора Ю. Б. Харитона. Были определены конкретные направления первоочередных работ. И только затем, в номере от 1 сентября, журнал «Новое время», призванный, как и газета «Труд», выражать истинный, хотя и не официальный, взгляд узкого руководства по международным вопросам и часто использовавшийся для зондажа, опубликовал своеобразный советский ответ на заявление Трумэна.

В обзоре «Иностранная печать об атомных бомбах» его автор М. Рубинштейн выделил три, с «его» точки зрения, основные проблемы, волновавшие Москву: во-первых, американская пресса явно сознательно преувеличивает мощь и тем самым значение ядерного оружия; во-вторых, последнее было создано в условиях секретности даже от союзника, СССР, — намек на нарушение советско-английского соглашения от 29 сентября 1942 г. об обмене военно-технической информацией; в-третьих, в США уже звучат призывы к Белому дому, используя монополию на атомную бомбу, «взять на себя руководство миром». Однако, завершая обзор, автор сделал алогичный вывод, явно обращенный только к администрации Трумэна, — мол, обнаруженные агрессивные настроения отражают мнение не президента, а «сравнительно узких, хотя и весьма крикливых реакционеров»[4]. Тем самым Трумэну предоставлялась возможность в удобной для него форме либо подтвердить, либо опровергнуть подобное предположение.

Ответ не заставил себя долго ждать, да еще прозвучал дважды. 9 октября, на пресс-конференции в Типтонвилле (штат Теннеси) президент ограничился краткой констатацией, что Соединенные Штаты не намерены раскрывать секрет атомной бомбы какой-либо стране[5]. 29 октября на массовом митинге в Нью-Йорке Трумэн не только подтвердил, что «обсуждение вопроса об атомной бомбе… не будет касаться процессов производства» ее, но и построил на таком принципе новую концепцию своей внешней политики.

Среди двенадцати пунктов, к которым президент свел «лежащие на США обязательства по поддержанию мира», три имели прямое отношение к Советскому Союзу. Достаточно жестко, хотя и не конкретно, повторялось то, о чем Трумэн уже говорил Сталину в Потсдаме: «Мы будем отказываться признавать любое правительство, навязанное насильственным путем какой-либо стране любой иностранной державой.

В некоторых случаях может оказаться невозможным предотвратить насильственное установление такого правительства. Но Соединенные Штаты не признают любое такое правительство». Явно имелись в виду Болгария и Румыния, но предупреждение относилось и к Польше.

Не ограничившись таким выпадом, Трумэн отказался от прежней, высказанной в Потсдаме позиции о признании особых прав СССР в Черном море: «Мы считаем, что все страны должны пользоваться свободой морей». В довершение президент объявил и о предстоящем американском идеологическом наступлении: «Мы должны продолжить борьбу за установление свободы мнений, свободы религии во всех миролюбивых районах мира».

Трумэн объяснял, что позволяет ему столь уверенно говорить о подобном внешнеполитическом курсе. США даже после демобилизации своих вооруженных сил «будут иметь величайший военно-морской флот на земле», «одну из самых мощных авиаций в мире». А «атомная бомба… делает развитие и осуществление нашей политики более необходимым и настоятельным, чем мы могли предполагать это шесть месяцев назад». Он предупредил или пригрозил: «Непосредственной и величайшей угрозой для нас является опасность разочарования, опасность коварного скептицизма — потеря веры в эффективность международного сотрудничества. Такая потеря веры будет опасной в любое время. В эпоху атома это будет равносильно катастрофе»[6].

Теперь узкому руководству приходилось исходить из весьма неприятного для себя прогноза, предполагать с большой долей уверенности, что Вашингтон, совместно с Лондоном или без него, в ближайшее время попытается усилить свое давление на все страны Европы — не только Западной, но и Восточной. В подходящий момент США могут занять предельно твердую позицию и настаивать, вплоть до ультимативной формы, на принятии собственного варианта формирования там правительств. А если сумеют достичь поставленной цели, то полностью лишат Советский Союз того стратегического преимущества, которое он обрел в равной степени и в ходе войны, и на встречах на высшем уровне в Москве, Тегеране, Ялте, Потсдаме, изолируют СССР в его собственных границах, имеющих опасную брешь. США так и не признали вхождение Прибалтийских республик в состав СССР, поддерживали дипломатические отношения с эмигрантскими правительствами Эстонии, Латвии, Литвы, хотя суверенитет тех не распространялся за пределы квартир, занимаемых их «посольствами» в Вашингтоне.

И все же Кремль отказывался смириться. Он не мог признать поражение, крах всех надежд, не хотел согласиться с тем, что оплаченная невиданно высокой ценою победа так и не принесла мира. Вернее, того мира, за который с первого дня войны сражался Советский Союз. Опираясь лишь на потенциальную, еще весьма проблематичную возможность восстановить недавний паритет с США, узкое руководство попыталось вернуть себе моральное право на столь внезапно утраченное положение великой державы, хотя бы на словах. Сделал это Молотов 6 ноября, когда зачитал одобренный, выверенный членами ПБ доклад, посвященный очередной годовщине Октябрьской революции, доклад, самый «немолотовский» по стилю, более чем странный, если соотнести его содержание с тем поводом, который его породил.

Выступая более часа, Вячеслав Михайлович сумел практически ничего не сказать о революции, партии, ее ведущей роли. Лишь закончив доклад и перейдя к традиционной, ставшей уже чисто ритуальной здравице, он восславил — но на четвертом месте, после «советского народа-победителя», «великой родины», «правительства Советского Союза» — и «партию Ленина — Сталина». Зато чисто государственным вопросам был посвящен весь доклад: дана итоговая оценка ущерба, нанесенного немецкими оккупантами, приведены страшные, сравнимые разве с периодом монгольского нашествия, цифры: разрушено 1710 городов, более 70 тысяч сел и деревень, 31 850 промышленных предприятий, 98 тысяч колхозов и совхозов, без крова осталось 25 миллионов человек. Тем самым Молотов показал, что ждет страну в ближайшее время, какой труд предстоит, какие огромные средства уйдут на восстановление.

Сказал оратор и о многом другом, заслуживавшем не меньшего внимания: о вкладе СССР в победу над нацистской Германией, о необходимости дальнейшего укрепления советского государства и развития советской демократии, об их преимуществах по сравнению с западными моделями. Говорил, разумеется, — ведь выступал нарком иностранных дел! — о международном положении. Здесь, в этом разделе доклада, он выразил новое мнение узкого руководства о ядерном оружии.

«Интересы охраны мира, — подчеркнул Молотов, — не имеют ничего общего с политикой гонки в вооружениях великих держав, что проповедуют за рубежом особо ретивые сторонники политики империализма. В этой связи надо сказать об открытии атомной энергии и об атомной бомбе, применение которой в войне с Японией показало ее огромную разрушительную силу. Атомная энергия еще не испытана, однако, на предмет предупреждения агрессии или на предмет охраны мира. С другой стороны, в настоящее время не может быть таких технических средств большого масштаба, которые могли бы остаться достоянием какой-либо одной страны или какой-либо одной узкой группы стран. Поэтому открытие атомной энергии не должно бы поощрять ни увлечений насчет использования этого открытия во внешнеполитической игре сил, ни беспечности насчет будущего миролюбивых народов».

Тем самым Молотов несколько скорректировал прежнюю советскую позицию, ту, что была высказана в журнале «Новое время». Он признал наконец открыто «огромную разрушительную силу» ядерного оружия и, следовательно, его значимость как средства политического давления. Но именно поэтому, правда лишь намеком, пунктирно, обозначил то возможное будущее, которое породит использование атомного шантажа, — раскол мира на два непримиримых лагеря. Однако на этот раз не из-за идеологических установок большевиков, а по вине исключительно США, стремящихся к господству. Вячеслав Михайлович позволил себе загодя предостеречь «ретивых сторонников политики силы», весьма недвусмысленно помянул в этой связи «шум… вокруг создания блоков и группировок государств», подразумевая отнюдь не скрываемую Лондоном идею создать Западный союз. Молотов противопоставил тому не менее возможное появление альтернативного блока «миролюбивых стран», включающих, естественно, Советский Союз[7].

Пока обе стороны столь непривычным для них способом выясняли свои позиции, узкое руководство, не стремившееся к конфронтации и надеявшееся на мирное разрешение возникших разногласий, занялось давно назревшей проблемой — реорганизацией существующей экстраординарной формы управления, попыталось создать иную, более соответствующую начавшемуся периоду восстановления структуру высших исполнительных органов, отвечающих к тому же Конституции.

4 сентября ПБ утвердило важное, давно назревшее постановление: «В связи с окончанием войны и прекращением чрезвычайного положения в стране признать, что дальнейшее существование Государственного комитета обороны не вызывается необходимостью, в силу чего Государственный комитет обороны упразднить и все его дела передать Совету Народных Комиссаров СССР»[8]. Опубликованное на следующий день, но как указ ПВС СССР, оно создавало впечатление возвращения Совнаркому всех его конституционных прав, отныне никем больше не подменяемых, не дублируемых. В действительности же ликвидация ГКО оказалась чисто формальной, всего лишь игрой в слова, ничего не изменив по существу.

Уже 6 сентября последовало еще одно, более значимое постановление ПБ — «Об образовании оперативных бюро Совета Народных Комиссаров СССР», сохранившее на неопределенный срок утвердившееся за четыре года разделение высшего органа управления на два. Оно гласило:

«В связи с упразднением Государственного комитета обороны Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановляет:

1. Для повседневного оперативного руководства деятельности наркоматов и ведомств вместо существующих ныне бюро СНК и оперативного бюро ГКО образовать:

а) оперативное бюро СНК — по вопросам работы НКО, Наркомвоенморфлота, сельскохозяйственных и пищевых наркоматов, наркоматов торговли и финансов, а также комитетов и управлений при Совнаркоме СССР, отнеся к ведению его следующие наркоматы и ведомства: наркомат обороны, наркомат военно-морского флота, наркомат морского флота, наркомат речного флота, наркомат заготовок, наркомат совхозов, наркомат земледелия, наркомат пищевой промышленности, наркомат мясной и молочной промышленности, наркомат рыбной промышленности, наркомат торговли, Центросоюз, наркомат финансов, Госбанк, наркомат связи, наркомат здравоохранения, наркомат юстиции, главное управление гражданского воздушного флота, главное управление государственных материальных резервов, главное управление трудовых резервов, комитет по учету и распределению рабочей силы при Совнаркоме СССР, государственную штатную комиссию, комитет по делам высшей школы, главное управление Северного морского пути, главлесоспирт, главное управление геодезии и картографии, комитет по делам физкультуры и спорта, комитет по делам архитектуры, комитет по делам кинематографии, комитет по делам искусств, комитет стандартов, комитет по делам мер и измерительных приборов, комитет по радиофикации и радиовещанию, управление по охране военных тайн в печати;

б) оперативное бюро СНК — по вопросам работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта, отнеся к ведению его следующие наркоматы и ведомства: наркомат черной металлургии, наркомат цветной металлургии, наркомат угольной промышленности, наркомат нефтяной промышленности, наркомат химической промышленности, наркомат резиновой промышленности, наркомат электропромышленности, наркомат тяжелого машиностроения, наркомат среднего машиностроения, наркомат станкостроения, НКПС, наркомат авиапромышленности, наркомат танковой промышленности, наркомат боеприпасов, наркомат вооружений, наркомат минометного вооружения, наркомат судостроительной промышленности, наркомат лесной промышленности, наркомат бумажной промышленности, наркомат текстильной промышленности, наркомат легкой промышленности, наркомат строительства, наркомат стройматериалов, главвоенпромстрой, главгазтоппром, главснабуголь, главгазнефтеснаб, главкислород, главснаблес, главлесоохрана, комитет по делам геологии.

2. Установить, что оперативные бюро СНК СССР:

а) подготавливают и представляют на рассмотрение председателя СНК СССР проекты решений по народнохозяйственному плану (квартальным и годовым), по планам материально-технического снабжения, а также по отдельным важным вопросам, требующим решения Совета Народных Комиссаров СССР;

б) принимают оперативные меры по обеспечению выполнения установленных Совнаркомом планов и осуществляют оперативный контроль за выполнением соответствующих решений СНК СССР, принимают от имени СНК СССР обязательные для соответствующих наркоматов и ведомств решения по вопросам текущего оперативного руководства деятельностью наркоматов и ведомств.

3. Утвердить оперативное бюро СНК СССР, ведающее вопросами работы НКО, Наркомвоенморфлота, сельскохозяйственных и пищевых наркоматов, наркоматов торговли и финансов, а также комитетов и управлений при Совнаркоме СССР, в следующем составе: Молотов В.М. (председатель), Вознесенский Н.А. (заместитель), Микоян А.И., Андреев А.А., Булганин Н.А., Шверник Н.М.

4. Утвердить оперативное бюро СНК СССР, ведающее вопросами работы промышленных наркоматов и железнодорожного транспорта, в следующем составе: Берия Л.П. (председатель), Маленков Г.М. (заместитель), Вознесенский Н.А., Микоян А.И., Каганович Л.М., Косыгин А.Н.»[9].

Нетрудно заметить, что в результате постановления от 6 сентября ликвидация ГКО превратилась в откровенную фикцию, его, точнее — оперативное бюро ГКО, просто переименовали и только в соответствии с потребностями времени несколько переориентировали — с выпуска обычных вооружений на производство ядерного оружия, а также, о чем еще предпочитали не упоминать, боевых ракет и радиолокационного оборудования. Не претерпели корректив задачи и прежнего бюро СНК. Наконец, практически не изменился и состав узкого руководства, включавшего, помимо перечисленных лиц, еще Сталина и занятого исключительно партийными делами А.А. Жданова.

И еще одна весьма существенная деталь. Как явствовало из текста постановления, четыре наркомата — государственной безопасности, внутренних дел. иностранных дел, внешней торговли, а также только что созданное Первое главное управление (ПГУ) юридически остались, как и прежде, вне подчинения СНК.

Какие-либо документы, позволяющие однозначно установить подлинные замыслы Сталина и других членов узкого руководства при ликвидации ГКО, отсутствуют. Однако далеко не случайный разрыв в двое суток между принятием двух на деле противоречащих друг другу документов ПБ дают основания для ряда предположений.

По постановлению от 4 сентября роспуск ГКО должен был стать полным и окончательным, что означало лишь одно — автоматическое возвращение прежних, законных, определенных Конституцией прав Совнаркому СССР в лице его бюро, усиление тем самым возросшей роли Вознесенского и серьезное понижение членов «триумвирата» военной поры. Поэтому двое суток, с вечера 4-го по вечер 6 сентября, скорее всего, и ушли на ожесточенную борьбу между двумя властными группировками. Само же постановление от 6 сентября явилось результатом вынужденного компромисса, свидетельствовавшего о сохранении равенства сил. А вместе с тем и об относительной еще слабости Сталина, отсутствии у него возможностей настоять на своем. Ведь если и нужно было создавать оперативные бюро, то совсем не обязательно только два, что усиливало позиции их председателей. Логично было ожидать иного — возвращения к довоенной практике — к структуре СНК, разделенного на четыре, пять или даже шесть отраслевых бюро. Только такое решение позволило бы поставить всех претендентов на власть в равное положение и между собой, и перед Сталиным.

На деле же прежняя расстановка сил оставалась без малейшего изменения, сохранились достаточно прочные позиции Молотова, Берия и Маленкова в государственных структурах. Первые два поделили, ни на йоту не уступив Вознесенскому, руководство реорганизованным вроде бы Совнаркомом. Третий совмещал, как это он делал последние полтора года, лишь чуть-чуть пониженную государственную должность — теперь не вторую, а третью в иерархии, с обязанностями второго секретаря партии. Помогла сохранить статус-кво, без сомнения, самая важная тогда для страны проблема: необходимость как можно быстрее создать советскую атомную бомбу.

Далеко не случайно составы Специального комитета при ГКО и одного из двух ОБ СНК чуть ли не полностью совпали. И там и тут председателем являлся Берия, заместителем — Маленков, членом — Вознесенский. По сути, данное ОБ СНК и подменяло собою Специальный комитет, фактически прекративший свою деятельность именно с сентября 1945 г. Да он уже и не был нужен. Ведь попавшими под прямой контроль Берия как председателя ОБ СНК оказались именно те наркоматы и ведомства, которые изначально, с октября 1942 г., были связаны с выполнением работ по урановому проекту: наркомцветмет, наркомхимпром, наркоматы электростанций и электропромышленности, тяжелого и среднего машиностроения, строительства, Главвоенспецстрой, Главкислород, Комитет по делам геологии. Но такая своеобразная бюрократическая метаморфоза, поначалу позволившая Берия и Маленкову просто удержаться на вершине власти, вскоре обернулась возникновением военно-промышленного комплекса.

…Теперь узкому руководству оставалось лишь одно — открыто, официально зафиксировать сложившуюся расстановку сил, сделав это сразу же после откладывавшихся из-за войны, назначенных наконец на февраль 1946 г. выборов в ВС СССР, на первой сессии его второго созыва. Однако все планы внезапно оказались под угрозой из-за резкого ухудшения состояния здоровья Сталина. Как свидетельствует один из его близких родственников, а потому достаточно информированный и надежный источник, врачи констатировали у Иосифа Виссарионовича инсульт[10]. Вполне справедливо опасаясь самого худшего, 3 октября ПБ решило временный отход главы советского правительства от повседневного руководства оформить как отпуск. Но уже 9 октября происшедшее пришлось сделать достоянием гласности, сообщив о нем на следующий день (поразительная поспешность!) во всех газетах страны: «Отъезд тов. Сталина в отпуск. Вчера, 9 октября, председатель Совета Народных Комиссаров СССР тов. И.В. Сталин отбыл в отпуск на отдых»[11].

Получив необычную информацию из Москвы и, скорее всего, связав ее с пророчеством Генри Кессиди, сделанном почти год назад, Трумэн поспешил проверить столь важные сведения и установить, каково же на самом деле состояние здоровья Сталина, следует ли учитывать его как новый фактор при проведении внешней политики. 14 октября президент США счел не просто необходимым, а неотложным направить главе СССР личное послание, якобы настолько важное — речь в нем шла о созыве мирной конференции, — что вручить его посол Аверелл Гарриман должен был незамедлительно и непременно из рук в руки.

После непродолжительных проволочек встреча состоялась. Более того, чтобы рассеять все сомнения у тех, у кого они появились, ТАСС тотчас распространил довольно пространное и неуклюжее заявление: «В иностранной печати появились разноречивые сообщения о том, что президент США г. Трумэн направил председателю Совета Народных Комиссаров СССР И.В. Сталину свое послание. Как стало известно из авторитетных источников, послание, направленное президентом Трумэном 14 октября, было вручено 24 октября И.В. Сталину послом Соединенных Штатов А. Гарриманом, имевшим специальное поручение посетить И.В. Сталина и представить комментарии к посланию президента. Г-н Гарриман посетил И.В. Сталина в районе Сочи, где он проводит отпуск, и имел с ним две беседы. 26 октября г-н Гарриман возвратился в Москву»[12].

Так вроде бы удалось свести концы с концами. Правда, не было объяснено лишь одно: почему при наличии телефонной связи и авиасообщения по линии Москва—Сочи путь на Черноморское побережье Кавказа отнял у Гарримана целых десять дней. Можно предположить — те самые десять дней, которые и оказались критическими для больного Сталина, когда появление у него свидетеля американца было совершенно нежелательным.

Но ни поездка посла США в Сочи, ни заявление ТАСС не развеяли возникших сомнений, не остановили упорно циркулирующие в западной прессе всевозможные домыслы и слухи о здоровье Сталина, которые исходили, главным образом, от московских иностранных корреспондентов. Поэтому узкому руководству пришлось с недопустимым запозданием, 28 ноября, пойти на крайние меры — предотвратить дальнейшую утечку информации, ввести особую цензуру, возложенную на отдел печати НКИД. Запретить передачу за рубеж: «а) материалов, в которых разглашаются военные, экономические и другие государственные тайны СССР; б) сообщений иностранных корреспондентов, содержащих выпады против Советского Союза и измышления в отношении его государственных деятелей(выделено мною. — Ю. Ж.); в) информации, дающей извращенное освещение советской политики и жизни Советского Союза; г) всех других материалов, которые могут нанести ущерб государственным интересам СССР»[13]. Тем же решением на должность заведующего отделом печати, пустовавшую с 27 марта, после утверждения занимавшего ее А.А. Петрова послом в Китае, назначили К.Е. Зинченко.

Заодно, несколькими днями ранее — 14 ноября, узкое руководство попыталось отыграться за собственную ошибку с заявлением о поездке Гарримана к Сталину на исполнителе, ТАСС, обнаружив «совершенно неудовлетворительное положение» в самом Телеграфном агентстве. Солидной по составу комиссии, включавшей вездесущего Маленкова, начальника УПиА Александрова, незадолго перед тем отозванного из Вены в Наркоминдел Деканозова и заместителя начальника Главного разведывательного управления НКГБ Федотова, было поручено «провести проверку ТАСС и представить Политбюро свои предложения о серьезном укреплении руководства» этого учреждения[14]. Однако вскоре другие, более неотложные заботы заставили забыть о задуманном, и весьма опасное по замыслу решение так и не отразилось на судьбе генерального директора Н.Г. Пальгунова и других руководителях ТАСС.

Неудачи, которые начали преследовать Советский Союз, на том не кончились. Удостоверившись, что в самом скором времени Сталин сможет вернуться к исполнению своих обязанностей, лидеры трех ведущих западных стран: США — Гарри Трумэн, Великобритании — Клемент Эттли, Канады — Маккензи Кинг — 15 ноября, явно дразня председателя СНК СССР, провоцируя и подталкивая его на ложные шаги, встретившись в Лондоне, снова заявили, что «способ производства атомной бомбы должен быть сохранен в секрете» ото всех, в том числе и от Советского Союза. Вместе с тем они объявили о стремлении создать в рамках ООН специальную комиссию с «целью полностью устранить возможность использования атомной энергии как оружия уничтожения»[15], иными словами, сделать все от них и мирового сообщества зависящее, лишь бы не позволить СССР войти в новый, отныне самый престижный и привилегированный клуб ядерных держав.

В еще более сложное положение поставила узкое руководство необходимость определиться со своим внешнеполитическим курсом, принять окончательное решение: выполнять ли взятые страной обязательства по международным соглашениям или нарочито пренебречь ими, что в равной степени было не так-то просто сделать при сложившихся обстоятельствах. Причем заниматься приходилось теми проблемами, от которых напрямую зависело обеспечение национальной безопасности, проблемами тех регионов мира, которые являлись стратегическими, протянувшись цепочкой вдоль всей южной границы, от Одессы до Владивостока: Черноморских проливов, Южного Азербайджана, Синьцзяна, Монголии, Маньчжурии. И делать это предстояло в то время, когда фактически провалилась первая сессия совета министров иностранных дел (СМИД) пяти великих держав, проходившая в Лондоне с 11 сентября по 2 октября, обсуждение проектов мирных договоров с Финляндией и Италией, другими союзниками Германии в войне выявило больше расхождений в позициях, нежели их сближение.

Самым легким из всех внешнеполитических оказался монгольский вопрос. Согласно подписанному в Москве 14 августа советско-китайскому договору, признание Нанкином независимости Монгольской Народной Республики (МНР) должно было последовать лишь после выражения воли населения этой страны (с точки зрения только Кремля) или китайской провинции (как все еще продолжали официально считать Китай США, Великобритания и Франция) к государственной независимости в результате плебисцита. Провести же последний 20 октября 1945 г. ни для Москвы, ни для Улан-Батора не составило никакого труда. Разумеется, в плебисците приняло участие 98,4 процента граждан МНР, а за обретение государственной независимости, в чем можно было и не сомневаться, высказалось 100 процентов проголосовавших. Условия были соблюдены, и после того, как президиум малого хурала МНР 12 ноября утвердил протокол центральной избирательной комиссии[16], Нанкину пришлось официально признать отпадение от Китая огромной провинции.

Несколько сложнее, но лишь поначалу, выглядела маньчжурская проблема. В соответствии со все тем же советско-китайским договором эвакуация частей Красной Армии из этой провинции предусматривалась не позже, чем через три месяца после победы над Японией, то есть к 3 декабря 1945 г. Подобный срок, как показали дальнейшие события, оказался недостаточным для Кремля, намеревавшегося обеспечить там коммунистам Мао Цзэдуна полный контроль над регионом, создать, таким образом, дружеский, хотя и лишь автономный, режим в Маньчжурии, обезопасив тем весь дальневосточный участок советской границы, заодно гарантировав безопасность КВЖД, ЮМЖД и военно-морской и военно-воздушной баз в Порт-Артуре и Дальнем.

Несмотря на прямую помощь оружием и косвенное политическое содействие СССР, коммунистические 8-я и 4-я новая армии за оказавшееся в их распоряжении время так и не смогли перебазироваться в Маньчжурию, даже в ноябре все еще находились лишь на подходах к ней, вели тяжелые бои с правительственными войсками в провинциях Суйюень, Жэхэ, Хэбэй. Но именно такое положение помешало и гоминьдановцам установить собственную администрацию на огромных просторах северо-востока. Чан Кайши, твердо рассчитывавший на американское военное присутствие и помощь в Шаньдуне и на юге Хэбэя, пока отказывался признавать факт возобновившейся гражданской войны. Как и Мао, просто выгадывал время, вел переговоры с коммунистами о созыве примирительного и объединительного по задачам Политического консультативного совета. Он надеялся рано или поздно возобладать над коммунистами и потому в середине ноября сам обратился к маршалу Малиновскому, командовавшему частями Советской Армии в Маньчжурии, с просьбой отсрочить вывод войск на неопределенное время[17].

До предела запутанной оказалась ситуация, сложившаяся в другом северо-западном регионе Китая, в Синьцзяне, затерянном в глубинах Центральной Азии, но крайне важном стратегически в силу своего географического положения — на стыке СССР, Китая, Монголии и Индии. Именно потому Москва ни в коем случае не желала лишиться тех политических и экономических преимуществ, которыми она располагала там еще с 1934 г.

Сразу же после начала японской агрессии против Китая Советский Союз делал все возможное для оказания помощи своему великому, но слабому соседу. Два соглашения о предоставлении национальному правительству займов на общую сумму 100 млн. долларов обеспечили поставки советского оружия, боеприпасов, бензина, запасных частей к военной технике. Для их транспортировки были использованы основные коммуникации, проходившие через Синьцзян, — только что проложенная автодорога и открытая тогда же авиалиния (ее обслуживала совместная советско-китайская компания ХАМИАГА[18]) Алма-Ата — Хами. Летом 1938 г. они внезапно оказались под угрозой — на юге провинции под лозунгами ислама и национальной автономии вспыхнуло восстание. Советское руководство не исключало, что за ним, скорее всего, стояли японцы, именно в те дни развязавшие конфликт в районе озера Хасан и намеревавшиеся захватить МНР, создав для этого как своеобразный трамплин марионеточное «монгольское государство» Мынцзян. Но не могли исключить в Кремле и другого — активизации в регионе Великобритании, которая полагала Тибет сферой своих интересов и могла легко пойти, воспользовавшись «смутой» в Китае, на закрепление своего присутствия в Центральной Азии.

В сентябре 1938 г. советские пограничные войска при поддержке регулярных частей Красной Армии вошли на территорию Синьцзяна и помогли его губернатору к 15 октября восстановить порядок. В ходе боев были полностью разгромлены силы повстанцев — 36-я дунганская и 6-я уйгурская дивизии[19]. Таким образом, была обеспечена возможность продолжения регулярных поставок вооружения национальной китайской армии.

Принципиально меняться положение в Синьцзяне стало весной 1943 г. Советское руководство в преддверии уже близкого окончания Второй мировой войны попыталось сохранить там свое политическое присутствие, обеспечить безопасность данного участка границы, прикрыть от маловероятной, но все же угрозы для советской Средней Азии. 4 мая ПБ отказалось от прежней ориентации в этом регионе и сделало ставку на национальный фактор, решило использовать давнее стремление к автономии народов, населявших провинцию и составлявших в ней абсолютное большинство, — уйгуров, казахов, дунган, ко всему прочему мусульман. Поручило Маленкову сделать все необходимое, дабы «оказать поддержку некитайскому населению Синьцзяна», помочь ему создать автономию с дружественным СССР органом власти — Национально-политическим советом.

Опорной базой возобновившегося сепаратистского движения стали три северных округа провинции — Илийский, Торбагатайский и Алтайский, прилегавших к границе СССР. По мере расширения зоны восстания Советский Союз усиливал свою негласную поддержку и прямую помощь, однако национальное правительство Китая сумело к тому времени собрать силы и бросило их на подавление движения. И все же Москва не изменила своей линии. 22 июня 1945 г. ПБ приняло еще одно постановление о поддержке повстанцев, оборонявших провинцию от подошедших чанкайшистских сил, «оружием и людьми», а организацию такой помощи на этот раз возложило на Н.А. Булганина, заместителя наркома обороны СССР.

Советско-китайский договор от 14 августа предусматривал соблюдение Кремлем полного нейтралитета в продолжавшемся в Синьцзяне междоусобном конфликте, который национальное правительство рассматривало как внутреннее дело самого Китая. И вот теперь узкому руководству предстояло решить, как же поступать дальше: отступить, бросив на произвол судьбы возникшую не без его участия Восточно-Туркестанскую республику, или все же поддержать ее, несмотря ни на что. 15 сентября ПБ выбрало третий путь, срединный. Он предусматривал необходимость каким-нибудь способом примирить враждующие стороны для сохранения прежнего влияния Москвы в регионе, взять на себя роль арбитра, добившись для Синьцзяна статуса автономии при своем негласном фактическом протекторате. Именно на таком соглашении, в конце концов, и удалось настоять, но чуть позже—в январе 1946 г.

Наиболее трудной, практически неразрешимой оказалась проблема, порожденная стремлением Советского Союза установить свой контроль над Босфором и Дарданеллами. В Потсдаме уже была зафиксирована весьма благоприятная для Москвы констатация: «Конвенция о проливах, заключенная в Монтре, должна быть пересмотрена как не отвечающая условиям настоящего времени». Однако тут же сделанная оговорка превращала «единодушное мнение» глав великих держав в капкан для одной из них, СССР: «Данный вопрос будет темой непосредственных переговоров между каждым из трех правительств и турецким правительством»[20]. Тем самым общее давление на Анкару категорически исключалось, а Москве предлагали понапрасну тратить время, ведь Турция, исходя из желания США и Великобритании установить свободу мореплавания в Проливах для всех, могла еще десять лет уклоняться от пересмотра конвенции, срок действия которой истекал только в 1956 г.

В марте 1945 г., до появления обнадеживающего пункта потсдамского протокола, Молотов пошел на отчаянный шаг. Он заявил, что советская сторона в одностороннем порядке не продлит договор СССР с Турцией о дружбе и нейтралитете, заключенный на 20 лет в декабре 1925 г., иносказательно пригрозив любыми, самыми жесткими, не исключая силовых, мерами. Видимо, и сам нарком, и все узкое руководство, включая Сталина, полагали, что это вынудит Анкару уступить, но ошиблись. И данная, и все последующие акции чисто дипломатического характера, к тому же односторонние, исходившие не согласованно от трех великих держав, а лишь от Советского Союза, оказались безрезультатными. На турецкое правительство не подействовала даже сама денонсация договора, о чем НКИД объявил в середине сентября.

Исчерпав все возможные средства давления, узкому руководству пришлось ограничиться заведомо ничего не дающими методами пропагандистского характера. В советской печати было организовано иллюзорное наступление на Турцию от имени видных грузинских и армянских ученых и общественных деятелей, уговаривавших скорее самих себя, нежели других, в том, что передача под юрисдикцию Анкары принадлежавших Российской империи Карсской области и частей Батумской области и Эриванской губернии была незаконной. Таким своеобразным образом дезавуировали договоры, подписанные с Турцией РСФСР — 16 марта 1921 г., и закавказскими советскими республиками — 13 октября 1921 г., закрепившие утрату этих территорий. В печати упорно настаивалось: они якобы остаются неотъемлемыми частями Грузии и Армении[21].

Как и следовало ожидать, Турция никак не реагировала на подобного рода историко-правовые изыскания.

Наконец, наиболее острой, самой опасной по своим возможным последствиям оказалась ситуация, сложившаяся в Северном Иране. Согласно советско-английско-иранскому договору от 29 января 1942 г., части Красной Армии, введенные в Иран, равно как британские, а также высадившиеся там позже американские, следовало вывести «не позднее шести месяцев» после разгрома Германии, то есть, как показал ход событий, к 9 ноября 1945 г. Но вскоре выяснилось, что такая дата слишком неудобна для СССР, не позволяет успеть сделать все намеченное Кремлем как для обеспечения безопасности Закавказья, так и для получения концессии на более чем сомнительные месторождения нефти в Северном Иране. Только потому узкое руководство и попыталось повторить то, что с некоторым успехом уже опробовало в Синьцзяне, — использовать в своих интересах застарелый антагонизм между шахским правительством и народами, населяющими регион.

6 июля 1945 г. ПБ решило «организационно усилить» «сепаратистские движения» в Южном Азербайджане, Северном Курдистане, Гиляне, Мазендаране, Хорасане. Ответственность за проведение такого рода работы была возложена на первого секретаря ЦК КП(б) Азербайджана Багирова, учитывая его врожденное понимание специфики Востока, знания и опыт. Поэтому-то Молотов вскоре в Потсдаме столь легко, с готовностью пошел даже на уточнение, конкретизацию этапов эвакуации, когда его коллеги Идеи и Бирнс напомнили ему о приближении крайнего срока вывода иностранных войск из Ирана. Молотов был уверен, что за четыре месяца секретная операция будет успешно проведена. И в который раз он просчитался, не смог, как и остальные члены узкого руководства, учесть всю сложность задуманного, силу противодействия серьезных и сильных противников — Вашингтона и Лондона. Всего того, что и вынудило ПБ уже 8 октября вернуться к рассмотрению проблемы, заставило значительно сузить прежнюю цель и ограничиться поддержкой сепаратизма только в Южном Азербайджане и Северном Курдистане.

В начале сентября образованная несколькими неделями ранее демократическая партия Азербайджана (ДПА), используя как достаточно веское основание отказ премьер-министра Садра признать законность избранного городского самоуправления центра Южного Азербайджана, Тебриза, потребовала предоставить провинции национально-культурную автономию. Два месяца спустя, 20 и 21 ноября, ДПА провела ею же созванное Всенародное собрание, поспешившее объявить о законном желании добиваться только самоуправления и ни в коем случае — независимости, отделения от Ирана. А для осуществления на практике своих прав она прокламировала введение де-факто автономии Южного Азербайджана и проведение в самом скором времени выборов в собственный меджлис.

Заседание последнего открылось 12 ноября. В тот же день лидер ДПА, известный журналист Сеид Джафар Пишевари, представил депутатам список сформированного им кабинета министров, незамедлительно утвержденный, затем приступил к переговорам с командованием местных сил полиции, жандармерии и армии, добившись их переподчинения своему правительству, объявил о переводе преподавания во всех государственных и частных школах с фарси на азербайджанский язык.

Одновременно в Иранском Курдистане состоялся первый съезд демократической партии Курдистана, также образованной не без влияния специалистов из Баку. Эта организация потребовала от Тегерана предоставления широкой автономии для территории, населенной курдами. Даже не дождавшись реакции столицы, было образовано, презрев все нормы демократии, «национальное правительство», которое возглавил лидер национального движения Мохаммед Гази.

Только теперь узкое руководство СССР могло позволить себе спокойно продолжать переговоры об окончательной дате вывода своих войск из Северного Ирана. Оно сделало все необходимое для существования двух автономий, предназначенных служить прикрытием советскому Закавказью, решив одну из двух задач для данного региона. О второй, нефтяной, пока забыли.

Глава 12

За два с половиной месяца Сталину удалось восстановить здоровье и работоспособность. И, судя по последовавшим вскоре действиям, в деталях продумать новый курс, определяемый теми трениями, которые возникли в отношениях с Вашингтоном и Лондоном. Сталин подсчитал, что далеко не все еще потеряно и при настойчивом стремлении можно восстановить прежнее единство и согласие вчерашних боевых союзников.

Вернулся в Москву он как нельзя вовремя, 17 декабря, на следующий день после открытия в столице СССР второй сессии СМИД. На ней предстояло вторично обсудить и согласовать условия мирных договоров со странами-сателлитами Германии в годы войны — Италией, Болгарией, Венгрией, Румынией, Финляндией — и установить, в случае успеха переговоров, дату созыва мирной конференции.

Уже сам состав сессии внушал оптимизм. На этот раз в ней участвовали главы внешнеполитических ведомств не пяти стран, как в Лондоне, а только трех, как и предусматривалось в Ялте и Потсдаме. От СССР — Вячеслав Молотов, от США — Джеймс Бирнс, от Великобритании — Эрнст Бевин. Видимо, и сами беседы Сталина с Гарриманом на даче под Сочи, и его предельно твердая позиция, занятая по данному вопросу, подействовали на Трумэна и заставили Белый дом и госдепартамент ослабить давление, пойти на некоторые уступки, пока лишь по процедуре.

Бирнс, поддержанный британским коллегой, продолжал настаивать на праве США вмешиваться во внутренние дела восточноевропейских государств, отказываясь тем самым признать сложившиеся сферы влияния на континенте. Он потребовал реорганизовать правительства Румынии и Болгарии, резко увеличив представительство в них демократических (подразумевалось — не коммунистических) партий, имевшихся в этих двух балканских странах. Более того, попытался провести как решение сессии обязательство Бухареста амнистировать всех политических заключенных, арестованных и осужденных после переворота, начиная с 23 августа 1944 г. И допустил тем грубейшую ошибку, дав Молотову возможность нанести ответный весьма тонкий удар в словесной дуэли, позволив тому объяснять прописные истины. Во-первых, в Румынии с осени минувшего года репрессиям подвергались лица, запятнавшие себя сотрудничеством с нацистами, с кликой Антонеску, которого юристы трех великих держав признали военным преступником, и члены фашистской «Железной гвардии». Во-вторых, в Болгарии 18 ноября прошли выборы в парламент, принесшие внушительную победу — более 80 процентов голосов — Отечественному фронту, блоку, включавшему, помимо коммунистов, еще земледельческий народный союз и социал-демократическую партию. Заодно Молотов напомнил, что выборов ни в Италии, ни в других западноевропейских странах пока не было.

Более сложным, так и не приведшим к общему мнению, оказалось обсуждение сроков вывода советских и американских войск из Китая. Однако данное открытое расхождение, столь сильное, что не позволило найти даже компромисс, до некоторой степени удалось компенсировать договоренностями практически по всем остальным пунктам повестки дня.

Результаты десятидневной сессии в целом оказались весьма благоприятными для Советского Союза. Было окончательно достигнуто согласие о процедуре подготовки пяти мирных договоров, определены их незыблемые условия, назначена наконец дата созыва конференции для их детального обсуждения и последующего подписания — не позже 1 мая 1946 г. Для контроля за выполнением Японией акта о капитуляции решили создать Дальневосточную комиссию, призванную заменить собою действовавшую с сентября Консультативную комиссию, а также Союзный совет. Последний должен был включать главнокомандующего союзными силами на Дальнем Востоке как председателя и четырех членов: от США, СССР, Китая и одного, общего, от Великобритании, Индии, Австралии и Новой Зеландии. Сессия объявила о своем стремлении добиться формирования в Корее Временного демократического правительства, для чего предстояло образовать специальную комиссию из представителей командования советских и американских войск, расквартированных на полуострове. Кроме того, не была оставлена без внимания и идея опеки над Кореей сроком на пять лет со стороны США, СССР, Великобритании и Китая. Наконец, нашли компромиссную форму и для разрешения спора из-за Румынии и Болгарии. Правительству первой «советовали» дать министерские посты национал-царанистской и либеральной партиям — каждой по одному. Второй рекомендовали пополнить Отечественный фронт двумя не вошедшими в него демократическими группами. При выполнении этих простых условий США и Великобритания обязывались незамедлительно признать режимы Бухареста и Софии[1].

Вплоть до закрытия сессии СМИД Сталин всячески воздерживался от каких бы то ни было обсуждений внутриполитических проблем в узком руководстве. Он явно выжидал прояснения ситуации в международных отношениях, чтобы потом безошибочно скорректировать свой собственный вариант курса, еще, наверное, окончательно не решив: ужесточить его или, наоборот, в зависимости от ситуации, смягчить. Сталин просчитывал, что же возможно осуществить в наступающем году, в предстоящем пятилетии из задуманного, столь неотложного и необходимого для страны и народа.

25 декабря сессия СМИД официально завершила свою работу. 28 декабря в соответствии с имевшейся договоренностью средства массовой информации трех великих держав огласили коммюнике о ее конкретных результатах, подписанное Молотовым, Бирнсом и Бевином. А 29 декабря после многолетнего перерыва состоялось официальное, протокольное заседание ПБ ЦК ВКП(б), практически первое с осени 1940 г. Оно собралось только тогда, когда всем членам узкого руководства уже должно было стать ясно: твердая, даже отчасти жесткая линия Сталина принесла очередной желанный выигрыш, вынудила США и Великобританию все-таки признать Восточную Европу сферой жизненных интересов Советского Союза. Ну а рекомендации правительствам Румынии и Болгарии — всего лишь стремление Вашингтона и Лондона «сохранить лицо», не более того. Следовательно, подобную неуступчивую линию как наиболее плодотворную, результативную следует сохранить и в дальнейшем в международных отношениях, пренебрегая атомным шантажом.

Сталин, как можно предположить, в конце 1945 г. еще пытался не навязывать свою линию возможного поведения, а убеждать в необходимости ее других членов узкого руководства. Он предпочитал доказывать: «умеренно-консервативный» курс — единственно возможный, а «мерой» его должна служить только забота об обороноспособности страны. Сроки создания собственного ядерного оружия, средств его доставки, и ничто иное, определяют период вынужденного ужесточения. Все остальные силы, средства необходимо направить на восстановление промышленности, подъем сельского хозяйства, чтобы к концу следующего года ликвидировать карточную систему, насытить, хотя бы минимально, рынок продуктами питания, товарами широкого потребления, которых население было лишено четыре тяжких военных года, не получило и после победы.

На заседании ПБ, как уже повелось, ограничились обсуждением важнейших вопросов, в основном — поставленных Сталиным после почти трехмесячных раздумий. И имевшие право голоса — Ворошилов, Жданов, Каганович, Калинин, Микоян, Молотов, Сталин, Хрущев, Берия, Вознесенский, Маленков, Шверник, и «приглашенные» — Булганин, Косыгин, Поскребышев, Шкирятов, Шаталин, Кузнецов дружно одобрили все внесенные предложения: Маленков — предельно рутинные, о кандидатах в депутаты ВС СССР второго созыва; Берия — об отставке с поста наркома внутренних дел «ввиду перегруженности его другой центральной работой», то есть атомным проектом, и замене его С.Н. Кругловым.

Сталиным сделал четыре предложения.

Об образовании новых наркоматов — сельскохозяйственного машиностроения и по производству строительных и дорожных машин; разделении наркомата по строительству топливных предприятий на три, также по строительству, — топливных предприятий, тяжелой промышленности, военных и военно-морских предприятий, а наркомата угольной промышленности на два региональных — западных и восточных районов СССР, что мотивировалось необходимостью улучшить и ускорить работы по восстановлению народного хозяйства. О снятии А.И. Шахурина с должности наркома авиационной промышленности из-за серьезнейшего провала данной отрасли, обнаруженного лишь после победы: отсутствия у советских ВВС бомбардировщиков дальнего действия, аналогичных американским Б-29, пока единственного средства доставки атомных бомб. О необходимости «создать группу работников, примерно в пятьдесят человек, из состава руководящих работников областей и центральных учреждений для подготовки их в качестве крупных политработников в области внешних сношений», или, говоря нормальным языком, об обучении будущих дипломатов для службы в посольствах СССР, число которых за два года увеличилось вдвое.

Еще одно предложение Сталина, прошедшее как составная часть последнего, фиксировало сложившийся незадолго перед тем, в сентябре, баланс сил в узком руководстве и означало признание очередного компромисса в борьбе за власть, хотя и фигурировало всего лишь как необходимость создать «комиссию по внешним делам ПБ». Не только ее состав, но и порядок перечисления вошедших в нее лиц подчеркивал равенство двух группировок: «Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов»[2]. И означал, ко всему прочему, отказ Сталина впредь единолично заниматься вопросами международных отношений, вырабатывать для них линию поведения и действий. До некоторой степени такое вынужденное признание статус-кво подтверждала и замена главы НКВД Берия Кругловым, человеком, как было хорошо всем известно, наиболее близким к Маленкову, а потому и сохраняющим столь важное в равной степени и для экономики, и для внутренней безопасности ведомство под контролем вроде бы уже не существующего «триумвирата».

О том же говорили и менее значимые, но лишь на первый взгляд, кадровые перемещения: слияние наркоматов обороны и Военно-Морского Флота в один, вооруженных сил, со Сталиным — наркомом и Булганиным — его заместителем по общим вопросам; замена в целиком зависящем лишь от Сталина, напрямую подчиненном только ему НКГБ первого заместителя наркома Б.З. Кобулова, известного своей зависимостью от Берия, на С.И. Огольцова, до того занимавшего пост наркома госбезопасности Казахстана. Вместо Круглова на пост главы НКВД Украины назначили B.C. Рясного, что позволяло Лаврентию Павловичу сохранить определенное влияние на данный наркомат. Такой же, по сути, рокировкой оказалась и замена Шахурина первым заместителем наркома боеприпасов М.В. Хруничевым, утвержденная уже 30 декабря[3].

И все же Сталину так и не удалось достичь главной цели. Внося четвертое предложение — о восстановлении регулярных заседаний ПБ, раз в две недели по вторникам в 20—21 час[4], он, скорее всего, надеялся сломать существовавший, неудобный для него механизм принятия решений, свести до минимума роль узкого руководства, где не имел большинства и которое далеко не случайно назвали на этот раз всего лишь «комиссией». Он стремился вернуть былую значимость более широкому по составу — тринадцать человек, уставному ПБ, органу, где в его поддержку обязательно проголосовало бы более половины членов.

Хотя вопрос и был единодушно одобрен, практическое выполнение этого постановления каким-то образом узкому руководству удалось затормозить. Следующее заседание высшего партийного органа состоялось через три недели, а очередное — с еще большим опозданием, лишь через полтора месяца, да и то в связи с необходимостью формально подготовить сессию ВС СССР и пленум ЦК ВКП(б).

Столь стабильная, несмотря ни на что, ситуация в Кремле, отсутствие сколько-нибудь значимых перемен в системе управления покоились не только на равновесии политических сил, но и на все еще сохранявшемся состоянии эйфории — состоянии, порожденном победой над Германией и признанием СССР одной из трех великих держав, которым дано теперь право устанавливать мировой порядок на новых основаниях, успехом московской сессии СМИД. Проникнутое оптимистическим духом «Обращение ЦК ВКП(б) ко всем избирателям» по случаю предстоящих выборов в ВС СССР, утвержденное ПБ 1 февраля 1946 г., наметило как основные задачи прежде всего скорейшее восстановление народного хозяйства, а только затем «поддержание обороноспособности», необходимость «закрепить завоеванную победу», «твердо отстаивать интересы Советского Союза», что следовало понимать как усиление влияния в странах Восточной Европы. Лишь в конце обращения, и довольно двусмысленно, содержался призыв «совместно с демократическими силами других стран бороться за укрепление сотрудничества миролюбивых держав»[5]. А это можно было воспринимать как угодно — и как желание продолжать сотрудничество с союзниками по антигитлеровской коалиции, и как признание раскола мира на два лагеря. Ведь выступая 6 ноября 1945 г., Молотов под «миролюбивыми державами» имел в виду лишь страны Восточной Европы…

Все изменилось, и решительно, спустя три дня, когда в Москву поступило сообщение, перечеркнувшее прежние планы и расчеты. Известнейший американский политический обозреватель Дрю Пирсон, по сути выражавший мнение администрации президента, вдруг поведал о событии, происшедшем еще 5 сентября минувшего года, о котором заинтересованные стороны прежде хранили молчание. Пирсон сообщил, что шифровальщик посольства СССР в Канаде Игорь Гузенко «избрал свободу», попросту говоря, сбежал, изменив родине. А заодно и предал ее — раскрыл состав советской разведывательной группы, охотившейся в США, Великобритании и Канаде за секретами производства атомной бомбы. Сенсационная информация положила начало шпиономании на Западе, а вместе с нею и антисоветской истерии.

Казалось бы, у Сталина появилось веское основание принять «оргмеры» по отношению к одному из членов узкого руководства, ведь последний, 13-й пункт постановления ГКО от 20 августа 1945 г., о создании Специального комитета гласил: «Поручить тов. Берия принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)»[6]. Однако Сталин пренебрег прекрасной возможностью, не использовал ее для изменения состава узкого руководства. Он поступил по-иному, счел более необходимым и своевременным ответить на прямой вызов Запада, открыто провозгласив ужесточение своего курса. 9 февраля на встрече с избирателями Сталин уже не говорил даже туманно о продолжении сотрудничества со вчерашними союзниками, зато намекнул: советские ученые непременно создадут ядерное оружие[7]. Но такое заявление, чего тогда никто не мог предположить, привело к непоправимому.

Поверенный в делах Соединенных Штатов в Москве Джордж Ф. Кеннан направил 22 февраля в Вашингтон документ, вошедший в историю как «длинная телеграмма», — аналитическую записку, игравшую решающую роль в американо-советских отношениях последующих четырех десятилетий. В ней по долгу службы он высказал свое представление о «послевоенном советском мировоззрении», а заодно предложил госдепартаменту собственный вариант практических выводов для определения политики США.

Кеннан исходил из того, что «СССР по-прежнему находится в антагонистическом «капиталистическом окружении», с которым в долгосрочном плане не может быть постоянного мирного сосуществования». Произвольно сочетая реальные факты и собственные домыслы, он приписал Кремлю следующие фундаментальные позиции: «Внутренняя политика посвящена укреплению любым способом мощи и престижа Советского государства: …интенсивная военная индустриализация; максимальное развитие вооруженных сил, выставление напоказ, с тем чтобы поразить посторонних; постоянная засекреченность внутренних вопросов, рассчитанная на то, чтобы скрыть слабые стороны и информацию от оппонентов. Во всех случаях, когда это считается своевременным и многообещающим, предпринимаются усилия в целях расширения официальных границ советской мощи. На данный момент эти усилия ограничиваются некоторыми соседними точками, которые считаются имеющими непосредственное стратегическое значение, такими, как Северный Иран, Турция, возможно Борнхольм*…

Москва рассматривает ООН не как механизм постоянного и устойчивого мирового сообщества, основанного на взаимных интересах и целях всех стран, а как арену, обеспечивающую возможность достижения вышеуказанных целей… В международных экономических вопросах советская политика будет фактически определяться стремлением Советского Союза и соседних районов в целом, доминируемых Советским Союзом, к автаркии…»

Далее Кеннан весьма пессимистически предполагал, что Москва попытается использовать все возможное для «подрыва общего политического и стратегического потенциала крупнейших западных держав… ослабления мощи и влияния западных держав в отношении колониальных отсталых или зависимых народов». Не исключил автор «длинной телеграммы» и иного, более страшного: «В случаях, когда отдельные правительства стоят на пути достижения советских целей, будет оказываться давление с тем, чтобы их сместить… В других странах коммунисты будут, как правило, стремиться к уничтожению всех форм личной независимости: экономической, политической или моральной… Будет делаться все возможное, чтобы столкнуть западные державы друг с другом…» Вывод: «Мы имеем здесь дело с политической силой, фанатично приверженной мнению, что с США не может быть достигнут постоянный модус вивенди, что является желательным и необходимым подрывать внутреннюю гармонию нашего общества, разрушать наш традиционный образ жизни, ликвидировать международное

* Борнхольм — остров в юго-западной части Балтики, территория Дании; занят частями Красной Армии 9 мая 1945 г.. эвакуированными к 5 апреля 1946 г.

влияние нашего государства с тем, чтобы обеспечить безопасность Советской власти».

Не довольствуясь чисто профессиональными, не выходящими за рамки дипломатии прогнозами, Кеннан высказал и историко-политическую оценку СССР, дал предвидение его будущего и исходящие отсюда рекомендации. Безапелляционно утверждал:

«В сравнении с западным миром в целом Советы все еще остаются значительно более слабой силой. Следовательно, их успех будет зависеть от реального уровня сплоченности, твердости и энергичности, которого сможет достичь западный мир. В наших силах влиять на этот фактор.

Успех советской системы, как формы внутренней власти, еще окончательно не доказан. Ей надо еще продемонстрировать, что она может выдержать важнейшее испытание последовательной передачей власти от одного лица или группы лиц другой. Первая такая передача произошла в связи со смертью Ленина, и ее последствия потрясали советское государство в течение 15 лет. Вторая передача состоится после смерти Сталина или его ухода в отставку. Но даже это не будет последним испытанием. В связи с недавней территориальной экспансией советская внутренняя система будет и сейчас испытывать ряд дополнительных напряжений, которые в свое время легли тяжким бременем на царизм. Здесь мы убеждены, что никогда со времен гражданской войны русский народ в своей массе эмоционально не был более далек от доктрин коммунистической партии, нежели сейчас. Партия в России стала сейчас величайшим и, на данный момент, чрезвычайно успешным аппаратом диктаторской власти, однако она перестала быть источником эмоционального вдохновения. Таким образом, не следует считать доказанными внутреннюю прочность и эффективность движения»[8].

Телеграмма Кеннана вместе с оценками Объединенного разведывательного комитета и Комитета начальников штабов США утвердила президента Трумэна во мнении, что ближайшей целью Советского Союза является не укрепление своей национальной безопасности, не укрепление политического влияния в странах, прилегающих к его границам, и прежде всего в Восточной Европе, а захват новых территорий. Не исключено — и всей Европы вплоть до Атлантики. А вместе с тем и других регионов мира, где у США имелись свои стратегические интересы. Возможно, Маньчжурии, откуда все еще не были выведены части Красной Армии и которую постепенно занимали коммунистические силы — о том с начала года генерал Джордж Маршалл, личный посланник президента в Китае, с беспокойством сообщал Трумэну. Или, может быть, захват Ирана, давно привлекавшего США своими колоссальными запасами нефти, на долю которых теперь настойчиво притязал и Советский Союз.

Должно было повлиять на позицию президента Соединенных Штатов и то, что он, в отличие от Кеннана, не был знаком с содержанием речи Сталина, произнесенной на встрече с избирателями, не знал, что глава правительства СССР, отвечая на риторический, самому себе заданный вопрос — каковы же основные итоги войны, ответил далеко не так, как интерпретировалось в «длинной телеграмме». Сталин в свойственной ему дидактической манере назвал, четко выделив, три таких итога: победили «наш советский общественный строй», «наш советский государственный строй», «наша Красная Армия». Коммунистической же партии отвел подчиненную, чисто хозяйственную роль. Не желая даже вспоминать о ГКО, Сталин заявил: партия обеспечила «материальную возможность победы». Говоря же о планах восстановления экономики, он снова связал их разработку с ВКП(б).

Трумэн, разумеется, об этом не знал. Ему приходилось довольствоваться лишь той информацией, которую предоставляли другие, и потому он вскоре солидаризировался с Черчиллем, еще с 1943 г. вынашивавшим идею создания Западного союза как противовеса мощи СССР в Европе. Идея эта начала обретать новые формы. 5 марта экс-премьер Великобритании выступил в Вестминстерском колледже небольшого миссурийского городка Фултон в присутствии, а следовательно, при пока молчаливом одобрении Трумэна. Со всей страстной убедительностью профессионального оратора он обрушился на внешнюю политику Москвы; как бы следуя сценарию, предложенному Кеннаном, обвинил СССР в экспансионизме, в уже совершенном захвате всей Восточной Европы, над которой опустился «железный занавес». И потому Черчилль, опять же в полном соответствии с рекомендациями американского дипломата, призвал англо-саксонские страны объединиться, используя имевшуюся монополию на ядерное оружие, незамедлительно дать отпор агрессивным замыслам Советского Союза.

Сталину вновь пришлось вступить в полемику, только на этот раз — открытую. 13 марта он дал интервью газете «Правда», расценив в нем выступление Черчилля как «опасный акт, рассчитанный на то, чтобы сеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество». Не довольствуясь столь резким выпадом, Сталин добавил: «Установка г. Черчилля есть установка на войну, призыв к войне с СССР». Категорически отвергнув обвинения в экспансионизме, он в который раз повторил, обращаясь прежде всего к лидерам Запада, то, о чем неустанно твердил с декабря 1941 г.: «Советский Союз, желая обезопасить себя на будущее время, старается добиться того, чтобы в этих странах (восточноевропейских. — Ю. Ж.) существовали правительства, лояльно относящиеся к Советскому Союзу»[9].

Неделю спустя, воспользовавшись просьбой корреспондента Ассошиэйтед Пресс ответить на его вопросы, Сталин фактически отверг еще одно обвинение Кеннана в адрес СССР. Он дал следующее понимание Кремлем роли и значимости ООН: «Она является серьезным инструментом мира и международной безопасности. Сила этой международной организации состоит в том, что она базируется на принципе равноправия государств, а не на принципе господства одних над другими». А заодно Сталин высказал и свое видение всей международной ситуация: «Я думаю, что "нынешнее опасение войны" вызывается действиями некоторых политических групп, занятых пропагандой новой войны и сеющих, таким образом, семена раздора и неуверенности»[10].

Но, обращаясь к международным проблемам, к конкретным заявлениях западных лидеров, Сталин ни разу не осудил политику официальных Вашингтона и Лондона. Делал он это вполне сознательно, ибо все еще надеялся на лучшее — на сохранение в обозримом будущем прежних отношений с США и Великобританией. Сталин даже уклонился от комментариев в связи с по меньшей мере странным и неожиданным выступлением исполнявшего обязанности госсекретаря Дина Раска на одной из пресс-конференций, 22 января. На ней тот, сугубо должностное лицо, позволил себе заявить: Курильские острова являются всего лишь зоной временной оккупации Советского Союза и об их передаче под постоянную юрисдикцию Москвы речь, мол, никогда не шла. Опровергать столь противоречащее договоренностям мнение государственного департамента США пришлось советским средствам массовой информации. Почти сразу же, 27 января — сообщением ТАСС, а две недели спустя — в газете «Известия», публикацией Ялтинского соглашения глав трех великих держав, связанного с судьбою дальневосточного региона[11].

Резко, чуть ли не катастрофически ухудшившаяся ситуация в мире, грозившая если и не действительно войной со вчерашними боевыми союзниками, то практически полным разрывом дружественных отношений с ними, означала полный провал внешнеполитической стратегии Сталина, ошибочность избранного им курса. Она требовала либо серьезнейшей переоценки сделанного, корректировки избранной ранее линии поведения, либо нового витка ужесточения. Сталин, как продемонстрировали события на вершине власти, избрал второе — пошел на очередной дворцовый переворот и поспешил избавиться от понимавших происшедшее соратников-соперников, прежде всего от Молотова и Маленкова.

Первый послевоенный пленум ЦК ВКП(б) собрался 18 марта. Он рассмотрел только два вопроса: дежурный — «о сессии Верховного Совета Союза ССР», то есть о формировании его Президиума и Совнаркома, который решено было переименовать в Совет Министров (СМ), и экстраординарный — «организационный», подразумевавший серьезнейшие кадровые перестановки.

Сначала достоянием гласности в сознательно искаженном виде стала информация по первому вопросу. Сессия ВС СССР 19 марта, как от нее и требовалось, без обсуждения приняла отставку старого правительства и утвердила состав нового. Для всех его огласили в следующем порядке: председатель — Сталин, его заместители — Молотов, Берия, Андреев, Микоян, Косыгин, Вознесенский, Ворошилов, Каганович[12]. Иными словами, все те же члены ГКО и ОБ СНК, только без Булганина, Маленкова и Шверника (последнего тогда же избрали председателем ПВС СССР вместо ушедшего в отставку из-за серьезного ухудшения здоровья Калинина), но зато с возвращенным из политического небытия Ворошиловым.

Реальная же власть, подлинное руководство высших исполнительных органов оказались скрытыми ото всех. В соответствии с решением ПБ, утвердившим строго секретное постановление СМ СССР от 20 марта, «вместо существующих двух оперативных бюро Совнаркома Союза ССР» было образовано единое бюро Совета Министров (БСМ), включившее всех заместителеи председателя СМ. Однако главой БСМ оказался не названный вторым на сессии и в газетных публикациях Молотов, а Берия, заместителями — Вознесенский и Косыгин[13].

Неделей позже, 28 марта, окончательно распределили обязанности между всеми заместителями главы правительства. Самым существенным здесь оказалось то, что Берия, в дополнение к должности фактического премьера и руководителя атомного проекта, поручили еще «наблюдение за работой» МВД, МГБ и Министерства госконтроля. Столь огромные полномочия и сделали Лаврентия Павловича — ожидать этого следовало после событий, связанных с «делом Гузенко», — вторым человеком в государственных структурах. По сути, ему, и только ему, была дана возможность официально контролировать деятельность всего бюрократического аппарата страны, решать судьбы не только рядовых граждан, но и тех, кто находился с ним на «одном уровне». Положение Молотова резко понизилось. Его функции, как и в мае 1941 г., ограничились лишь руководством МИДом[14], но, как следовало из факта существования Комиссии по внешней политике ПБ, под постоянным и неусыпным контролем последней. Маленкова же просто лишили того государственного поста зампреда СНК СССР, который он занимал последние три года.

Такие же серьезнейшие перемены затронули и партийные структуры, высшие органы партии — Секретариат, ОБ и ПБ. Официальное сообщение о пленуме, опубликованное газетами и переданное по радио 20 марта, зафиксировало якобы лишь рутинные перестановки: пополнение состава членов ПБ Берия и Маленковым, кандидатов в члены ПБ — Булганиным и Косыгиным. Менее существенные изменения — в ОБ: замена в Секретариате умершего почти год назад главного идеолога военной поры Щербакова и «аграрника» Андреева первыми секретарями Ленинградской и Московской парторганизаций А.А. Кузнецовым и Г.М. Поповым[15].

Общедоступная информация, как всегда, скрыла и причины перемен, и конкретные обязанности новых секретарей, определенные к тому же лишь месяц спустя, 13 апреля, на четвертом по счету послевоенном протокольном заседании ПБ. В тот день коренная реконструкция аппарата ЦК, начатая еще на XVIII съезде партии, наконец завершилась упразднением последних производственно-отраслевых отделов — сельскохозяйственного и транспортного. Теперь деятельность Секретариата ограничилась теми вопросами, которые решили оставить за партией: подбором и расстановкой кадров, пропагандой и агитацией, проверкой работы местных парторганизаций, а также связями с зарубежными компартиями, а точнее — мягким воздействием на них. Новым задачам соответствовала и новая структура партаппарата. Она включала два управления — кадров, пропаганды и агитации, два отдела — оргинструкторский и внешней политики. Почти полностью их руководство было обновлено, а сами они иначе распределены между секретарями — для контроля за ними.

Маленков утратил свою особую роль, определявшуюся тем, что он, как и Сталин, совмещал высшие должности и в партийных, и в государственных структурах. Если до Пленума он являлся вторым секретарем и одновременно членом ГКО, а затем зампредом одного из ОБ СНК, то теперь Маленков не только не входил в состав БСМ, но и лишился поста главы УК. Отныне в его обязанности входили лишь «вопросы руководства работой ЦК компартий союзных республик, подготовка вопросов к Оргбюро и председательствование на заседаниях последнего».

На ключевом партийном посту оказался новичок в Москве Алексей Александрович Кузнецов (в кулуарах обычно его называли «Кузнецов ленинградский»). Именно к нему перешло «руководство Управлением кадров ЦК ВКП(б)», ведение «работой в области распределения кадров в партийных, советских и хозяйственных организациях; подготовка вопросов к Секретариату ЦК ВКП(б) и председательствование на заседаниях последнего; вопросы руководства работой обкомов партии областей, входящих в РСФСР». Вместе с тем Кузнецов стал и начальником УК.

Жданову на этот раз удалось подтвердить свои позиции, которые он занял сразу после возвращения в столицу в начале 1945 г. Ему совершенно официально передали «руководство Управлением пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и работой партийных и советских организаций в области пропаганды и агитации (печать, издательства, кино, радио, ТАСС, искусство, устная пропаганда и агитация); руководство отделом внешней политики». Но в отличие от Кузнецова Жданова не назначили начальником УПиА, оставили этот пост за Г.Ф. Александровым. Скорее всего, с согласия и по желанию самого Жданова.

Единственный из четырех секретарей, Г.М. Попов, не получил никаких «определенных обязанностей по ЦК». Подобное исключение традиционно объяснялось большой занятостью «по руководству Московской партийной организацией и Моссоветом».[16]

Сохранившие самостоятельность отделы были поручены новым в аппарате ЦК людям, только что переведенным на работу в Москву. Отдел внешней политики вместо Георгия Димитрова, уехавшего на родину, в Болгарию, в ноябре возглавившего правительство этой страны, — М.А. Суслову, отозванному из Вильнюса. Оргинструкторский — Н.С. Патоличеву, более семи лет возглавлявшему сначала Ярославский, а затем Челябинский обком и горком.

Подобные перемены, неожиданное для всех и на редкость скоропалительное возвышение Кузнецова, не только молодого, но и мало кому известного функционера, всего год проработавшего первым секретарем Ленинградского обкома и горкома, объяснялось просто. Сталин перестал скрывать от ближайшего окружения озабоченность надвигавшейся старостью и ухудшившимся состоянием здоровья. Вместе с тем он стремился сделать все, чтобы его курс был продолжен и без него. Сталин дал понять всем: своим преемником на посту первого секретаря видит не Маленкова и даже не верного Жданова, а Кузнецова, потому и наделяет его столь огромными полномочиями, предоставляет возможность проявить себя, подтвердить правильность выбора.

Но на том ураган, обрушившийся на вершину власти, не стих, а продолжал бушевать с той же силой, все больше и больше угрожая тем, кто совсем недавно был уверен в стабильности своего положения. В конце апреля был арестован бывший нарком авиапромышленности, поначалу пониженный до должности зампреда СМ РСФСР, А.И. Шахурин, а вместе с ним командующий ВВС А.А. Новиков и два заведующих отделами УК, занимавшихся кадровыми вопросами авиа- и моторостроения. Этот инцидент дал основание на очередном заседании узкого руководства, 4 мая, формально дискредитировать Маленкова и вывести его из Секретариата[17]. Но все же весьма возможное для тех лет и подобных случаев снятие Маленкова со всех остальных постов не последовало, более того, его оставили и в составе ПБ и ОБ.

В тот же день было принято еще одно важное решение, на этот раз направленное против Берия. Без каких-либо мотивов и объяснений В.Н. Меркулова, работавшего под началом Лаврентия Павловича с начала 20-х годов, сместили с должности министра госбезопасности, которую он занимал два с половиной года. Его преемником стал B.C. Абакумов[18], начальник Главного управления контрразведки «СМЕРШ», с апреля 1943 г. структурной части НКО, а потому подчиненный по службе непосредственно Сталину, потерявший все былые связи с прежним начальником по НКВД. Подобная мера весьма серьезно ослабила позиции Берия и в то же время дала преимущества новому начальнику УК Кузнецову.

Возникшая неустойчивость в узком руководстве мгновенно привела к очередному всплеску борьбы за лидерство, принявшему форму закулисных интриг.

Опираясь на решение ПБ от 13 апреля о недостатках в идеологической работе, Жданов и его старый протеже, верный сторонник Г.Ф. Александров, попытались максимально выгодно для себя использовать ситуацию неопределенности. Они обвинили основную массу руководителей обкомов и крайкомов в вопиющем непрофессионализме, политической неграмотности, а ряд республиканских ЦК, и прежде всего Украины, даже в потворстве буржуазному национализму. Данные, свидетельствовавшие об этом, были оглашены на совещании в УПиА, а также в обстоятельных записках[19], которые благодаря целенаправленной поддержке Жданова вскоре начали принимать форму важных по значению постановлений ЦК. И затрагивали они не столько идеологические, сколько кадровые вопросы.

Первым и решающим в данной серии явилось принятое 8 июля постановление «О росте партии и о мерах по усилению партийно-организационной и партийно-политической работы с вновь вступившими в ВКП(б)». Именно оно и могло в случае необходимости, послужить основанием для осуществления дальнейших кардинальных мер, и прежде всего — запланированных на ближайшее будущее экзаменов, проверки теоретических знаний у всех без исключения членов партии. Мотивировалось такое предложение тем, что 67,2 процента коммунистов, включая работников обкомов и крайкомов, не имели даже среднего образования. Вместе с тем предусматривалось и сокращение приема в партию служащих, которые на 1 января 1946 г. составили уже 47,6 процента, то есть чуть ли не половину от общей численности ВКП(б)[20].

В развитие этого постановления 2 августа было принято еще одно — «О подготовке и переподготовке руководящих партийных и советских работников». В нем содержалось требование обязательного обучения всех партийных функционеров, в зависимости от занимаемой должности и имевшегося образования — двух- или трехлетнего[21]. Для выполнения этой задачи были созданы Высшая партийная школа, Академия общественных наук, а также восстановлена Военно-политическая академия.

Такой подход к решению кадровых вопросов неизбежно должен был сделать уже УПиА, а не УК ключевым в аппарате ЦК. Вместе с тем выявленные факты, хотя и не включенные в текст постановлений, по сути, продолжали старую, начатую еще до войны линию Маленкова и ставили под сомнение компетентность А.А. Кузнецова, так и не обратившего ни малейшего внимания на столь угрожающее явление.

Одновременно Жданов и Александров сделали еще один, весьма характерный для «аппаратных игр» ход, призванный обезопасить их от возможной критики со стороны. Они подготовили весной и провели через ПБ и ОБ во второй половине 1946 г. ряд весьма острых постановлений по идеологическим вопросам: о недостатках в работе газет «Правда», «Известия», «Труд», Радиокомитета, Министерства кинематографии, Объединенного государственного издательства (ОГИЗ), в литературно-художественной критике. Но в этих документах, внешне предельно самокритичных, они сумели поставить акцент на все тот же вопрос подбора и расстановки кадров.

Такие действия резко усилили позицию Жданова. 2 августа последовало решение ПБ, согласно которому уже именно на него, а не на Кузнецова возлагалось председательствование на заседаниях ОБ и руководство работой Секретариата[22]. Иными словами, Жданов был признан вторым лицом в партии и вновь, как это уже было до войны, стал вместе со Сталиным подписывать совместные постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б).

Тем же решением ПБ функции Маленкова по руководству ЦК компартий союзных республик, утраченные им еще 4 мая, возложили на введенного в Секретариат Н.С. Патоличева, чей отдел был повышен в статусе и преобразован в Управление по проверке партийных органов[23]. Сам же Маленков в тот день был возвращен из трехмесячной опалы, его утвердили заместителем председателя СМ СССР, членом БСМ, отвечающим за деятельность министерств промышленности средств связи, электропромышленности, связи[24], тем самым вернув его на вершину власти, но серьезно сузив полномочия, ограничив их только сферой государственных, экономических структур управления.

И все же все эти назначения, перераспределения обязанностей так и не привели к хотя бы слабому, пусть неустойчивому, но равновесию сил в узком руководстве. Напротив, его продолжали раздирать непримиримые противоречия, порожденные ущемлением былых прав Молотова, Берия, Маленкова, но в еще большей степени — неуемными амбициями Кузнецова, не желавшего смириться со столь быстрым проигрышем позиций Жданову. Невольно внес свою лепту в неутихавшие интриги и Сталин.

Поздней весной 1946 г. Иосиф Виссарионович мог подвести некоторый итог результатов своего внешнеполитического курса, соотнести число побед и поражений.

Да, демаркирована новая западная граница. Удалось добиться от Вашингтона и Лондона окончательного признания стран Восточной Европы, включая и Польшу, сферой жизненных интересов, зоной национальной безопасности Советского Союза. На том все успехи и ограничивались. Неудач оказалось гораздо больше.

Под жесточайшим прессингом — Иран 9 января поставил перед Советом Безопасности вопрос о вмешательстве СССР в его внутренние дела, из-за решения третьей, лондонской сессии СМИД 2 марта, после вручения Кеннаном ноты США 6 марта — части Красной Армии из Ирана все же пришлось срочно эвакуировать к 9 мая. Причем не было ни малейшей уверенности в том, что автономные режимы Южного Азербайджана и Северного Курдистана сумеют выстоять без столь необходимой им прямой поддержки. Правда, небывало длительный, продолжавшийся с 12 февраля по 3 марта визит тегеранского премьера Кавам эс-Салтане, казалось, привел к достижению главной цели Москвы — к появлению на свет проекта договора о создании смешанного Ирано-советского общества по разведке и эксплуатации нефтяных месторождений. Однако рассматривать и утверждать его меджлис только в конце октября, лишь после того, как ни одного советского солдата на иранской территории не останется.

Столь же удручающее положение приходилось констатировать и в остальных, имеющих стратегическое значение для СССР регионах вдоль южных его границ. Турция, как и прежде, не торопилась соглашаться возбуждать вопрос о пересмотре режима навигации в Черноморских проливах, не реагировала на попытки оказать на нее моральное давление ни со стороны Москвы, ни тем более Тбилиси и Еревана. Пришлось прекратить открытую помощь Восточно-Туркестанской республике, признав верховенство власти в Синьцзяне за центральным правительством, за Чан Кайши. Оставили советские воинские части и Маньчжурию — к 3 мая, успев все же помочь двум армиям Мао Цзэдуна установить там, включая такие важные центры, как Харбин, Чанчунь, Шэньян (Мукден), свой абсолютный контроль. Но американские войска и флот тем не менее оставались в Китае, демонстрируя свою доминирующую роль во всем Северо-Тихоокеанском бассейне.

Усугубляло неудачи на международной арене еще и то, что расчеты отменить к концу 1946 г. карточную систему не оправдались. Страшная, небывалая засуха, обрушившаяся на огромные районы страны, те самые, по которым во время войны дважды прошел безжалостный каток боевых действий, — на Молдавию, Украину, Северный Кавказ, Поволжье, привели не просто к неурожаю — к голоду, о котором приходилось молчать, дабы не давать повода Западу заговорить о слабости советской системы, не позволить США предложить свою экономическую помощь, оказывая тем самым своеобразное политическое давление на СССР. Из-за только что развернувшихся работ по созданию атомной бомбы — лишь в мае 1946 г. был организован отечественный центр ядерного оружия, город, вскоре названный «Арзамас-16», — потребовавших гораздо больше сил и средств, нежели поначалу предполагали, нечего было и думать о подъеме жизненного уровня населения. Словом, пришлось отказаться от всех прокламированных в феврале планов.

Пытаясь любым способом, даже явно иррациональным, компенсировать столь вопиющий провал своего курса прежде всего в глазах населения СССР, Сталин на заседании ПБ 13 апреля попытался сделать козлом отпущения все то, что называлось сферой идеологии, — печать, издательства, литературно-художественные журналы, ССП, театры, даже музеи. Он выступил с большой речью о «признании работы в области идеологии как работы, имеющей серьезные недостатки и серьезные провалы». Не ограничившись общими рассуждениями, Сталин привел конкретные примеры: отметил, что «даже сама "Правда"» не высказывается ни по одному вопросу внешней политики»; как негативное явление оценил творчество режиссера Александра Таирова, руководителя Московского камерного театра; разбирая произведения, опубликованные в «толстых» журналах, самым худшим из них назвал «Новый мир», счел ошибкой появление в «Звезде» повести Григория Ягдфельда «Дорога времени». Не забывая ни на минуту об усиливавшейся словесной дуэли с Вашингтоном и Лондоном, Сталин высказал необычное предложение: «Нельзя ли иметь в Ленинграде орган "оппозиции", чтобы критиковать союзников и своих».

Но, что бы ни затрагивал Сталин в своем выступлении, почти все сводил к отсутствию настоящей критики. «Никакой критики у нас нет, — заметил он, говоря о литературе, — и те критики, которые существуют, являются критиками на попечении у тех писателей, которых они обслуживают, рептилиями по дружбе. Задача их заключается в том, чтобы хвалить кого-либо, а всех остальных ругать». Как панацею он предложил критику «объективную, независимую от писателей». А «маховиком, который должен завертеть все это дело, должно явиться Управление пропаганды». Сталин дал последнему на подготовку необходимых мероприятий три месяца[25].

Точно в назначенный срок, 15 июля, УПиА утвердило на Секретариате план своей предстоящей работы. Среди прочего — подготовка для внесения «на рассмотрение ЦК» постановлений об улучшении содержания литературно-художественных журналов, о репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению, о производстве художественных кинофильмов в 1946—1947 годах, а также об организации собственного издания. Последнее оказалось сделать проще всего. Уже 26 июля ОБ утвердило документ, в соответствии с которым и начала выходить вскоре ставшая одиозной газета «Культура и жизнь» — орган УПиА, тот самый, который, по замыслу Сталина, предназначался для «критики союзников и своих». Разумеется, не в политическом, а лишь идеологическом плане[26].

Затем началась работа над еще тремя постановлениями, которым, чего никто не мог и предположить, предстояло сыграть трагическую роль в судьбе Михаила Зощенко и Анны Ахматовой. Готовя очередные документы, сотрудники управления, Александров и Жданов отнюдь не жаждали крови, не стремились кого-либо из прозаиков, поэтов, драматургов, театральных и кинорежиссеров обречь на заклание, сделать ритуальной жертвой. Нужды в том не было никакой, да и вся вот уже шестилетняя практика Александрова, хорошо понимавшего Жданова, знавшего его стиль и методы работы, исключала подобное решение. Стремились оба к иному: доказать, что без руководства и контроля со стороны УПиА деятели литературы и искусства неизбежно будут допускать серьезнейшие просчеты, и не только идеологические, но и чисто профессиональные, художественные.

Именно таким духом и были проникнуты первые варианты проектов двух постановлений — «О неудовлетворительном состоянии журналов "Звезда" и "Ленинград"», «О состоянии репертуара драматических театров» и сопровождавшие их «записки». Строго следуя указаниям Сталина, авторы проектов внесли лишь одну поправку: худшим объявили не московский «Новый мир», а ленинградскую «Звезду». Да еще решили, что требуемое сокращение числа литературно-художественных изданий проще всего осуществить за счет ликвидации самого «тонкого» из них, распространявшегося только в городе на Неве, — «Ленинграда».

В обеих записках приводились десятки негативных примеров. Просто низкого художественного уровня — произведения Г. Гора, Г. Ягдфельда, А. Штейна, В. Кнехта, Л. Малюгина, Л. Борисова, С. Спасского, М. Слонимского, И. Сельвинского, С. Варшавского и Б. Реста, Д. Острова; «упадочности, ущербности» — стихи А. Ахматовой, И. Садофьева, М. Комиссаровой; «порочности, неразумности» — М. Зощенко (но о нем пока всего три фразы!); «пустоты, безыдейности» — пьесы В. Масса и М. Червинского, братьев Тур и Л. Шейнина, Н. Погодина, других. В проекте о репертуаре осуждались среднеазиатские и закавказские театры за чрезмерное увлечение исторической тематикой, ложное возвеличивание местных национальных героев далекого прошлого: российские — за засилье на их сценах крайне слабых и к тому же являющихся «образцами буржуазной салонной драмы» пьес американских, английских, французских авторов.

Не довольствуясь таким узким подходом, «записка» о репертуаре значительно расширяла круг виновных, не ограничивая его лишь драматургами и театрами. В ней отмечалась: «По вине Комитета по делам искусств в театрах наблюдается стремление ставить сомнительные пьесы западных драматургов. Эти спектакли пришлось запретить уже после того, как театры их поставили, затратив на постановку огромные средства». И далее: «Совершенно справедливо указывают некоторые драматурги (Крон, Погодин) на то, что количество инстанций и людей, участвующих в приеме пьес и их апробации, чрезвычайно велико. В Комитете по делам искусств, реперткоме, республиканском управлении искусств, в литературных отделах театров, в военных и общественных организациях находятся в общей сложности десятки людей, имеющих право «задерживать» пьесы и вносить поправки в них. Многие из этих контролеров слишком прямо, непосредственно и упрощенно понимают роль театрального искусства в системе пропагандистской, агитационной работы и толкают драматургов на путь поверхностного отражения злободневной действительности»[27].

Казалось, с утверждением всех проектов постановлений проблем не должно возникнуть, но буквально за 48 часов до начала заседания ОБ, назначенного на 9 августа, где и намечалось рассмотреть три документа УПиА, Жданов получил некое указание от «секретариата» (от кого — всех, Сталина, Кузнецова, Патоличева, Попова? или только от Сталина? но тогда почему не было ссылки прямо на него?). Его обязали срочно заменить план производства кинофильмов на зубодробительную критику только что созданной Л. Луковым второй серии картины «Большая жизнь», осудить ее так, чтобы появилось достаточно убедительное основание для запрещения выпуска фильма на экраны страны[28]. На самом же заседании ОБ при обсуждении первого пункта повестки дня — состояния журналов «Звезда» и «Ленинград» — без какого-либо внешнего повода разыгралась драма, породившая бытующую поныне легенду о «ждановских постановлениях».

Все началось с того, что ответчики — представлявший «Звезду» В. Саянов, редактор «Ленинграда» Б. Лихарев и ответственный секретарь ленинградского отделения ССП А. Прокофьев не пожелали принять обычные в таких случаях правила игры. Они отказались, как это было положено, лишь каяться, признавая любые, самые надуманные обвинения, обещать сделать все, чтобы исправить их и больше не повторять, дружно не соглашались, ко всему прочему, с закрытием любого из двух литературных журналов, издававшихся в их городе. Возможно, они понадеялись на сочувствие, поддержку «земляков» — Жданова и Кузнецова, может быть, решили, что те просто не дадут их в обиду, защитят от нападок УПиА. Но, как бы то ни было, именно такое поведение критикуемых, странное и необычное для данного форума, изменило ход заседания, придало ему почти с самого начала характер не доброжелательного обмена мнениями, а острой, даже злой, переходящей на личности перепалки. И в ней незаметно изменилась и суть дискуссии, и предмет обсуждения.

Совершенно случайно всплыл вопрос о принадлежности журналов. Почему это они вдруг перестали являться органами ССП и оказались в подчинении ленинградского отделения последнего? Да еще обнаружилось, что о происшедшем знал Ленинградский горком. Он же, как выяснилось, санкционировал, притом совсем недавно — 26 июня, и пересмотр редколлегии «Звезды», введение в ее состав не раз уже поминавшегося на заседании ОБ отнюдь не положительно Зощенко. Оправдываясь, первый секретарь ЛГК и ЛОК П.С. Попков, не представляя последствий своих слов, заявил: «Я давал по этому поводу справку т. Кузнецову». А вынужденный ответить на вопрос Маленкова: «Зачем Зощенко утвердили?» — малодушно свалил вину на второго секретаря Я.Ф. Капустина.

Так обозначился, незаметно для большинства участников заседания, совершенно новый аспект проблемы — чисто политический, напрямую связанный с деятельностью секретаря ЦК А.А. Кузнецова. У его противников-соперников, Жданова и Маленкова, появилась пока еще весьма зыбкая возможность возложить именно на него ответственность за обнаруженные недостатки. Ведь не кто иной, как он, курировал работу всех обкомов РСФСР, в том числе и ленинградского. Ну а если серьезных просчетов окажется больше, чем полагали сотрудники УПиА, если эти просчеты будут выглядеть более серьезными, то и вина Кузнецова соответственно возрастет. Однако сделать это было не так просто, и потому ОБ принятие решения отложило, поручило специально образованной комиссии в обычном для таких случаев составе — А.А. Жданов (созыв), А.А. Кузнецов, Н.С. Патоличев, Г.М. Попов, Г.М. Маленков, Г.Ф. Александров, П.О. Попков, В.М. Саянов, Б.М. Лихарев, А.А. Прокофьев, Н.С. Тихонов (первый секретарь правления ССП), И.М. Широков (зав. Отделом пропаганды ЛГК) и В.В. Вишневский, ленинградский писатель, резко критиковавший работу журналов, — «на основе обмена мнениями на заседании Оргбюро разработать проект постановления ЦК ВКП(б) о коренном улучшении журнала «Звезда».

Обсуждение следующего вопроса — второй серии кинокартины «Большая жизнь», проходило более спокойно: режиссер Л. Луков и автор сценария П. Нилин не перечили докладчику. Как и ожидали от них, они полностью признали свои ошибки, покаялись, выразили готовность незамедлительно доработать картину с учетом всех до единого высказанных замечаний. Потому-то и подводить итог для ОБ стало проще. Его постановление гласило: «1. Выпуск на экран фильма «Большая жизнь» (вторая серия) запретить[2]. Поручить Секретариату ЦК ВКП(б), на основе состоявшегося обмена мнениями, разработать проект постановления ЦК ВКП(б), излагающий мотивы запрещения фильма.[3] Поручить художественному совету Министерства кинематографии представить свои соображения о возможности исправления кинофильма «Большая жизнь».

Ну а к концу дня, когда перешли к третьему вопросу, о репертуаре драматических театров, страсти уже окончательно улеглись, и проект постановления, подготовленный загодя в УПиА, практически был утвержден[29].

За кулисами же ОБ волнение не улеглось, даже усилилось, ибо с журналом «Звезда» невольно оказалась связанной и судьба Кузнецова. Происходило то, что вскоре круто изменило ход событий.

На следующий день, 10 августа, Кузнецову от министра госбезопасности B.C. Абакумова поступила «Справка на писателя Зощенко Михаила Михайловича», составленная в тот же день и, судя по правилам делопроизводства, присущим ЦК, явно явившаяся результатом непременного запроса Кузнецова. В ней, уже в четвертом абзаце, содержалась политическая оценка: «На протяжении ряда лет Зощенко характеризуется как писатель с антисоветскими взглядами, критикующий политику партии в области литературы и искусства». Но — любопытнейшая деталь! — в справке МГБ не было ни слова о постановлении ЦК от 2 декабря 1943 г., в котором Зощенко осуждался за повесть «Перед восходом солнца»[30]. Отсутствовало упоминание о столь важном факте и еще в одном документе, также посвященном Зощенко, не имеющем ни адреса, ни подписи, написанном в стиле, свойственном лишь сотрудникам МВД или МГБ. В нем «прослеживались связи» писателя-сатирика, отмечалось, что наиболее близки с ним Саянов, Прокофьев. Слонимский, Каверин и Никитин, указывалось, что именно говорит Михаил Михайлович «в беседах среди своего близкого окружения», констатировалось со ссылкой на Малую советскую энциклопедию, что «хорошие взаимоотношения между Зощенко, Слонимским и Кавериным относятся еще к 1926 г., к периоду существования созданной этими лицами группы "Серапионовы братья", представляющей собою идеологически и политически вредную оппозицию в писательской среде»[31].

Пока нельзя с полной уверенностью сказать, насколько основополагающими стали эти документы при подготовке окончательного варианта постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград». Но можно утверждать: они далеко не случайно оказались в досье Управления пропаганды, посвященном ленинградским журналам. И, несомненно, существует прямая связь между полученной 10 августа Кузнецовым справкой (а может быть, и другими аналогичными материалами слежки), пересланной им в УПиА, и тем, что 12 августа у Сталина состоялась беседа со Ждановым и Кузнецовым. Жданову пришлось занести в записную книжку важное указание:

«Раздраконить. Смену произвести активн. сотрудн. Еголина поставить. Хулиганскую речь(выделено мною. — Ю. Ж.[32]. После этого Александров смог наконец подготовить тот вариант текста постановления, который и оказался, в конце концов, утвержденным. Правда, на тот день, 12 августа, он содержал не тринадцать, а двенадцать пунктов. В том числе: «4. Утвердить главным редактором журнала «Звезда» тов. Еголина А.М. с сохранением за ним должности заместителя начальника Управления пропаганды ЦК ВКП(б)…[6] Отменить решение Ленинградского горкома от 26 июня с. г. о редколлегии журнала «Звезда», как политически ошибочное. Объявить выговор второму секретарю горкома тов. Капустину Я.Ф. за принятие этого решения.[7] Снять с работы секретаря по пропаганде и заведующего отделом пропаганды и агитации Ленинградского горкома тов. Широкова И.М., отозвав его в распоряжение ЦК ВКП(б)».

К сожалению, происшедшее пока можно истолковать лишь предположительно. Скорее всего, Кузнецову удалось оправдаться перед Сталиным, доказать, навязав именно такой взгляд на всю проблему, что в писательской среде Ленинграда давно уже, с тех времен, когда первым секретарем там еще был Жданов, зрели «нездоровые настроения», а подпитывали их прежде всего Зощенко с его «антисоветскими взглядами» да Ахматова с ее «упадочничеством». А потому если и искать виновного, то им должен стать не кто иной, как Жданов. Весьма возможно, Сталин не захотел делать ответственным за выявленные неполадки Жданова, дискредитировать его по столь, в общем, ничтожному поводу, но все же согласился в принципе с Кузнецовым и поручил исправление сложившегося положения своему старому, испытанному другу и соратнику. Только этим и можно объяснить появление, но уже 14 августа, последнего, 13-го пункта постановления — «командировать т. Жданова в Ленинград для разъяснения настоящего постановления ЦК ВКП(б)»[33]. Каким же должно было стать «разъяснение», Жданов хорошо знал — «хулиганская речь». Уже 15 августа ему предстояло выполнить неблагодарную миссию, роль обскуранта, гонителя интеллигенции, сделать то, на что, весьма вероятно, хотели обречь Кузнецова.

Нанести прямой удар по Кузнецову противникам так и не удалось. Схватка закончилась в его пользу, а испить чашу страданий пришлось Зощенко и Ахматовой, Капустину и Широкову, оказавшимся пешками в чужой большой игре. Именно так зародилось страшное «ленинградское дело», которое было раскручено через два с половиной года.

Новые постановления ЦК по идеологическим вопросам, в отличие от прошлой практики, были опубликованы. А творческие организации, средства массовой информации, устная пропаганда тут же сделали их, и довольно надолго, основным предметом своего внимания. Тем самым настойчиво вытеснили из массового сознания более значимые для страны, крайне злободневные задачи — внешнеполитические и экономические, решение которых все отдалялось и отдалялось.

Глава 13

Очередная сессия СМИД, проходившая в Париже с 25 апреля по 15 мая, а затем, после перерыва, еще и с 15 июня до 12 июля 1946 г., была призвана завершить, максимально сблизив позиции трех великих держав, обсуждение проектов мирных договоров с пятью странами — бывшими сателлитами нацистской Германии. Однако проходила она далеко не так гладко, как того можно было бы ожидать после декабрьского московского совещания. Противоречия между США и Великобританией, с одной стороны, и СССР — с другой, не только не сгладились, но предельно обострились, дошли до такой степени, что, комментируя итоги первого раунда заседаний, Молотов — несомненно с одобрения всего узкого руководства — открыто признал появившуюся тенденцию. «Бросалось в глаза, — отметил он на пресс-конференции 27 мая, — что американская и британская делегации действовали обыкновенно в порядке сговора между собой». Не преминул подчеркнуть Вячеслав Михайлович в этой связи и другое: «Советский Союз сделал ряд шагов навстречу общему соглашению».

Некоторая уступчивость Молотова диктовалась стремлением Москвы во что бы то ни стало достичь главной цели: международными соглашениями зафиксировать новую западную границу страны с Финляндией и Румынией, а также с Венгрией — по появившейся после передачи Чехословакией по договору от 29 июня 1945 г. Закарпатской области СССР. Ведь не исключалось, что в случае неуспеха переговоров США и Великобритания могут перенести обсуждение территориальной проблемы на мирную конференцию, в которой должны были участвовать не три, а двадцать одна страна и где все оставшиеся открытыми вопросы решались бы с помощью голосования, а не достижением консенсуса.

В Париже советская делегация отказалась пойти на компромисс только при обсуждении проекта договора с Италией, не уступала, главным образом, по трем позициям — судьба итальянских колоний, Триест (Юлийская краина) и репарации — по следующим причинам. Первая рассматривалась Москвой как возможная компенсация оказавшейся явно бесперспективной проблемы Черноморских проливов. Поэтому Молотов предлагал передать под опеку одного СССР или его и Италии совместно североафриканскую Триполитанию (ныне часть Ливии), честно объясняя коллегам: «Это имело бы большое значение для советских торговых судов на путях Средиземного моря». СССР полагал, что три великие державы, воевавшие с Италией, вправе разделить между собой опеку над всеми ее заморскими территориями, а не отдавать их под управление, сопровождаемое военной оккупацией одной Великобритании либо той и США. Триест послужил яблоком раздора по другой причине. Югославия, новый союзник СССР, категорически настаивала на передаче ей этого стратегически важного порта на Адриатике, вблизи Венеции. Величина репараций — как итальянских, так, впрочем, и германских — для Москвы оставалась, вместе со сроками их выплат, жизненно важной, ибо от нее напрямую зависели и восстановление, и модернизация народного хозяйства.

Все сильнее ощущая потерю Советским Союзом роли великой державы, Молотов попытался воззвать к чувствам Бирнса и Бевина. С затаенной болью и обидой он напомнил им: «Советское государство, вынесшее на себе главную тяжесть борьбы за спасение человечества от тирании фашизма, по праву занимает теперь такое положение в международных отношениях, которое отвечает интересам равноправия больших и малых стран в их стремлении к миру и безопасности»[1]. Призыв оказался тщетным. О прошлом все уже забыли — окончательно.

Едва удалось достичь в ходе второго раунда парижского СМИД максимально возможного, но без ущерба интересам Советского Союза, сближения позиций трех держав, как сразу же возникло новое осложнение. Открывшаяся 29 июля 1946 г. Парижская мирная конференция занялась обсуждением злосчастного для Кремля вопроса: как следует принимать решения — простым или квалифицированным большинством. На целый месяц делегаты погрузились, как это уже было в Сан-Франциско, в жаркие и далеко не бессмысленные дебаты. США и Великобритания настаивали на простом большинстве, что гарантировало прохождение именно их вариантов проектов. СССР требовал принимать решение квалифицированным большинством, то есть в две трети, ибо только такая процедура могла позволить сопротивляться натиску англо-американского блока с помощью своих трех голосов — СССР, УССР, БССР, еще трех — своих союзников Польши, Чехословакии и Югославии, а также с расчетом на поддержку Индии и Эфиопии. В общей сложности восемь голосов срабатывали лишь при принятии решения квалифицированным большинством. Споры по этому поводу оттянули начало конкретной работы, превратили конференцию в арену словесных состязаний, в которых играли роль не смысл, не факты, а эмоции, и привели к тому, что завершать подготовку мирных договоров пришлось на порожденной этими противоречиями сессии СМИД в Нью-Йорке в ноябре — первой половине декабря.

Происходившее отнюдь не способствовало восстановлению прежнего единства трех великих держав, к чему стремился Кремль, притом весьма настойчиво и упорно. Отношения между ними продолжали ухудшаться, достигнув очередного отрицательного пика осенью.

9 сентября госсекретарь США Джеймс Бирнс, выступая в Штутгарте на совещании руководящих сотрудников американской военной администрации и премьер-министров трех земель американской зоны оккупации, высказал довольно странный взгляд на решение германского вопроса. Он заявил, что американский народ хотел бы возвратить немецкому народу власть в его стране. Бирнс недвусмысленно дал понять, что США не допустят, чтобы Германия оказалась вассалом иностранной державы или попала под иго внутренней или зарубежной диктатуры. Остановился госсекретарь и на территориальной проблеме, в принципе согласился с возможностью присоединения Саара к Франции, но выразил сомнение в праве Польши считать уже своими навсегда восточногерманские земли. Он указал, что пока они — лишь зона польской оккупации, а окончательно их судьба решится при подписании мирного договора. Заодно Бирнс впервые признал существование военного соревнования между Востоком и Западом.

С чисто правовой точки зрения позиция Джеймса Бирнса выглядела безупречно. Действительно, только мирный договор должен был установить окончательно новые границы Германии. Но столь же очевидным являлось и иное: при подготовке такого договора, работа над которым еще и не начиналась, даже на самой будущей мирной конференции соединенные Штаты вполне могут пересмотреть Потсдамские соглашения, вновь сделать их предметом острых споров, подкрепляя свою позицию устойчивым большинством голосов. И если в силу такого поворота событий Польша вдруг лишится обретенных ею западных земель, то рухнет и та принципиальная основа, которая позволила, да еще с огромным трудом, добиться от Варшавы отказа от восточных земель в пользу Советского Союза.

Москва отреагировала незамедлительно. Первым выступил Молотов. Спустя несколько дней он дал интервью корреспонденту Польского агентства печати, однозначно заявив: «Историческое решение Берлинской конференции о западных границах Польши никем не может быть поколеблено. Факты же говорят о том, что сделать это теперь уже просто невозможно. Такова точка зрения советского правительства»[2].

Другой, скрытный аспект речи Бирнса затронул Сталин. Отвечая 17 сентября на вопросы корреспондента лондонской «Санди таймс» Александра Верта, он коснулся более серьезных, глобальных проблем. Во-первых, военного соперничества Востока и Запада и возможности перерастания его в войну. «Я не верю в реальную опасность "новой войны", — сказал Иосиф Виссарионович. — О "новой войне" шумят теперь главным образом военно-политические разведчики и их немногочисленные сторонники из рядов гражданских чинов. Им нужен этот шум хотя бы для того, чтобы… запугать призраком войны некоторых наивных политиков из рядов своих контрагентов и помочь таким образом своим правительствам вырвать у контрагентов побольше уступок… Нужно строго различать между шумихой о "новой войне", которая ведется теперь, и реальной опасностью "новой войны", которой не существует в настоящее время».

Во-вторых, Сталин не обошел и проблему возможности превращения Германии в некоего вассала, подпадение ее под «иго». «Я считаю исключенным, — отметил он, — использование Германии Советским Союзом против Западной Европы и Соединенных Штатов Америки. Я считаю это исключенным не только потому, что Советский Союз связан договором о взаимной помощи против германской агрессии с Великобританией и Францией, а с Соединенными Штатами Америки — решениями Потсдамской конференции трех великих держав, но и потому, что политика использования Германии против Западной Европы и Соединенных Штатов Америки означала бы отход Советского Союза от его коренных интересов. Говоря коротко, политика Советского Союза в германском вопросе сводится к демилитаризации и демократизации Германии».

Заодно, воспользовавшись предоставившимся случаем, Сталин попытался сформулировать и свое понимание более общего, не столько практического, сколько теоретического вопроса, интересного, важного скорее не Западу, а советским людям. Он подтвердил лишний раз свою твердую веру в «возможность дружественного и длительного сотрудничества Советского Союза и западных демократий, несмотря на существование идеологических разногласий», и в «дружественное соревнование» между двумя системами. Проще говоря, выразил убежденность в возможности и необходимости мирного сосуществования.

Сталин пересмотрел прежнюю оценку узким руководством роли ядерного оружия, вернулся к первоначальной, оптимистической, выраженной в первом советском комментарии, данном журналом «Новое время». «Я не считаю, — отметил Сталин, — атомную бомбу такой серьезной силой, какой склонны ее считать некоторые политические деятели. Атомные бомбы предназначены для устрашения слабонервных, но они не могут решать судьбы войны, так как для этого совершенно недостаточно атомных бомб… Конечно, — признал Сталин, — монопольное владение секретом атомной бомбы создает угрозу, но против этого существуют по крайней мере два средства: а) монопольное владение атомной бомбой не может продолжаться долго; б) применение атомной бомбы будет запрещено». Он сделал именно такое заявление только потому, что уже твердо знал — советские ученые создают собственное ядерное оружие, но, так как на это уйдет немало времени, пока не следует поддаваться атомному шантажу, а доказывать, что на Советский Союз он повлиять не может.

Наконец, в том же интервью Сталин продемонстрировал, но до предела кратко, без излюбленных им обоснований, готовность в будущем вернуться к своему прежнему, 1938 г., суждению о невозможности построения коммунизма в условиях капиталистического окружения. Пока весьма уклончиво согласился с Вертом: «коммунизм в одной стране вполне возможен, особенно в такой стране, как Советский Союз»[3]. Далеко не случайно употребил слово «возможен», исключив тем самым любую определенность, категоричность, обязательность. Сталин оставил за собой право в будущем вернуться к такому прогнозу, подтвердить или опровергнуть его в зависимости от обстоятельств или политических требований.

Не улучшилось осенью 1946 г. и внутриполитическое положение. Хотя с окончания войны миновало более года, в Прибалтике и западных областях Украины не ослабевало вооруженное сопротивление националистов-сепаратистов. Действовали они, сея страх и смерть, создавая безысходность для мирного, пытавшегося оставаться нейтральным населения, не только небольшими, разрозненными отрядами и группами, но и крупными, координировавшими свои операции соединениями, как, например, Украинская повстанческая армия.

Трагические последствия жесточайшей засухи усугубились затяжными дождями в Сибири во время жатвы. Они привели к давно забытому, страшному результату — голоду, исключавшему даже мысль об обещаной отмене карточной системы. Кроме того, в ущерб собственному положению приходилось выполнять обязательство о поставках зерна во Францию, принятое довольно безрассудно в самом начале апреля[4]. Следовало, в силу политической необходимости, помогать продовольствием, одновременно соглашаясь на сокращение репараций, также пострадавшим от невиданной засухи Румынии и Венгрии. Да еще обеспечивать устойчивое, самое высокое по стране потребление продуктов питания для Эстонии, Латвии, Литвы, чтобы такой мерой предотвратить возможный взрыв недовольства всего населения республик, который могли спровоцировать националисты.

Сталину уже должно было стать ясным: в одиночку, как он намеревался поначалу, сразу после выздоровления, разрешить отнюдь не сокращавшиеся проблемы он не может при всем желании, но и оставлять своим преемникам такое наследие нельзя. И потому ему пришлось вернуться к прежней форме управления, организации власти, то есть к старому механизму принятия решений по кардинальным вопросам общегосударственного характера. Восстановить все то, что чуть менее года назад он сам решительно отверг, попытавшись заменить узкое руководство более покладистым ПБ. Слишком уж слабыми были те, кто составлял большинство в ПБ, кто готов был без размышлений, без тени сомнения поддержать любое предложение, лишь бы его внес вождь. И Андреев, и Ворошилов, и Каганович, и Шверник, даже Жданов, позволивший себе оказаться в ложном положении при конфликте с Кузнецовым, согласившийся на уничижительную роль «хулиганствующего разъяснителя» противных его духу, навязанных ему постановлений, — все они, даже если бы и попытались, не могли помочь в поисках наиболее оптимального курса, который вывел бы страну из тупика.

Помимо вышеназванного, необходимость прекратить становившееся опасным для всех личное соперничество в узком руководстве привела его членов к осознанию насущной важности перемен, возвращению к испытанной и уже оправдавшей себя в недавнем прошлом системе. 3 октября 1946 г. по предложению Сталина было принято решение, формально записанное как пункт 94 протокола № 55 заседания ПБ. Оно гласило:

«1. Поручить Комиссии по внешнеполитическим делам Политбюро (шестерка) заниматься впредь, наряду с вопросами внешнеполитического характера, также вопросами внутреннего строительства, внутренней политики.

2. Пополнить состав шестерки председателем Госплана СССР тов. Вознесенским и впредь шестерку именовать семеркой»[5].

Так родился очередной компромисс, без которого, как оказалось, решать судьбы власти невозможно. Сталин признал прежний, утраченный статус членов «триумвирата», их исключительное право заниматься всеми важнейшими для судеб страны проблемами, не связывая себя при этом ни Конституцией, ни уставом партии. Взамен же он добился того, что у него слишком долго не получалось: ввел в новый состав узкого руководства своего старого протеже и весьма вероятного наследника по государственным вопросам Вознесенского.

Так своеобразно, хотя и далеко не оригинально, в очередной раз оформила сама себя как высшую власть узкая группировка, и без того давно правившая в СССР. Сталин, Молотов, Берия, Микоян, Маленков, Жданов, Вознесенский провозгласили себя, и лишь себя, только половину состава ПБ, стоящими над всеми без исключения структурами — как государственными, так и партийными. За бортом оказались заместители председателя СМ СССР Андреев, Ворошилов, Каганович, Косыгин; члены и кандидаты в члены ПБ — они же да еще Хрущев, Шверник, Булганин; секретари ЦК ВКП(б) — Патоличев и Попов, составив формально второй, на деле же никакой, иерархический уровень власти. Ведь в партии с этого момента настоящие, протокольные, в полном составе заседания ПБ практически прекратились. За последующие шесть лет собирались лишь дважды: 13 декабря 1947 г. и 17 июля 1949 г. Секретариат превратился в некое подобие отдела кадров всей страны, а региональные комитеты — ЦК компартий союзных республик, крайкомы, обкомы, райкомы — во вспомогательные контрольные и надзирательные органы.

И все же, как выяснилось слишком быстро, появление «семерки» не привело к стабилизации положения на вершине политического Олимпа. Вопреки замыслу, оно послужило причиной очередного всплеска безжалостного, не знающего пощады к побежденному личного соперничества. Прямую зависимость усиления борьбы за власть определяли состояние здоровья Сталина, а вместе с тем удачи, ошибки или просчеты тех, кто и оказался в составе нового узкого руководства.

Несомненные лидеры «семерки» — Берия, Вознесенский, возглавлявшие СМ СССР, и Жданов, второй секретарь ЦК ВКП(б), — настойчиво стремились закрепить собственное положение, добивались легитимности и легализации своего ведущего положения, сложившейся расстановки сил на как можно более длительный срок. Именно в этих целях они и настояли уже 7 января 1947 г. на решении ПБ созвать в конце текущего — начале следующего года XIX съезд партии[6].

Через семь недель, 26 февраля, о предстоящем партийном форуме узнали и участники состоявшегося в тот день пленума ЦК, первого в оказавшейся нескончаемой, растянувшейся почти на четыре десятилетия послевоенной череде заседаний, посвященных проблемам сельского хозяйства и попыткам, ничего не меняя по сути, добиться его резкого подъема. На пленуме основным докладчиком выступил — последний раз за свою политическую карьеру — Андреев, так и не сумевший ничего предложить, буквально ничего — ни полу-, ни даже псевдорадикальных мер, позволивших бы вывести колхозы и совхозы из слишком затянувшегося кризиса. Сообщение о предстоящем съезде, не включенное в официальное информационное сообщение для печати, сделал Жданов. Он огласил намеченную повестку дня работы съезда, в том числе принятие новых программы и устава, назвал тех, кому поручалась подготовка столь важных документов. Разумеется, в числе основных разработчиков оказались сам Жданов и его верный союзник Александров[7].

Такое развитие событий никак не могло устроить аутсайдеров «семерки» Молотова и Маленкова. Судя по всему, именно они незадолго до пленума и произвели дворцовый мини-переворот: провели через ПБ 8 февраля 1947 г. важнейший документ — совместное постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) «Об организации работы Совета Министров Союза ССР» и с его помощью коренным образом преобразовали состав и структуру этого высшего исполнительного органа власти в стране.

БСМ СССР больше не состояло лишь из Берия, Вознесенского и Косыгина, возглавлялось теперь непосредственно Сталиным и его первым заместителем Молотовым. Оно включало, помимо них, еще и всех зампредов СМ, которые отныне возглавляли самостоятельные участки работы, определенные как отраслевые бюро: по сельскому хозяйству — Маленков, по металлургии и химии — Вознесенский, по машиностроению — Сабуров, по топливу и электростанциям — Берия, по пищевой промышленности — Микоян, по транспорту и связи — Каганович, по торговле и легкой промышленности — Косыгин, по культуре и здравоохранению — Ворошилов.

В непосредственное ведение БСМ, то есть Сталина и Молотова, передали министерства госконтроля, юстиции, материальных и трудовых резервов, Государственную штатную комиссию, ряд Главных управлений СМ СССР. Кроме того, как дополнительные обязанности «наблюдение за работой» Министерства финансов возложили на Вознесенского, МВД и строительством высотных домов в Москве — на Берия, министерств лесной и целлюлозно-бумажной промышленности — на Косыгина. Такие ключевые ведомства, как Специальный комитет (атомный проект), комитеты радиолокационный, реактивной техники (ракетный проект), особый, валютный, поставили под непосредственный контроль Сталина и Молотова. «Вопросы Министерства иностранных дел, Министерства внешней торговли, Министерства государственной безопасности, денежного обращения, валютные вопросы, а также важнейшие вопросы Министерства Вооруженных Сил» сосредоточили в «Политбюро ЦК ВКП(б)», что в сложившихся условиях являлось всего лишь эвфемизмом для обозначения узкого руководства, «семерки».

Таким образом, Молотов вернул себе официально вторую в иерархии должность, Маленков сравнялся по положению и с Берия, и с Вознесенским, да еще сумел восстановить в прежнем ранге своего соратника Сабурова. В свою очередь, Берия лишился контроля за транспортом и транспортным машиностроением, госбезопасностью, госконтролем; Вознесенский — за авиационной и автомобильной промышленностью, тяжелым машиностроением, станко- и судостроени-. ем, строительством военных и военно-морских предприятий. Среди членов БСМ пока остался и Андреев, однако не получив в свое ведение ни одного из отраслевых бюро, лишь формально и к тому же в последний раз он числился на одной из высших государственных должностей[8].

Серьезнейшие изменения не ограничились только этим, они затронули и более низкий, но не менее значимый уровень властных структур. Молотов добился избавления от всех навязанных ему и довольно опасных заместителей по МИДу: еще 22 августа 1946 г. — от Литвинова, 7 января 1947 г. — от И.М. Майского, а 24 января — от В.Г. Деканозова. Он заменил их молодыми профессионалами, послами в Лондоне — Ф.Т. Гусевым, в Вашингтоне — А.А. Громыко, в Токио — Я.А. Маликом[9]. Тогда же слишком близкие к Берия люди были направлены на работу за пределы СССР: В.Н. Меркулов, недавний министр госбезопасности, — в Румынию, а его заместитель Б.З. Кобулов — в Германию, руководителями советских предприятий, оказавшись в совершенно новой для себя системе — Главного управления советским имуществом за рубежом при Министерстве внешней торговли[10]. Под Микояном также сменили подчиненных по отныне подконтрольной ему отрасли, заодно реорганизовав ее. Три министерства, подконтрольные Маленкову, — земледелия, технических культур, животноводства, были слиты в одно — сельского хозяйства. Тем же решением министром сельского хозяйства утвердили И.А. Бенедиктова, а совхозов — Н.А. Скворцова[11].

Скорее всего, именно добившаяся реванша группа и настояла на запрете малейшего упоминания в печати о намеченном съезде партии. Вместе с тем, не вполне удовлетворившись достигнутым результатом, эта же группа продолжила перетряску высшего руководства. 12 февраля из состава БСМ вывели Л.М. Кагановича, направив его в Киев первым секретарем ЦК КП(б) Украины, а его обязанности по Совмину возложили на Берия[12]; 5 марта (зловещее предзнаменование!) удовлетворили просьбу Сталина об отставке с поста министра вооруженных сил, что, несомненно, означало признание им утраты прежней работоспособности, — заменили его Н.А. Булганиным, назначенным по должности и заместителем председателя СМ СССР, членом БСМ[13]. (Есть все основания утверждать, что одновременно Булганин был введен и в состав «семерки», ставшей, таким образом, «восьмеркой».)

Происходили серьезнейшие перемены и в партийных структурах. Первым свидетельством этого оказалось небольшое по объему, вроде бы частного характера, но далеко идущее по своим последствиям постановление ПБ от 7 января. Оно признало «необходимым произвести значительное сокращение количественного состава партийных организаторов ЦК ВКП(б) на предприятиях промышленности, транспорта и на стройках» и «Секретариату ЦК ВКП(б) поручило пересмотреть состав предприятий, на которых следует сохранить должности партийных организаторов ЦК ВКП(б), провести сокращение» их[14]. Подобным предельно простым способом государственные структуры — министерства, комитеты, главки — предполагалось как можно быстрее вывести из-под оказавшейся бесплодной опеки партии, точнее — возглавляемого А.А. Кузнецовым УК. А вскоре не менее серьезные сокращения коснулись и еще одного партийного органа — Комиссии партийного контроля (КПК). 21 апреля ПБ установило: «Считать нецелесообразным дальнейшее существование института уполномоченных КПК при ЦК ВКП(б) в областях, краях и республиках (автономных. — Ю.Ж.) и признать необходимым его упразднить»[15].

И все же целью такого наступления оказалась не столько партия вообще, сколько один из членов «восьмерки» Жданов. Он страдал серьезной болезнью сердца, заставившей его находиться в санатории два решающих месяца — с 1 декабря 1946 г. по 25 января 1947 г. Постепенное отстранение Жданова от власти началось в соответствии со сложившейся успешной практикой — с устранения сначала всех тех, на кого он опирался или мог опереться. В декабре 1946 — феврале 1947 гг. Г.Ф. Александров был лишен двух наиболее сильных из его четырех заместителей: К.С. Кузакова, назначенного заместителем министра кинематографии СССР, и М.Т. Иовчука, утвержденного секретарем по пропаганде ЦК КП(б) Белоруссии[16].

В конце февраля та же участь постигла и Управление по проверке партийных органов. Его начальника, секретаря ЦК ВКП(б) Н.С. Патоличева, направили поначалу секретарем по сельскому хозяйству ЦК Компартии Украины, а шесть месяцев спустя понизили еще раз, сделав секретарем Ростовского обкома. Один из его двух заместителей, будущий министр госбезопасности С.Д. Игнатьев, стал секретарем по сельскому хозяйству в Минске, а один из трех инспекторов управления Н.И. Гусаров — также в Минске, но уже первым секретарем ЦК Компартии Белоруссии[17].

Расправа с УПиА, ведомством Жданова, и с Управлением по проверке партийных органов, заполненным выдвиженцами Маленкова, явилась превентивным ударом А.А. Кузнецова, соперника отнюдь не Молотова и Маленкова, впервые выступившего с поднятым забралом, человека, поверившего заверениям Сталина сделать его своим преемником по партийной ветви власти, а потому и претендовавшего на место Жданова, на реальное положение второго секретаря, члена «восьмерки», уже сейчас.

…Возвращение Молотова на роль второго человека в государстве свидетельствовало, помимо прочего, еще и о том предпочтении, которое следовало отдавать внешнеполитическим вопросам, говорило о явном намерении узкого руководства воспользоваться не только опытом, но и связями, установленными лично Вячеславом Михайловичем за годы войны, а его новыми заместителями — совсем недавно. Необходимо было использовать все возможное, чтобы попытаться как-то восстановить рушившиеся отношения с Вашингтоном и Лондоном, однако именно на международной арене Кремль ожидали самые ощутимые неудачи.

12 марта 1947 г. в час пополудни Трумэн выступил в зале заседаний палаты представителей конгресса США, где присутствовали и сенаторы, с программной речью. Он сослался на некую коммунистическую опасность, нависшую над Грецией и Турцией. Правда, не уточнил, что в Греции гражданскую войну при поддержке британских войск ведут монархисты против республиканцев, одновременно являвшихся и коммунистами. Не сказал, что правительство Великобритании на днях подтвердило, что не позднее 1 апреля выведет свои воинские части из-за отсутствия средств, бросив Грецию на произвол судьбы. Умолчал Трумэн и о том, что Турция вообще не испытывает реального, действенного давления со стороны Советского Союза, а просто при молчаливой поддержке Вашингтона и Лондона отказывается пересматривать режим мореплавания в Черноморских проливах, то есть не делает того, на чем сам же он, Трумэн, открыто настаивал еще в июле 1945 г. в Потсдаме вместе со Сталиным.

Обойдя все эти щекотливые детали, президент ограничился эмоциями и риторикой, фактически повторил, только с другим конкретным предложением, фултоновскую речь Черчилля. Он призвал конгресс одобрить просимые им ассигнования: 250 млн. долларов на военную помощь Греции и 150 млн. — Турции. Сделать это следовало во имя интересов «свободных народов», поддержка которых отныне становится основной целью внешней политики Соединенных Штатов. Конгресс поддержал предложение, почти сразу же названное «доктриной Трумэна»[18].

Сообщение из Вашингтона о содержании речи президента США должно было быть воспринято в Кремле как гром среди ясного неба, но реакция узкого руководства все же оказалась довольно спокойной, не привела немедленно к открытой конфронтации и каким-либо резким действиям политического или идеологического характера, означавшим бы начало «холодной войны» — во всяком случае, со стороны Советского Союза. Привело всего лишь полунаучный скандал — «дело КР», не породившее, как то бывало в 30-е годы, всплеска массовых репрессий, но все же собравшее свою жатву жертв.

Микробиолог Н.Г. Клюева и гистолог Г.И. Роскин еще весной 1946 г. завершили работу над рукописью «Биотерапия рака», высказали в ней уверенность, что создали препарат, способный излечивать рак. 13 марта ученые выступили с докладом о результатах открытия на заседании президиума Академии медицинских наук. Всего этого оказалось достаточно, чтобы самые фантастические слухи об обретенном наконец лекарстве, в котором так нуждались сотни тысяч страждущих во всем мире, поползли по столице. Достигли они и посла США в Москве Уолтера Смита. Заручившись разрешением министра здравоохранения СССР Г.А. Митерева и согласием МИДа, он посетил 20 июня Институт эпидемиологии, микробиологии и инфекционных болезней, встретился с работавшими там Клюевой и Роскиным и предложил им издать книгу в США, а необходимые еще незавершенные опыты по проверке препарата продолжать не только в СССР, но и в американских медицинских центрах.

Информация о происшедшем, сразу же поступившая к Жданову, оказалась на редкость противоречивой. Заместитель министра здравоохранения А.Я. Кузнецов не только поддержал идею Смита, но и направил в США находившемуся там в служебной командировке академику В.В. Ларину телеграмму с согласием на предложение посла. МИД в лице Г.Н. Зарубина, только что назначенного послом в Лондон, и С.К. Царапкина, заведующего отделом США, наоборот, настаивал на отказе от американской поддержки. Заместитель начальника УК ЦК ВКП(б) Андреев занял выжидательную позицию, ограничился констатацией факта да не преминул сослаться на мнение замминистра госбезопасности Огольцова, приведя его слова о том, «что беседа Смита с профессорами Клюевой и Роскиным организована была нормально». Почувствовав явную опасность, Жданов попытался уклониться от принятия решения, переадресовал его Молотову, но тот весьма дипломатично предложил Минздраву запросить Сталина. 14 ноября 1946 г. на Кавказ к находившемуся на отдыхе Иосифу Виссарионовичу ушла шифротелеграмма:

«Товарищу Сталину. Товарищ Молотов запрашивает Вас о возможности передачи американцам рукописи Клюевой и Роскина «Биотерапия рака», а также препарата Клюевой-Роскина для лечения рака. Книга печатается у нас для широкого опубликования. Академик Ларин, находящийся в США, сообщает, что группа врачей-онкологов, посланная в Америку, получает широкую и нужную им информацию от американских врачей и учреждений по раку. Наши ученые специалисты считают возможным передать американцам препарат для дальнейшего экспериментального изучения. Министерство здравоохранения это поддерживает.

Просим дать Ваши указания.

Замминистра здравоохранения СССР Кузнецов».

Получив резко отрицательный ответ Сталина, замначальника УК Павленко и заведующий Отделом управления Петров, явно с согласия или даже по поручению своего шефа А.А. Кузнецова, направили Жданову записку «О неправильном отношении министра здравоохранения СССР т. Митерева к разработке противоракового препарата «КР» профессоров Клюевой и Роскина». В частности, в записке отмечалось: «Посещение господином Смитом лаборатории нельзя рассматривать иначе, как демарш опытного разведчика, как попытку купить советских ученых, внести разложение в их среду посулами и обещаниями». А завершен документ был конкретным предложением: «Считаем необходимым решение Секретариата за непартийное отношение к важнейшему открытию советских ученых и за невыполнение указаний Секретариата ЦК ВКП(б) о всемерной помощи профессорам Клюевой и Роскину объявить министру здравоохранения СССР т. Митереву выговор и предупредить его, что при повторении подобного случая он будет снят с занимаемого им поста». Начальник УК А.А. Кузнецов, не дожидаясь требуемых «оргвыводов», вызвал Митерева и указал тому «на необходимость оказать серьезную помощь в разработке проблемы и соблюдать строгую секретность, избежать того, чтобы сведения о препарате попали в руки американцев». Но наказание для Митерева было уже не проблематичным, а неминуемым. Парин еще 27 ноября передал американским ученым рукопись Клюевой и Роскина.

Кара для ослушников не заставила себя ждать. 29 января вернувшийся из отпуска Жданов вызвал к себе Митерева, также только что завершившего отдых, и предупредил его о серьезнейших последствиях из-за происшедшего 19; 17 февраля ГА. Митерева освободили от занимаемой должности и отправили директором Научно-исследовательского института санитарии[20], а В.В. Парина, сразу после приезда в столицу, арестовали.

Вряд ли «дело КР» имело бы продолжение, не появись на свет доктрина Трумэна. Она-то и потребовала использования достаточно жестких мер по отношению ко всему, что прямо или косвенно связывалось с США, с нормальными отношениями с ними. Решение нашлось довольно быстро. 28 марта ПБ одобрило текст совместного постановления СМ СССР и ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах», с помощью вроде бы «общественного мнения» попыталось воздействовать на умонастроения пока только государственного аппарата, как бы подготовить его к более чем возможной идеологической, по меньшей мере, конфронтации, а заодно создать на будущее и новый, оригинальный механизм для расправы с неугодными людьми, не прибегая в то же время к репрессиям.

Постановление предусматривало создание повсеместно, во всех без исключения учреждениях, «судов чести». Эти суды призваны были рассматривать поступки людей, которые «не подлежат наказанию в уголовном порядке». Приговором должны были стать общественный выговор или общественное порицание. Лишь в крайнем случае не исключалась и иная возможность — передача дела «следственным органам для направления в суд в уголовном порядке»[21].

Второй, более серьезной реакцией на «доктрину Трумэна» стало создание 30 мая 1947 г. при МИДе собственной зарубежной разведывательной службы — Комитета информации. Возглавил его Молотов, а первым замом был утвержден К.К. Родионов, одновременно и начальник Службы дезинформации[22]. Комитету информации предстояло собирать и анализировать сведения об отношении отдельных западных государств или групп государств к крупным политическим проблемам, особенно по ключевым вопросам повестки дня Генеральной Ассамблеи ООН, Совета Безопасности. Тем самым создавалась возможность определять границы возможного политического маневра, придания большей гибкости позиции делегации СССР.

Тем временем, несмотря ни на что, отнюдь не «подковерная» аппаратная борьба не только не стихала, а усиливалась. Новый ее раунд открыло постановление ПБ, принятое 22 апреля, о проведении второй (первая состоялась в январе) дискуссии о книге Г.Ф. Александрова «История западноевропейской философии». В отличие от уже состоявшегося обсуждения, чисто научного и по характеру, и по результатам, теперь явно предполагалось добиться негативной оценки труда начальника УПиА, опорочить тем самым политически ее автора, создав базу для принятия впоследствии и «оргмер»[23].

Наконец, еще одним бесспорным свидетельством надвигавшихся перемен оказалось введение 22 мая «опросом» М.А. Суслова в Секретариат вместо Н.С. Патоличева, утверждение его начальником Управления по проверке партийных органов с сохранением за ним поста руководителя Отделом внешней политики. Последнее было наиболее симптоматичным, ибо сразу же после назначения Суслова на последнюю должность в апреле 1946 г. Сталин выразил недовольство подобранной кандидатурой и настойчиво посоветовал Жданову подыскать на такой пост «кого-либо другого, знающего языки»[24]. Однако почему-то указание Иосифа Виссарионовича не было выполнено.

А дальше все развивалось предельно просто и стремительно.

25 июня завершилась вторая философская дискуссия, которая, наконец, признала книгу начальника УПиА Александрова ошибочной и порочной. Однако наиболее заслуживающим внимания здесь явились не вполне предсказуемые ее итоги, а сам порядок проведения, то, что Жданов как секретарь по идеологии стал хотя и основным, но все же лишь участником дискуссии. Организовал ее, руководил ходом другой человек — начальник УК А.А. Кузнецов, рядом с которым в президиуме сидел Суслов.

В июле-августе подготовка смещения второго секретаря партии продолжилась и выразилась в беспрецедентных, не известных ранее и не повторившихся в дальнейшем резких нападках «Правды» на орган УПиА газету «Культура и жизнь» в безосновательном осуждении заведующего Отделом пропаганды СМ. Ковалева. Уже только одно это свидетельствовало о полной утрате Ждановым контроля за положением в подведомственной ему сфере, нежелании или невозможности решать внутренние, кадровые вопросы подотчетного управления без излишней огласки.

Но только 17 сентября свершилось главное: Г.Ф. Александрова вместе с его заместителем П.Н. Федосеевым (последнего — за сокрытие «кулацкого» происхождения) отстранили от руководства УПиА. Идеологическое ведомство партии поручили возглавить М.А. Суслову, сумевшему сохранить за собою опять, как и в мае, более, видимо, важную для него должность — заведующего Отделом внешней политики. Первым заместителем по управлению утвердили Д.Т. Шепилова[25], по образованию и профессии экономиста, тем не менее работавшего последнее время редактором отдела пропаганды «Правды».

Так Жданов оказался в положении генерала без армии, окончательно утратив возможность воздействовать на подготовку, а следовательно, и принятие решений, еще оставаясь вторым, но только номинально, секретарем ЦК ВКП(б). Он всего лишь председательствовал на заседаниях Секретариата и ОБ, а все его фактические властные полномочия как «главного идеолога» страны оказались у Суслова.

На этом серьезнейшие, кардинальные кадровые перестановки не исчерпались, захватив, но уже по совершенно иным причинам, круг высших военачальников. Первым из них пал Н.Г. Кузнецов, бывший в годы войны наркомом ВМФ. 19 февраля 1947 г. его сняли с должности замминистра Вооруженных Сил — главкома ВМС, которую он занимал после слияния двух наркоматов, и без каких-либо объяснений отправили начальником Управления военно-морских учебных заведений в Ленинград.

Затем пришла очередь маршала Жукова. В марте 1946 г. маршала вернули из Берлина в Москву, назначили заместителем министра Вооруженных Сил — главкомом сухопутными войсками, но уже четыре месяца спустя резко понизили в должности из-за его моральных качеств. Высший военный совет, как именовалась расширенная коллегия Министерства Вооруженных Сил, на своем заседании 9 июня «установил»: «Маршал Жуков, утеряв всякую скромность и будучи увлечен чувством личной амбиции, считал, что его заслуги недостаточно оценены, приписывал при этом себе в разговорах с подчиненными разработку и проведение всех основных операций Великой Отечественной войны, включая те операция, к которым не имел никакого отношения… противопоставляя себя тем самым правительству и Верховному Главнокомандованию»[26]. Или проще — пытался конкурировать по славе победителя со Сталиным. Только на этом основании Жукова и перевели командующим Одесским военным округом, чрезвычайно важным стратегически, но все же лишь округом. Правда, оставили кандидатом в члены ЦК ВКП(б).

В феврале 1947 г., накануне открытия пленума, Жуков, сам о том не ведая, оказался в более опасном положении. Сталин в беседе со Ждановым настаивал на том, чтобы вывести маршала из состава ЦК, а вместе с ним, заодно, еще одного человека — Маленкова (!)[27]. Свалить Георгия Максимилиановича просто так, без видимой причины, только по прихоти вождя не удалось — слишком уж сильной политической фигурой он оставался. Но унизить Жукова, хоть несколько позже, все же удалось.

21 июня 1947 г. ПБ приняло постановление «О незаконном награждении тт. Жуковым и Телегиным артистки Руслановой и других орденами и медалями Советского Союза»:

«ЦК ВКП(б) установил, что тт. Жуков и Телегин, будучи первый главнокомандующим группы советских оккупационных войск в Германии, а второй — членом военного совета этой же группы войск, своим приказом от 24 августа 1945 г. № 109/Н наградили орденом Отечественной войны первой степени артистку Русланову и приказом от 10 сентября 1945 г. № 94/Н — разными орденами и медалями группу артистов в количестве 27 человек. Как Русланова, так и другие награжденные артисты не имеют никакого отношения к армии. Тем самым тт. Жуков и Телегин допустили крупное нарушение указа Президиума Верховного Совета СССР от 2 мая 1943 г. «Об ответственности за незаконное награждение орденами и медалями СССР», караемое, согласно указу, тюремным заключением сроком от 6 месяцев до 2 лет.

Для того чтобы скрыть противозаконное награждение Руслановой, в приказе от 24 августа были придуманы мотивы награждения Руслановой якобы «за активную личную помощь в деле вооружения Красной Армии новейшими техническими средствами», что представляет из себя явную фальсификацию, свидетельствует о низком моральном уровне Жукова и Телегина и наносит ущерб авторитету командования.

Сама обстановка награждения Руслановой и вручение ей ордена в присутствии войск во время парада частей 2-го кав. корпуса (им тогда командовал муж Л.А. Руслановой, генерал-лейтенант В.В. Крюков. — Ю.Ж.) представляло постыдное зрелище и еще более усугубляет вину тт. Жукова и Телегина.

ЦК ВКП(б) считает, что т. Телегин как член военного совета группы войск несет особую ответственность за это дело, и та политическая беспринципность, которую он при этом проявил, характеризует его как плохого члена партии.

Учитывая изложенное и выслушав личные объяснения тт. Жукова и Телегина, ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Тов. Жукову Г.К. объявить выговор.

2. Тов. Телегина К.Ф. перевести из членов ВКП(б) в кандидаты.

3. Принять предложение т. Булганина об освобождении т. Телегина от политической работы в армии и увольнении из Вооруженных Сил.

4. Войти в Президиум Верховного Совета СССР с предложением об отмене награждения артистки Руслановой, а также других артистов в количестве 27 человек, поименованных в приказе Жукова и Телегина № 94/Н»[28].

Так удалось реальную жизнь подогнать под схему только что созданного второго, значительно расширенного варианта «Краткой биографии» Сталина, появившейся в продаже именно в феврале 1947 г., написанной коллективом авторов под руководством Г.Ф. Александрова (что, впрочем, не избавило его от падения) и утверждавшей как незыблемую истину: Сталин — это «мудрый полководец, с именем которого на устах шли в бой советские войска, предвидел развитие событий и подчинил своей воле ход гигантского сражения». Имена других полководцев упоминались в книге лишь раз — как «подобранных, воспитанных и выдвинутых» все тем же Сталиным, да еще в таком перечне, отнюдь не алфавитном, где первое место отвели Булганину, а Жукову — только пятое[29].

Лично же Сталину удалось гораздо большее — переиграть своих возможных оппонентов в узком руководстве. Сначала он добился элементарного, арифметического большинства в «восьмерке». Его всегда, в любом случае поддержали бы Микоян, Жданов, Вознесенский, Булганин против Молотова, Берия, Маленкова, даже не учитывая более чем возможного перехода на его сторону кого-либо из последних. А затем обезопасил себя и тем, что обеспечил явно неминуемую вскоре замену Жданова. 17 сентября А.А. Кузнецову было поручено курирование МГБ, что перед тем составляло прерогативу самого Сталина[30], доверено само существование «девятки» (судя по косвенным данным, в тот же день Кузнецова ввели и в этот высший круг власти), ПБ, БСМ. Ведь МГБ не только охраняло всех членов руководства, но и обеспечивало их всем необходимым — квартирами и дачами, машинами и мебелью, одеждой и едой.

Так Сталин подготовился к неблагоприятному для СССР и себя лично повороту событий. Теперь он мог при необходимости ужесточить свой курс, отказавшись от прежних взглядов и заявлений. Мог принять любое, самое неожиданное решение, отвечающее только его видению и оценке ситуации, не опасаясь ничего.

Глава 14

Когда Трумэн выступал в конгрессе США и назвал «захваченными» Советским Союзом страны Восточной Европы, он вроде был не так уж и далек от истины. Во всяком случае, в Польше, Венгрии, Румынии, Болгарии действительно прошли первые волны арестов, но их лишь с огромной натяжкой можно было рассматривать как политические репрессии. На самом деле они пока носили иной характер, затронули относительно небольшие, 30—60 человек, группы, обвиняемые в «монархизме» (Венгрия), «сепаратизме» (Румыния), «терроризме» (Польша), и отнюдь не свидетельствовали о насильственной советизации, полном подчинении Москве.

Сталин не торопил события, Он оставался приверженцем мирного сосуществования. Недавно, в канун 1946 г., дал интервью Элиоту Рузвельту для журнала «Лук», перепечатанное «Правдой» 23 января, пытаясь донести свои взгляды до Белого дома.

«Вопрос:Считаете ли вы возможным для такой демократии, как Соединенные Штаты, миролюбиво жить бок о бок в этом мире с такой коммунистической формой государственного управления, которая существует в Советском Союзе, и что ни с той, ни с другой стороны не будет предприниматься попытка вмешиваться во внутренние дела другой стороны?

Ответ:Да, конечно. Это не только возможно. Это разумно и вполне осуществимо. В самые напряженные времена в период войны различия в форме правления не помешали нашим двум странам объединиться и победить наших врагов. Еще в большей степени возможно сохранение этих отношений в мирное время.

Вопрос:Считаете ли вы, генералиссимус, что важным шагом на пути к всеобщему миру явилось бы достижение широкого экономического соглашения о взаимном обмене промышленными изделиями и сырьем между нашими двумя странами?

Ответ:Да, я полагаю, что это явилось бы важным шагом на пути к установлению всеобщего мира. Конечно, я согласен с этим. Расширение мировой торговли во многих отношениях благоприятствовало бы развитию добрых отношений между нашими двумя странами.

Вопрос:Считаете ли вы полезным созыв нового совещания Большой тройки для обсуждения всех международных проблем, угрожающих в настоящее время всеобщему миру?

Ответ:Я считаю, что должно состояться не одно совещание, а несколько совещаний. Если бы состоялось несколько совещаний, они послужили бы весьма полезной цели…

Вопрос:Чему вы приписываете ослабление дружественных связей и взаимопонимания между нашими двумя странами со времени смерти Рузвельта?

Ответ: Я считаю, что если этот вопрос относится к связям и взаимопониманию между американским и русским народами, то никакого ухудшения не произошло, а, наоборот, отношения улучшились. Что касается отношений между двумя правительствами, то затем поднялся большой шум, начали кричать о том, что в дальнейшем отношения еще больше ухудшатся, но я не вижу здесь ничего страшного в смысле нарушения мира или военного конфликта. Ни одна великая держава, даже если ее правительство и стремится к этому, не могла бы в настоящее время выставить большую армию для борьбы против другой великой державы, ибо в настоящее время никто не может воевать без своего народа, а народ не хочет воевать. Народы устали от войны. Кроме того, нет никаких понятных целей, которые бы оправдали новую войну. Никто не знал бы, за что он должен бороться, и поэтому я не вижу ничего страшного в том, что некоторые представители правительства Соединенных Штатов говорят об ухудшении отношений между ними. В свете этих соображений я полагаю, что угроза новой войны нереальна».

Даже после речи Трумэна в конгрессе Сталин не утратил надежды добиться взаимопонимания с Вашингтоном и Лондоном и благодаря ему получить возможность вести Советский Союз мирным курсом. Беседуя 9 апреля 1947 г. с одним из лидеров республиканской партии США Гарольдом Стассеном, он вновь заявил о приверженности мирному сосуществованию: «Советскую систему называют тоталитарной или диктаторской, а советские люди называют американскую систему монополистическим капитализмом. Если обе стороны начнут ругать друг друга монополистами или тоталитаристами, то сотрудничества не получится. Надо исходить из исторического факта существования двух систем, одобренных народом. Только на этой основе возможно сотрудничество»[1].

Изменило, и самым решительным образом, отношение узкого руководства к США вторая, весьма важная внешнеполитическая акция администрации Трумэна. 5 июня новый госсекретарь, занявший эту должность только в январе, Джордж К. Маршалл выступил в Гарвардском университете (Бостон) с развернутым планом оказания экономической помощи тем странам Европы, которые в ней нуждались.

Правительства Великобритании, Франции, Италии и ряда других государств сразу же поддержали эту идею. Решено было провести в Париже 12—16 июля Европейское экономическое совещание и предложено принять в нем участие Советскому Союзу и странам Восточной Европы. Столь неожиданная перспектива заставила узкое руководство после длительных колебаний избрать окончательный курс, определить, какой же должна стать в ближайшем обозримом будущем политика СССР — направленной на широкое международное сотрудничество или изоляционистской?

Поначалу Кремль склонялся в пользу первого варианта. На парижском совещании министров иностранных дел Франции, Великобритании и Советского Союза, созванном 27 июня для выработки общего отношения к плану Маршалла, глава советской делегации Молотов однозначно занял положительную позицию, а 30 июня даже внес на рассмотрение коллег такое предложение: «Совещание министров иностранных дел Франции, Великобритании и СССР признает важное значение задачи ускорения восстановления и дальнейшего развития нарушенной войной национальной экономики европейских стран и считает, что выполнение этой задачи было бы облегчено предоставлением со стороны Соединенных Штатов Америки экономической помощи, о которой государственный секретарь США г-н Маршалл сделал заявление 5 июня… Считает целесообразным… создать Комитет содействия» для получения заявок от европейских стран и составления на их основе сводной программы»[2].

Но в конечном итоге и в самый последний момент выбор пал на второй, негативный вариант возможного решения. В Кремле, видимо, так и не смогли смириться с неминуемой, как казалось, потерей престижа великой державы, с предуготовленной для СССР в случае принятия плана Маршалла ролью младшего, опекаемого и зависимого партнера. Несомненна и иная причина, обусловившая именно такой выбор. Узкое руководство сознавало, что, восстанавливая народное хозяйство и одновременно направляя огромные средства на разработку новых видов вооружений, страна больше не может, как это было совсем недавно, до войны, опираться только на собственные силы, вынуждена рассчитывать на помощь США либо максимально использовать экономический потенциал новообретенных союзников, их индивидуальную мощь и сырьевые ресурсы. Но вместе с тем руководство не могло не понимать, что помощь по плану Маршалла неизбежно вынудит восточноевропейские страны в конце концов отказаться от ориентации исключительно на СССР в пользу общеевропейской интеграции[3].

Жребий был брошен, скорее всего, 1 июля, ибо именно на следующий день, видимо не без императивной «подсказки» из Москвы, Молотов объявил о невозможности для советской делегации участвовать в дальнейшем в парижском совещании, а заодно обвинил Великобританию и Францию в стремлении расколоть Европу «на две группы государств», следствием чего явятся «новые затруднения между ними». «В этом случае, — подчеркнул Вячеслав Михайлович, — американские кредиты будут служить не делу экономического восстановления Европы, а делу использования одних европейских стран против других европейских стран в том смысле, как это будут считать для себя выгодным некоторые сильные страны, стремящиеся к мировому господству»[4]. Под сильными странами Молотов, скорее всего, имел в виду США, однако прямо так и не назвал их.

Следующим шагом Кремля стала демонстрация собственной силы, возможности, если потребуется, быстро создать восточный блок в противовес западному. Достаточно явным подтверждением этого можно считать согласованную, что не вызывает сомнений, акцию — заявленный практически одновременно, 9 и 10 июля, категорический отказ Албании, Болгарии, Венгрии, Польши, Румынии, Финляндии, Чехословакии и Югославии от участия в Парижском экономическом совещании. Так советское руководство сделало встречный шаг на пути, ведшем к расколу мира, к конфронтации, к «холодной войне». Не располагая реальными возможностями для соревнования с Западом в наиболее очевидном, самом существенном — в повышении жизненного уровня населения, в насыщении быта и труда техникой, само себя обрекшее на состязание, оно неминуемо и практически сразу пришло к единственно посильному — к «идеологической борьбе», к безудержному, зачастую голословному осуждению западного образа жизни, западной политики и к такому же восхвалению всего «социалистического», «советского». Выполнение такой задачи выпало не столько на УПиА, собственно, и существовавшее только ради этого, сколько на различные «общественные», вроде бы «независимые» структуры. Решением ОБ от 31 июля «Литературную газету» преобразовали из чисто литературной в «общественно-политическую и литературную», оставив, но только формально, органом правления СП СССР, хотя и значительно расширив ее задачи. В их число включили «разоблачение реакционной сущности современной буржуазной культуры», постоянную борьбу «со всеми проявлениями низкопоклонства перед Западом», «освещение вопросов советской демократии и показ ее превосходства над антинародной буржуазной демократией». Фактически же главной целью «Литературной газеты» становилась: «Мобилизация общественного мнения во всем мире (так! — Ю.Ж.) против поджигателей войны, против буржуазных теорий расового превосходства и господства, против всех идеологических агентов империализма. Разоблачение буржуазной лжи и клеветы на советский народ, его социалистическое государство, его культуру… лженаучных теорий и борьба со всеми искажениями учения Ленина — Сталина». Дабы усилить воздействие газеты на читателей, в основном интеллигенцию, ее тираж увеличили в десять раз — довели до 500 тыс. экземпляров, изменили и периодичность — с одного до двух раз в неделю, а редакции позволили иметь собственных зарубежных корреспондентов в одиннадцати странах, в том числе в США, Великобритании, Франции, Германии, Китае, Японии[5].

Преобразовывая «Литературную газету», узкое руководство стремилось к созданию подчеркнуто неправительственного органа, который мог бы себе позволить выражать мнение, якобы не отвечающее или не во всем совпадающее с мнением партии и правительства. Сталин пытался воплотить в явь свою мечту об органе для острастки и «своих», и «чужих». По свидетельству писателя и драматурга Константина Симонова, на заседании ОБ 27 августа Иосиф Виссарионович настойчиво советовал редакции газеты «быть в некоторых вопросах острее, левее нас… расходиться в остроте постановки вопроса с официально выраженной точкой зрения. Вполне возможно, что мы иногда будем критиковать за это «Литературную газету», но она не должна бояться этого, она, несмотря на критику, должна продолжать делать свое дело»[6]. Однако несколько позже писатель и публицист Илья Эренбург, достаточно явно выражая отнюдь не свою позицию, высказал цель газеты более откровенно. Она должна «воспитать ненависть к нашим сегодняшним недоброжелателям, — сказал он на одном из совещаний в СП. — Какова должна быть основная мишень? Ясно, Америка и американский образ жизни, который американцы стараются навязать миру»[7].

Первый номер кардинально измененной «Литературной газеты» вышел в установленный ОБ срок, 20 сентября. Он содержал беспрецедентный по оскорбительному тону памфлет писателя Бориса Горбатова «Гарри Трумэн», тут же вызвавший обмен резкими нотами между США и СССР. Было в номере и открытое письмо «С кем вы, американские мастера культуры?», подписанное Вандой Василевской, Всеволодом Вишневским, Борисом Горбатовым, Валентином Катаевым, Александром Корнейчуком, Леонидом Леоновым, Николаем Погодиным, Константином Симоновым, Александром Твардовским, Александром Фадеевым, Константином Фединым, Михаилом Шолоховым. В нем, в частности, утверждалось: «Мы просим вас задуматься над тем, что после окончания войны с фашизмом именно в вашей стране нашлись люди, которые, облекая это в другие внешние формы, по существу, проповедуют и все больше осуществляют на практике те самые бесчеловечные идеи, которые проповедовал и осуществлял разбитый нашими народами фашизм».

В следующем номере, от 24 сентября, антиамериканская кампания усилилась, стала совершенно отчетливой. Это выразилось в статьях Вс. Вишневского «Фашистский легион в Америке», Дм. Заславского «Простые люди мира аплодируют Вышинскому», В. Василевской «Эрнст Бевин или сказка не о Золушке», Н. Погодина «Шейлок с Уолл-стрит» (о Джордже Маршалле), И. Эренбурга «Заметки писателя» («Мы не одни, — писал он, — в той духовной войне, которую нам объявили белокожие черносотенцы Америки»). Затем газета стала систематически выступать против низкопоклонства перед Западом, сделав первыми своими жертвами президента АН БССР генетика А.Р. Жебрака и буржуазных националистов Украины. Почувствовав полную безнаказанность, главный редактор «Литературной газеты» В.В. Ермилов позволил себе нападки даже на руководство СП СССР — А. Фадеева, К. Симонова, А. Твардовского. Затем открыто поддержал «агробиологическую науку» Лысенко…

Не желая сжечь за собой все корабли, пытаясь оставить пути к отступлению — к примирению, прежним, дружественным отношениям с США, ведение антиамериканской кампании узкое руководство возложило и на еще одну формально общественную организацию — бывшее Всесоюзное лекционное бюро при Министерстве высшего образования, преобразованное 2 января 1947 г. по решению ПБ во Всесоюзное общество по распространению политических и научных знаний[8]. Обращение с призывом к его созданию «ко всем деятелям советской науки, литературы и искусства, к научным, общественным и другим организациям и учреждениям Советского Союза» было опубликовано центральной прессой 1 мая, а уже 13 мая заявил о себе некий оргкомитет общества. Он включил президентов академий наук: СССР — С.И. Вавилова, УССР — А.В. Палладина, КазССР - К.И. Сатпаева, ГССР - Н.И. Мусхелишвили, сельскохозяйственной СССР — Т.Д. Лысенко; академиков Н.Г. Бруевича, Е.С. Варгу, Е.В. Тарле, Б.Д. Грекова, И.И. Артоболевского, А.И. Опарина, И.И. Минца; зампреда БСМ СССР А.А. Вознесенского, секретаря ВЦСПС Н.В. Попову, министра высшего образования СССР С.Ф. Кафтанова, председателя Всеславянского комитета генерал-майора М.Р. Галактионова и других[9]. С осени 1947 г. под их неустанным контролем по апробированным, обязательно опубликованным в виде брошюр текстам лекторы нового общества начали действовать: объяснять причину разрыва со вчерашними боевыми союзниками, США и Великобританией — почему и как они стали врагами советского народа; убеждать население, особенно сельское, лишенное почти повсеместно радио и газет, в правоте позиции только СССР, только советского государственного и большевистского руководства.

Наконец, те же практически цели преследовал Кремль и при создании осенью 1947 г. Информационного бюро коммунистических партий, или, как его чаще именовали, Коминформа.

Еще 4-6 июля, несмотря на уже заявленную собственную твердую позицию по отношению к плану Mapшалла, узкое руководство рекомендовало восьми восточноевропейским странам направить свои делегации для участия в Парижском экономическом совещании, не обязательно принимая предлагаемую программу помощи. Но в ночь на 7 июля в столицы этих стран была направлена телеграмма, потребовавшая отказа от поездки в столицу Франции[10].

Внезапный поворот на 180 градусов в отношениях СССР с Западом логически вызвал и пересмотр курсов компартий семи стран (Финляндию решено было не затрагивать предстоящими действиями), прежде всего значительную корректировку ранее, в 1944-м — первой половине 1947 годов, приветствуемого и поддерживаемого Москвой «национального пути к социализму». Концепции, которая базировалась не на революционном, а на мирном переходе к новому строю с помощью парламентаризма, широких демократических блоков, в своей основе повторяла идею народного фронта. Вместе с тем необходимость подобного пересмотра внутренней политики и тактики обусловливалась и собственными интересами самих компартий восточноевропейских стран. Их должны были серьезно насторожить, даже внушить страх за будущее положение поражения коммунистов на выборах в мае 1947 г. во Франции и Италии, лишившихся там министерских портфелей, а также усиление влияния мелкобуржуазных и социал-демократических партий в собственных странах.

Впервые идея созыва совещания ряда компартий была предложена Польшей, но детально обоснована в записке, подготовленной 15 августа Отделом внешней политики (ОВП) ЦК ВКП(б), возглавляемым Сусловым. После согласования ее основных положений сначала со Ждановым, а затем и со Сталиным на свет появился еще один документ ОВП — «О международных связях ВКП(б)». В нем уже категорически выражалась мысль о необходимости незамедлительного создания международной коммунистической структуры[11].

После всех требовавшихся уточнений 22 сентября 1947 г. в небольшом польском курортном городке Шклярска Поремба, расположенном примерно в 100 километрах к западу от Вроцлава, вблизи штаба Северной группы войск Советской Армии, открылось совещание компартий девяти стран: Болгарии, Венгрии, Италии, Польши, Румынии, СССР, Франции, Чехословакии и Югославии. На деле оно свелось к анализу ошибок, допущенных коммунистами Италии и Франции, к оценке ситуации, сложившейся в восточноевропейских странах, перечислению далеко не бесспорных успехов и трудностей, а также к ставшим не просто основными, но программными докладам, прочитанным Маленковым — о деятельности ВКП(б) и Ждановым — о международном положении.

Решающим для совещания оказался доклад Жданова. Именно в нем после практически более чем десятилетнего перерыва возродилась, вернув себе значимость непререкаемой доктрины, концепция двух лагерей: «капиталистического» и «социалистического». При этом в последний, помимо СССР, были включены и восточноевропейские страны, за исключением Финляндии, названные «миролюбивыми», «демократическими», «странами новой демократии». Поражение компартий Италии и Франции на выборах, чему Жданов уделил весьма много внимания, объяснялось результатом «нового похода» империализма, стремлением США «закабалить Европу». Но самое главное, ключевое содержалось в неопубликованной части последнего, четвертого раздела, посвященного «Руководящей роли компартий в деле сплочения всех демократических антифашистских миролюбивых элементов в борьбе против новых планов войны и агрессии». Его главный тезис повторял достаточно старый, широко использовавшийся Коминтерном в 20-е — первой половины 30-х годов:

«Поскольку во главе сопротивления новым попыткам империалистической экспансии стоит Советский Союз, братские компартии должны исходить из того, что, укрепляя политическое положение в своих странах, они одновременно заинтересованы в укреплении мощи Советского Союза как главной опоры демократии и социализма. Эту политику поддержки Советского Союза как ведущей силы в борьбе за прочный и длительный мир, в борьбе за демократию компартиям следует проводить честно и открыто. Надо со всей силой подчеркнуть, что усилия, направленные на укрепление СССР со стороны братских компартий, совпадают с коренными интересами их стран. Нельзя признать правильным постоянное подчеркивание некоторыми деятелями братских компартий своей независимости от Москвы. Дело не в независимости, потому что Москва никого не ставила и не желает ставить в зависимое положение. Нарочитое подчеркивание этой "независимости" от Москвы, "отречение" от Москвы по сути означает угодничество, приспособленчество, подыгрывание тем, кто считает Москву врагом. Компартии не должны бояться заявлять полным голосом, что они поддерживают миролюбивую и демократическую политику Москвы, не должны бояться заявлять, что политика Советского Союза соответствует интересам других миролюбивых народов»[12].

Но, казалось бы, неизбежный отсюда вывод — о полной консолидации, в том числе и организационной, наподобие Коминтерна, международного коммунистического движения так и не последовал. Более того, даже в дни работы совещания в узком руководстве продолжалась борьба сторонников «мягкого» и «полужесткого» решений. В своем вступительном докладе 22 сентября Маленков говорил лишь об «усилении связи между компартиями», «установлении между ними постоянного контакта в целях взаимного понимания и координации действий». Несколько позже из Москвы, 25 сентября, Молотов настаивал на образовании Информбюро «без функций координации». Сталин же телеграфно сообщил Жданову свое особое мнение — не ограничиваться информационными функциями новой организации. В конце концов, и далеко не без воздействия представителей ряда компартий, восторжествовал компромисс. Участники встречи согласились с тем, чтобы «на Информационное бюро возложить задачу организации обмена опытом и, в случае необходимости, координации деятельности компартий на основах взаимного согласия» [13].

Подчеркивало именно такое решение и то, что вскоре, в октябре, Москва категорически отвергла попытки создать аналогичные по сути региональные организации компартий: североевропейскую, ближневосточную, азиатскую[14].

И все же некоторые участники совещания в Шклярской Порембе сумели добиться весьма выгодных для себя, хотя и довольно своеобразных, результатов. Вдохновленные содержавшимся в докладе Жданова призывом к радикальным действиям без малейшей оглядки на мнение или реакцию Запада, они насильственно устранили с политической сцены наиболее опасных своих соперников — пользовавшиеся широкой поддержкой населения партии, входившие вместе с коммунистами в национальные фронты. А после этого изменили государственное устройство своих стран, что, разумеется, принесло преимущество только им, то есть совершили квазиреволюцию.

В Болгарии еще в июне была арестована группа руководящих деятелей Болгарского земледельческого народного союза во главе с ее лидером Николой Петковым. Процесс над ними послужил предлогом сначала для роспуска этой партии, а вслед за тем и для внеочередных парламентских выборов, которые и позволили коммунистам получить около 60 процентов голосов, а Отечественному фронту в целом — 78,3 процента. Опираясь на полученное абсолютное большинство в законодательном органе страны, Болгарская компартия сумела 4 декабря 1947 г. утвердить и удобную, выгодную для дальнейших перемен новую конституцию.

В Венгрии 30 мая находившийся на отдыхе в Швейцарии премьер-министр Ференц Надь, представлявший Партию мелких сельских хозяев (ПМСХ), опасаясь возможного ареста, заявил об уходе в отставку и своем невозвращении на родину. Сменивший его на посту главы кабинета Лайош Диньеш также являлся, по соглашению о Национальном фронте независимости, членом ПМСХ. Зато коммунисты в новом составе правительства сумели получить важнейшие, ключевые посты: Матиаш Ракоши — заместителя премьера, Ласло Райк — министра внутренних дел, Иштван Рис — министра юстиции. Но даже и при таком, максимально благоприятном положении Венгерская компартия на проведенных 31 августа выборах в парламент добилась всего 21,8 процента голосов, в то время как ПМСХ — 15,2 процента, а социал-демократы — 14,6 процента. Изменить ситуацию удалось лишь в июне 1948 г., благодаря слиянию коммунистической и социал-демократической партий в Венгерскую партию трудящихся, сразу же получившую значительный перевес над всеми остальными политическими группами — и входившими в Национальный фронт, и оппозиционными.

В Румынии отправной точкой изменений также послужили политические репрессии. 16 июля в Бухаресте было объявлено о раскрытии «антидемократического заговора», якобы организованного царанистами и их лидером, членом правительства Юлиу Маниу. Это позволило уже две недели спустя, даже до суда и вынесения приговора, запретить национал-царанистскую партию, а в ноябре заодно еще и национал-либеральную. Устранив таким образом соперников, компартия настояла 30 декабря 1947 г. на отречении короля Михая I от престола, отмене конституции и роспуске парламента. Взамен стали действовать назначенный ею же президиум Румынской народной республики в составе беспартийных К. Пархона, М. Садовяну, Ш. Войтека, Г. Стере, Н. Никуда и практически однопартийное правительство коммуниста Петру Грозы.

Несколько позже сходную акцию, но с совершенно иными побудительными причинами, провели и в Чехословакии. Там 20 февраля 1948 г. двенадцать министров в знак несогласия с политикой, проводимой премьером, коммунистом Клементом Готвальдом, подали в отставку. В соответствии с конституцией в таком случае должна была последовать отставка и всего кабинета. Однако пять дней спустя оставшиеся члены правительства — коммунисты просто заполнили образовавшиеся вакансии своими сторонниками. 9 мая они организовали принятие новой конституции, а в июне Готвальд сменил Эдуарда Бенеша на высоком посту президента.

Экономические проблемы, остававшиеся так и не решенными вследствие отказа от плана Маршалла, всем восточноевропейским странам пришлось начать решать за счет прямой советской помощи. СССР были заключены двухсторонние договоры: торговый — 11 декабря 1947 г. с Чехословакией, о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи — 4 февраля 1948 г. с Румынией, 18 февраля с Венгрией, 18 марта с Болгарией, 6 апреля с Финляндией. Польша и Югославия аналогичные, почти однотипные соглашения подписали гораздо раньше, еще в 1945 году.

…Столь же кардинально узкому руководству пришлось изменить и всю внешнюю политику: утвердившись окончательно в Восточной Европе, отказаться от старых планов в отношении других регионов, прилегающих к советской границе; прекратить требовать от Турции пересмотра режима мореплавания в Черноморских проливах; ввязаться заведомо безрезультатно в гражданскую войну в Греции, не только открыто, в ООН, защищать коммунистов-партизан, но и начать нелегально, через Югославию, снабжать оружием армию образованного 24 декабря 1947 г. повстанческого временного народно-демократического правительства Свободной Греции.

Пришлось узкому руководству смириться и с провалом всех своих акций в Иране: бездействовать, когда 10 декабря 1946 г. правительственные войска начали наступление против автономных Южного Азербайджана и Северного Курдистана; молча снести весной 1947 г. казни лидеров организованных Москвой движений и лишь подчеркнуто нейтрально сообщить о переходе на территорию СССР остатков сил курдских автономистов во главе с шейхом Мустафой Барзани. Практически никак Кремль не отреагировал на предоставление США летом 1947 г. кредита Тегерану в размере 25 млн. долларов на перевооружение армии, а 22 октября — на отказ меджлиса Ирана ратифицировать заключенный за полтора года до этого договор с СССР о разведке и добыче нефти.

И все же национальные интересы Советского Союза требовали незамедлительных ответных действий, вынуждали использовать какие угодно средства ради одного — обеспечения безопасности страны прежде всего на самом опасном, южном фланге. Необходимо было добиваться теперь уже не превращения Турции и Ирана в союзников или хотя бы просто дружественные страны, а нейтрализации их, вывода из-под прямого влияния США и Великобритании. А потому Кремль решил отвлечь внимание Вашингтона и Лондона, заставить их глубоко увязнуть в каком-либо региональном конфликте, в причастности к которому трудно было бы заподозрить СССР. Для этой цели лучше всего подходил Ближний Восток — одна из самых чувствительных точек мировой экономики. Вот уже четверть века он являлся ареной ожесточеннейшего соперничества за контроль над нефтяными полями Ирака, южного побережья Персидского залива, Саудовской Аравии. Здесь, как небезосновательно полагало узкое руководство, противоречия интересов США и Великобритании должны были оказаться сильнее их «атлантической» солидарности. К тому же именно на Ближнем Востоке давно назревал и столь нужный конфликт — в Палестине, британской подмандатной территории.

Проблема создания еврейского очага на библейской земле Израиля, отошедшая с началом Второй мировой войны на дальний план, после разгрома Германии вновь стала актуальной, ведь с отъездом на «историческую родину» связывали свои судьбы сотни тысяч евреев, оказавшихся в лагерях перемещенных лиц в американской и британской зонах оккупации. Между тем Великобритания, вынужденная считаться прежде всего с мнением арабских стран — своих союзников, и особенно Ирака и Саудовской Аравии, ограничила въезд евреев в Палестину, установила для них жесткую квоту — не больше 18 тысяч человек в год. В то же время еврейские организации США настойчиво требовали от Трумэна воздействовать на британского премьера Эттли, добиться от того разрешить немедленный въезд на землю обетованную сразу 100 тысячам евреев.

Трумэн, как позже он признался в мемуарах, поддался нажиму как прямому, во время встреч с руководителями сионистских организаций, так и косвенному, через национальный комитет демократической партии. Он обратился 31 августа 1945 г. к Эттли с письмом, настаивая на разрешении въезда в Палестину сразу 100 тысяч евреев — перемещенных лиц[15]. На эту и без того достаточно трудную проблему наложилась и еще одна — спор о политическом будущем Палестины, разногласия по поводу того, быть или не быть там независимому еврейскому государству. Создававшиеся дважды для выработки совместной позиции по этому вопросу англо-американские комиссии так и не сумели прийти к общему мнению. Великобритания, не желавшая конфликта с арабскими странами, настаивала на принятии выработанного Гербертом Моррисоном, министром внутренних дел и национальной безопасности в кабинете Черчилля, плана «провинциальной автономии»: образования в Палестине трех автономных территорий — арабской, еврейской и Иерусалима, находящегося под прямым контролем центрального правительства.

Аналогичную позицию заняла британская делегация и на второй Конференции круглого стола по Палестине, проходившей в Лондоне в сентябре—октябре 1946-го и январе—феврале 1947 гг. Правда, теперь к плану Моррисона был добавлен для возможности выбора еще и план министра иностранных дел Бевина. Он же предлагал «кантонизацию» — еще большее дробление Палестины на небольшие зоны компактного проживания арабов и евреев. Как и следовало ожидать, против обоих планов выступили и представители арабского населения Палестины, и Еврейское агентство. Последнее признавало только одно решение: немедленное объявление британским правительством создания независимого еврейского государства. Арабы же не менее твердо выступали и против создания еврейского государства даже в форме автономии или кантонов, и против дальнейшего въезда евреев в Палестину.

Невозможность добиться компромисса оказалась столь очевидной, что Великобритания решила вообще устраниться от решения вопроса, из-за которого она подвергалась нападкам со стороны США (в феврале Трумэн вновь потребовал впустить в Палестину сразу 100 тысяч евреев) и со стороны арабских стран. 2 апреля 1947 г. постоянный представитель Великобритании в ООН и Совете Безопасности Александр Кадоган передал заместителю генерального секретаря ООН просьбу своего правительства включить палестинский вопрос в повестку дня ближайшей сессии Генеральной Ассамблеи.

В то же самое время в Москве, в аппарате ЦК ВКП(б), решалась судьба Еврейского антифашистского комитета (ЕАК). Его создали осенью 1941 г. с единственной задачей — служить всего лишь одним из многих инструментов внешнеполитической пропаганды.

Вместе с Совинформбюро, антифашистскими комитетами советских женщин, советской молодежи, советских ученых ЕАК должен был в материалах для иностранной прессы «показать еврейским массам за рубежом, как надо бороться с фашизмом», «мобилизовать общественные симпатии вокруг беспрецедентной борьбы народов Советского Союза»[16].

Возглавив в апреле 1946 г. ОВП ЦК, М.А. Суслов начал работу с того, с чего обычно начинают все, получившие в ведение новый для себя, совершенно незнакомый и огромный аппарат. Он стал знакомиться с деятельностью всех подразделений ОВП, в том числе и с находившимися в двойном подчинении, МИДа и отдела, антифашистскими комитетами, и выяснил, что два из них, женщин и молодежи, быстро сориентировались в изменившейся ситуации, сочли изначальные задачи выполненными и нашли для себя иные. В конце 1945 г. они стали ядрами двух новых международных организаций: Международной демократической федерации женщин и Всемирной федерации демократической молодежи, активно, по подсказке МИДа и ОВП, направляя их работу в нужное для СССР русло. А еще два, ученых и еврейский, продолжали упорно цепляться за прежние, давно утратившие актуальность функции, которые более успешно и профессионально выполняло Совинформбюро.

Получив такую, в общем объективную, без какой-либо примеси антисемитизма, оценку, Суслов полностью согласился с мнением отдела: «ЕАК распустить, а функции по пропаганде возложить на Советское информационное бюро. Газету «Единение», как орган ЕАК, не оправдывающий свое назначение, закрыть. Вопрос о необходимости существования еврейской газеты для еврейского населения (СССР. — Ю. Ж.) передать на рассмотрение отдела печати Управления пропаганды». Считая, что вопрос достаточно прост, Суслов 23 сентября 1946 г. обратился к Жданову с просьбой внести на рассмотрение Секретариата предложение ОВП о роспуске ЕАК[17]. Но, встретив решительный отказ, решил все же добиться своего, прибегнув к хорошо знакомым ему «аппаратным играм».

Трудно предположить, что судьбой ЕАК совершенно случайно буквально в те же самые дни заинтересовались еще два ведомства. Мало того, они сами, как бы независимо друг от друга, пришли к тому же мнению, что и Суслов. А именно такими по содержанию оказались две записки. Первая — «О националистических и религиозно-мистических тенденциях в советской еврейской литературе», направленная 7 октября заведующим отделом печати УК М.И. Щербаковым своему шефу А.А. Кузнецову. В ней резко критиковались стихи и проза членов ЕАК П. Маркиша, И. Фефера, Д. Бергельсона, других писателей и поэтов, писавших на идише. Негативную оценку получила и газета «Эйникайт» («Единение») за публикацию этих произведений. В заключение же речь велась почему-то о ЕАК в целом, «который проявляет неразборчивость в посылке за границу произведений советских авторов», и делался вывод: отдел «считает целесообразным обсудить вопрос… на Секретариате» [18].

Спустя пять дней, 12 октября, на свет появилась вторая записка — «О националистических проявлениях некоторых работников Еврейского антифашистского комитета». В подписанной лично министром госбезопасности B.C. Абакумовым записке повторялся смысл предыдущего документа и предлагалось все то же — рассмотреть судьбу ЕАК на Секретариате и распустить его[19].

Заручившись столь серьезной поддержкой, Суслов возобновил натиск. 19 ноября 1946 г. он направил всем членам ПБ пространную, на семнадцати машинописных страницах очередную записку, посвященную ЕАК. В ней безапелляционно утверждал, что деятельность ЕАК «приобретает все более сионистско-националистический характер и потому является идеологически вредной и нетерпимой». Доказав такую оценку примерами, Суслов в качестве единственно возможной меры предложил: «Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) считает дальнейшее существование Еврейского антифашистского комитета в СССР нецелесообразным и политически вредным и вносит на ваше рассмотрение предложение о его ликвидации»[20].

Под давлением столь весомых аргументов, да еще отчетливо понимая значимость мнения министра госбезопасности, Жданов изменил свое первоначальное решение отложить на некоторое время определение судьбы ЕАК, однако, не желая упускать инициативу из своих рук, проект постановления поручил подготовить начальнику УПиА Г.Ф. Александрову. Тому человеку, который сможет составить необходимые документы так, как желательно ему, Жданову, а не Абакумову, Кузнецову или Суслову.

Александров быстро выполнил поручение, 8 января 1947 г. направил Молотову, как куратору международных вопросов в ПБ, и А.А. Кузнецову, ответственному за кадры, два документа. Для узкого круга — проект постановления ЦК: «1. В связи с тем, что задачи, поставленные перед Антифашистским комитетом советских ученых и Еврейским антифашистским комитетом, исчерпаны, принять предложение Управления пропаганды и агитации и Отдела внешней политики ЦК ВКП(б) о прекращении деятельности этих комитетов[2]. Внести на утверждение Политбюро».

Обосновывалось же такое решение Александровым следующим образом: «В период Великой Отечественной войны Еврейский антифашистский комитет сыграл известную положительную роль, содействуя мобилизации зарубежного еврейского населения на борьбу с немецким фашизмом. С окончанием войны деятельность комитета приобретает все более националистический, сионистский характер, она объективно способствует усилению еврейского буржуазно-националистического движения за границей и подогреванию националистических, сионистских настроений среди части еврейского населения в СССР». Но далее, в отличие от авторов предыдущих записок, Александров снимал с руководства ЕАК ответственность за создавшееся положение, давал ему возможность с честью выйти из игры: «Управление пропаганды и агитации и Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) вели беседы с председателем Еврейского антифашистского комитета т. Михоэлсом и ответственным секретарем комитета т. Фефером о неправильности установившейся практики в работе комитета в послевоенное время. В ходе этих бесед тт. Михоэлс и Фефер признали задачи комитета исчерпанными».

Опираясь на отмеченную выше договоренность, для возможного гласного использования Александров предложил проект еще одного документа — постановления «О самороспуске Еврейского антифашистского комитета». «В послевоенное время, — говорилось в нем, — когда укрепляются связи советских народов с народами зарубежных стран, в том числе с еврейским населением, через общественные организации — профсоюзные, женские, молодежные, общество культурной связи, — Еврейский антифашистский комитет в СССР считает свои задачи исчерпанными и выносит решение о прекращении своей деятельности»[21].

И вот тогда, когда, казалось бы, судьба ЕАК решилась окончательно и бесповоротно, притом так, что подчеркивались его заслуги и обходились обвинения в национализме, сионизме, вопрос о роспуске так и не был вынесен ни на Секретариат, ни на ПБ. Записка Александрова попала к Молотову, возможно, в тот самый момент, когда к нему поступила информация о подписании турецко-трансиорданского договора и, скорее всего, вынудила искать то, что могло бы отвлечь внимание Вашингтона и Лондона от Турции и Ирана, а СССР все же дать возможность проникнуть в регион, хоть и с черного хода, захватить прочные позиции в тылу у потенциального противника.

Можно допустить и иное. Молотов вспомнил о записке Суслова, вернулся к ней и нашел там то, что столь настойчиво искал, — указание и на конфликт, которым он мог воспользоваться, и на канал проникновения. Ведь ЕАК, как услужливо информировал заведующий ОВП, преследуя прямо противоположную цель, имел давние, прочные связи с такими влиятельными организациями, как Всемирный еврейский конгресс, Еврейский конгресс США, «Джойнт» и многими другими. В том числе и с действующими в Палестине, что могло оказаться решающим.

Есть и прямое доказательство заинтересованности Молотова делами ЕАК. Начиная с 1947 г. у комитета сменили одного из двух кураторов, сохранили, но лишь по линии ОВП, то есть сугубо открытой, пропагандистской деятельности, Жданова. Но Кузнецова полностью отрешили от надзора за ЕАК, вместо него появился Молотов. Это бесспорно и однозначно подтверждают все документы, связанные с комитетом. Они либо содержат такие фразы: «в соответствии с указаниями товарища Жданова А.А. и товарища Молотова В.М.», либо несут не менее многозначительные резолюции Жданова: «Согласен. Сообщите т. Молотову»[22].

Однако Суслова, которому формально и подчинялся ЕАК, продолжала беспокоить деятельность комитета — количество и содержание статей, готовившихся там и направлявшихся за границу для публикации в еврейских газетах преимущественно США и Палестины. Потому он одобрил очередную записку ОВП (ее подписал сотрудник УПиА) и дал ей ход в июле 1947 г. «Комитет, — отмечалось в ней, — не ведет борьбы против еврейского национализма и сионизма в зарубежных странах. Ни в статьях, посылаемых за границу, ни на страницах издаваемой комитетом газеты «Эйникайт» («Единение») не разоблачаются сильно активизировавшиеся в последнее время еврейские националисты всех оттенков и сионисты, не подвергаются критике националистические ошибки еврейских социал-демократических организаций и отдельных их деятелей». Более того, в тексте записки прозрачно намекалось на отсутствие должного сотрудничества ЕАК с МГБ по выполнению установленных для него функций разведки: «Свои связи с зарубежными еврейскими учеными, общественно-политическими и культурными деятелями комитет не использовал с целью получения от них полезной для советского государства научно-технической и политической информации»[23].

Действуя именно таким образом, Суслов, только что утвержденный секретарем ЦК, несомненно, стремился настоять на своем первоначальном предложении хотя бы сейчас и заставить ЕАК, если уж не удалось ликвидировать его, безропотно подчиниться лично ему. И для этого вместе с запиской он направил Жданову проект очередного постановления, предлагал установить, «что в работе Еврейского антифашистского комитета имеются серьезные политические ошибки и недостатки», потребовать от комитета устранения их и заодно, в тех же целях, радикально изменить его состав. Вместе с тем Суслов попытался определить задачи ЕАК на будущее: «пропаганда за рубежом достижений Советского Союза… разоблачение антисоветской кампании англо-американских реакционных кругов… получение полезной для Советского Союза информации»[24].

Но опять, как и в январе, мнение Суслова оказалось гласом вопиющего в пустыне. Его предложения просто не стали рассматривать, лишь поручили ЕАК готовить, начиная с августа, для ОВП ежемесячные специальные информационные бюллетени — только в двух экземплярах, под грифом «строго секретно», объемом четыре печатных листа — обзоры зарубежной прессы по палестинской проблеме[25].

Тем временем эта самая палестинская проблема вступила в критическую стадию. Вооруженные еврейские организации Хагана и Лехи (группа Штерна) фактически развернули партизанскую борьбу против британских войск и арабского населения, требуя немедленного создания государства Израиль. ООН признала ситуацию угрозой миру в регионе и 28 апреля созвала специальную сессию Генеральной Ассамблеи, в повестке дня которой значился только один вопрос — положение в Палестине. Представитель СССР А.А. Громыко выразил твердое убеждение в необходимости пригласить на заседание с совещательным голосом Бен Гуриона, главу делегации Еврейского агентства в США, как одной из двух заинтересованных сторон, ведь интересы другой конфликтующей стороны выражали представители арабских стран. Однако советское предложение поддержки не нашло и было отклонено.

Обсуждение проблемы пошло по традиционному пути. Выработку проекта решения передали Первому комитету, рекомендации которого и утвердили 15 мая. Из представителей Австралии, Гватемалы, Индии, Ирана, Канады, Нидерландов, Перу, Уругвая, Швеции (председатель), Чехословакии и Югославии образовали специальную комиссию, на которую возложили подготовку предложений.

Комиссия приступила к работе 26 мая и к концу своего существования, 31 августа, провела пятьдесят два заседания: четыре в Нью-Йорке, тридцать шесть на Ближнем Востоке и двенадцать в Женеве (с выездом в Германию и Австрию для посещения лагерей перемещенных лиц), где и подготовила окончательные документы. Не один, как предполагалось, а три — из-за непримиримости позиций, невозможности прийти к какому-либо компромиссу. Первый проект плана действий ООН, одобренный всеми, устанавливал прекращение британского мандата на Палестину в самое ближайшее время. Второй, поддержанный большинством, предполагал раздел Палестины на два самостоятельных государства, еврейское и арабское, с выделением Иерусалима в особую интернациональную зону.

Третий, за который высказались представители Индии, Ирана и Югославии (представитель Австралии не поддержал ни первый, ни второй), рекомендовал сохранить единство Палестины с двумя автономными образованиями.

Вторая сессия Генеральной Ассамблеи открылась 16 сентября, но только 29 ноября состоялось голосование по палестинскому вопросу. Тридцатью тремя голосами «за» (включая СССР, БССР и УССР) при тринадцати «против» (в основном арабские страны) и десяти воздержавшихся (в том числе и Великобритания) была принята резолюция, предусматривающая прекращение британского мандата и создание на территории Палестины к октябрю 1948 г. двух независимых государств, еврейского и арабского.

Однако еврейские поселенцы не захотели ждать год ради выполнения всех предусмотренных в таком случае необходимых юридических формальностей. Уже в декабре их боевые организации — Хагана, Иргун, Лехи — начали «необъявленную войну» и до официального раздела попытались максимально расширить зону, которой предстояло стать Израилем. Они стали вытеснять арабов из Галилеи, Иудеи, Негева и готовиться к настоящей войне со странами — участниками Арабской лиги, которые уже не раз открыто заявляли, что не допустят создания в Палестине еврейского государства.

«Конечно же, — вспоминала Голда Меир, — мы были совершенно не готовы к войне. То, что нам так долго удавалось более или менее удерживать в известных границах местных арабов, вовсе не означало, что нам удастся справиться с регулярными армиями. Нам срочно нужно было оружие — если мы сумеем найти кого-нибудь, кто захочет нам его продать»[26].

Да, у будущего Израиля солдаты уже были — около 25 тысяч. Их дала предусмотрительная организация иммиграции, отправив из лагерей перемещенных лиц в Палестину прежде всего людей призывного возраста, прошедших военную подготовку, либо механиков, водителей. Они-то и могли с успехом противостоять готовящемуся нападению стран Арабской лиги, которые, как вскоре выяснилось, смогли выставить всего 23 тысячи солдат. Будущим израильтянам не хватало только оружия, ввоз которого британские власти запрещали. И все же оружие они нашли, и очень быстро.

Сведения об этом начали поступать в разведывательное управление сухопутных войск США уже в январе 1948 г. Американский военный атташе в Ливане майор Стивен Мид сообщил в Вашингтон о регулярных ночных посадках самолетов без опознавательных знаков примерно в 50 км к востоку от Бейрута. Позднее, в марте, Миду от своих информаторов удалось узнать, что эти самолеты доставляли оружие и боеприпасы для еврейских боевых организаций. Американцы тогда так и не установили, кто и откуда поставлял оружие в Ливан. Зато в конце марта обнаружили, что американец Ральф Кокс из Праги на американском транспортном самолете «Скаймастер» начал регулярные рейсы в Палестину, перевозя чешское оружие и боеприпасы, и делал он это при явном содействии местной госбезопасности. Несколько позже в Вашингтоне получили веские доказательства того, что воздушный мост Прага — Палестина не только постоянный, но и действует по двум маршрутам: одним — прямым, вторым — через юг Франции.

После тщательных проверок этих сообщений директор ЦРУ адмирал Рескоу Хилленкеттер направил 12 апреля Трумэну меморандум, отметив в нем факт контрабанды чехословацкого оружия в «район повышенной политической напряженности» и подчеркнув, что участие в такой операции американских граждан, использование американских самолетов являются «безответственными действиями», которые могут иметь «неблагоприятные последствия для национальной безопасности США». Президент на меморандум не отреагировал[27].

В своей открыто антиизраильской позиции директор ЦРУ был не одинок. Разделял ее и государственный секретарь Джордж Маршалл, намеревавшийся в июне заявить правительству Чехословакии официальный протест и не сделавший этого только по настойчивой рекомендации посла США в Праге. Тех же взглядов придерживались министр обороны Джеймс Форрестол и заместитель госсекретаря Роберт Ловетт. Более того, еще в середине января 1948 г. представитель США в ООН Уоррен Остин прямо заявил: Соединенные Штаты больше не считают резолюцию Генеральной Ассамблеи от 29 ноября приемлемой для решения палестинской проблемы; предлагают отказаться от принятого плана и ввести прямую опеку ООН над единой Палестиной. Трумэн, возмущенный явным противодействием своей политике, дезавуировал речь Остина в письменном заявлении [28].

Схожую ситуацию разлада можно было наблюдать в то время и в Москве. 26 марта 1948 г. Абакумов, явно не без ведома своего куратора А.А. Кузнецова, направил в ЦК свою вторую по счету записку «О Еврейском антифашистском комитете», где вновь обратил внимание членов ПБ на проповедь членами комитета национализма.

Глава 15

Палестинская проблема при всей своей значимости не являлась для Кремля главной и тем более единственной, ждущей своего разрешения. Несоизмеримо большего внимания, и уже не двух-трех, а всех без исключения членов узкого руководства, притом без малейшего отлагательства, требовало решение тех задач, от которых напрямую зависело дальнейшее развитие страны: восстановление разрушенной промышленности, возрождение хотя бы на довоенном уровне пришедшего в полный упадок сельского хозяйства. Все это в совокупности при сложившихся крайне неблагоприятных условиях подталкивало к. реанимации, использованию в очередной раз достаточно старой и явно изжившей себя идеи — построения коммунизма. Ведь только она и позволяла убедить население согласиться или, вернее, примириться скрепя сердце с продолжением лишений, тягчайших трудностей уже в мирные годы, с сохранением мизерной, не отвечающей нормальному прожиточному уровню оплатой труда. Творцы подобной перемены идеологического курса, видимо, считали, что таким образом можно хоть отчасти, на какой-то период возродить былой энтузиазм масс, заставить работать не ради сегодняшнего или завтрашнего дня, а лишь во имя абстрактной, весьма отвлеченной цели. Правда, памятуя суровый урок прошлого, на этот раз они не решились устанавливать даже приблизительный срок наступления «светлого будущего».

15 июля 1947 г., принимая постановление о подготовке к намеченному XIX съезду очередной программы ВКП(б), ПБ поначалу очень осторожно сформулировало новую установку: во второй, «практическо-политической» части документа «должны быть сформулированы основные задания партии с точки зрения развития советского общества к коммунизму в разрезе 20-30 лет»[1]. Однако всего три недели спустя, б августа, отважилось на большую конкретизацию, утвердив текст, предложенный Н.А. Вознесенским. «Поручить Госплану СССР, — отмечалось в постановлении, — приступить к составлению генерального хозяйственного плана СССР, примерно на 20 лет, рассчитанного на решение важнейшей экономической задачи СССР — перегнать главные капиталистические страны в отношении размеров промышленного производства на душу населения и на построение в СССР коммунистического общества». Предварительный проект 20-летнего плана следовало представить узкому руководству к 15 января 1948 г.[2]

Пока же, достаточно хорошо понимая, что обещаниями население сыто не будет, узкое руководство пошло наконец на давно назревший, но отложенный из-за последствий страшной засухи первый, оказавшийся и единственным шаг на пути возвращения к нормальной экономике. 13 декабря 1947 г. ПБ одобрило работу созданной 27 мая Комиссии по денежной реформе (Молотов, Вознесенский, Берия, Жданов, Микоян, Маленков, Косыгин, а также Зверев, Голев, Косяченко) и утвердило совместное постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б), то есть за подписями Сталина и Жданова, «О проведении денежной реформы и отмене карточек на продовольственные и промышленные товары». Предполагалось, в частности: «передать 14 декабря в 6 часов вечера по радио, а в центральной печати («Правда», «Известия») опубликовать 15 декабря» этот важный документ[3] для того, чтобы устранить любые возможные махинации.

Для всех без исключения жителей страны постановление означало вполне реальное улучшение положения, возможность по твердым, довольно низким ценам (стоимость муки и хлеба одновременно понижалась на 12 процентов, круп и макаронных изделий на 10 процентов) свободно, без каких-либо ограничений покупать необходимые продукты, одежду, обувь, папиросы и сигареты — именно то, в чем люди испытывали острый недостаток вот уже шесть лет. Отмена карточной системы и ликвидация порожденных ею «лимитных» магазинов, а вместе с ними и «коммерческих», торговавших по «свободным», точнее, необычайно высоким ценам стала возможной лишь «благодаря» жесточайшей политике по отношению к колхозам и совхозам, выколачиванию из них по чисто символическим закупочным ценам и в размерах, устанавливаемых государством, всей их продукции — зерновых и картофеля, мяса и птицы, молока и яиц, шерсти и технических культур. Кроме того, столь же значительную роль сыграло целеустремленное накопление запасов продовольствия в виде государственных резервов, а также частичная конверсия, позволившая ряду предприятий вернуться к выпуску товаров широкого потребления.

Для узкого руководства гораздо большее значение имела первая составляющая постановления — денежная реформа. Она на редкость честно, открыто объяснялась необходимостью ради стабилизации, оздоровления финансовой системы страны — ключа к решению всех экономических задач резко, существенно сократить денежную массу: и ту ее часть, которая появилась из-за инфляционных, по сути неоднократных выпусков за годы войны большого количества денег, и возникшую по вине Германии, печатавшей наряду с явными суррогатами — оккупационными бонами еще и фальшивые советские червонцы. Именно потому обмен денег проводили двояко. Наличный новый рубль приравнивался к десяти старым, дореформенным. Безналичные, «трудовые сбережения», находившиеся на счетах в сберкассах, по более льготному курсу. При вкладах до 3 тысяч — один к одному, от 4 до 10 тысяч — два к трем; свыше 10 тысяч — один к трем. Такой дифференцированный подход фактически не затрагивал интересы подавляющей весьма бедной части населения, наносил ощутимый ущерб только обеспеченным людям, составлявшим явное меньшинство, но главным образом различного рода спекулянтам и деятелям теневой торговли, нажившимся в годы войны.

Проводя реформу, узкое руководство не забыло и о необходимости вписать себя в новую систему. Еще 9 декабря установило «денежные оклады» для лиц, занимающих высшие государственные и партийные посты: председателю СМ СССР, то есть Сталину, — 10 тысяч рублей (примерно двенадцать средних зарплат), заместителям председателя СМ СССР — 8 тысяч; председателю ПВС СССР Швернику — 10 тысяч; секретарям ЦК ВКП(б) — 8 тысяч[4]. Кроме того, уже после ликвидации карточной системы, 29 декабря, обязало «Министерство государственной безопасности (т. Абакумов) прекратить с 1 января 1948 года продажу промышленных товаров через закрытую сеть для членов и кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК ВКП(б) и других ответственных работников, снабжаемых через Министерство государственной безопасности»[5].

Еще одной мерой, но более конкретной, нежели 20-летний план, призванной вывести экономику из кризисного состояния в столь же отдаленном будущем, стало совместное постановление СМ СССР и ЦК ВКП(б) — «О плане полезащитных лесонасаждений, внедрении травопольных севооборотов, строительства прудов и водоемов для обеспечения высоких и устойчивых урожаев в степных и лесостепных районах Европейской части СССР». Документ, утвержденный ПБ более года спустя, 22 октября 1948 г., был подготовлен отнюдь не Госпланом, как можно было того ожидать, а сельскохозяйственными министерствами, их научно-исследовательскими институтами и Всесоюзной академией сельскохозяйственных наук под общим курированием Г.М. Маленкова, отвечавшего тогда за данную отрасль. Постановление с момента публикации в газетах и журналах пропагандой было услужливо названо «сталинским планом преобразования природы». Осуществление намеченного в нем должно было устранить (и устранило в значительной степени) постоянную угрозу для Поволжья, Северного Кавказа и Южной Украины неожиданной, непредсказуемой и безжалостной засухи. И хотя выращивание лесов являлось делом нескольких десятилетий, оно все же вселило в колхозников, рабочих совхозов значительной территории страны уверенность в возможности собирать, пусть пока в будущем, то, что было ими выращено. Ну а будет ли урожай высоким, действительно зависело только от труда крестьян, от применения ими агротехники. Вместе с тем это постановление оказалось единственной, правда, запоздалой практической мерой, предложенной государством и партией для подъема сельского хозяйства. Ведь проведенный в феврале 1947 г. пленум ЦК так и не смог сформировать ничего конкретного…

Между тем Н.А. Вознесенский, которому как главе Госплана СССР и зампреду СМ СССР предстояло 15 января 1948 г. представить на рассмотрение узкого руководства проект 20-летнего плана, не торопился с выполнением задания. И поступил, как оказалось, правильно, ибо в установленный срок никто так и не напомнил ни о намеченном съезде, ни о новой программе партии. Жданов, более других заинтересованный в официальной фиксации новых идеологических ориентиров, продолжал болеть. Другие члены узкого руководства вспоминать о том не пожелали. Пятимесячной временной паузой Вознесенский распорядился довольно своеобразно — потратил ее на откровенную фальсификацию буквально вчерашнего прошлого, на создание «теоретического» труда «Военная экономика СССР в период Отечественной войны». Небольшая по объему книга — всего двенадцать авторских листов — весьма примечательна по замыслу и его решению. Она призвана была подготовить жителей страны к принятию серьезнейших изменений в высшем руководстве, а вместе с тем подкрепить те самые положения, которые уже легли в основу незадолго перед тем вышедшего второго варианта «Краткой биографии» Сталина.

Главной целью труда Вознесенского стало вытеснение из людской памяти с помощью умолчания существования в годы войны ГКО, его деятельности и подлинной роли. На 189 страницах первого издания книги, вроде бы посвященной тому чем занимались Молотов, Берия, Маленков, а также Микоян, комитет упоминался только трижды, да еще просто как таковой без раскрытия его состава и тем более распределения обязанностей между его членами. На странице 21-й всего лишь констатировался факт его создания, что никак уж нельзя было замолчать. На страницах 33-й и 41-й говорилось о ГКО как об органе «во главе с товарищем Сталиным», «сталинским», и только. Вместе с тем весьма умело используя прежде никогда не публиковавшиеся, остававшиеся под грифом «совершенно секретно» постановления и решения именно ГКО, Вознесенский вполне сознательно приписал роль последнего в мобилизации экономики, обеспечении всех нужд как фронта, так и тыла исключительно Сталину. Правда, неоднократно поминал имя вождя вместе с его официальным постом — как председателя СНК СССР. Нельзя исключить, что делал это автор книги для того, чтобы реабилитировать значимость и самого правительства, и свою собственную, заместителя председателя СНК СССР.

Таким образом Н.А. Вознесенский решал две задачи. Прежде всего, возвеличивал Сталина, одновременно мифологизируя его личность, активно способствуя поддержанию, усилению культа вождя, который якобы один и принимал все без исключения судьбоносные решения. Вместе с тем Вознесенский открыто демонстрировал свой выбор, свою личную безграничную преданность Сталину, и только ему, твердую готовность идти с ним до конца в борьбе за единоличное лидерство в узком руководстве и с явными, и с потенциальными соперниками. К первым, как явствовало из использования в книге умолчания, несомненно, следовало отнести Молотова, Берия и Маленкова, и, возможно, Микояна. Ведь именно их имена загодя, как бы предвосхищая события, вычеркивали из будущей официозной истории страны.

Поступая таким образом, Вознесенский, скорее всего, исходил из собственного прогноза о неизбежности в самом скором времени очередного раунда схватки на вершине власти. Основанием могло послужить появление 9 июня 1947 г. указа ПВС СССР «О разглашении государственной тайны» — акта, органически связанного с деятельностью судов чести, уточнявшего их сущность, цели и задачи, направленного прежде всего против тех, кто занимал высокие посты в партийных и государственных структурах. Ведь именно они и являлись основными носителями настоящих тайн, а потому могли стать обвиняемыми в соответствии с новым карательным указом.

Еще более неоспоримым свидетельством близкого усиления борьбы в узком руководстве стало решение ПБ от 23 сентября 1947 г., признавшее «необходимым иметь в аппарате ЦК ВКП(б) Суд чести»[6]. Сделано это было далеко не случайно, ибо на рассмотрение последнего одновременно выносились «антигосударственные поступки» уже снятых со своих постов заместителя начальника УПиА К.С. Кузакова и заведующего Отделом печати УК М.И. Щербакова[7]. Им обоим инкриминировалось одно и то же: «покровительство» только что «разоблаченному» как британский шпион Б.Л. Сучкову, «протаскивание» его сначала на должность заместителя заведующего Отделом издательств УПиА, а 23 апреля 1947 г. — директора Издательства иностранной литературы.

«Дело» Сучкова, павшего одним из первых в обострявшейся с каждым днем борьбе Кузнецова со Ждановым, послужило формальным предлогом для проведения чистки УПиА, устранения из него, вскоре пониженного в статусе и реорганизованного в отдел, самостоятельно мыслящих сотрудников, ориентировавшихся на Александрова и Жданова, для полного подчинения оставшихся там работников новым руководителям Суслову и Шепилову. Вскоре аналогичные методы использовали и в Министерстве Вооруженных Сил (МВС), где Булганин столь же своеобразно утверждал себя в новой роли.

8 ноября в Москву вызвали тех, кто возглавлял в прошлом НКВМФ: адмиралов Н.Г. Кузнецова — наркома в 1939—1946 гг., Л.М. Галлера — замнаркома в 1940—1946 гг., В. А. Алафузова — начальника Главного морского штаба в 1942—1943 и 1944—1945 гг., Г.А. Степанова — начальника Главного морского штаба в 1943—1944 гг. Их обвинили в незаконной передаче союзникам в годы войны секретной документации по парашютной торпеде. 11 декабря на совещании у Булганина их дело решено было передать на рассмотрение суда чести министерства, что на следующий день подкрепило соответствующее постановление СМ СССР. Состоявшееся месяц спустя, 12-15 января 1948 г., заседание суда чести МВС, как и предусматривало положение о нем, передало дело четырех адмиралов в военную коллегию Верховного суда СССР, а та 3 февраля приговорила Алафузова и Степанова к десяти годам лишения свободы, Галлера — к четырем, неожиданно милостиво отнесясь к Кузнецову. Его только понизили в звании до контр-адмирала, но уже 10 июня частично реабилитировали, назначили заместителем главнокомандующего войсками на Дальнем Востоке по Военно-Морским Силам[8].

Столь сокрушительная деятельность судов чести, как можно догадываться, породила у некоторых членов узкого руководства серьезные опасения за свое положение, возможно, вызвав предчувствие, что ситуация весьма легко может выйти из-под их контроля, перерасти в новую волну массовых репрессий, неизбежно приведет к полной дезорганизации всего государственного аппарата, совершенно недопустимой в условиях конфронтации с Западом. Только поэтому, можно с полной уверенностью утверждать, 15 марта 1948 г. ПБ сочло необходимым установить: «Запретить впредь министрам организовывать суды чести над работниками министерств без санкции Политбюро ЦК». Более того, в данном решении упоминались те, кто в тот момент и представлял явную угрозу для большинства членов узкого руководства. Как повод использовался достаточно второстепенный инцидент: «Считать неправильным, что т. Абакумов организовал суд чести над двумя работниками министерства без ведома и согласия Политбюро, что и поставить т. Абакумову на вид. Указать секретарю ЦК т. Кузнецову, что он поступил неправильно, дав т. Абакумову единолично (выделено мною. — Ю. Ж.) согласие на организацию суда чести над двумя работниками. Решение суда чести Министерства государственной безопасности в отношении тт. Бородина и Надежкина приостановить до разбора дела Секретариатом ЦК»[9].

Скорее всего, данное решение вышло из-под пера тех, кто не только не желал потворствовать подобным репрессивным акциям, но и попытался использовать представившуюся возможность для существенного ограничения слишком возросших прав Кузнецова, действовавшего совместно с Абакумовым и его грозным министерством. Авторы решения в какой-то мере добились желаемого. Во всяком случае, с весны 1948 г. суды чести проводились все реже и реже, а затем просто прекратили существование. Но еще ранее обозначилась иная, более «мягкая» методика, позволявшая дискредитировать и устранять с политической сцены лиц, по той или иной причине нежелательных или неугодных власть предержащим. Именно так поступили с Г.К. Жуковым, отказавшись и от политических обвинений, и от использования суда чести, а нашли выглядевший более веским, понятным генералитету и офицерскому корпусу повод.

20 января 1948 г. ПБ приняло постановление «О т. Жукове Г. К., Маршале Советского Союза»:

«ЦК ВКП(б), заслушав сообщение комиссии в составе тт. Жданова, Булганина, Кузнецова, Суслова и Шкирятова, выделенной для рассмотрения поступивших в ЦК материалов о недостойном поведении командующего Одесским военным округом Жукова Г.К., установил следующее.

Тов. Жуков в бытность главнокомом группы советских оккупационных войск в Германии допустил поступки, позорящие высокое звание члена ВКП(б) и честь командира Советской Армии. Будучи полностью обеспечен со стороны государства всем необходимым, тов. Жуков злоупотреблял своим служебным положением, встал на путь мародерства, занявшись присвоением и вывозом из Германии для личных нужд большого количества различных ценностей.

В этих целях т. Жуков, давши волю безудержной тяге к стяжательству, использовал своих подчиненных, которые, угодничая перед ним, шли на явные преступления, забирали картины и другие ценные вещи во дворцах и особняках, взломали сейф в ювелирном магазине в г. Лодзи, изъяв находящиеся в нем ценности, и т. д.

В итоге всего этого Жуковым было присвоено до 70 ценных золотых предметов (кулоны и кольца с драгоценными камнями, часы, серьги с бриллиантами, браслеты, броши и т. д.), до 740 предметов столового серебра и серебряной посуды и сверх того еще до 30 килограммов разных серебряных изделий, до 50 дорогостоящих ковров и гобеленов, более 600 картин, представляющих большую художественную ценность, около 3700 метров шелка, шерсти, парчи, бархата и др. тканей, свыше 320 шкурок ценных мехов и т. д.

Будучи вызван в комиссию для дачи объяснений, т. Жуков вел себя неподобающим для члена партии и командира Советской Армии образом, в объяснениях был неискренним и пытался всячески скрыть и замазать факты своего антипартийного поведения.

Указанные выше поступки и поведение Жукова на комиссии характеризуют его как человека, опустившегося в политическом и моральном отношении.

Учитывая все изложенное, ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Признавая, что т. Жуков Г.К. за свои поступки заслуживает исключения из рядов партии и предания суду, сделать т. Жукову последнее предупреждение, предоставив ему в последний раз возможность исправиться и стать честным членом партии, достойным командирского звания.

2. Освободить т. Жукова с поста командующего Одесским военным округом, назначив его командующим одним из меньших округов.

3. Обязать т. Жукова немедленно сдать в госфонд все незаконно присвоенные им драгоценности и вещи»[10].

13 февраля маршал Г.К. Жуков вступил в должность командующего Уральским военным округом, не только меньшим по территории, но и просто захолустным, не имевшим стратегического значения, тыловым.

…О вполне вероятных переменах на вершине власти свидетельствовали не одни только карательные акции, но и столь же симптоматичные кадровые перемещения, начавшиеся с реорганизации долгие десятилетия всемогущего Госплана СССР. 13 декабря 1947 г. из него были выделены как полностью самостоятельные учреждения общесоюзного масштаба два новых государственных комитета — по материально-техническому снабжению народного хозяйства (Госснаб) и по внедрению новой техники в народное хозяйство (Гостехника). Руководителем сравнительно ослабленного в своей значимости Госплана (вскоре из-под его подчинения вывели еще и Центральное статистическое управление) оставили Н.А. Вознесенского. Пост председателя Госснаба получил возвращенный решением ПБ от 15 декабря в Москву скорее всего по иным мотивам Л.М. Каганович, а Гостехники — В.А. Малышев. Для последнего, несмотря на сохраненную за ним курацию Министерства транспортного машиностроения, которое он возглавлял перед тем, такое перемещение означало существенное понижение уровня и места в широком руководстве.

То же, что и с Малышевым, произошло с еще одним, уже не молодым «капитаном индустрии» М.Г. Первухиным. Его еще 29 ноября также освободили от обязанностей министра химической промышленности, утвердили — всего лишь — первым заместителем начальника ПГУ, поставив тем самым под прямой и непосредственный контроль Берия. А 26 января 1948 г. сняли с поста председателя Комитета по делам искусств М.Б. Храпченко, «как не обеспечившего правильного руководства», допустившего, что курируемый им «оргкомитет Союза советских композиторов проводил в корне неправильную линию в области советской музыки… превратился в рассадник осужденного партией формалистического, антинародного направления в советской музыке, чем нанес серьезный ущерб ее развитию»[11].

Некоторое понижение в должностях Малышева и Первухина, с момента появления во властной элите наиболее близких к Маленкову, можно чисто предположительно рассматривать как своеобразный удар по Георгию Максимилиановичу. Снятие же Храпченко столь же условно следует оценить как попытку дискредитировать работу уже Жданова, отвечавшего на самом деле за деятельность всех творческих союзов, в том числе композиторов, и имевшего прямое отношение к формированию первого его оргкомитета.

Только после этих, как бы подготовительных кадровых перестановок последовали три решения ПБ, уже напрямую менявшие положение в узком руководстве, баланс сил в нем. Решение от 16 февраля 1948 г.: «Ввиду того, что Политбюро в своей работе трудно обойтись без министра Вооруженных Сил, Политбюро считает необходимым поставить на голосование членов ЦК предложение о переводе т. Булганина Н.А. из состава кандидатов в состав членов Политбюро ЦК»[12]. (Разумеется, необходимое согласие было получено незамедлительно.) От 25 марта: «Признать неправильным, что т. Молотов не согласовал с Политбюро ЦК вопрос о выступлении посла (СССР в Вашингтоне. — Ю.Ж.) т. Панюшкина на митинге в США и о тексте этого выступления»[13]. И от 29 марта: «В связи с перегруженностью, удовлетворить просьбу т. Молотова об освобождении его от участия в заседаниях Бюро Совета Министров СССР с тем, чтобы т. Молотов мог заняться главным образом делами по внешней политике. Председательствовать на заседаниях Бюро Совета Министров СССР возложить поочередно на заместителей председателя Совета Министров СССР тт. Вознесенского, Берия и Маленкова»[14].

Все три решения ПБ в совокупности означали фиксацию внезапного передела власти. Второй человек в стране Вячеслав Михайлович Молотов, как и в мае 1941 г., практически отстранялся от своих важнейших обязанностей фактического главы правительства страны и оставался — но надолго ли? — лишь министром иностранных дел. Его место в Совмине вновь занял Н.А. Вознесенский, правда, вынужденный до поры до времени делить обретенную власть с Л.П. Берия и Г.М. Маленковым. Берия лишний раз продемонстрировал незыблемость своего положения, напрямую зависевшего от важности создания Советским Союзом собственного ядерного оружия и средств его доставки. Более того, частично вернул утраченное — возможность воздействовать на деятельность госбезопасности. 17 апреля ПБ поручило именно ему возглавить особую комиссию, включившую Кагановича, Маленкова, Вознесенского, Абакумова, Власика, но почему-то без Кузнецова, призванную принять или отвергнуть представленный МГБ проект «обеспечения полной секретности телефонной связи между членами девятки»[15]. Маленков же сумел доказать всем не только то, что у него не ослабла воля к власти, но и сохранились способности и умение неуклонно возвращать себе потерянные вроде бы позиции.

Одновременно начало 1948 г. показало и утверждение, закрепление жесткого внутриполитического курса, тех его черт, которые, казалось бы, остались навсегда в далеких 30-х годах, Неоспоримым свидетельством этого стали явно не случайно совпавшие по времени до дня еще два постановления ПБ, принятые 5 апреля. В соответствии с первым из них (по регистрации) М.Б. Храпченко и его уже бывшим подчиненным по комитету предъявлялись обвинения в «систематических нарушениях финансово-бюджетной дисциплины в расходовании государственных средств»[16].

Обвинения в преступлении, которое могло при желании рассматриваться и как просто административное упущение, и как уголовно наказуемое деяние.

Второе постановление по своей сути сразу же приобретало характер дамоклова меча, снова повисшего над всей властной элитой, за исключением узкого руководства, ибо создавался очередной неконституционный карательный орган, общий для обеих ветвей власти страны. «В интересах укрепления партийной и государственной дисциплины, — гласил этот документ, — борьбы с проявлением разложения и антигосударственными проступками, роняющими честь и достоинство руководящих советских и партийных работников, организовать при Совете Министров СССР и Центральном Комитете ВКП(б) суд чести. На суд чести при Совете Министров СССР и Центральном Комитете ВКП(б) возлагается рассмотрение антигосударственных и антиобщественных поступков, совершенных министрами союзных министерств и их заместителями, председателями комитетов Совета Министров СССР и их заместителями, начальниками главных управлений при Совете Министров СССР и их заместителями, секретарями ЦК компартий союзных республик, председателями Советов Министров союзных республик и министрами союзных республик…» И, как это уже было при создании суда чести для ЦК ВКП(б), сразу же, но только другим пунктом протокола, определялась первая, оказавшаяся и единственной, жертва: «Дело об антигосударственных поступках т. Ковалева передать на рассмотрение суда чести при Совете Министров СССР и ЦК ВКП(б) с освобождением его от обязанностей министра путей сообщения. Обязать первого заместителя министра путей сообщения т. Бещева немедля приступить к исполнению обязанностей министра путей сообщения»[17].

Широкому руководству следовало насторожиться, возможно, даже испугаться не только этих двух постановлений ПБ, но и того, что сопровождало их.

Слишком уж нарочитым стало снятие со своих постов министров, которым вроде бы не следовало ничего опасаться. Ведь они не только прошли беспримерно суровую школу подчинения и управления, но и успешно выдержали своеобразный экзамен в годы войны, доказали конкретной работой умение справляться с любыми, самыми сложными поручениями. Тем не менее именно их и затронула необычная чистка. Только за три месяца были освобождены по различным причинам девять членов правительства: уже упоминавшиеся В.А. Малышев, М.Г. Первухин, И.В. Ковалев, М.Б. Храпченко, а кроме того, министры юстиции — Н.М. Рычков, финансов — А.Г. Зверев, связи — К.Я. Сергейчук, Морского Флота — П.П. Ширшов, председатель Комитета по делам физкультуры и спорта — Н.Н. Романова[18].

Лишь одно могло послужить некоторым утешением для всех — и затронутых, и не затронутых чисткой. Никому не предъявляли обвинений политического характера, никого — даже тех, кого снимали, включая и Ковалева — не отдавали под суд, не приговаривали к лишению свободы, тем более к расстрелу. Даже Храпченко, хотя его «дело» и сопровождалось идеологическими акциями, по своим масштабам более значительными, нежели в августе-сентябре 1946 г. «Дело» его оказалось напрямую связанным с принятием ПБ 10 февраля суровым по тону постановлением «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели», а до того — с проведением 10 — 13 января необычного, в ЦК ВКП(б), широкого совещания «деятелей» советской музыки. На этом совещании Жданов играл ведущую роль, но почему-то сидел в президиуме вместе с другими секретарями ЦК — М.А. Сусловым, А.А. Кузнецовым, Г.М. Поповым. Совещание как бы естественно перетекло в 1-й съезд Союза советских композиторов, заседавший с 19 по 25 апреля. И на совещании, и на съезде практически все участники, поддерживая Жданова, пытались связать пресловутую давнюю «правдинскую» статью «Сумбур вместо музыки» с днем настоящим, дружно осуждали творчество выведенных из оргкомитета Арама Хачатуряна, Вано Мурадели, Левона Атовмьяна, а также Дмитрия Шостаковича, Сергея Прокофьева, Виссариона Шебалина, Юрия Шапорина, Николая Мясковского.

Именно отсутствие политических мотивов, судебных наказаний при освобождениях от должности или признании серьезных «идеологических» ошибок и создавало ощущение странной, «аппаратной» игры, которую вели те, кто скрывался за кулисами, оставался в тени, игры во имя достижения непонятной остальным цели, остающейся загадочной и поныне. Даже сегодня нельзя дать однозначное, обоснованное объяснение происходившему тогда во власти. Нельзя, прежде всего, потому, что ужесточение отношения к высшим государственным служащим в равной степени подрывало позиции и А.А. Кузнецова, возглавлявшего УК, и Г.М. Маленкова, до своего ухода с этого поста выдвигавшего на руководящие посты тех, кто и подвергался опале. Мало того, жесткий кадровый курс оказывался выгодным двум членам узкого руководства и Сталину. Ведь именно в то время Иосиф Виссарионович вновь начал проявлять прежнюю активность, укрепляя свое положение единоличного лидера. Не довольствуясь тем, что с помощью Кузнецова-Абакумова и Булганина полностью контролировал силовые структуры, госбезопасность и армию, он напрямую подчинил себе еще одно столь же значимое, только с точки зрения экономики, ведомство. Заменил 23 марта Косыгиным Зверева, пониженного до уровня первого заместителя, на посту министра финансов, сразу же приняв «наблюдение и контроль за работой» этого министерства на себя. А 12 апреля весьма странным образом преобразовал еще и валютный комитет ПБ, включил в его состав А.Н. Косыгина, Л.З. Мехлиса и В.Ф. Попова[19].

Но массовые репрессии, непременный атрибут жесткого курса, все же возобновились, и именно в это самое время, правда, на весьма ограниченной территории — в республиках Прибалтики и западных областях Украины — и в ограниченных размерах — затронули исключительно сельское население, невольно служившее опорной базой не ослабевавшего вооруженного сопротивления сепаратистов. В столь же узких рамках формы наказания по большей части свелись к высылке населения из западных областей Украины в центральные и восточные.

Как уже отмечалось выше, 15 декабря 1947 г. по решению ПБ первого секретаря ЦК КП(б) Украины Л.М. Кагановича отозвали в Москву. На освободившуюся должность утвердили единственного возможного кандидата — члена ПБ Н.С. Хрущева, а для сохранения разделения полномочий назначили главой республиканского правительства Д.С. Коротченко. В силу возвращенного высокого положения Никите Сергеевичу теперь в несоизмеримо большей степени, нежели прежде как председателю СМ УССР приходилось отвечать за положение в западных областях, где продолжали сопротивление всем органам власти, и советским, и партийным, ОУН и ее «военное крыло» УПА. Мало того, Хрущеву было необходимо как-то оправдать свои четырехлетней давности шапкозакидательские заявления. Утверждения донельзя оптимистические — мол, ликвидация вооруженного подполья произойдет в самое ближайшее время, став простой операцией.

21 марта 1944 г. Н.С. Хрущев в сообщении на имя Сталина писал: «Что касается вопроса об украинско-немецких националистических бандах, то надо сказать, что разговоры об их действиях сильно преувеличены… Я уверен, что мы скоро наведем в этих районах порядок». Правда, мимоходом он отмечал — для восстановления спокойствия уже используются кавалерийская дивизия, двадцать броневиков, восемь легких танков, ожидается прибытие частей НКВД. Однако даже с такими силами решить проблему не удалось.

Хотя лишь с 19 февраля по 20 сентября того же 1944 г. было уничтожено 13 442 националиста-экстремиста, а 7456 захвачено в плен, борьба с ними не завершилась, и конца ей не было видно. Боевые действия не спадали, а возрастали по мере продвижения Красной Армии на запад, усилились настолько, что вызвали после одобрения узким руководством появление совместного приказа по НКВД и НКГБ от 9 октября — «О мероприятиях по усилению борьбы с оуновским подпольем и ликвидации банд ОУН в западных областях Украинской ССР». В начале следующего, 1945 г. аналогичное постановление вынуждено было принять и ЦК КП(б) Украины[20].

Даже после окончания войны вооруженное сопротивление украинских экстремистов на Волыни, во Львовской, Тернопольской, Дрогобычской, Станиславской областях не только не было сломлено, но даже усилилось, перекинулось за границу, охватив территорию Юго-Восточной Польши и Словакии. Потребовались скоординированные усилия органов госбезопасности трех стран, мощных армейских группировок для того, чтобы ликвидировать отряды бандеровцев за пределами СССР, да и то лишь к началу 1949 г. Тем временем не утихавшая в западных районах УССР борьба приобрела, в конце концов, политический характер и отрицательно повлияла на стремление Киева быстро провести коллективизацию, поскольку крестьяне, уже смирившиеся с неизбежным, как они понимали, вступлением в колхозы, все же не делали этого из-за вполне реальной угрозы погибнуть от пуль бандеровцев.

Поставленный перед жестким и суровым долгом любой ценой провести коллективизацию, Хрущев нашел видившийся ему, судя по всему, единственно приемлемым выход. 10 февраля 1948 г. он внес на рассмотрение ПБ предложение, носившее поначалу чисто региональное значение — о необходимости применения упрощенной процедуры высылки всех тех, кто отказывался вступать в колхозы, а также в той или иной степени был связан с сепаратистским подпольем.

ПБ поддержало инициативу Хрущева и сформировало особую комиссию в составе зампреда СМ СССР Л.П. Берия, первого секретаря ЦК КП(б) Украины Н.С. Хрущева, секретарей ЦК М.А. Суслова, А.А. Кузнецова, министров: госбезопасности — B.C. Абакумова, внутренних дел — С.Н. Круглова, юстиции — К.П. Горшенина, генерального прокурора Г.Н. Сафонова. Им было поручено подготовить документ совершенно иного рода, направленный на разработку «вопросов о переселенцах, административно-ссыльных и высланных, об организации специальных тюрем и лагерей для особо опасных преступников, в том числе шпионов, а также вопроса о высылке из Украины вредных элементов в деревне с предоставлением предложений в Бюро Совета Министров»[21].

Спустя всего десять дней, 21 февраля, Н.М. Шверник подписал указы ПВС СССР «О выселении из Украинской ССР лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный и паразитический образ жизни» — то есть тех, кто отказывался вступать в колхозы, и «О направлении особо опасных государственных преступников по отбытии наказания в ссылку на поселение в отдаленные местности СССР»[22]. Последний юридический акт означал уже бессрочную высылку на Колыму, в Красноярский край и Северный Казахстан всех тех, кто отбыл или должен был вскоре отбыть заключение по 58-й статье Уголовного кодекса, то есть означал возобновление в Советском Союзе репрессий, возможно — массовых.

7 мая ПБ, не довольствуясь масштабами новых карательных мер, поручило еще одной комиссии, теперь уже в составе Г.М. Маленкова (председатель), А.А. Жданова, Н.С. Хрущева, М.А. Суслова, Родионова и С.Н. Круглова, «выработать на основе опыта Украины проект постановления Совета Министров СССР и проект указа Президиума Верховного Совета СССР о мерах высылки в отдаленные районы антисоциальных элементов по решениям колхозных собраний»[23]. И снова требуемый юридический акт не заставил себя ждать. Указ ПВС СССР «О выселении в отдаленные районы лиц, злостно уклоняющихся от трудовой деятельности в сельском хозяйстве и ведущих антиобщественный, паразитический образ жизни» был утвержден 2 июня 1948 г. и тотчас распространен на республики Прибалтики, западные области Белоруссии и Молдавию — на ту территорию, где и следовало в кратчайший срок завершить коллективизацию, унифицировав тем самым аграрную сферу народного хозяйства страны.

Чтобы усилить действенность новых юридических актов, 24 августа ПБ за проявление «мягкости» и «нерешительности» освободило от занимаемых должностей председателя Верховного суда СССР И.Т. Голякова и его заместителя, председателя военной коллегии В.В. Ульриха, заменило их на более покладистых, «управляемых» — А.А. Волина и А.А. Чепцова[24]. А 26 октября оформление возрожденной карательной системы завершилось появлением «директивы» МГБ и Генеральной прокуратуры СССР, установившей, что аресты и направление в бессрочную ссылку всех освобождаемых из тюрем и лагерей по отбытию наказания производятся без суда, лишь по решению пресловутого особого совещания при МГБ[25]. И, как можно уверенно предположить, при одобрении куратора этого ведомства А.А. Кузнецова.

Но все же наиболее отчетливо ужесточение курса узкого руководства проявилось не столько во внутренней пометке, сколько во вступлении, если так можно выразиться, Советского Союза в «холодную войну». Правда, поначалу действия на международной арене еще не стали однозначными, отражали мучительные колебания, предшествовавшие окончательному выбору, неуверенность в том, следует ли открыто, на государственном уровне, вполне официально вступить в конфронтацию с США и их союзниками.

После завершения работы пятой сессии 15 декабря 1947 г. в Лондоне прекратил существование основной координационный орган четырех стран СМИД, созданный по решению Потсдамской конференции. А с его крахом уже нечего было и думать о подготовке и подписании в скором будущем мирного договора с Германией. Повисали в воздухе правовое обеспечение демилитаризации самого опасного противника, дважды за полстолетие угрожавшего существованию страны, и всеобщее юридическое признание включения в состав СССР части Восточной Пруссии (будущей Калининградской области), а также западных территорий Белоруссии и Украины, компенсированных Польше так никем еще не одобренной границей по Одеру и Нейсе. Более того, 17 марта 1948 г. представители Великобритании, Франции, Бельгии, Нидерландов и Люксембурга осуществили давно задуманное Черчиллем — подписали в Брюсселе договор о создании Западного союза, оказавшегося своеобразным эмбрионом НАТО.

До этого колебания при выборе окончательного курса продолжались. Особенно ярко они проявились в ходе возникновения и развития советско-югославского конфликта, его метаморфоз, надежно скрывших истинную причину, породившую этот конфликт.

Разногласия между Москвой и Белградом наметились весной 1947 г. Суть их сводилась к оценке Кремлем инициативы Тито и Димитрова решить национальный вопрос и рассмотреть территориальные взаимные претензии всех стран давней «пороховой бочки Европы» в полном соответствии с учением Ленина и Сталина — путем создания Балканской федерации. Государственное образование, включило бы поначалу Югославию, Болгарию, Албанию, а впоследствии и Грецию. Таким образом ликвидировалась бы проблема Косово и Македонии.

19 апреля 1947 г. Кардель в беседе со Сталиным твердо заверил, что югославская сторона не намерена ратифицировать задуманный договор с Болгарией до того, как отпадут все ограничения, связанные с условиями мирного договора, подписанного в Париже и вступавшего в силу только 15 сентября. Однако 1 августа это обещание было нарушено. Тито и Димитров объявили, что ими окончательно согласован бессрочный договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи двух стран, к которому могут присоединиться и другие балканские государства.

Обеспокоенный подобным развитием событий, Сталин 12 августа направил Тито письмо, в котором отметил: «Советское правительство считает, что своей торопливостью оба правительства облегчили дело реакционных англо-американских элементов, дав им лишний повод усилить военную интервенцию в греческие и турецкие дела, против Югославии и Болгарии»[26]. Два балканских лидера вняли рекомендации Кремля и 27 ноября подписали в Евксинограде (неподалеку от Варны) задуманный договор, но уже не бессрочный, а только на 20 лет. И пошли на это, несмотря на принятую незадолго перед тем Второй Генеральной Ассамблеей ООН резолюцию, осудившую Белград, Софию и Тирану за вмешательство во внутренние дела Греции, военную помощь партизанам-коммунистам.

Советское руководство все еще не меняло своей позиции по данному вопросу и загодя одобрило подписание договора, что вполне ясно выразил Молотов: «Это не должно препятствовать проведению мер в деле объединения Югославии и Болгарии так, как руководство этих стран сочтет нужным»[27]. Было одобрено и другое. 9 января 1948 г. во время беседы с прибывшим в Москву Джиласом Сталин заявил: «Мы согласны, чтобы Югославия проглотила Албанию… чем скорее, тем лучше»[28].

Подход узкого руководства к проблеме стал меняться только после получения достоверной информации о предстоящем заключении Брюссельского договора. Поводом для выражения новой позиции Кремля послужило интервью Димитрова, данное им 17 января в Софии относительно будущей Балканской федерации. Бывший номинальный глава Коминтерна заявил, что видит в ее составе не только Югославию, Болгарию, Албанию, но и дунайские страны — Венгрию и Румынию, даже Чехословакию и Польшу, в будущем еще и Грецию. Неделю спустя Сталин сообщил Димитрову, что такое предложение «наносит ущерб странам новой демократии и облегчает борьбу англо-американцев против этих стран»[29]. А 28 января «Правда» опубликовала откровенно официозный комментарий по поводу интервью болгарского премьера, безоговорочно осудивший идею создания Балканской федерации, квалифицировав ее как «проблематичную» и «надуманную».

В тот же день Сталин, используя на этот раз дипломатические каналы, уведомил Тито о кардинальном изменении своего прежнего отношения к созданию нового государства. «В Москве получено сообщение, — отмечалось в очередном советском документе, — что Югославия намерена в ближайшие дни направить одну свою дивизию в Албанию к южным ее границам… Москва опасается, что в случае вступления югославских войск в Албанию англосаксы расценят этот акт как оккупацию Албании югославскими войсками и нарушение ее суверенитета, при этом возможно, что англосаксы используют этот факт для военного вмешательства в это дело под предлогом «защиты» независимости Албании». Не довольствуясь одними объяснениями, Кремль поспешил ужесточить позицию. Уже 1 февраля Тито была вручена телеграмма, подписанная Молотовым, но выражавшая мнение Сталина, разгневанного тем, что его могли втянуть не в «холодную», а во вполне «горячую» войну с США и Великобританией. Советское правительство, говорилось в этом своеобразном послании, «совершенно случайно узнало о решении югославского правительства относительно посылки ваших войск в Албанию… СССР не может согласиться с тем, чтобы его ставили перед совершившимся фактом. И, конечно, понятно, что СССР как союзник Югославии не может нести ответственности за последствия такого рода действий, совершаемых югославским правительством без консультаций и даже без ведома советского правительства»[30].

Для разрешения кризисной ситуации Сталин потребовал незамедлительно созвать совещание трех заинтересованных сторон — югославской, болгарской и советской. Встреча на высшем уровне открылась в Москве 10 февраля 1948 г. СССР на ней представляли Сталин, Молотов, Маленков, Жданов, Суслов и Зорин; Болгарию — Димитров, Коларов и Костов; Югославию — Кардель, Бакарич, Джилас и Попович.

На совещании Сталин не выступил, предоставив сделать это Молотову. Лишь время от времени, прерывая ораторов, он бросал короткие реплики, предельно эмоциональные, резкие, даже злые. Но именно они и позволяют понять тогдашнее состояние Иосифа Виссарионовича, не скрываемый им — ведь вокруг только свои — страх, смертельную боязнь того, чем рано или поздно может обернуться созданная им самим с огромным трудом блоковая система, призванная надежно обеспечить безопасность СССР, к чему могут привести непродуманные, несогласованные не действия, а всего лишь заявления Белграда и Софии, как оценит их Запад, сознательно истолковывающий все в соответствии с собственными надуманными представлениями о заведомой «агрессивности» Москвы.

Позволяют эти реплики установить и другое. Сталин был уверен: в накалившейся до предела международной обстановке даже выражение намерений может неожиданно послужить поводом для локального поначалу балканского конфликта. Ну а тот неизбежно перерастет в третью мировую войну, втянет и США — в соответствии с доктриной Трумэна, и СССР — как союзника Югославии, что приведет к самым нежелательным послесловием, ибо Москва, не обладая ни атомными бомбами, ни дальними бомбардировщиками, обязательно потерпит сокрушительное поражение.

Потому-то Сталин и пытался втолковать Димитрову существенную разницу между его былым партийным постом и нынешней должностью главы правительства Болгарии с высочайшей ответственностью за судьбу не только своей страны, но и всех государств, связанных с нею союзами о взаимопомощи, особенно Советского Союза. «Вы хотели удивить мир, — ехидно заметил Иосиф Виссарионович, — как будто вы все еще секретарь Коминтерна». А потом стал внушать высоким гостям: «Все, что Димитров говорит, что говорит Тито, за границей воспринимается как сказанное с нашего ведома». А еще позже, прервав Молотова, зачитывавшего текст одного из пунктов югославо-болгарского соглашения, Сталин прямо заявил: «Но ведь это превентивная война…» И, не смущаясь откровенной поучительности, добавил: «Это самый обычный комсомольский выпад. Это обычная громкая фраза, которая только дает пищу врагам»[31]. Он явно подразумевал отсутствие у Димитрова и Тито государственной мудрости.

Встреча завершилась на следующий день подписанием СССР с Югославией и Болгарией порознь соглашений о консультациях по внешнеполитическим вопросам. Однако ни сама встреча, ни появившиеся как ее результат документы не устранили серьезных опасений Кремля в непредсказуемости последствий происшедшего. Необходимо было искать способ, который твердо убедил бы Запад — Вашингтон и Лондон — в истинных, миролюбивых намерениях Советского Союза. Единственным же средством для этого могло стать дезавуирование подписанного в Евксинограде соглашения либо обоими его создателями, либо хотя бы одной стороной, но при обязательном отстранении от него Москвы и непременном согласии на то Тито или Димитрова.

Георгий Димитров уже на совещании выразил полную готовность отречься от своих прежних заявлений и замыслов. Позиция же Иосипа Броз Тито пока оставалась неясной прежде всего из-за его непонятного отказа приехать в Москву, и прояснилась только 1 марта, когда расширенное заседание ПБ КПЮ в своем решении зафиксировало особое мнение по поводу происшедшего: «В последнее время отношения между Югославией и СССР зашли в тупик»[32]. Получив информацию об этом, узкое руководство попыталось использовать привычный способ жесткого давления. Как первое более чем серьезное предупреждение, 18 марта из Югославии были отозваны советские советники, экономические и военные, и практически одновременно, уже 27 марта, Молотов и Сталин (именно в такой последовательности и далеко не случайно стояли их подписи) специальным письмом выразили руководству Югославии политическое недоверие, сознательно преувеличенно обвинили его в ревизионизме и оппортунизме. Это грубое по форме и тону послание, без сомнения, придало драматический характер всем последующим событиям, явно спровоцировало их.

Оскорбленный Тито не стал торопиться, проект своего ответа он вынес на обсуждение пленума ЦК КПЮ, созванного лишь 12 апреля. Тот же не только полностью поддержал своего лидера, одобрив именно его позицию в конфликте, но и пошел гораздо дальше — обвинил члена ПБ С. Жуйовича и члена ЦК А. Хембранга, выступивших в защиту взглядов Сталина, в… шпионаже в пользу Москвы. Столь неожиданный, даже странный поворот при обсуждении вопроса усугубили А. Ранкович и сам Тито, заявившие в прениях, что СССР, мол, давно уже создал в Югославии свою разветвленную, всеохватывающую разведывательную сеть. Тем самым, и отнюдь не по инициативе Кремля, в полемике двух стран, двух партий появился весомый, хотя и бездоказательный, аргумент, присущий охоте на ведьм.

Между тем Сталин еще до получения ответа Тито поспешил сделать окончательный выбор. Он решил объявить югославского лидера не только главным, но и единственным виновником обострения отношений. Сталин счел необходимым принести союзные отношения с крупнейшей балканской страной в жертву, отказаться открыто от советского влияния на нее ради того, чтобы избежать весьма еще проблематичного военного конфликта с Западом. Он стремился доказать весьма радикальным образом, что Москва не собирается вмешиваться в греческие дела, а заодно, связав общей ответственностью лидеров и правящие партии стран Восточной Европы, окончательно превратить их в покорных исполнителей только своей воли, продемонстрировать, кому же позволено определять и внешне-, и внутриполитический курс, отныне общий для всех без исключения членов пока официально не оформленного, но тем не менее уже реально существующего советского блока. Для этого был использован механизм бездействовавшего год и наконец пригодившегося Информбюро.

Центральным комитетам входивших в него компартий «для информации» было направлено письмо от 27 марта с явным желанием заручиться одобрением. Единодушные резолюции в поддержку Москвы вскоре, как и предполагалось, начали поступать в Белград, придав тем самым двусторонней полемике широкий международный характер. Это подтолкнуло, в чем трудно сомневаться, Югославию к непродуманному шагу, усугубившему ситуацию, — демонстративному игнорированию ею соглашения с СССР от 11 февраля. Причем дважды: в связи с попыткой США, Великобритании и Франции пересмотреть Парижский мирный договор и передать Свободную территорию Триест под управление одной Италии и в связи с должным насторожить заявлением США о нежелании поддерживать Грецию в ее стремлении изменить в свою пользу границу с Албанией, использовав вооруженные силы.

Подобного рода «компромат» — любые подлинные и надуманные ошибки югославского руководства тщательно выявлялись, бережно копились услужливым и предусмотрительным Сусловым с помощью сотрудников подчиненного ему международного отдела и регулярно приобретали форму «записок», направляемых членам ПБ ВКП(б). Они помогли Сталину осознать, что проблема назрела и ее необходимо рассмотреть на совещании Информбюро не позднее первой половины июня. Именно такое предложение содержало новое, от 4 мая, письмо Сталина восьми компартиям—в Варшаву, Прагу, Будапешт, Бухарест, Софию, Белград, Париж и Рим.

Несмотря на категорическое возражение КПЮ, 19 июня совещание все же открылось, на этот раз под Бухарестом. ВКП(б) на нем представляли не только Жданов и Маленков, но еще и Суслов, вполне заслуживший наконец столь высокое поручение. Два дня ушло на двусторонние консультации, согласование общей позиции и ожидание, скорее всего, невозможной, но весьма желательной капитуляции КПЮ, приезда ее делегации в румынскую столицу. Только по истечении срока, отведенного Белграду — 21 июня, работа совещания началась. Разумеется, с доклада Жданова, построенного на основе положений писем от 27 марта и 4 мая, а также тенденциозно излагавшихся действий югославской компартии, в том числе и решений ее апрельского пленума. Широко использовались давно забытые приемы шельмования, формулировки типа «Всю ответственность за создавшееся положение несут Тито, Кардель, Джилас и Ранкович. Их методы — из арсенала троцкизма» с неизбежными при подобном подходе выводами: «Своими антипартийными и антисоветскими взглядами, несовместимыми с марксизмом-ленинизмом … руководители КПЮ противопоставили себя коммунистическим партиям, входящим в Информбюро… ЦК КПЮ ставит себя и Югославскую компартию вне семьи братских компартий…»[33]

Все участники прений — Якуб Берман (ПРП), Матиаш Ракоши (ВКП), Жак Дюкло (ФКП), Трайчо Костов (БРП), Рудольф Сланский (КПЧ), Пальмиро Тольятти (ИКП), Василе Лука (РРП) — не просто поддержали отлучение товарищей по движению, но и внесли свою лепту в обвинение Белграда во всех смертных грехах. А 23 июня совещание приняло ту самую резолюцию, ради которой его и созвали, — «О положении в Коммунистической партии Югославии», не только повторившую оценку, уже высказанную от имени ВКП(б) Ждановым и решение об исключении КПЮ из Информбюро, но и содержавшую новое, недвусмысленно сформулированное возможное будущее вмешательство СССР в дела любых компартий:

«Информбюро не сомневается, что в недрах Компартии Югославии имеется достаточно здоровых элементов, верных марксизму-ленинизму, верных интернационалистическим традициям Югославской компартии, верных единому социалистическому фронту. Задача этих здоровых сил КПЮ состоит в том, чтобы заставить нынешних руководителей открыто и честно признать свои ошибки и поправить их, порвав с национализмом, вернуться к интернационализму и всемерно укреплять единый социалистический фронт против империализма или, если нынешние руководители КПЮ окажутся не способными на это, сменить их и выдвинуть новое, интернационалистическое руководство КПЮ.

Информбюро не сомневается, что Компартия Югославии сумеет выполнить эту почетную задачу»[34].

При анализе возникновения и развития советско-югославского конфликта на его первом этапе заслуживает самого пристального внимания не только его подлинная цель, но и многие другие аспекты. То, что Сталин при решительных действиях стремился отойти на второй план, прикрываясь именем Молотова, что он превратил межпартийные по форме разногласия в подчеркнуто межгосударственные, позаботился о том, чтобы в резолюции Информбюро фигурировали весьма важные для его жесткого внешнеполитического курса новые по содержанию формулировки: «единый социалистический фронт», скрывавший за собою Восточный, советский блок, «интернационализм», означавший в возникшей ситуации полное подчинение каждой страны, входившей в блок, общим интересам, выражавшимся исключительно Советским Союзом, «национализм», под которым теперь следовало понимать отступление от общеблоковых позиций, игнорирование их.

Столь серьезная, значительная жертва, как Югославия, требовала, судя по всему, равноценного ответного хода со стороны Запада, который компенсировал бы потерю, уравнял позиционное положение в Европе в условиях пока еще не принявшего необратимую форму противоборства США и СССР. А единственно возможным для Москвы встречным шагом бывших союзников мог стать их отказ от контроля над своими зонами оккупации Берлина. Потому-то именно в канун того самого дня, когда второе совещание Информбюро завершило свою работу отлучением Югославской компартии, Кремль начал вторую радикальную внешнеполитическую акцию, призванную либо подтолкнуть Вашингтон, Лондон и Париж, либо вынудить их принять ожидаемое решение. 22 июня командующий советскими оккупационными войсками в Германии маршал Соколовский уведомил своих коллег, генералов Клея, Робертсона и Кенига, об установлении блокады Западного Берлина.

Узкое руководство пошло на то, что не только выглядело вполне оправданным и обоснованным, но и к чему его практически подталкивали сепаратные действия США, Великобритании и Франции. Как уже отмечалось выше, пятая сессия СМИД, призванная согласовать условия мирного договора с Германией, закончилась ничем. Возможно, Москва и смирилась бы с очередной неудачей дипломатов, с новой задержкой решения важнейшего для нее внешнеполитического вопроса, уповая на разрешение рано или поздно проблемы и дожидаясь следующей встречи министров иностранных дел четырех держав. Но Москва никак не могла согласиться с тем, что произошло через два месяца.

20 февраля 1948 г. собравшиеся в Лондоне главы внешнеполитических ведомств США, Великобритании и Франции, подчеркнуто игнорируя интересы СССР и его неоспоримое право участвовать в решении германского вопроса, пришли к необычному соглашению. Они одобрили экономическое присоединение Саарской области к Франции, а также учли пожелание Бельгии, Нидерландов и Люксембурга более активно влиять на разрешение германской проблемы. Но на этом Вашингтон, Лондон и Париж не остановились. Последовали рекомендации, сразу получившие название «лондонских», — о распространении плана Маршалла на три западные зоны оккупации Германии; о необходимости предоставить немецкому народу возможность создать юридическую основу — конституцию — для свободной и демократической формы правления и достижения единства страны о передаче немцам в самое ближайшее время полной ответственности за управление страной и ограничении в этих целях до минимума прав оккупационной администрации.

СССР поначалу реагировал на происходившее вполне корректно, нотами — от 13 февраля и 6 марта. В них подчеркивалось: подобные действия уже «привели к подрыву соглашения четырех держав о Контрольном совете в Германии и к подрыву Потсдамского соглашения о Совете министров иностранных дел, на который была возложена вся подготовительная работа по мирному урегулированию в Европе. Эта политика трех держав не только не содействует установлению прочного демократического мира в Европе, но и чревата такими последствиями, которые могут быть только на руку всякого рода поджигателям новой войны»[35].

Неформальный ответ Запада оказался более чем своеобразным. 23 марта Вашингтон, Лондон и Париж отказались продолжать участвовать в работе Контрольного совета в Германии. А 4 мая посол США в Москве Смит на встрече с Молотовым, состоявшейся по инициативе посла, не сказал ни слова об откровенно сепаратных действиях по германской проблеме, лежавшей в основе последних. Зато он использовал факты заключения Советским Союзом в феврале-апреле новых договоров о дружбе и взаимопомощи с теми странами, где незадолго до того изменились строй и форма правления, — Румынией, Венгрией, Болгарией, а также февральские «события» в Чехословакии как повод для обвинения Москвы в ухудшении двухсторонних отношений. «Европейское сообщество стран и США, — заявил Смит, — встревоженные тенденциями советской политики, сплотились для взаимной самозащиты, и Соединенные Штаты полны решимости играть свою роль в этих совместных мероприятиях, направленных на восстановление и самооборону». Смит попытался, таким образом, представить то, что делал Запад в феврале, следствием предпринятого СССР позже, в феврале-апреле. Правда, понимая всю уязвимость подобных умозаключений (вернее, стоявший за ним государственный департамент), высказался и более оптимистично: «Мы до сих пор никоим образом не отказались от надежды на такой поворот в событиях, который даст нам возможность найти путь к установлению хороших и разумных отношений между нашими двумя странами вместе с коренным ослаблением того напряжения, которое в настоящее время повсюду оказывает столь неблагоприятное воздействие на международные отношения»[36]. Он прозрачно намекнул, что лишь отказ СССР от политики влияния на страны Восточной Европы, рассматривающей их как сферу советских интересов и национальной безопасности, может послужить основой для улучшения отношений двух стран.

Пять дней потребовалось узкому руководству на то, чтобы определить свое отношение к такому по сути категорическому требованию. Только 9 мая Молотов пригласил Смита и изложил ему, а вместе с тем государственному департаменту и президенту Трумэну, советскую позицию, отказался от каких бы то ни было возможных уступок в Восточной Европе как совершенно неприемлемых для СССР. Вместе с тем Молотов выразил искреннюю готовность к улучшению отношений. Советское правительство, отметил он, «всегда проводило политику миролюбия и сотрудничества в отношении Соединенных Штатов Америки, которая всегда встречала единодушное одобрение и поддержку со стороны народов СССР. Правительство СССР заявляет, что оно и впредь намерено проводить эту политику со всей последовательностью»[37].

Не довольствуясь этим, узкое руководство попыталось усилить значимость сделанного предложения. 17 мая, использовав как формальный предлог открытое письмо кандидата в президенты США Генри Уоллеса, теперь уже Сталин подтвердил неизменность прежней советской позиции по фундаментальному вопросу международных отношений. «Несмотря на различие экономических систем и идеологий, — подчеркнул он в ответе, — сосуществование этих систем и мирное урегулирование разногласий между СССР и США не только возможны, но и, безусловно, необходимы в интересах всеобщего мира»[38].

Однако последовательные и достаточно твердые заверения со стороны Москвы оказались напрасными. Запад не проявлял ни малейшей склонности даже к поискам компромисса и продолжил действия, направленные на окончательный раскол Германии и Европы. Об этом свидетельствовало коммюнике завершившегося 1 июня Лондонского совещания, которое зафиксировало окончательное утверждение ранее согласованных мер чисто экономического порядка, направленных на объединение трех западных зон Германии и неминуемое присоединение последней к Западному союзу. Оно констатировало и более серьезное: изменение германской границы, но только западной, в пользу стран Бенилюкса. А это в соответствии с решениями Ялтинской и Потсдамской конференций являлось прерогативой только мирной конференции при непременном участии Советского Союза.

Наконец, чтобы осуществить высказанные намерения, сделать их необратимыми, США, Великобритания и Франция объявили 18 июня о проведении в своих зонах оккупации денежной реформы, введении в них и, разумеется, в Западном Берлине новой, единой германской марки. Это вынудило узкое руководство окончательно остановиться на наиболее жестком варианте внешнеполитического курса, отныне вполне оправданном, неизбежном введении с 23 июня полной блокады Западного Берлина. Такая позиция была подкреплена единодушной поддержкой стран Восточной Европы, заявлением срочно, 23 июня, созванного в Варшаве совещания министров иностранных дел СССР, Албании, Болгарии, Чехословакии, Югославии (это был последний раз, когда Белград выступил единым фронтом с Москвой), Польши, Румынии и Венгрии. Тем самым Западному союзу и США продемонстрировали: отныне им предстоит иметь дело не с одним Советским Союзом, но с Восточным блоком, тесно сплоченным вокруг своего бесспорного лидера.

«Холодная война» стала реальностью, очевидностью.

Глава 16

Столь радикальные сдвиги на международной арене, приведшие к открытому противостоянию, означали стремительное сползание к наиболее непредсказуемой ситуации, теперь зависящей от любой, самой незначительной случайности и чреватой чем угодно — от оголтелой идеологической борьбы вплоть до регионального конфликта и даже третьей мировой войны. Потому они и вызвали в Кремле второй за полгода передел власти, наиболее серьезные, но вместе с тем и ставшие неизбежными изменения как в составе узкого руководства, так и баланса сил в нем. Эти изменения отразили, прежде всего, стремление Сталина предельно упрочить свое положение, становящееся крайне опасным в случае провала избранного лично им жесткого курса. Отразили и иное: попытку других членов узкого руководства использовать неотвратимые перемены для усиления собственных позиций, получения преимуществ по сравнению с соперниками.

Сложное, запутанное переплетение противоречивых личных и государственных интересов не могло не привести к закулисным переговорам и их следствию — очередному компромиссу. Сталину пришлось — после отстранения Молотова — все же согласиться с возвращением другого члена «триумвирата» военной поры, Маленкова, в Секретариат ЦК ВКП(б) и примириться с тем, что тот вновь, как и немногим более двух лет назад, сравняется с ним, Сталиным, заняв ключевые посты в обеих структурах власти — государственной и партийной. Показательным оказалось и еще одно важное кадровое перемещение — утверждение в тот же день, 1 июля, и тем же решением ПБ секретарем ЦК П.К. Пономаренко[1], человека, несомненно, близкого к Маленкову.

Таким образом, наиболее важный, ибо он действовал непрерывно, постоянно, орган ЦК — Секретариат уже включал семерых: Сталина, Жданова, Кузнецова, Суслова, Попова, Маленкова, Пономаренко. Им и предстояло отнюдь не демократическим способом, без голосования, а всего лишь с помощью закулисных интриг и «аппаратных игр» определить, останется ли тяжело больной Жданов на посту второго человека в партии или уступит это место Кузнецову, Маленкову, а быть может, и Суслову. Острая проблема разрешилась в два этапа. Вначале, десять дней спустя, при радикальной реорганизации аппарата ЦК ВКП(б), сопровождавшейся обычным в подобных случаях перераспределением обязанностей между секретарями и тем самым серьезнейшим изменением их властных полномочий.

По постановлению, принятому 10 июля 1948 г. от имени ПБ, три управления ЦК прекратили существование, вместо них создали принципиально иную структуру, возвращавшую партию далеко назад, к тому, что было до XVIII съезда, — отраслевым отделам. При этом сразу же были оговорены их функции: «Считать основными задачами отделов подбор кадров по соответствующим отраслям и проверку исполнения решений ЦК и правительства(выделено мною. — Ю.Ж.)».

Управление пропаганды и агитации стало одноименным отделом с Д.Т. Шепиловым во главе. Управление по проверке партийных органов преобразовали в Отдел партийных, профсоюзных и комсомольских органов, заведующим которого назначили Б.Н. Черноусова. Управление кадров, на протяжении девяти лет остававшееся неприкосновенным, монолитным, разделили на семь отделов, никак не взаимосвязанных между собой: административный (зав. Е.Е. Андреев), занимающийся подбором и расстановкой кадров в министерствах Вооруженных Сил, государственной безопасности, внутренних дел и юстиции, а также в прокуратуре и всей судебной системе, и отраслевые — тяжелой промышленности (зав. С.Б. Задионченко), легкой промышленности (зав. Н.М. Пегов), машиностроения (зав. В.М. Чураев), транспортный (зав. Т.А. Чумаченко), планово-финансово-торговый (зав. Сазонов), сельскохозяйственный (зав. А.И. Козлов).

Эта новая, а вернее, старая структура выглядела как полное и окончательное торжество консервативных тенденций, которые уже однажды не оправдали надежд и не привели к успешному выполнению в полном объеме двух первых пятилетних планов. Они вылились тогда в торжество партократии — малограмотной, не разбиравшейся даже элементарно в специфике тех отраслей, которые она «курировала». Внешне реорганизация свидетельствовала также о том, что все попытки реформировать партию, существенно ограничить ее оказавшееся сугубо негативным воздействие не только на собственно экономику но и на всю систему управления, попытки, которые последовательно предпринимались Маленковым и Молотовым с 1939 г. и время от времени поддерживались Сталиным, завершились полным провалом. Однако распределение отделов между секретарями свидетельствовало о далеко не случайной половинчатости постановления ПБ от 10 июля, скорее преднамеренности многого, не сразу бросавшегося в глаза.

Жданов сохранил контроль за Отделом пропаганды и агитации. Суслов — за не затронутым реорганизацией Отделом внешней политики, которому лишь сменили название — он стал называться Отделом внешнеполитических сношений. Кузнецов сумел удержать за собой Административный отдел, но получил в ведение как дополнительную нагрузку еще один, машиностроения. Пономаренко вверили надзор за отделами транспортным и планово-финансово-торговым. Зато Маленков получил тот самый отдел, который отныне и призван был заменить УК, — партийных, профсоюзных и комсомольских органов, обязанный повседневно и скрупулезно контролировать весь партийный аппарат, центральный и местный, за исключением столичного городского и областного комитетов, оставшихся за Поповым, да еще и все без исключения министерства (включая МГБ и ПГУ), комитеты, главные управления с низовыми структурами, подчиненными им организациями, учреждениями и предприятиями — через их партийные организации. Вместе с тем пришлось Георгию Максимилиановичу отвечать еще и за работу Сельскохозяйственного отдела[2].

Именно такое, ничем не обоснованное распределение обязанностей и вскрывало истинную сущность реорганизации, предполагало неизбежное столкновение интересов двух групп руководителей — партийных и государственных. Оно вело либо к своеобразному «двоевластию», либо к непременным трениям, столкновениям между ними: между Кузнецовым и Сабуровым, в равной степени отвечающими за машиностроение (Секретариат и Совмин), при явном преимуществе второго, поскольку Кузнецов, имея всего лишь среднее образование, не мог при всем желании разбираться даже в общих вопросах вверенной ему отрасли; между Пономаренко, окончившим Московский институт инженеров транспорта и хоть недолго, всего два года, но все же работавшим по специальности, и Берия (транспорт); Пономаренко и Вознесенским (Госплан); Пономаренко и Крутиковым, буквально накануне, 9 июля, сменившим Косыгина «ввиду перегруженности» того на посту председателя Бюро при СМ по торговле и легкой промышленности и для того утвержденного зампредом СМ СССР[3]. Не менее показательным оказалось и то, что два отдела, тяжелой и легкой промышленности, надолго остались вообще без опеки кого-либо из секретарей. Все это демонстрировало: новая структура призвана была не столько улучшить систему управления, сколько усложнить и запутать ее, обязательно сделать яблоком раздора между партаппаратом и правительством.

Ситуация несколько прояснилась лишь через полтора месяца, когда очередное постановление ПБ от 26 августа показало, что правительство все же обладает известной самостоятельностью. Министерству госконтроля, возглавляемому Мехлисом, практически подчинявшемуся непосредственно Сталину, запретили «отстранять от должности, налагать дисциплинарные взыскания… проводить ревизии министерств, изымать документы» без предварительного разрешения на то БСМ СССР[4]. О том же, но только косвенно, свидетельствовал и один из пунктов постановления ПБ от 10 июля, призванный в очередной раз попытаться нормализировать деятельность органов ЦК ВКП(б). Он предусматривал восстановление регулярности заседаний: ОБ — «два раза в месяц, по понедельникам», и Секретариата — «раз в неделю, по пятницам», как бы забыв о существовании самого ПБ, о необходимости организации планомерной работы этой структуры. Данный пункт прозрачно намекал, на то, что ведущая роль отводится прежде всего Секретариату, объяснить же это можно только тем, что из семи его членов абсолютное большинство, четверо, входили в узкое руководство.

Новый баланс сил, еще более неустойчивый, нежели тот, что возник в марте, оказался весьма непродолжительным. Он завершил первый этап передела власти, второй начался практически сразу вслед за ним. В день принятия постановления о реорганизации структуры партаппарата, 10 июля, Жданов по состоянию здоровья вынужден был во второй раз за 1948 год уйти в двухмесячный отпуск, из которого ему так и не суждено было вернуться. Только поэтому все вопросы идеологической работы, курирование Отдела пропаганды и агитации — до 31 августа временно, а затем сразу после смерти Жданова постоянно взял на себя Маленков. Он вновь стал вторым секретарем ЦК ВКП(б), окончательно вернул себе прежнее положение во власти. Естественно, что этому, скорее всего, неожиданному для некоторых членов узкого руководства, и прежде всего Кузнецова и Суслова, событию предшествовала классическая по характеру и исполнению «аппаратная игра».

Чтобы устранить А.А. Жданова, своего основного соперника на пути к вожделенному посту, Маленков использовал положение, сложившееся в… сельском хозяйстве, в подведомственной именно ему сфере. Георгий Максимилианович выступил, но закулисно, на стороне президента ВАСХНИЛ, самоучки-дилетанта Т.Д. Лысенко в его борьбе со светилами биологической науки, в конечном итоге обернувшейся вполне предсказуемой ликвидацией на несколько лет отечественной школы генетики. Сугубо «научная» дискуссия о мифической ветвистой пшенице, которую якобы получил в результате своих опытов Лысенко и которая сможет если не сегодня, то непременно завтра полностью обеспечить страну хлебом, накормить наконец весь народ, так и не ощутивший еще улучшения жизни после отмены карточной системы, оказалась роковой для тяжелобольного Жданова. Его досадная промашка — выдвижение сына, Ю.А. Жданова, на должность заведующего сектором науки Отдела пропаганды и агитации, который выступил с резкой, но вполне обоснованной критикой фантастических утверждений и воинствующего обскурантизма Лысенко, была использована для дискредитации А.А. Жданова.

15 июля, всего через пять дней после отъезда А.А. Жданова на Валдай для лечения и за полтора месяца до его смерти, ПБ при нескрываемой поддержке Сталина приняло постановление, направленность которого не вызывала ни малейшего сомнения:

«В связи с неправильным, не отражающим позиции ЦК ВКП(б) докладом Ю.А. Жданова по вопросам биологической науки, принять предложение Министерства сельского хозяйства СССР, Министерства совхозов СССР и Академии сельскохозяйственных наук имени Ленина об обсуждении на июльской сессии Академии сельскохозяйственных наук доклада акад. Т.Д. Лысенко на тему: «О положении в советской биологической науке», имея в виду опубликование этого доклада в печати»[5].

Тем самым были предрешены и ход самой «научной» дискуссии, и ее результаты, и даже последствия. Действительно, сессия ВАСХНИЛ завершила свою работу 7 августа объявлением взглядов Лысенко единственно верными и правильными, отныне не подлежащими ни критике, ни сомнению в их правоте. А всего через день, 9 августа, — явное свидетельство заблаговременной подготовки необходимых кадровых «представлений» — все противники Лысенко были удалены со своих должностей решениями ПБ. B.C. Немчинова, директора ВАСХНИЛ, заменили В.Н. Столетовым, деканов факультетов биологии МГУ и ЛГУ, С.Д. Юдинцева и М.Е. Лобашева — И.И. Презентом и Н.В. Турбиным, заведующего кафедрой дарвинизма МГУ И.И. Шмальгаузена — тем же Презентом. На следующий день последовало еще одно, самое бессмысленное по сути решение: А.Р. Жебрака сняли с должности заведующего кафедрой генетики биофака МГУ и утвердили на его место Лысенко[6], открыто клеймившего эту самую генетику «буржуазной лженаукой».

25 августа все газеты Советского Союза сообщили о «разгроме антинаучного течения» в биологии, 1 сентября — о смерти после тяжелой и продолжительной болезни А.А. Жданова. Взаимосвязь этих двух событий преувеличивать не следует, но и игнорировать их просто невозможно.

В те летние месяцы 1948 г., столь насыщенные политическими событиями, успех сопутствовал не только Маленкову, но и Сталину. Он наконец получил весомое подтверждение правильности избранного жесткого варианта внешнеполитического курса, да притом по основному — германскому направлению.

Отрезанный от трех оккупационных зон, Западный Берлин снабжался с конца июня продовольствием и топливом по «воздушному мосту», оказавшемуся весьма эффектным, особенно для пропаганды, но слишком дорогостоящему и к тому же явно недостаточному для обеспечения помимо нужд населения еще и бесперебойного производства на предприятиях. Крайне раздосадованные далеко не блестящими результатами США, Великобритания и Франция в очередной раз выступили солидарно против бывшего союзника и направили 6 июля тождественные по содержанию ноты протеста Советскому Союзу, в которых резко осудили блокаду как «нарушение действующих соглашений», но ссылались при этом почему-то на обмен посланиями 14 и 16 июня 1945 г. между Трумэном и Сталиным. В нотах категорически требовалось незамедлительно к прежнему нормальному положению, но вместе с тем не исключилось устранение разногласий «путем переговоров или любыми другими мирными методами». Правда, оговаривалось, что предпосылкой должно обязательно стать восстановление функционирования межзональных коммуникаций, свободное передвижение людей и грузов.

Для Сталина, можно с уверенностью утверждать, подобная позиция означала проявление слабости, а потому нажим был усилен. Ответная советская нота от 14 июля излагала обычную аргументацию МИД СССР, базировавшуюся на решениях Ялтинской и Потсдамской конференций. Указывалось, что к ухудшению ситуации, ее обострению привели лондонские рекомендации, но особенно — сепаратная денежная реформа, дестабилизировавшая положение в Германии. Содержалась в ноте и слабо завуалированная новая угроза — заявление о готовности Москвы «своими средствами обеспечить достаточное снабжение для всего "Большого Берлина". Вместе с тем выражалась готовность и к мирному разрешению конфликта: «Не возражая против переговоров, Советское правительство… не может связывать начало этих переговоров с выполнением каких-либо предварительных условий и что, во-вторых, четырехсторонние переговоры могли бы иметь эффект лишь в том случае, если они не будут ограничиваться вопросом об управлении Берлином, так как этот вопрос невозможно оторвать от общего вопроса о четырехстороннем контроле в отношении Германии»[7].

Чтобы подкрепить твердость своих намерений, Москва почти сразу же объявила о проведении с 25 июля денежной реформы в советской зоне оккупации.

Западные державы вынуждены были смириться с проигрышем. Поздно вечером 2 августа Сталин и Молотов приняли послов США — Смита, Великобритании — Робертса, Франции — Шатенью по их просьбе. Выслушав претензии по поводу блокады Западного Берлина, Сталин, не смущаясь отсутствием новизны в своих словах, изложил позицию СССР, единожды уже доведенную до сведения Вашингтона, Лондона и Парижа в ноте. Он, в частности, сказал: «Одновременно с ликвидацией ограничительных мер по транспорту, принятых военной администрацией советского правительства, должна быть отменена специальная валюта — марка «Б», введенная тремя державами в Берлине, и заменена той валютой, которая имеет хождение в советской зоне, то есть валютой «дойчемарк». Это первое. Во-вторых, должно быть дано заверение, что исполнение решений Лондонской конференции будет отложено до того, пока представители четырех держав не встретятся и не договорятся по всем основным вопросам, касающимся Германии. 1 сентября правительства США, Великобритании и Франции хотят созвать Парламентский совет в Германии и тем создать западногерманское правительство. Если они это сделают, о чем говорить?» А далее четко, в привычной для себя форме Сталин выразил собственное видение возможного развития событий: «Если союзникам удастся создать одно правительство для Германии, то все вопросы снимутся. Если не удастся этого сделать, то восточная и западные зоны будут развиваться по-разному»[8]. Тем самым он открыто предупредил оппонентов — в случае дальнейших сепаратных действии Запада Советский Союз вынужден будет пойти на аналогичные меры, на создание еще одного германского государства, в советской зоне оккупации.

Вашингтон, Лондон и Париж, уведомленные о содержании беседы, состоявшейся 2 августа, в конце концов приняли предложения Сталина и согласились продолжить в Москве переговоры ради того, чтобы попытаться найти компромисс и разрешить все накопившиеся вопросы. И, казалось, дело сдвинулось с мертвой точки. 28 августа удалось согласовать текст общего документа, а спустя два дня утвердить его как «Директиву правительств СССР, США, Великобритании и Франции четырем главнокомандующим оккупационных войск в Германии». В документе предусматривалось снятие блокады Западного Берлина и использование марки советской зоны как единственного платежного средства для Большого Берлина, поручалось «провести в возможно короткий срок детальные мероприятия, необходимые для осуществления этих решений и сообщить Вашему правительству не позднее 7 сентября о результатах Ваших дискуссий, в том числе о точной дате, когда мероприятия… могут быть осуществлены»[9].

Добившись несомненного успеха, Сталин поспешил использовать его, чтобы прежде всего укрепить свои позиции в узком руководстве, восстановить прежний баланс сил в нем, обеспечив себе заведомое большинство. 1 сентября он добился перевода А.Н. Косыгина из кандидатов в члены ПБ. Решение сопровождалось еще одним, более значимым пунктом: «Пополнить состав девятки тов. Косыгиным А.Н.»[10]. Сделал Сталин это как нельзя вовремя. Уже на следующий день оказалось, что сближение позиций Москвы и Вашингтона, Лондона, Парижа более чем призрачно, лишь тактический ход последних, ни на йоту так и не отступивших от своих долгосрочных планов. Несмотря на настойчивое предупреждение Сталина о неизбежных последствиях — расколе Германии, 1 сентября, как и было объявлено ранее, в Бонне открылся Парламентский совет и под председательством Конрада Аденауэра начал разработку конституции для трех зон. Но, главное, чуть позже главнокомандующие западных оккупационных войск при обсуждении с Соколовским порученных им «директивой» мероприятий неожиданно для советской стороны вновь стали настаивать, как прежде их правительства, на снятии прежде всего блокады и лишь после этого готовы были согласовывать изменение денежной системы Большого Берлина.

Подтверждением нового обострения отношений явилась памятная записка США, Великобритании и Франции от 14 сентября. Она не только констатировала сохранение диаметрально различных подходов к решению берлинской проблемы, но и усиливала вероятность того, что согласие вряд ли удастся достигнуть. Выдвигались новые требования, заведомо неприемлемые для Советского Союза: в частности, расширение полномочий четырехсторонней финансовой комиссии, создаваемой лишь для введения в Берлине восточной марки, превращение ее в орган контроля над Немецким эмиссионным банком, оперировавшим только в советской зоне.

Несмотря на явное противодействие, Москва попыталась все же добиться общего согласия, возобновила переговоры, в которых участвовали Молотов и послы трех стран, на этот раз завершившиеся полным провалом. 22 сентября очередная нота США констатировала, что продолжение переговоров бесполезно, а потому информировала о переносе вопроса на рассмотрение ООН. Все дальнейшие попытки советской дипломатии добиться лишь одного — одновременности снятия блокады и введения восточной марки — так и не увенчались успехом. А 25 октября уже Совет Безопасности отклонил проект резолюции, содержавший все тот же вариант выхода из кризиса, предложенный представителем СССР.

Столь же волнообразно — от радужных надежд до полного разочарования — развивалась ситуация и в Палестине, поначалу обещавшая стратегический прорыв на Ближнем Востоке.

Еще 14 мая 1948 г. верховный комиссар Великобритании в Палестине Алан Канинхэм объявил о прекращении британского мандата, и было провозглашено создание независимого Израиля, сформировано временное правительство во главе с Давидом Бен-Гурионом. Временным президентом стал уроженец белорусского города Пинска Хаим Вейцман, возглавлявший с 1929 г. Еврейское агентство. В тот же день войска Египта, Трансиордании, Ирака, Сирии и Ливана перешли границы Палестины и открыли боевые действия против еврейских подразделений. 15 мая новое государство признали Советский Союз — де-юре и Соединенные Штаты — де-факто.

«Как бы радикально ни изменилось советское отношение к нам за последующие двадцать пять лет, — вспоминала Голда Меир, — я не могу забыть картину, которая представлялась мне тогда. Кто знает, устояли бы мы, если бы не оружие и боеприпасы, которые мы смогли закупить в Чехословакии и транспортировать через Югославию и другие балканские страны в черные дни начала войны, пока положение не переменилось в июне 1948 года? В первые шесть недель войны мы очень полагались на снаряды, пулеметы и пули, которые Хагане удалось закупить в Восточной Европе, тогда как даже Америка объявила эмбарго на отправку оружия на Ближний Восток, хотя, разумеется, мы полагались не только на это»[11].

Обеспеченный с помощью Советского Союза оружием и боеприпасами Израиль сумел не только выдержать первый удар арабских сил, но и сразу перейти в контрнаступление на трех участках фронта — в Галилее, Иудее, Иерусалиме. Четырехнедельные бои продемонстрировали столь значительное превосходство Цахал — регулярной израильской армии, что Совет Безопасности, опасаясь расширения вооруженного конфликта за пределы Палестины, потребовал немедленно прекратить огонь и предоставить посреднику ООН графу Фольке Бернадотту возможность приступить к официальному разделу территории между евреями и арабами, созданию демилитаризованной зоны Иерусалима.

Тем временем поставка оружия из Чехословакии в Израиль, осуществлявшаяся группой американских пилотов и механиков, достигла своего пика. Представители США в Праге попытались пресечь незаконную деятельность своих сограждан, вызвали их и предупредили, что в случае продолжения подобной деятельности у них отберут паспорта, а ведомые ими самолеты будут сбиваться без предупреждения[12]. Однако жесткий демарш привел только к тому, что база тайных операций была перенесена из Праги в Брно, где и находились знаменитые оружейные заводы «Шкода».

Спустя месяц, в августе 1948 г., директор ЦРУ Хилленкеттер вынужден был направить Трумэну новый меморандум, в котором констатировалось, что Чехословакия стала «основной базой для операций разветвленной подпольной организации, занятой тайной переброской по воздуху военных материалов в Палестину», а опасность представляют не только огромные масштабы контрабанды оружия, но и то, что ведется она с ведома местных, чехословацких властей при непосредственном участии тайной полиции[13].

После февральских «событий», когда Бенеша на посту президента сменил Готвальд, а правительство Чехословакии представляло фактически только одну партию, коммунистическую, у Вашингтона не оставалось ни тени сомнения, чью же волю выполняет Прага. Но возросшая обеспокоенность Хилленкеттера объяснялась еще и тем, что часть оружия перебрасывалась в Чехословакию из западноевропейских стран, в том числе из Великобритании и даже из США. А делалось это при посредничестве президента Мексики Мигеля Алемана, под прикрытием фиктивной авиакомпании «Линеас унидас де Панама». Имелись в ЦРУ и иного рода сведения — о том, что в чехословацких городах Оломоуц, Велке Штребне, Либерец, Ческе-Будеевице проходят подготовку около четырех тысяч человек, завербованных в израильскую армию в странах Восточной Европы, Великобритании, США. Вербовкой же американцев, их доставкой в Прагу занимается еврейская благотворительная организация «Джойнт», штаб-квартира которой располагается в Нью-Йорке.

Если Хилленкеттер вынужден был ограничиваться только уведомлением президента о фактах нарушения законов США и соглашения ООН о перемирии в Палестине, то государственный секретарь Маршалл стал действовать и санкционировал вручение министерству иностранных дел Чехословакии ноты протеста США, более того, он уведомил обо всем Бернадотта и тем самым ООН. Поэтому чехословацкому правительству пришлось оперативно отреагировать на утечку секретной информации. Две недели спустя Владимир Клементис, сменивший в феврале Масарика на посту министра иностранных дел, сообщил послу США: все американцы, упомянутые в ноте, покинули пределы Чехословакии. Но, разумеется, ни словом не обмолвился, что тайные операции продолжались с прежним размахом, только теперь брали начало не в Брно, а в небольшом городке под Братиславой, там, где наверняка не могло оказаться посторонних и чрезмерно любопытных людей.

Тем временем поддержка советским блоком Израиля приняла столь широкий характер, что сведения об оказании ему военной помощи утратили прежнюю секретность. Стали чем-то само собой разумеющимся, нормальным и потому вышли из-под воздействия прежних правил, начали проникать даже в содержание внутренней переписки, циркулировавшей в аппарате ЦК ВКП(б). Так, в одной из справок, регулярно готовившихся Отделом внешней политики, референт, то есть самый младший по должности сотрудник ближневосточного подотдела, П. Милоградов, 16 июля 1948 г. с недоумением и укоризной отмечал:

«В создавшихся в Палестине условиях ЦК Компартии Израиля… взял на себя роль агента израильского правительства по доставке оружия и вербовке добровольцев за границей для еврейской армии. Для осуществления этих целей секретарь Еврейской компартии т. Микунис С. разъезжает по странам народной демократии, где пытается получить помощь обученными военному делу людьми и вооружением»[14].

Милоградов не учел одного, самого важного. Подобные действия, бесспорно, означали то, что в соответствии с правилами Микунис вел переговоры, и отнюдь не по собственной инициативе, с сотрудниками исключительно соответствующих отделов ЦК компартий Восточной Европы, вынуждал их вступать в переговоры с коллегами, работавшими в партийном и государственном аппаратах. А потому с каждым новым зарубежным визитом Микуниса круг лиц, осведомленных о тайных операциях, неуклонно расширялся, способствовал циркулированию различных слухов, в которых вымысел наслаивался на правду, перемешиваясь с нею.

Тому же способствовало и вызывающее поведение руководства Израиля, откровенно пренебрегавшего общественным мнением, действовавшего довольно двусмысленно потому, что именно тогда началось первое открытое противостояние двух блоков — блокада Западного Берлина.

22 августа боевики Лехи (группа «Штерн», давно подозревавшаяся Западом в тесных связях с Москвой) похитили старшего шифровальщика генерального консульства США в Иерусалиме Джефри Паро. Почти сутки его держали под арестом, непрерывно допрашивая, а затем столь же неожиданно, как и захватили, освободили, вернее, передали израильской полиции. Однако, как и в конце мая, когда неизвестным снайпером был убит генеральный консул США в Иерусалиме Томас Вассон, госдепартамент вынужден был смолчать, никак не прореагировать на столь вопиющий, явно недружелюбный акт, не желая ухудшать отношения с Тель-Авивом, и без того переживавшие далеко не лучшие времена.

17 сентября членами той же организации Лехи был убит в еврейском секторе Иерусалима посредник ООН Фольке Бернадотт. Израильское правительство сделало вид, что начало разыскивать террористов, даже арестовало несколько человек, явно не имевших прямого отношения к преступлению. Тем временем чехословацкие консульства в Иерусалиме и Хайфе работали до глубокой ночи, срочно оформляли визы для тридцати членов Лехи, скорее всего, для тех, кто имел самое непосредственное отношение и к подготовке, и к проведению покушения на Бернадотта. 18 и 19 августа все они вылетели в Прагу, где их след затерялся навсегда.

В конце октября израильтяне обстреляли в Хайфе шлюпку американского эсминца «Маккензи», а 13 ноября — американский корабль «Гейнард». И снова Джорджу Маршаллу пришлось проглотить оскорбление, не заметить происшедшего, хотя он, как и его коллега по администрации Форрестол, был детально осведомлен обо всем генеральным консулом США.

Между тем война за независимость, которую столь успешно вел Израиль, подходила к концу. 14 октября, нарушив третье перемирие, установленное ООН, Цахал развернул очередное наступление и приступил к ликвидации египетских войск, окруженных в районе города Фалуджи. Теперь уже нельзя было сомневаться в полном разгроме арабских армий. Нельзя было говорить и о возможности претворения в жизнь посреднического плана ООН, который предусматривал создание арабского государства Палестина, включавшего Негев, и демилитаризацию Иерусалима, полностью занятых еврейскими силами. Использовав накопленную благодаря поддержке СССР военную мощь, Израиль был в состоянии навязать и соседним странам, и всему мировому сообществу собственные условия мира.

Только теперь Тель-Авив мог позволить себе прекратить боевые действия, выполнив требования ООН, и дожидаться: выполнит ли в случае переизбрания Трумэн свое давнее обещание — признает Израиль де-юре, предоставит через Экспортно-импортный банк долгосрочный заем в 135 млн. долларов или нет? Осуществит ли он на практике пункт предвыборной платформы Национального комитета демократической партии, предусматривавший признание тех границ Израиля, которые тот установит сам, исходя лишь из собственных интересов?

Избранный 7 ноября 1948 г. президентом США на второй срок, Гарри Трумэн в первой же речи подтвердил готовность следовать старому своему курсу по отношению к Израилю, поддержать все его устремления.

Советское руководство оказалось поставленным перед жесткой необходимостью заново оценить ситуацию на Ближнем Востоке, предусмотреть и такой вариант, при котором Израиль изменит свою ориентацию. Заодно Кремлю следовало пересмотреть внешнеполитическую доктрину или скорректировать ее, учитывая возможное столкновение интересов и стратегических планов СССР и США в еще одном районе мира. Сделать же все это не представляло особоготруда. Произраильская позиция американского президента, несмотря на противодействие ряда членов его администрации, не являлась тайной для Москвы. Известно было и многое другое.

В январе 1948 г. И. Фефер, ответственный секретарь ЕАК, сообщал, основываясь на содержании переговоров с болгарской еврейской делегацией, своим кураторам в ЦК ВКП(б): «Джойнт» усвоил «язык американских реакционеров, а планы помощи «Джойнт» (Израилю. — Ю.Ж.) сильно отдают доктриной Трумэна и планом Маршалла»[15]. Известно было в Москве и более чем многозначительное, весьма показательное заявление руководителя «Джойнт» Генри Моргентау опубликованное буквально накануне президентских выборов 31 октября в «Бюллетене Джойнт»: «Из всех народов средиземноморского бассейна только евреи могли бы создать прочный центр обороны против распространения коммунизма»[16].

Летом того же 1948 г. в период максимальных поставок оружия Тель-Авиву Отделу внешней политики ЦК следовало обратить самое серьезное внимание на ставшее ему известным мнение обозревателя тель-авивской коммунистической газеты «Кол гаам». Формально, писал комментатор, «Израиль не может примкнуть к какой-либо стороне в международной политической борьбе, но фактически является ширмой для проведения политики подчинения американскому империализму… Захват американцами молодого государства фактически уже начался» [17].

Весьма возможно, что именно отчетливое ощущение непрочности, временного характера тесных отношений с правительством Израиля и вынудило узкое руководство уклониться от прямой политической поддержки того как одной из конфликтующих сторон. Отсюда, бесспорно, и запрещение появления в печати заявлений советских граждан — евреев, адресованных ЕАК и выражавших готовность отправиться в Израиль отстаивать его свободу и независимость. Отсюда и осуществление поставок оружия и боеприпасов, сбор и подготовка добровольцев для еврейской армии на территории не СССР, а Чехословакии, которая до марта 1948 г. могла считаться не присоединившейся окончательно к восточному, советскому блоку.

Лишь переизбрание 7 ноября 1948 г. Трумэна, его заявление об отношении к Израилю заставили узкое руководство все же отказаться от политики балансирования и занять более определенную позицию. 20 ноября ЕАК, который вскоре должен был направить в Тель-Авив делегацию для установления прямых связей с ишувом, был ликвидирован. Постановление, принятое в тот день ПБ, гласило: «Утвердить следующее решение Бюро Совета Министров СССР: Бюро Совета Министров СССР поручает Министерству государственной безопасности СССР немедля распустить Еврейский антифашистский комитет, так как, как показывают факты, этот комитет является центром антисоветской пропаганды и регулярно поставляет антисоветскую информацию органам иностранной разведки. В соответствии с этим органы печати этого комитета закрыть, дела комитета забрать. Пока никого не арестовывать»[18]. Однако постановление все же сделали секретным, оставив тем самым возможность и пересмотреть его, и вернуться к прежней ориентации.

Обвинение ЕАК в сотрудничестве с зарубежными разведывательными организациями возникло далеко не случайно, ведь оно создавало более чем удобное основание не только для изъятия и чистки архивов комитета, выявления в них всего, что могло иметь отношение к тайным операциям и подтверждало их организацию Советским Союзом. В будущем можно было в случае крайней необходимости устранить тех людей, кто был связан с поставками оружия в Израиль. По той же причине, скорее всего, в те же дни и были свернуты, но, как оказалось, пока временно, все операции по контрабандным поставкам вооружений, проводившимся из Чехословакии. Тогда же государственный департамент и военная разведка США стали получать сведения об ухудшении отношений между СССР и Израилем, о роспуске еврейских общественных и культурных организаций в Польше, Румынии, Болгарии, об арестах их руководителей.

Однако решительный разрыв узкое руководство пока себе еще не позволило. В декабре Москву посетила чехословацкая правительственная делегация, в состав которой входили премьер А. Запотоцкий, министры финансов — Я. Доланский, промышленности — А. Климент, иностранных дел — В. Клементис. После непродолжительных переговоров, в которых участвовали Сталин, Молотов и Микоян, она отбыла на родину, и сразу же операции по поставке оружия в Израиль возобновились, вернее, стали спокойно и планомерно завершаться. Все прошедшие военное обучение в Чехословакии израильские военнослужащие, так называемая Бригада Готвальда, с оружием, и не только личным, организованно вылетела в Тель-Авив. Тогда же еврейская сторона преподнесла СССР подарок, оказавшийся прощальным, — похитила в США и доставила в Прагу образец новейшего секретного мобильного радара раннего обнаружения.

Окончательно операции по контрабанде оружия советское руководство свернуло лишь в начале февраля 1949 г., только тогда, когда сразу же после инаугурации, совпавшей с кануном выборов в израильский парламент, Кнессет, 24 января, США признали правительство Бен-Гуриона де-юре, а Трумэн подписал закон о предоставлении Израилю обещанного многомиллионного долгосрочного займа.

В те же январские дни в Москве продолжились (или скорее начались) аресты членов ЕАК, действительно работавших, а не числившихся в нем и, судя по всему, использовавшихся Молотовым, разведывательной службой МИД СССР — Комитетом информации. Вслед за руководителем ЕАК И. Фефером, его заместителем, бывшим консулом СССР в Сан-Франциско, причастным к атомному шпионажу Г. Хейфецем, последовали аресты бывшего главы Совинформбюро С.А. Лозовского, а также Л. Квитко, П. Маркиша, Б. Шимелиовича и других. Возможно, среди арестованных оказались и те, кто не знал, к чему невольно оказался причастен. На судьбе же «свадебных генералов» ЕАК — писателей В. Гроссмана, И. Эренбурга, поэта С. Маршака, пианистов Э. Гилельса, Я. Флиэра, архитектора Б. Иофана, композитора А. Крейна, скульпторов П. Сабсая, И. Чайкова, режиссера А. Таирова, театральных художников И. Рабиновича, А. Тышлера, кинорежиссера Ф. Эрмлера, публициста, постоянного автора газеты «Правда» Д. Заславского, сатирика из журнала «Крокодил» Г. Рыклина, очень многих других, менее или совсем неизвестных, ликвидация ЕАК практически не отразилась.

И все же лишь роспуском ЕАК решительный пересмотр ближневосточной политики Советского Союза не мог ограничиться, он должен был неизбежно затронуть и более высокий уровень. И очень скоро затронул, стал поводом для очередного, оказавшегося самым значительным передела власти в Кремле.

Глава 17

После победы над нацистской Германией минуло три с половиной года. Однако практически ни одну задачу из тех, что поставила сама жизнь и небезосновательно выдвинуло узкое руководство, как наиболее насущные, первоочередные, решить так и не удалось.

Города и деревни тех областей, по которым дважды — с запада на восток и обратно — прошел страшный и безжалостный каток боевых действий, еще не были подняты из руин, хотя время, отведенное на восстановление, почти истекло. Рабочую силу, немногие имеющиеся средства приходилось прежде всего и главным образом направлять на восстановление промышленности, но и там дела оказались далеко не блестящими. Только в конце 1948 г. удалось начать выпуск крайне необходимой для сельского хозяйства продукции на Минском и Харьковском тракторных заводах, Ростовском и Харьковском комбайновых. Тогда же завершилось восстановление крупнейшей в европейской части СССР ГЭС — Днепровской, Азовского и Макеевского металлургических комбинатов, предприятий комплекса Криворожского бассейна, частично — шахт Донбасса.

До некоторой степени явные просчеты, недостатки, неудачи компенсировались тем, что бросалось в глаза, могло служить не только весомым доказательством все же имевшихся достижений, но и их рекламой. В 1947 г. в значительной степени благодаря репарациям, вывозу из Германии промышленного оборудования начался массовый выпуск в Москве, Горьком и Ярославле автобусов «ЗИС-154» и «ЗИС-155»; легковых автомобилей «Москвич», «Победа», «ЗИМ», «ЗИС-110»; грузовиков «ЗИС-150», «ЗИС-151»; «ГАЗ-63», «ЯАЗ-200», «ЯАЗ-210», а на новом автозаводе в Минске — МАЗ-2». В конце 1946 г. стало возможным приступить к серийному производству пассажирского самолета «Ил-62», а спустя два года еще и многоцелевого «Ан-2», что воссоздало гражданскую авиацию.

Причины серьезнейших отставаний в выполнении пятилетнего плана восстановления и подъема народного хозяйства крылись в оценке и подходах к международному положению: в неприятии монополии США на ядерное оружие, в признании правил «холодной войны» с ее непременным атрибутом — гонкой вооружений. Это вынуждало узкое руководство направлять чуть ли не все возможности экономического потенциала страны преимущественно на два направления, те, что стали, но лишь для власти, первостепенными, вынуждая откладывать все остальное до лучших времен.

Первое направление — атомное: работа промышленных ядерных центров под Арзамасом, Челябинском, научных — в Москве и Сухуми; строительство полигона под Семипалатинском. 6 ноября 1947 г. Молотову удалось поразить мир — заявить во всеуслышание на торжественном заседании Моссовета по случаю 30-летия Октябрьской революции: «Известно, что в экспансионистских кругах Соединенных Штатов Америки распространилась новая своеобразная религия: при неверии в свои внутренние силы — вера в секрет атомной бомбы, хотя этого секрета давно уже не существует».

Пришлось Советскому Союзу, хотел он того или нет, сосредоточить экономические возможности и на еще одном, не менее важном направлении — на создании средств доставки ядерного оружия: для отдаленного будущего — ракет, для ближайшего — бомбардировщиков дальнего действия, четырехмоторных «Ту-4», фактически точных копий американского самолета «В-29»; реактивных — «Ту-12», впервые поднятого в воздух летом 1947 г., и «Ту-14», испытания которого состоялись в конце того же года.

По мнению узкого руководства, лишь паритетность, создание собственного ядерного щита могли позволить говорить с США на равных, защищать национальные интересы Советского Союза, гарантировать его безопасность в настоящем и будущем. И это заставляло вновь и вновь откладывать решение более насущных, но уже для населения, задач — резкого увеличения производства продуктов питания, предметов широкого потребления, строительства жилья. Вынуждало направлять на оборону гигантские средства: только на содержание собственно Вооруженных Сил, притом открытое, с утверждением на сессиях ВС СССР, в 1946 г. — 22,8 процента расходной части всего бюджета, в 1947-м — 15,8, но уже в 1948-м — 17,5, а на 1949 г. запланировать и того больше — 19,1 процента. Несколько меньше выделяли на МВД с его собственными войсками. Наконец, огромные средства требовали и министерства, в той или иной степени работавшие на оборону. При этом с 1946 по 1949 годы расходы только на строительство Военно-Морского Флота увеличились почти в два раза.

Осложняло внутреннее положение СССР и все еще не сломленное вооруженное сопротивление сепаратистов в республиках Прибалтики и западных областях Украины. Откровенно антисоветские подпольные движения, после утверждения конгрессом осенью 1947 г. закона о национальной безопасности и создания в соответствии с ним ЦРУ, США чуть ли не открыто поддерживали: материально — снабжая оружием, радиостанциями, деньгами, и морально — обещая в радиопередачах на эстонском, латышском, литовском, украинском языках радиостанций «Голос Америки», «Свободная Европа» скорую войну — уже не «холодную», а настоящую, «горячую» — Запада с Советским Союзом.

Такая ситуация напрямую отражалась на отношениях Центра с регионами, обусловливая усиление позиций последних. В качестве пропагандистской контрмеры, по крайней мере на словах, приходилось защищать федерализм в ущерб давно назревшему унитаризму, сохранять все внешние атрибуты «самостоятельности» союзных республик, усиливать роль их правительств в руководстве экономикой на подведомственной территории, способствовать на деле развитию национальных языков, культуры. В свою очередь, подобная политика вынуждала наращивать мощь партии, ее местных структур как основного противовеса, сдерживающей силы возраставших центробежных тенденций, партии в целом, лишь потому и начавшей медленно, но неуклонно возвращать себе прежние позиции, властные, достаточно широкие полномочия. Пришлось реанимировать и, казалось бы, забытую навсегда идею движения к коммунистическому обществу, программу его «построения», но на этот раз не краткосрочную, а рассчитанную на весьма длительный период.

Серьезными провалами сопровождалась и советская внешняя политика, вернее, ее жесткий вариант, окончательно взятый на вооружение летом 1948 г. И он не смог позволить отыграть ни одну из позиций, потерянных буквально за два года.

Советскому Союзу пришлось смириться с тем, что важнейший для него германский вопрос так и не был разрешен. Все еще оставалось неясным, состоится ли подписание мирного договора с поверженным противником, а если и состоится, то когда и на каких условиях. Следовательно, оказались не подтвержденными мировым сообществом западная граница СССР с Польшей и включение в состав страны северной части Восточной Пруссии (будущей Калининградской области). Не помогла ускорить договоренность с США, Великобританией и Францией об условиях и сроках подписания мирного договора с Германией и отчаянная по своей сути блокада Западного Берлина, акция, лишь обострившая конфронтацию, сделавшая ее явной, несомненной.

Советскому Союзу пришлось пойти на раздел Кореи и за полгода до вывода оттуда советских оккупационных войск создать летом 1948 г. Корейскую Народно-Демократическую Республику только для того, чтобы не позволить приблизить вполне вероятное американское военное присутствие у еще одного участка своей границы — дальневосточного, региона, и без того ставшего зоной повышенной напряженности после начала «холодной войны» из-за размещения в Японии войск США.

Пришлось смириться Советскому Союзу и с тем, что весной 1946 г. его войска вынудили уйти из Ирана, хотя британские части были эвакуированы почти через год. Смириться и с предоставлением Соединенными Штатами займа в 25 млн. долларов Ирану для перевооружения — иными словами, с тем, что Вашингтон сумел расширить зону своего влияния на восток от Турции вдоль значительного участка границы СССР.

Советский Союз не участвовал в решении судеб африканских колоний Италии — Киренаики, Триполитании и Феццана (будущая Ливия), Эритреи и Сомали. Тем самым его фактически исключили из числа великих держав. Откровенно проигнорировали законные права СССР как победителя, державы, всего два с лишним года назад являвшейся одной из вершительниц судеб мира.

Пришлось Советскому Союзу смириться и с проигрышем схватки в Палестине, где все поначалу выглядело столь надежно, оптимистично, многообещающе, где победа казалась неминуемой с того момента, когда летом 1947 г. практически все еврейские организации мира, в том числе и США, восторженно приветствовали выступление А.А. Громыко на пленарном заседании Генеральной Ассамблеи ООН, его прочувствованные, проникновенные слова, произнесенные 15 июня:

«Огромное количество уцелевшего еврейского населения Европы оказалось лишенным своей родины, крова и средств существования. Сотни тысяч евреев бродят по разным странам Европы в поисках средств существования, в поисках убежища. Большая часть из них находится в лагерях перемещенных лиц, все еще продолжая терпеть большие лишения… Пора не на словах, а на деле оказать этим людям помощь. Необходимо проявить заботу о неотложных нуждах народа, перенесшего тяжелые страдания в результате войны, развязанной гитлеровской Германией… То обстоятельство, что ни одно западноевропейское государство не оказалось в состоянии обеспечить защиту элементарных прав еврейского народа и оградить его от насилий со стороны фашистских палачей, объясняет стремление евреев к созданию своего государства. Было бы несправедливо не считаться с этим и отрицать право еврейского народа на осуществление такого стремления. Отрицание такого права за еврейским народом нельзя оправдать…»

Спустя полтора года уверенное в близкой и несомненной победе на Ближнем Востоке, отыгрыше, таким образом, неудачи с Западным Берлином узкое руководство продолжало открыто поддерживать позицию уже ставшего реальностью еврейского государства Израиля. Выступая 15 ноября 1948 г. в Совете Безопасности, советский представитель Я.А. Малик решительно потребовал немедленно заключить постоянное перемирие в Палестине, сохранив присутствие израильской армии в Негеве, который по плану ООН должен был стать частью арабской Палестины.

Ну а причину столь категорической позиции СССР несколько раньше, 21 сентября, выразил якобы от своего имени, как собственное мнение Илья Эренбург. В статье «По поводу одного письма», опубликованной в тот день газетой «Правда», он недвусмысленно рекомендовал Тель-Авиву: «Гражданин социалистического общества смотрит на людей любой буржуазной страны, в том числе и на людей государства Израиль, как на путников, еще не выбравшихся из темного леса… Судьба еврейских тружеников всех стран связана с судьбой прогресса, судьбой социализма». Тем самым Эренбург донельзя популярно объяснил, что же именно ждет Москва от Тель-Авива. Более недвусмысленно, хотя и с претензией на образность, взгляды советского руководства, его явное желание видеть Израиль своим надежным партнером, другом, а может быть, и союзником выразить было невозможно.

Однако вскоре последовала очередная, не менее определенная, но соответствовавшая кардинально изменившемуся положению оценка. Менее чем через месяц после так и оставшегося сверхсекретным постановления ПБ о ликвидации ЕАК, но в полном соответствии с ним появилось, наконец, то самое заявление, которое и следовало воспринимать как неформальное выражение новой вполне официальной позиции Кремля по данной проблеме. Для этого, как и сразу же после взрыва атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки, использовали «независимый» журнал «Новое время».

В его предпоследнем за 1948 г. номере, 51-м от 15 декабря, была опубликована редакционная (что усиливало ее значимость) статья под весьма характерным для советской прессы той поры заголовком «С чужого голоса». С ее помощью уведомляли читателей: в Израиле «нашлись определенные круги и печатные органы, занявшие явно недружественную позицию по отношению к Советскому Союзу». Подтвержден же данный тезис был обычным в таких случаях перечнем «вороха клеветнических выдумок» — о положении евреев в СССР, о трудностях работы израильской миссии в Москве. Далее с вполне справедливой, естественной обидой в статье констатировалось, что «реакционные газеты… усиленно подчеркивают «большое значение» позиции американской делегации» в ООН при обсуждении ситуации в Палестине. И сделан однозначный вывод: «В ущерб интересам еврейского народа они (израильские газеты. — Ю. Ж.) выполняют заказ американских монополий, которые стараются погреть руки у огня палестинского конфликта».

Газеты Израиля, чьи материалы анализировала статья «Нового времени», не назывались, ибо дело было, конечно, не в них. Московский журнал стремился продемонстрировать другое — осознание советским руководством того, что Тель-Авив без предупреждения и объяснения изменил свой внешнеполитический курс и намеревался отныне следовать за Вашингтоном, стремительно сближаясь с ним в ущерб далеко идущим планам и расчетам Кремля.

Весьма возможно, что очередная неудача, постигшая советскую дипломатию, была бы вскоре предана забвению, как и проблемы Черноморских проливов, иранская, Западного Берлина. Ведь о проигрыше никто не любит вспоминать… Но на этот раз нарушила привычный ход вещей, все резко изменила чистая случайность — склока, возникшая именно тогда же, в декабре 1948 г., между драматургами и театральными критиками. Скандал разразился из-за крайне редкого явления — несогласованности в работе двух секторов одного и того же отдела ЦК ВКП(б) — пропаганды и агитации. Узковедомственный конфликт только в силу невольного совпадения по времени с проигрышем Советским Союзом ближневосточной партии наложил характерный отпечаток на слишком многие события жизни страны последующих четырех лет и послужил вместе с тем надежным прикрытием для более серьезного, действительно значимого — решительной схватки за лидерство в узком руководстве.

Все началось с самого обычного, заурядного для аппарата ЦК происшествия — с записки первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова, направленной 16 ноября (за четыре дня до постановления ПБ о судьбе ЕАК) Маленкову. Намечая, видимо, новые рубежи карьеры, Михайлов решил проявить себя в необычной для него сфере — культуре. И обратился для начала к кризису, охватившему, по его мнению, театры страны.

«Считаем необходимым доложить Вам, — писал Михайлов, — о крупных недостатках в работе советских театров… Для характеристики сложившейся в театрах обстановки приведем лишь некоторые данные. По всей стране посещаемость составляет не более 50-55%. Большинство театров план не выполняет. В Горьковском театре оперы и балета посещаемость составляет 39,7%, в Молотовском театре — 50,7%, в Харьковском драматическом театре — 32%, в театре имени Спендиарова в Армении — 27%. За первое полугодие театры страны задолжали государству около 100 млн. рублей».

Вожак комсомольцев не только констатировал далеко не блестящее положение, он пытался объяснить, что же привело к нему: «Молодежь часто высказывает недовольство тем, что в театрах мало хороших советских пьес. Темы послевоенной жизни и борьбы советского народа почти не находят отражения в пьесах… Комитет по делам искусств при Совете Министров СССР неудовлетворительно выполняет постановление ЦК ВКП(б) "О репертуаре". Вместо того, чтобы выработать хороший и активный план проведения в жизнь этого постановления ЦК ВКП(б), комитет ограничился полумерами. Настоящей борьбы за выполнение указаний ЦК ВКП(б), глубокой перестройки работы в соответствии с новыми требованиями Комитет по делам искусств не проводит».

Михайлов, естественно, предложил и свое видение решения проблемы. Среди первостепенных действий такое: «Подготовить и провести всесоюзное совещание по вопросам советской драматургии. Организаторами такого совещания могут быть Союз советских писателей, Всесоюзный комитет по делам искусств. Совещание должно заслушать доклады тт. Фадеева и Лебедева о задачах советского драматического искусства и выработать меры, обеспечивающие серьезный подъем советского драматического искусства» [1].

Уже на следующий день, что в немалой степени предопределило все последующие действительно драматические события, документ поступил к заведующему ОПиА Д.Т. Шепилову с четкой, требовавшей незамедлительной реакции резолюцией Маленкова: «Прошу разобраться в этом деле. Доложите предложения. На Секретариат». Ответ, весьма уклончивый и потому подписанный не самим Шепиловым, а его заместителем А.Н. Кузнецовым и заведующим сектором искусств Б.С. Рюриковым, последовал тут же: отдел «готовит в настоящее время докладную записку о выполнении постановления ЦК ВКП(б) о репертуаре драматических театров, при подготовке которой будут учтены предложения т. Михайлова»[2]. А далее события развивались стремительно, подводя к неизбежному.

Из объяснительной записки Рюрикова от 14 февраля 1949 г. Шепилову:

«В ноябре п(рошлого) г(ода) сектор искусств решил привлечь группу критиков для подготовки материала о состоянии драматургии и театров в связи с предполагавшимся представлением докладной записки о состоянии репертуара драматических театров после постановления ЦК ВКП(б) от 26 августа 1946 г. и предполагавшимся выступлением на 12-м пленуме правления Союза советских писателей. 27 ноября в Отдел пропаганды и агитации были вызваны Залесский, Калашников, Рудницкий, Борщаговский, Бояджиев, Крон, Юзовский, Гурвич и др., которым т. Прокофьев (замзав сектора искусств. — Ю. Ж.) должен был дать поручение — продумать и представить сектору соображения по отдельным вопросам. Критики были разбиты по группам для работы по разделам: о репертуаре — Калашников, Крон, Гурвич, Малюгин, Борщаговский; о театрах — Залесский, Варшавский, Бояджиев; о критике — Альтман, Юзовский, Ростоцкий, Мацкин.

В совещании 28 ноября я не участвовал в связи с болезнью. Тов. Прокофьев мне сообщил по телефону, что созыв совещания санкционирован Вами, а порядок работы и список участников согласован с т. Кузнецовым А.Н. Как явствует из стенограммы, Прокофьев допустил ошибку, сообщив критикам, что они привлекаются для подготовки материалов для ЦК ВКП(б), и не дал отпора отдельным участникам совещания, выступавшим с позиций, чуждых советскому искусству.

4 декабря 1948 г. перечисленные критики явились в сектор с подготовленными ими материалами. В этот день указанную группу принимал я вместе с т. Прокофьевым и Писаревским (инструктор сектора. — Ю. Ж.). В. Залесский зачитал раздел о работе театров, раздел был обсужден, собравшиеся выступили со своими замечаниями, затем И. Альтман зачитал раздел о критике, который также обсуждался участниками совещания. 6 декабря таким же образом обсуждался раздел Калашникова по драматургии.

После второго обсуждения материалов я вызвал т. Прокофьева и Писаревского и сказал им, что эти встречи оставили у меня тяжелое ощущение, что их участники не понимают и не знают вопроса и что следует, не полагаясь ни на каких критиков, самим взяться за анализ данных и по драматургии, и по работе театров, и по критике. После этого т. Прокофьев и Писаревский с привлечением некоторых работников сектора литературы подготовили свою редакцию материалов. Вами она была признана неудовлетворительной. Тогда я заново, на основе Ваших указаний, составил материал о положении в драматургии. Вы нашли его, в основном, приемлемым. В основе материала лежала мысль о положительных задачах, стоящих перед драматургами: показ новых людей, новых общественных отношений, роли большевистской партии в строительстве коммунизма.

И созыв первого совещания критиков с ненужными общими разговорами, и дальнейшие обсуждения представляемых критиками материалов были глубочайшей ошибкой сектора»[3].

Б.С. Рюриков, по образованию преподаватель русской литературы — в 1932 году он окончил историко-филологический факультет Горьковского педагогического института, долго работал в печати. Только в 1946 году его взяли на чисто партийную работу — в аппарат ЦК сначала инструктором, а в середине 1948 г. утвердили в должности заведующего сектором. Поэтому Рюриков отлично понимал: скорее всего, именно его, «новичка», обязательно сделают виноватым, и потому принял неизбежное — стоически полностью признал свою вину. Он не сообщил в объяснении лишь о том, что впрямую не касалось его и относилось к компетенции председателя Комитета по делам искусств при СМ СССР П.С. Лебедева: о конференции Всесоюзного театрального общества (ВТО), ставшей катализатором вспыхнувшего вскоре конфликта.

П.С. Лебедев — Маленкову, 25 января 1949 г.:

«Комиссия по драматургии Союза советских писателей и секция театральных критиков Всероссийского театрального общества решили провести 29 ноября 1948 г. творческую конференцию для обсуждения спектаклей, поставленных московскими театрами к 31-й годовщине Октябрьской революции. Проведение этого мероприятия и приглашение критика Борщаговского в качестве основного докладчика не было согласовано с комитетом. Узнав об этом, я предложил Главному управлению драматических театров вмешаться в это дело и принять участие в обсуждении, поскольку будут обсуждаться новые работы наших театров.

Несмотря на требование Главного управления драматических театров, тезисы доклада Борщаговский не предъявил, заявив, что он достаточно ориентирован в основных творческих вопросах советского театра.

В своем докладе, сделанном с позиций формалистически-эстетской критики, Борщаговский, прежде всего, обрушился на творчество молодых советских драматургов — тт. Сурова и Софронова, подвергнув резкой критике их последние пьесы «Зеленая улица» и «Московский характер» …голословно выступил против МХАТ СССР имени Горького и Малого театра, критикуя их за спектакли «Зеленая улица» и «Московский характер».

Представитель комитета т. Пименов выступил на этом совещании против основных утверждений Борщаговского…

В заключительном слове Борщаговский обвинил Комитет по делам искусств в том, что он якобы не позволяет критиковать МХАТ и Малый театр и апеллировал к собравшимся критикам, требуя их поддержки.

Вопрос о враждебной советскому искусству позиции Борщаговского и его сторонников после этого совещания несколько раз обсуждался в Союзе советских писателей в связи с подготовкой к пленуму Союза советских писателей. В моей беседе с т. Фадеевым и в выступлениях членов комитета, тт. Беспалова и Пименова на секретариате Союза писателей была установлена общая точка зрения на критику, представляемую Борщаговским, Юзовским и другими…

Считаю нужным сообщить, что работники сектора искусств Отдела пропаганды ЦК ВКП(б) занимали в этих вопросах неправильную позицию. В период подготовки к пленуму Союза писателей работники сектора искусств проводили большую работу по подготовке документа о состоянии театра и драматургии. К этой работе сектор искусств привлек главным образом эстетствующих критиков, высказывания которых были резко осуждены на пленуме Союза писателей.

В секторе искусств Отдела пропаганды незадолго до пленума Союза писателей было проведено совещание театральных критиков, в котором участвовали Гурвич, Малюгин, Юзовский, Бояджиев, Борщаговский, Крон, Мацкин, Залесский, Альтман, Калашников.

По заявлению зам. заведующего сектором искусств т. Прокофьева участникам совещания, задача этого совещания состояла в том, чтобы подготовить докладную записку секретарям ЦК ВКП(б) об основных вопросах развития драматургии, театра и критики. На этом совещании был разработан предварительный план документа и подготовка его была возложена на участвовавших в совещании критиков. Намечены были периодические встречи для обсуждения подготовляемых разделов этого документа.

Следует отметить, что указанное совещание было проведено 26 ноября, т. е. за три дня до выступления Борщаговского на конференции по обсуждению октябрьских спектаклей. Это обстоятельство в значительной мере определило развязное поведение Борщаговского на конференции»[4].

В своем предположении о причинах уверенного («развязного») поведения A.M. Борщаговского на конференции ВТО Лебедев не ошибался. Опытный критик и старый газетный волк великолепно понимал, выступая 29 ноября, какую выгоду лично для него представляют участие в подготовке постановления ЦК и знание — по кому будет нанесен удар партии, в каких грехах и кто конкретно будет обвинен. Уверенность, чувство превосходства над другими давало Борщаговскому и несомненное знакомство с уже определившейся позицией сектора искусств, а следовательно, и отдела, и, скорее всего, Секретариата ЦК по отношению к последним спектаклям.

Борщаговского обязательно должны были — чтобы «ввести в курс дела» — познакомить с нелицеприятным мнением отдела о пьесе Софронова «Московский характер», уже шедшей на сцене Малого театра, указать, с каких позиций отдел осуждал пьесы Ромашова «Великая сила», Вирты «Хлеб наш насущный» и «В одной стране» («Заговор обреченных»), непременно объяснить, почему же в праздничные дни так и не состоялась премьера пьесы Сурова «Зеленая улица», принятой МХАТом, чтобы отметить свое пятидесятилетие. Может быть, Борщаговскому даже дали прочитать записку, выражавшую мнение двух заместителей заведующего Агитпропом, Л.Ф. Ильичева и А.Н. Кузнецова, следующим образом оценивших творение Сурова: «Актуальная тема разрешена автором поверхностно, примитивно и во многом неубедительно. Ряд образов лишен психологической глубины, показан схематично и подчас фальшиво… Спектакль «Зеленая улица» не может быть показан в дни юбилея МХАТ и требует большой дополнительной работы. Отдел пропаганды и агитации считает необходимым дать указание Комитету по делам искусств об исключении его из репертуара юбилейной декады и о доработке пьесы и спектакля»[5].

Выступая на конференции ВТО слишком уверенно, безапелляционно, Борщаговский невольно раскрыл намерения Агитпропа, фактически дал понять драматургам, и прежде всего Софронову и Сурову, об опасности, нависшей над ними. Ну а те, естественно, не стали спокойно дожидаться утверждения Секретариатом ЦК документа, еще дорабатывавшегося в секторе искусств, немедленно перешли в контрнаступление. Драматурги, упреждая события, поспешили, заручившись поддержкой сектора художественной литературы того же Агитпропа, признать недостатки в работе театров, но ответственными за это сделали не себя, а своих оппонентов. Обвинителей превратили в обвиняемых. Не располагая убедительными аргументами, попытались сосредоточить внимание на том, что никакого отношения к проблеме не имело, но именно потому и являлось беспроигрышным ходом. Весьма прозрачно намекнули на национальность большинства театральных критиков, используя лишь звучание их фамилий, а заодно навесили на них те самые ярлыки, которые давно уже использовались партийной пропагандой в идеологической борьбе, но в совершенно иных целях — применительно к «внешнему врагу». Театральные критики были обвинены в эстетстве и формализме, что вот уже пять лет являлось непременным атрибутом термина «космополитизм», пока еще, но только пока, открыто не произнесенного.

Полем битвы стал 12-й пленум правления ССП, на котором поначалу предполагали обсудить более нейтральные вопросы — развитие армянской, латышской, казахской литератур за период, прошедший после постановления ЦК о журналах «Звезда» и «Ленинград», и лишь мимоходом, чисто формально, «для галочки», затронуть проблемы драматургии.

Сама же драма начала разыгрываться в пятницу, 17 декабря, на вечернем заседании, когда Софронов сделал доклад об актуальных проблемах советской драматургии. Разумеется, чтобы не подвергнуться обвинению в односторонности, корпоративности, он разнес последние произведения А. Галича, К. Исаева, Л. Левина, И. Меттера, В. Полякова, К. Финна, В. Финка, Н. Погодина, по мнению Софронова, тех драматургов, «пьесы которых страдают оторванностью от жизни, низким идейно-художественным уровнем». Но основной удар нанес по критикам, обвинил их в том, что ими «не изжит эстетский подход к явлениям искусства, приятельскими отношениями нередко подменяется принципиальный подход к делу, далеко не достаточно ведется борьба за большевистскую партийность в драматургии и критике». Вынудил тем самым названных в этой связи Борщаговского, Варшавского, Малюгина, Рудницкого, Гурвича, Бояджиева, Юзовского уже не нападать, а оправдываться, спасая самих себя.

На следующий день погром продолжился. Председатель Комитета по делам искусств Лебедев подверг критике собственные издания, за которые и отвечал, — газету «Советское искусство», журнал «Театр». Осудил их за то, что они, мол, «в ряде вопросов неправильно, с чисто формалистических позиций ориентируют читателей, театр и деятелей искусства». А руководитель писательского союза А.А. Фадеев обрушился, в свою очередь, на критиков, «которые подходят к явлениям советской жизни, отраженным в драматических произведениях, с позиций эстетства и формализма»[6].

Так именно те, кто, казалось бы, должен был оказаться в положении подвергнутого жесточайшей критике, и сомкнули ряды, чтобы отразить натиск общего противника — сектора искусств Агитпропа. Однако опасаясь, естественно, последствий открытого выступления против одного из органов аппарата партии, они не упоминали в выступлениях ни Рюрикова, ни Прокофьева, а накинулись дружно на участвовавших в подготовке нежелательного документа. Обвинения их в одной из резолюций пленума были сформулированы следующим образом:

«В секции театральных критиков Всероссийского театрального общества и в комиссии по драматургии при Союзе писателей группируются критики, стоящие на осужденных партией позициях аполитичности искусства, отстаиваемых ими в более или менее открытой или завуалированной форме. Менее откровенно на страницах печати и более откровенно на всевозможных совещаниях при ВТО и в Центральном доме литераторов этого рода критики (Гурвич, Юзовский, Малюгин и др.) с формалистических и эстетских позиций пытаются дискредитировать положительные явления в советской драматургии… Желая расшатать доверие театров к современной советской теме с позиций аполитичного искусства, они неправильно ориентируют советского зрителя и мешают развитию творческого дарования многих драматургов, обращающихся к современной теме. Среди критиков этого рода культивируется низкопоклонство перед буржуазной культурой Запада(выделено мною. — Ю.Ж.), игнорируется богатейшее наследство русской классической драматургии, существует нигилизм по отношению к значительному опыту советской драматургии…

Часть советских театральных критиков (Борщаговский, Бояджиев, Варшавский) фактически идут на поводу у критики формалистической, эстетской; другие (Альтман, Холодов) примиренчески относятся к этим чуждым взглядам на драматургию и театральное искусство. Таким образом, прежние и нынешние работы критиков, стоящих на аполитичных позициях, на позициях «чистого искусства», «искусства для искусства», остаются до сих пор не разоблаченными и не раскритикованными» [7].

Работа пленума завершилась 20 декабря, но только три дня спустя, да и то после настойчивых просьб Софронова, его доклад как статья «За дальнейший подъем советской драматургии» появился на третьей полосе «Правды». Пытаясь развить успех, Софронов 25 декабря вместе с Фадеевым, а 31 декабря — с Тихоновым обратился к Маленкову, испрашивая его согласие на публикацию в «Правде» еще и резолюций 12-го пленума ССП[8].

Шепилов, Ильичев и Кузнецов, к которым попадали эти обращения, остро ощущали уязвимость собственного положения, отлично понимали, на что, по сути, направлена резолюция по драматургии, и потому всячески противились тому, чтобы она, как и все остальные, увидела свет. 8 января они объясняли Маленкову: «Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), ознакомившись с постановлением по вопросу драматургии, обратил внимание секретариата Союза советских писателей на то, что в этом постановлении не вскрыты недостатки Комитета по делам искусств, театров, а также самого секретариата Союза советских писателей. Кроме того, в постановлении неудовлетворительное положение в области драматургии объяснялось односторонне, главным образом состояниемкритики(здесь и далее выделено мною. — Ю.Ж.)… Учитывая это, считали бы целесообразным в очередном номере газеты «Культура и жизнь» поместить статью, правильно оценивающую положение в области драматургии»[9].

Начался второй акт драмы.

Четыре дня Маленков решал для себя, какую же из конфликтующих сторон следует поддержать, и в конце концов встал на защиту ССП и Комитета по делам искусств. Скорее всего, потому, что для него спор шел не по линии «критики — драматурги», а по линии «партаппарат — госструктуры», а потому, следуя давнему замыслу всемерно ограничить власть партии, 13 января он согласился с просьбой Софронова и дал согласие на публикацию в «Правде» резолюций 12-го пленума правления ССП. Но такое решение вынудило Шепилова тут же изменить, причем полностью, свой прежний взгляд на происходившее. 23 января вместе с Кузнецовым, курировавшим сектор искусств, он направил Маленкову новую записку, поторопился изложить в ней прямо обратное тому, на чем сам же настаивал за две недели до того. Вложил в нее то, что требовало, как он полагал, от него руководство:

«ЦК ВКП(б) в ряде документов и указаний подчеркивал серьезное неблагополучие в области литературной критики. Факты показывают, что особенно неблагополучно обстоит дело в театральной критике. Здесь сложилась антипатриотическая(выделено мною. — Ю.Ж.) буржуазно-эстетская группа, деятельность которой наносит серьезный вред делу развития советского театра и драматургии. Эта группа, в состав которой входят критики Ю. Юзовский, А. Гурвич, Л. Малюгин, И. Альтман, А. Борщаговский, Г. Бояджиев и др., заняла монопольное положение, задавая тон в ряде органов печати и таких организациях, как Всероссийское театральное общество и комиссия по драматургии Союза советских писателей. Критики, входящие в эту группу, последовательно дискредитируют лучшие произведения советской драматургии, лучшие спектакли советских театров, посвященные важнейшим темам современности. Вместо поддержки хороших пьес и четкого направления кадров работников театра и драматургии в основных вопросах развития театрального искусства эта группа дезориентировала драматургов и работников искусства».

Дав отрицательную характеристику каждому из членов созданной в первом абзаце «группы», Шепилов и Кузнецов позволили себе прямо написать то, на что так и не решился Софронов, — ввернули сведения о перевыборах бюро секции критиков при ВТО годичной давности только для того, чтобы подчеркнуть: «Из 9-ти избранных оказался лишь 1 русский. Следует заметить, что национальный состав секции критиков ВТО крайне неудовлетворительный; только 15% членов секции — русские». Заключили же записку авторы предложением рассмотреть вопрос в ЦК ВКП(б) и, как полагалось в таких случаях, приложили проект постановления «О буржуазно-эстетских извращениях в театральной критике». Разумеется, практически все пункты его постановляющей части начинались со слов «осудить», «разоблачить», «освободить от работы»[10].

Нельзя исключить того, что проект постановления с какими-либо исправлениями был бы принят, если бы на следующий день к Маленкову не поступила еще одна записка — «О неправильной позиции работников Агитпропа ЦК в связи с активизацией антипатриотической группы театральных критиков», на этот раз от главного редактора «Правды» П.Н. Поспелова. В ней проблема представала в совершенно ином свете:

«1. Работники Агитпропа ЦК, видимо, прозевали так называемую "творческую конференцию" по вопросу о новых пьесах, происходившую 29-30 ноября 1948 г. На этой конференции Борщаговский выступил с докладом, направленным, по сути дела, против современных советских пьес, и, в частности, с грубым, издевательским выпадом в заключительном слове по адресу Малого театра (см. вырезку из "Литературной газеты" и выдержки из стенограммы заключительного слова Борщаговского и речи художественного руководителя Малого театра К.А. Зубова). Агитпроп ЦК никак не реагировал на недостойную позицию "Литературной газеты", присоединившейся к шельмованию и оплевыванию Борщаговским К.А. Зубова, выступавшего с правильными, патриотическими установками.

2. Тов. Прокофьев, работник Агитпропа, занимающийся вопросами театра, принимал Борщаговского и, по словам Фадеева, находится под влиянием Борщаговского. Не случайно, видимо, в конце сентября 1948 г. Борщаговскому предоставили трибуну в газете "Культура и жизнь", где он выступил с большой статьей об украинской драматургии.

3. 2 декабря 1948 г. "Правда" выступила со статьей С. Дурылина по поводу постановки Малым театром "Бесприданницы". "Правда" взяла театр под защиту от клеветнических обвинений в "вульгарном социологизме", содержащихся в статьях Г. Бояджиева к К. Рудницкого. Как бы "поправляя" "Правду" и поддерживая пошатнувшийся "авторитет" Бояджиева, "Культура и жизнь" предоставляет ему трибуну, печатает 11 декабря большую статью Бояджиева»[11].

В тот же день, 24 января 1949 г., как обычно вечером состоялось очередное, плановое заседание ОБ. На нем-то, правда, вне повестки дня и без внесения в протокол, Маленков и провел обсуждение не только не стихавшего, но и обострявшегося с каждым часом конфликта, втянувшего теперь в свой водоворот еще и три центральных издания — «Правду», «Культуру и жизнь», «Литературную газету». ОБ без подготовки рассмотрело проблему, решение которой по многим причинам откладывать или затягивать больше было нельзя. Не отказавшись от своего, уже сложившегося мнения остаться на стороне госструктур, Маленков не согласился и с последним предложением Шепилова — о принятии специального постановления ЦК ВКП(б). Он, видимо, справедливо опасался, что такого рода акция лишь осложнит и без того противоречивую ситуацию, и избрал «мягкий», компромиссный вариант: группу театральных критиков осудить, но только в редакционной статье «Правды». Тем самым Маленков стремился избежать уже очевидного раскола, открытого противостояния и внутри аппарата ЦК, и между ним и относительно слабыми, несамостоятельными учреждениями — ССП и Комитетом по делам искусств.

На ОБ сошлись на том, что требуемую статью подготовит П.Н. Поспелов, а в основу ее положит доклад Софронова, записку Шепилова и Кузнецова (это подтверждается простым сопоставлением трех указанных текстов). Поспелов действовал стремительно, уже 27 января смог сделать важную для себя фактически оправдательную запись: «С тов. Маленковым. 3 ч. 55 м. Поправки к статье "Об одной антипатриотической группе театральных критиков". Для разнообразия дать три формулировки: в первом случае, — где упоминается слово "космополитизм" — уракосмополитизм; во втором — оголтелыйкосмополитизм, в третьем — безродный( выделено мною — Ю.Ж.) космополитизм. После внесения этой поправки можно печатать в завтрашнем номере "Правды"»[12].

Статья действительно появилась 28 января и послужила основанием, точнее, инспирировала тут же начавшуюся шумную, разнузданную кампанию, более всего напоминавшую то, что происходило в 1937— 1938 гг. Позволила проявиться самым низким инстинктам, предоставив возможность начать новую охоту на ведьм, заняться поиском очередного врага — космополитов, облегчавшуюся тем, что достаточно было просто выбрать из своего окружения противников с «нерусскими» фамилиями. Кампания быстро охватила все творческие союзы и организации, научные учреждения, приняв откровенно антисемитский характер.

В самом легком положении оказались участники обязательных в те недели собраний — в ВТО, Малом театре, МХАТе. Выступавшим на них артистам Яблочкиной, Озерову, Цареву, Анненкову, режиссерам Кедрову и Зубову, театроведу Морозову требовалось лишь выразить полное одобрение содержания статьи «Правды», единодушно поддержать осуждение тех людей, которые были причислены к «антипатриотической группе». А сделать это можно было с чистой совестью, ибо эти самые критики доставили немало неприятностей московским театрам, публикуя отрицательные рецензии на большинство новых постановок.

Иначе складывалась ситуация в ССП. Там на двух собраниях партийной организации активно продолжилось именно то, что и послужило истинной причиной конфликта, — неприкрытая борьба за различные, но обязательно высокие, номенклатурные посты. Софронов, еще на пленуме избранный секретарем правления Союза, теперь отмалчивался, зато неистовствовал Суров. Он использовал письмо на его имя Варшавского, одного из театральных критиков, в котором тот «подтвердил» существование некоего «заговора» своих коллег, даже якобы начавших «конспиративно» встречаться в… ресторане «Арагви». Молодой драматург не только во всеуслышание заявил, что уже передал министру госбезопасности Абакумову полученную информацию, наигромогласно обвинил в причастности к «группе» Симонова — секретаря правления, главного редактора журнала «Новый мир», и Горбатова — секретаря партийной организации ССП. Явно для всех он стремился «свалить» кого-либо из двоих лишь для того, чтобы самому занять освободившийся пост.

Не менее бурно прошло собрание и в Академии художеств СССР. Ее президент Герасимов, действительные члены Иогансон, Касиян, Ряжский и другие потребовали «до конца разоблачить» собственных, в прямом смысле слова, критиков, не один год досаждавших им, — искусствоведов Эфроса, Лунина, Бескина, Маца, Бассахеса. Мимоходом помянули в этой связи и Эренбурга, припомнив ему восхваление работ Пикассо и неприятие творчества Репина, и сочли, что такая позиция, бесспорно, свидетельствует об «антипатриотизме» известнейшего советского публициста. Поддержали, конечно, статью «Правды» и на собрании в ССК. Однако выступления композиторов Захарова, Штогаренко, дирижера Небольсина, хореографа Мессерера, музыковедов Шавердяна и Келдыша оказались на редкость вялыми. Видимо, накопившиеся за год страсти уже были без остатка излиты ими по адресу «формалистов», то есть все тех же «космополитов»[13].

Шумная идеологическая кампания, поначалу стремительно разраставшаяся, в начале апреля стала сходить на нет, превращаться в фарс — переименование папирос «Норд» в «Север», «французских» булок в «городские» да всеобщее стремление во что бы то ни стало во всем без исключения утвердить отечественный приоритет. Одновременно, но уже для подавляющего большинства населения, которое совсем не интересовалось страстями, бушевавшими в среде «интеллигентов», власть дала невиданное долгие годы зрелище. В полном противоречии со словами, произносившимися с трибун на собраниях, со статьями, которые заполонили газеты и журналы, на экранах кинотеатров и клубов внезапно появились, почти вытеснив отечественные, давно забытые западные кинофильмы: две серии «Индийской гробницы», «Трансвааль в огне» («Ом Крюгер»), «Охотники за каучуком» («Каучук»), «Граф Монте-Кристо», «Я — беглый каторжник» («Капитан Ярость»), «Собор Парижской богоматери», «Генерал армии свободы» («Вива, Вилья»), «Порт-Артур» («Спасенные знамена») и многие, многие другие. Всего — в самый разгар борьбы с космополитизмом, на конец марта 1949 г. — 37 американских, немецких, итальянских художественных фильмов[14]. И произошло это отнюдь не случайно, не по неведению, а по требованию министра финансов, по чисто экономической причине, оказавшейся более значимой, нежели идеология.

В июле 1948 г. министр кинематографии И.Г. Большаков вынужден был признать весьма неприятные для себя факты: из-за неуклонно снижавшегося выпуска советских фильмов только за семь месяцев кинофикация не додала государству 179,4 млн. рублей, а кинопрокат — 21,8 млн.[15] Большаков полагал, что положение можно исправить, проведя очередное казенное мероприятие — всесоюзное совещание, оно, мол, и позволит резко увеличить производительность отечественных киностудий. Предлагая такой чисто бюрократический вариант решения, министр не учитывал самого главного: даже в случае успеха, плодотворности совещания число новых фильмов, которые привлекут зрителей, возрастет не раньше, чем через год-два. Деньги же Минфину — для финансирования среди прочего и зарплаты — требовались незамедлительно для реального обеспечения доходной части бюджета следующего года.

Узкое руководство, сочтя мнение Большакова необоснованным, постановило от имени ПБ 31 августа 1948 г. выпустить на «открытые» экраны страны 24 немецких, действительно трофейных фильма, а на «закрытые», то есть клубов, — 26 американских, французских, итальянских[16]. С тех пор иностранные кинокартины уже не сходили с советских экранов, а кампания борьбы с космополитизмом столь же внезапно, как и началась, прекратилась в начале апреля 1949 г. Нужда в ней полностью отпала, все, что требовалось сделать «под шумок», свершилось — действительно важные, значимые события, информация о которых была крайне выборочной и предельно скупой, прошли незамеченными, не породили, как это должно было произойти, брожения в умах.

В роковой для театральных критиков день А.А. Кузнецов, член узкого руководства — «девятки», внезапно лишился не только всех своих прав по надзору за работой отделов ЦК, административного и машиностроения, но и вообще оказался выведенным из Секретариата. Правда, первое решение ПБ по его вопросу от 28 января 1949 г. было весьма мягким. В нем говорилось о создании «в целях улучшения связи между ЦК ВКП(б) и парторганизациями отдаленных областей, краев и республик» Закавказского, Среднеазиатского и Дальневосточного бюро ЦК и об утверждении «секретарем Дальневосточного бюро ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А., освободив его от обязанностей секретаря ЦК ВКП(б)»[17]. Нет сомнений в том, что вышел проект этого решения из Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов не просто с ведома, но по прямому указанию его куратора Маленкова.

Даже две недели спустя, казалось, ничто не предвещало полного и окончательного краха политической карьеры Кузнецова. 10 февраля ПБ утвердило положение о новых региональных органах ЦК, их состав — Кузнецов продолжал фигурировать как секретарь Дальневосточного бюро — и штаты приданных им сотрудников[18]. Но всего через пять дней, 15 февраля, появилось еще одно постановление ПБ — «Об антипартийных действиях члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А., кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова М.И. и Попкова П.С»:

«На основании проведенной проверки установлено, что председатель Совета Министров РСФСР вместе с ленинградскими руководящими товарищами при содействии члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А. самовольно и незаконно организовали Всесоюзную оптовую ярмарку с приглашением к участию в ней торговых организаций краев и областей РСФСР, включая и самые отдаленные, вплоть до Сахалинской области, а также представителей торговых организаций всех союзных республик. На ярмарке были предъявлены к продаже товары на сумму около 9 млрд. рублей, включая товары, которые распределяются союзным правительством по общегосударственному плану, что привело к разбазариванию государственных товарных фондов и к ущемлению интересов ряда краев, областей и республик. Кроме того, проведение ярмарки нанесло ущерб государству в связи с большими и неоправданными затратами государственных фондов на организацию ярмарки и на переезд участников ее из отдаленных местностей в Ленинград и обратно.

Политбюро ЦК ВКП(б) считает главными виновниками указанного антигосударственного действия кандидатов в члены ЦК ВКП(б) тт. Родионова и Попкова и члена ЦК ВКП(б) т. Кузнецова А.А., которые нарушили элементарные основы государственной и партийной дисциплины, поскольку ни Совет Министров РСФСР, ни Ленинградский обком ВКП(б) не испросили разрешения ЦК ВКП(б) и Совмина СССР на проведение Всесоюзной оптовой ярмарки и, в обход ЦК ВКП(б) и Совета Министров СССР, самовольно организовали ее в Ленинграде.

Политбюро ЦК ВКП(б) считает, что отмеченные выше противогосударственные действия явились следствием того, что у тт. Кузнецова А.А., Родионова, Попкова имеется нездоровый, небольшевистский уклон, выражающийся в демагогическом заигрывании с ленинградской организацией, в охаивании ЦК ВКП(б), который якобы не помогает ленинградской организации, в попытках представить себя в качестве особых защитников интересов Ленинграда, в попытках создать средостение между ЦК ВКП(б) и ленинградской организацией и отдалить таким образом ленинградскую организацию от ЦК ВКП(б)».

Вслед за такими обвинениями последовало еще более важное — попытка связать имя еще одного молодого соратника Сталина, его протеже Вознесенского, с очередной «группой»: «В этом же свете следует рассматривать ставшее только теперь известным ЦК ВКП(б) от т. Вознесенского предложение "шефствовать" над Ленинградом, с которым обратился в 1948 году т. Попков к т. Вознесенскому Н.А». Но самым страшным по своим уже несомненно суровым последствиям оказался последний абзац констатирующей части: «ЦК ВКП(б) напоминает, что Зиновьев, когда он пытался превратить ленинградскую организацию в опору своей антиленинской фракции, прибегал к таким же антипартийным методам…»

После всего изложенного вполне логично шли пункты о снятии Родионова с поста председателя СМ РСФСР, Попкова — с поста первого секретаря ЛК и ЛГК партии, но выглядело непонятным повторное снятие Кузнецова с поста секретаря ЦК, правда, на этот раз — с объявлением ему выговора[19].

Тем потрясения в узком руководстве не ограничились. 4 марта, незадолго до начала работы четвертой сессии ВС СССР, последовало решение ПБ об освобождении с постов министров: иностранных дел — Молотова, внешней торговли — Микояна и утверждение вместо них А.Я. Вышинского и М.А. Меньшикова[20]. А через три дня ПБ утвердило сразу три решения по одному вопросу: «Освободить т. Вознесенского НА. от обязанностей заместителя председателя Совета Министров СССР и от обязанностей председателя Бюро по металлургии и химии при Совете Министров СССР»; «Предоставить месячный отпуск для лечения в Барвихе»; «Внести на утверждение пленума ЦК ВКП(б) следующее постановление Политбюро: В связи с постановлением Совета Министров СССР от 5 марта с.г. о Госплане СССР, вывести т. Вознесенского Н.А. из состава Политбюро ЦК ВКП(б)»[21].

Как председателю Госплана, Вознесенскому были предъявлены следующие обвинения: «В результате проверки, проведенной Бюро Совета Министров СССР в связи с запиской Госснаба СССР (т. Помазнева) о плане промышленного производства на I квартал 1949 года, вскрыты факты обмана Госпланом СССР правительства, установлено, что Госплан СССР допускает необъективный и нечестный подход к вопросам планирования и оценки выполнения планов, что выражается прежде всего в подготовке цифр с целью замазать действительное положение вещей, вскрыто также, что имеет место смыкание Госплана СССР с отдельными министерствами и ведомствами и занижение производственных мощностей и хозяйственных планов министерств…

Т. Вознесенский не доложил правительству, что группа руководящих работников Госплана СССР тт. Сухаревский, Иванов и Галицкий еще 15 декабря 1948 г. представила председателю Госплана СССР т. Вознесенскому докладную записку, в которой сообщалось, что государственный план на IV квартал 1948 г. по промышленному производству значительно перевыполняется и выполнение его ожидается в сумме 45,7 млрд. рублей… Председатель Госплана СССР т. Вознесенский при рассмотрении указанной докладной записки и предложений занял фальшивую позицию. С одной стороны, наложил резолюцию с указанием, что он согласен с предложениями (увеличить валовый объем на 1,7 млрд. рублей. — Ю. Ж. ), с другой же стороны, дал устно начальнику Сводного отдела народнохозяйственного плана т. Сухаревскому противоположные указания. В действительности, в связи с запиской тт. Сухаревского, Иванова и Галицкого в проект плана I квартала 1949 г. никаких поправок не было внесено…»[22]

На основании столь серьезного обвинения СМ СССР счел необходимым принять постановления об освобождении Вознесенского от занимаемой должности, о назначении председателем Госплана СССР М.З. Сабурова.

Небывалые радикальные кадровые перемещения одновременно в государственных и партийных властных структурах все не прекращались. 12 марта под предлогом реорганизации Отдела внешней политики ЦК во внешнеполитическую комиссию на посту заведующего этого особого, весьма специфического органа партаппарата М.А. Суслова заменили В.Г. Григорьяном, шеф-редактором органа Информбюро газеты «За прочный мир, за народную демократию»[23]. 24 марта очередным решением ПБ министром Вооруженных Сил назначили маршала A.M. Василевского, всего четыре месяца назад перемещенного с должности начальника Генштаба на пост первого замминистра. Н.А. Булганину, теперь экс-министру, поручили наблюдение за работой Второго и Третьего комитетов при СМ СССР, министерств авиапромышленности и вооружения — иными словами, за исключением Первого комитета, оставшегося в безраздельной власти Берия, всего военно-промышленного комплекса. Куратором Министерства Вооруженных Сил стал Сталин. Однако месяц спустя, 25 апреля, и это министерство передали в ведение все того же Булганина[24]. А несколько ранее, 6 апреля, Молотову, три десятилетия занимавшемуся проблемами внешней политики, как бы в насмешку поручили возглавить Бюро по металлургии и геологии при СМ СССР[25].

Всего за три месяца узкое руководство претерпело серьезные изменения: из него вывели Вознесенского и Кузнецова; двоим — Молотову и Микояну — понизили статус, лишив привычных, до деталей знакомых обязанностей, даже должностей. Устояли только пятеро: Сталин, Маленков, Берия, Булганин, Косыгин. При этом Булганина резко повысили, поручив действительно весьма ответственную роль. И если вспомнить, что Вознесенский и Кузнецов, Молотов и Микоян принадлежали к группировкам, издавна противостоявшим друг другу, конкурировавшим между собой, время от времени вступавшим в скрытную борьбу, то следует признать: произошел своеобразный размен фигур, однако не равноценный.

Сталин вынужден был, в чем не приходится сомневаться, уступить жесткому и сильному давлению и отказаться от какой бы то ни было дальнейшей поддержки, любой формы защиты своих верных союзников Вознесенского и Кузнецова. Более того, на этот раз ему пришлось согласиться с самым неприятным — их окончательным устранением с политической арены. В свою очередь, в виде компенсации он получил немного — всего лишь снятие Молотова и Микояна с министерских постов, которые остались, несмотря на это, в узком руководстве. Правда, Сталину все же удалось полностью нейтрализовать Молотова, угрожать полной отставкой, шантажируя созданным незадолго перед тем, скорее всего, по его же поручению, «делом» П.С. Жемчужиной, жены Вячеслава Михайловича.

В канун нового, 1949 г., 29 декабря, на рассмотрение ПБ была вынесена справка, подписанная председателем КПК при ЦК ВКП(б) Шкирятовым и министром госбезопасности Абакумовым. В ней сообщалось: «1. Проверкой Комиссии партийного контроля установлено, что Жемчужина П.С. в течение длительного времени поддерживала связь и близкие отношения с еврейскими националистами, не заслуживающими политического доверия и подозреваемыми в шпионаже; участвовала в похоронах руководителя еврейских националистов Михоэлса и своим разговором об обстоятельствах его смерти с еврейским националистом Зускиным дала повод враждебным лицам к распространению антисоветских провокационных слухов о смерти Михоэлса; участвовала 14 марта 1945 г. в религиозном обряде в московской синагоге.

2. Несмотря на сделанные П.С. Жемчужиной в 1939 году Центральным Комитетом ВКП(б) предупреждения по поводу проявления ею неразборчивости в своих отношениях с лицами, не заслуживающими политического доверия, она нарушила это решение партии и в дальнейшем продолжала вести себя политически недостойно.

В связи с изложенным — исключить Жемчужину П.С. из членов ВКП(б)».[26]

Можно предположить и другое. Сталин, не довольствуясь «делом» Жемчужиной, попытался переложить на Молотова всю ответственность за провалы советской дипломатии в послевоенный период, и особенно — за результаты жесткого внешнеполитического курса, за весьма дорогостоящие, но завершившиеся провалом поддержку Израиля, введение блокады Западного Берлина.

Но в чем бы ни заключались закулисные интриги, в апреле 1949 г. их результаты выглядели следующим образом: «девятка» превратилась в «семерку»; узкое руководство состояло из Сталина, Маленкова, Берия, Булганина, Косыгина, Молотова и Микояна. При этом баланс сил сложился на редкость необычным. Сталин мог рассчитывать теперь на безусловную поддержку только Булганина и Косыгина да лишь уповать на голоса Молотова и Микояна. Еще два сильных человека, Маленков и Берия, избавившись от опасных соперников, вряд ли теперь нуждались в союзе, в сближении ради достижения близкой общей цели. Потому-то и возникла ситуация полной неопределенности, чреватая в силу того любыми неожиданностями, которая должна была рано или поздно завершиться какой-либо консолидацией: Маленкова с Берия, а может быть, и с Молотовым, Микояном, либо Сталина с Берия, Молотовым и Микояном. Самым невероятным могло стать лишь восстановление прежних отношений Сталина и Молотова.

Разумеется, за всеми происшедшими изменениями стояло неизбежное, порожденное присущим всем властолюбием личное соперничество, ничем не прикрытая борьба за власть, небезосновательный страх оказаться проигравшим. Но свидетельствовали перемены в узком руководстве прежде всего об ином, более фундаментальном. Они отражали все возраставшую неуверенность в избранном курсе, так и не приведшем к успеху, выражали опасение перед будущим, в котором отчетливо вырисовывалась главная, в понимании Сталина, угроза для страны — перевооруженная Германия, несомненно, стремящаяся к прочному союзу с Западом, в том числе и с США.

Подобные опасения нельзя было назвать фантастическими, придуманными ради оправдания избранного узким руководством жесткого курса во внутренней и внешней политике. Еще в конце 1948 г. в Вашингтоне и Лондоне появилась идея значительно расширить Западный союз и превратить его в чисто военную организацию. 14 января 1949 г. госдепартамент, а 20 января и президент Трумэн заявили о готовности США присоединиться к новому блоку.

Пытаясь предотвратить неизбежное, Сталин 27 января, отвечая на вопросы главы европейского отделения американского агентства «Интернэшнл ньюс сервис» Кингсбери Смита, попытался довести до сведения Вашингтона миролюбивую позицию Москвы.

«Советское правительство, — подчеркнул Иосиф Виссарионович, — готово было бы рассмотреть вопрос об опубликовании совместной с правительством США декларации, Пакта мира, подтверждающей, что ни то, ни другое правительство не имеют намерений прибегнуть к войне друг против друга… Правительство СССР могло бы, — продолжал Сталин, — сотрудничать с правительством Соединенных Штатов Америки в проведении мероприятий, которые направлены на осуществление Пакта мира и ведут к постепенному разоружению». Сталин подтвердил готовность встретиться с Трумэном ради подписания такой декларации и даже снять блокаду с Западного Берлина, если США, Великобритания и Франция хотя бы отложат создание сепаратного западногерманского государства[27].

Ответа из Вашингтона не последовало.

Единственной контрмерой, которую Кремль смог себе позволить при сложившихся крайне неблагоприятных обстоятельствах, стало проведение в Москве 5—8 января 1949 г. совещания. На нем представители СССР, Польши, Чехословакии, Венгрии, Румынии и Болгарии создали Совет экономической взаимопомощи (СЭВ). Прочность только начавшего оформляться организационно Восточного блока подкреплялась как присутствием советских войск в Польше, Венгрии и Румынии, так и политическими репрессиями, которые должны были обеспечить и закрепить верность Кремлю правительств стран «новой демократии», теперь именовавшихся «странами народной демократии».

Тем временем Запад продолжал осуществлять свои не скрываемые ни от кого планы. 18 марта был опубликован текст Североатлантического договора, а уже 4 апреля создание НАТО скрепили своими подписями главы двенадцати стран, в том числе США, Великобритании, Франции, Италии, Канады. Практически одновременно, в конце марта — начале апреля, Вашингтон, Лондон и Париж провели сепаратное изменение западных границ Германии, а затем и юридически оформили объединение своих оккупационных зон, приняли решение о создании на их основе западногерманского государства.

Раскол Европы, раскол мира усиливался, приобретая уже необратимый характер.

Глава 18

Ответы Сталина на вопросы Кингсбери Смита, поначалу не вызвавшие никакой реакции, все же сработали, хотя и не совсем так, как предполагалось. Вашингтон счел возможным и необходимым для себя обратить внимание только на одну из затронутых Иосифом Виссарионовичем проблем. С почти месячным запозданием, 15 февраля, представитель США в ООН Филип Джессеп обратился к своему советскому коллеге Я.А. Малику, защищавшему интересы СССР в Совете Безопасности, и попросил объяснить суть изменений в позиции Кремля — готовность при известных условиях снять блокаду Западного Берлина без прежней жесткой увязки с обязательным введением для бывшей германской столицы единой валюты — восточной марки. Малик, воспользовавшись инициативой американской стороны, сделал ответный ход: предложил обсудить этот вопрос вполне официально на очередной сессии СМИД. А несколько позже, при последующих конфиденциальных беседах, уже располагая четкими директивами из Москвы, смог сообщить более определенное: «Если будет достигнута договоренность о дате созыва Совета министров иностранных дел… ограничения на коммуникациях и в торговле могли бы быть отменены до начала работы» СМИД[1].

Так замысел, вызвавший к жизни блокаду Западного Берлина — путем давления заставить западные страны возобновить диалог по германскому вопросу, увенчался некоторым успехом и послужил толчком если не к решению вопроса, то хотя бы возобновлению его обсуждения. Возможно, сработало и другое обстоятельство — освобождение Молотова с поста министра. Западным странам как бы давали понять, что не исключается некоторое смягчение прежнего курса Кремля.

Согласие Вашингтона, Лондона и Парижа на сделанное предложение, объявленное в Нью-Йорке 4 мая, заставило Москву сдержать свое обещание. 6 мая было опубликовано коммюнике правительств четырех заинтересованных стран, в котором сообщалось о достигнутом важном соглашении. С 12 мая блокада Западного Берлина прекращалась, а 23 мая в Париже должна была приступить к работе шестая сессия СМИД. Правда, Вашингтон вначале самостоятельно 2 апреля, а затем и вместе со своими союзниками Лондоном и Парижем 31 мая, до и после открытия сессии СМИД, попытался прозондировать, насколько далеко может пойти Кремль в своей уступчивости. Было заявлено, что Болгария, Венгрия и Румыния якобы нарушают условия подписанного ими мирного договора, и поэтому для решения спорных вопросов необходимо созвать совещание представителей Великобритании, СССР и США для обсуждения сложившегося положения. Однако Москва, хотя и весьма заинтересованная в положительных результатах парижской сессии, категорически отклонила демарш как явное намерение вмешаться во внутренние дела трех независимых стран.

После этого вполне логичным оказался провал работы министров иностранных дел четырех великих держав: за месяц, с 23 мая по 20 июня, они так и не смогли достигнуть взаимоприемлемого решения для восстановления экономического и политического единства Германии, хотя блокада Западного Берлина и была прекращена. Правда, министры облекли столь пессимистические итоги своей деятельности в оптимистическую упаковку и согласились, что «продолжат свои усилия, чтобы добиться этого результата», на ближайшей сессии ООН, консультативных встречах в Берлине, на еще одной сессии СМИД, правда, не оговорив сроков ее созыва[2].

В Париже добиться удалось только одного — выработки принципиальных основ условий будущего мирного договора с Австрией; восстановление ее полной независимости, границ на 1 января 1938 г., величину репараций, выплачиваемых Советскому Союзу.

В нелегкой, обострявшейся с каждым месяцем ситуации узкому руководству все еще приходилось не столько рассчитывать на экономический рост страны, сколько уповать на организаторские способности Берия, отвечавшего за ядерный проект, а потому исключить одного его как объект возможных интриг, закулисных сделок по кадровым вопросам, при любых перестановках не ущемлять его статуса и роли. Даже позволить ему провести этническую чистку Грузии — выселить из нее в апреле — октябре 1949 г. турок, армян, греков и персов.

Столь же завидное прочное положение обрел еще и Булганин, волею случая сосредоточивший в своих руках не просто важные — решающие в условиях «холодной войны» при открытом противостоянии двух блоков полномочия по военно-промышленному комплексу.

Позволить себе продолжать борьбу за лидерство в узком руководстве могли только двое, Молотов и Маленков, что они и не преминули сделать. Уже 12 июня, всего через три с половиной месяца после очередного поражения Молотову удалось вернуть утраченное было положение, хотя и в весьма своеобразной форме. Решением ПБ, принятым в тот день, министра металлургической промышленности И.Ф. Тевосяна утвердили заместителем председателя СМ СССР — председателем Бюро по металлургии и геологии, то есть доверили ему пост Молотова. Последнего же, и тем же решением, обязали «сосредоточить свою работу на руководстве делами Министерства иностранных дел и Внешнеполитической комиссии ЦК»[3], поставив его не только над Вышинским, но еще и над В.Г. Григорьяном. Суслов теперь ограничился контролем за работой только Агитпропа, заведующим которым его утвердили 20 июля. Шепилов же, обвиненный в пропаганде книги Вознесенского «Военная экономика СССР», был смещен со своей должности, отправлен в полуторамесячный отпуск, после чего вопрос о его дальнейшей работе предстояло решить Секретариату ЦК[4] Иными словами, Маленкову.

Одновременно последовали и другие серьезные перемещения в системе Агитпропа. Заместителем Суслова по отделу утвердили B.C. Кружкова. Самого Михаила Андреевича назначили — видимо, чтобы он не мог отвлекаться на вопросы Секретариата, — еще и главным редактором «Правды» при заместителях Л.Ф. Ильичеве и Сатюкове, Поспелова отправили в почетную ссылку — директором Института марксизма-ленинизма. Одновременно был смещен и последний из когорты Жданова — Александрова П.Н. Федосеев — с должности главного редактора журнала «Большевик» «за необеспечение должного руководства и неправильные методы в работе»[5].

Потерю прежнего контроля за Агитпропом Маленков компенсировал вхождением в состав Комиссии ПБ по радиолокации, созданной еще 25 апреля и включавшей, помимо Георгия Максимилиановича, еще Булганина, Берия, Кагановича, Сабурова и министра промышленности средств связи Г.В. Алексеенко[6]. Кроме того, Маленков сумел в значительной степени обеспечить контроль и за всей деятельностью за пределами страны с помощью созданного 29 апреля нового органа ЦК — Отдела кадров дипломатических и внешнеторговых органов, получившего право курировать все назначения не только в МИДе, МВТ, но еще и в Главном управлении советского имущества за рубежом, которое возглавлял бывший министр госбезопасности Меркулов[7].

Наконец, 1 сентября последовало постановление ПБ, зафиксировавшее некий промежуточный итог борьбы за лидерство в узком руководстве, — об очередной реорганизации СМ СССР. Его руководящий орган, Бюро, преобразовали в Президиум (ПСМ СССР), а председательствование на его заседаниях, иными словами — пост фактического премьера правительства, возложили «поочередно на заместителей председателя Совета Министров СССР тт. Берия, Булганина, Маленкова, Кагановича и Сабурова»[8]. В новой структуре Каганович, получивший еще 15 декабря 1947 г., по возвращении в Москву из Киева, относительно малозначащий пост председателя Госснаба, призван был, как можно догадываться, не столько участвовать в работе, заменив своего предшественника Молотова, сколько лишь представлять былых сталинских сподвижников, олицетворяя тем некую преемственность старых лидеров. Сабурову же предстояло действовать, выполнять обязанности единственного из всех членов ПСМ СССР профессионала в области экономики, претворять в жизнь разработанный и внесенный на рассмотрение ПБ вместе с министрами электростанций — Д.Г. Жимериным, путей сообщения — Б.П. Вещевым и руководителем группы проектных научных институтов С.Я. Жуком принятый ПБ 17 июня десятилетний план электрификации страны[9]. План, заменивший собой долгосрочную, рассчитанную на два десятилетия программу развития народного хозяйства страны, которую так и не разработал Вознесенский и не утвердил несостоявшийся съезд партии.

Определило передел власти и новую расстановку сил в высшем исполнительном органе государственных структур значительно усилившие позицию Сталина событие, происшедшее всего за два дня до того. То, к чему ученые и инженеры, трудившиеся в ПГУ при СМ СССР под неослабным руководством, при неограниченной поддержке, но вместе с тем и под постоянным строжайшим контролем Берия, шли четыре года.

К началу августа стало вполне очевидным, что работа по созданию советского ядерного оружия успешно завершена. 5 августа была проведена официальная приемка готового ядерного заряда, пять дней спустя — пробная сборка атомной бомбы. 21 августа ее в разобранном виде доставили на полигон под Семипалатинском. Через пять дней туда прибыл Берия, которого уже ожидала правительственная комиссия: М.Г. Первухин (председатель), П.М. Зернов, П.Я. Мешик, а также ученые — Ю.Б. Харитон, Я.Б. Зельдович, Г.Н. Флёров, И.В. Курчатов, А.П. Александров и другие лица. В семь часов утра 29 августа 1949 г. был осуществлен взрыв первой советской атомной бомбы — «изделия РДС-1».

1 ноября, но с записью за 29 октября, решением ПБ на создателей советского ядерного оружия пролили золотой дождь. Л.П. Берия наградили сразу двумя орденами Ленина, присвоили ему звание лауреата Сталинской премии первой степени. Б.Л. Ванникову, Б.Г. Музрукову, Н.Л. Духову, Ю.Б. Харитону, К.И. Шёлкину, В.И. Алферову, Я.Б. Зельдовичу присвоили звание Героя Социалистического Труда. Еще сорок четыре сотрудника ядерного центра наградили орденами Ленина, а двадцати восьми присудили Сталинскую премию[10].

Только 23 сентября Трумэн признал, что, по данным его администрации, в СССР недавно произвели атомный взрыв. Однако узкое руководство теперь не стало торопиться с подтверждением вхождения Советского Союза в клуб ядерных держав. Не обладая достаточным количеством атомных бомб (их серийное производство началось лишь в 1950 г.), которое можно было бы рассматривать как действительно состоящее на вооружении новейшее средство массового уничтожения, оно попыталось уйти от прямого признания. В опубликованном 25 сентября советской прессой «Сообщении ТАСС» указывалось, что зарегистрированный американцами взрыв связан… со строительными работами. Но вместе с тем была сделана попытка преувеличить достижения советской науки и техники, отодвинув их хотя и в недавнее, но прошлое: «Что же касается производства атомной энергии, то ТАСС считает необходимым напомнить о том, что еще 6 ноября 1947 г. министр иностранных дел СССР В.М. Молотов сделал заявление относительно секрета атомной бомбы, сказав, что «этого секрета давно не существует». Это заявление означало, что Советский Союз уже открыл секрет атомного оружия и он имеет в своем распоряжении это оружие».

Скорее всего, из-за значительного отставания в накоплении атомных бомб, отсутствия именно в этом паритета с США узкое руководство сочло необходимым и своевременным в том же «Сообщении ТАСС» подчеркнуть: «Советское правительство, несмотря на наличие у него атомного оружия, стоит и намерено стоять в будущем на своей старой позиции безусловного запрещения применения атомного оружия». В этих целях Москва продолжала активно содействовать весьма близкому по своим устремлениям к пацифизму движению сторонников мира, всемерно помогала ему. Движению, родившемуся еще в апреле 1949 г. на Всемирном конгрессе в Париже, вынужденном завершать заседания в Праге, где и был принят манифест в защиту мира, избран постоянный комитет движения, объявлено об учреждении международных Сталинских премий мира.

Огромное значение не просто для закрепления внешнеполитического курса в его крайне жестком варианте, но и для твердого проведения его в жизнь сыграло, помимо успешного испытания атомной бомбы, еще одно, столь же важное событие, решительно изменившее соотношение сил в мире и усилившее Восточный блок.

В конце апреля 1949 г. коммунистическая народно-освободительная армия Китая развернула широкое наступление одновременно по всем направлениям, на всех фронтах. Всего за четыре летних месяца был установлен полный контроль над северными и центральными районами страны, значительной частью южных. Заняты такие крупнейшие города, как Нанкин, Бейпин, Ханькоу, Учан, Шанхай. И хотя гоминьдановские силы и администрация все еще сохранялись в Тибете, на приграничной территории провинции Юньнань, на островах Тайвань, Хайнань, а в Кантоне функционировало старое правительство, гражданская война практически завершилась.

Подчеркивая именно такой, уже окончательный результат длительной вооруженной борьбы между двумя основными группировками, 21 сентября в Бейпине начала работу первая сессия только что учрежденного высшего представительного органа страны — Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК). 31 сентября он единодушно провозгласил создание Китайской Народной Республики (КНР), а 1 октября, переехав в новую столицу Пекин, сформировал центральное народное правительство под председательством Мао Цзэдуна.

Уже на следующий день СССР объявил о признании КНР, а 5 октября «Правда» в редакционной статье «Историческая победа китайского народа» поспешила разъяснить всем, что же является самым важным для Кремля и его долгосрочных планов. Была процитирована часть довольно обширной «Общей программы» НПКСК, в которой выражались внешнеполитические ориентиры и приоритеты: «Народная республика Китай объединится со всеми миролюбивыми и свободолюбивыми странами и народами всего мира, и прежде всего с Советским Союзом, со всеми странами народной демократии… будет находиться в лагере международного мираи демократии, бороться совместно против империалистической агрессии(выделено мною. — Ю. Ж. ) и защищать мир во всем мире». Будущее время никого не могло ввести в заблуждение. Чисто юридическое оформление союза двух великих держав, союза в равной степени оборонительного и наступательного, если судить по тексту «Общей программы», следовало ожидать весьма скоро.

Получив надежную поддержку мощного восточного соседа, узкое руководство наконец ответило на брошенный ему бывшими союзниками вызов — подчеркнутое пренебрежение интересами СССР, даже его скромной просьбой — не торопиться с созданием западногерманского государства.

Еще 23 мая, в день открытия, как оказалось, последней сессии СМИД, призванной способствовать быстрейшему коллективному решению германской проблемы, с согласия США, Великобритании и Франции представители всех земель трех оккупационных зон приняли конституцию Федеративной Республики Германии. 14 августа там были проведены выборы в бундестаг — парламент новой страны, 12 сентября избран президент Хейс, а три дня спустя и канцлер — Конрад Аденауэр, незамедлительно сформировавший правительство ФРГ. Даже через шестнадцать лет в своих «Воспоминаниях» Аденауэр продолжал весьма своеобразно оправдывать такие действия, нарушившие Ялтинские и Потсдамские соглашения. «Я считал, — писал уже экс-канцлер, — что противоречия между Советской Россией и народами свободного мира будут непрерывно обостряться. Окрепшая Западная Европа становилась жизненно важным фактором и для США. Без Германии она была немыслима»[11].

Теперь у Кремля руки оказались развязанными. Он сделал все возможное для подготовки мирного договора с Германией, ее объединения, превращения в демилитаризированную, нейтральную и демократическую страну. Мог со спокойной совестью пойти на ответную меру — также создать, но уже под своей эгидой, второе германское государство. И сделал это.

7 октября в Берлине на своей девятой сессии Немецкий народный совет, изначально чисто консультативный орган, объявил о своем преобразовании во временную Народную палату, парламент одновременно провозглашенной Германской Демократической Республики. Свои же цели, не расходившиеся с позицией Москвы даже в мелочах, он выразил в принятом «манифесте»: восстановление единства Германии «путем устранения сепаратного западногерманского государства, отмены рурского статута, отмены автономии Саара и путем образования общегерманского правительства Германской Демократической Республики; быстрейшее заключение справедливого мирного договора с Германией; отвод всех оккупационных войск из Германии»[12]. В тот же день Отто Гротеволю (Социалистическая единая партия Германии) поручили сформировать правительство ГДР. 10 октября Советский Союз передал ему функции управления зоной, ранее принадлежавшие Советской военной администрации, преобразованной незамедлительно в Советскую контрольную комиссию. 11 октября ГДР обрела и своего президента — Вильгельма Пика.

Однако дальнейшее следование жесткому внешнеполитическому курсу не рассматривалось всеми членами узкого руководства как единственно возможное решение. Во всяком случае, один из «семерки», Маленков, вскоре выразил мнение о назревшей необходимости отказаться от конфронтации и начать разрядку. Судить об этом позволяет его вариант порученного ему ПБ доклада на торжественном заседании, посвященном 32-й годовщине Октябрьской революции. В тексте Маленкова содержался следующий, безжалостно вычеркнутый Сталиным абзац:

«За последнее время в лагере противников мира явно замечаются признаки тревоги и беспокойства. Они видят, что их курс на военную авантюру провалился. Убедившись, что с монополией на атомную бомбу покончено, они проявляют все больше нервозности. Всякого рода крупные и мелкие провокации в отношении Советского Союза и стран народной демократии, к которым прибегают незадачливые политики из лагеря поджигателей войны, свидетельствуют лишь о стремлении скрыть свою тревогу и беспокойство. Быть может, некоторые из них готовы отступить от злополучного курса на военную авантюру. Но они не хотят сделать это честно и прямо. Они хотят отступить с барабанным боем, боясь, чтобы их не обвинили в панике. Если дело обстоит так, то из сочувствия к престижу таких деятелей мы заявляем, что, несмотря на барабанный бой, производимый ими, мы готовы приветствовать всякого политика, который одумается и в любой форме на деле откажется от курса на военную авантюру(выделено мною. — Ю. Ж.). Мы хотим мира, и мы поддержим всех, кто является или становится честным сторонником мира».

Более ясно, хотя и с использованием своеобразной лексики, шаржированных образов, пригласить Запад к переговорам, предложить отказаться от продолжения «холодной войны» было невозможно. Но Сталина не устроил этот откровенно примиренческий абзац, он сделал еще два не менее важных для понимания различных подходов к внешней политике СССР исправления.

Вариант Маленкова:«Советское правительство недавно предложило, чтобы пять великих держав — США, Великобритания, Франция, Китай и Советский Союз заключили между собой пакт об укреплении мира (имелись в виду ответы Сталина на вопросы К. Смита. — Ю. Ж.). Советский Союз будет и впредь с еще большей энергией вести борьбу за мир. Советские люди не пожалеют ни сил, ни труда для того, чтобы всемерно укреплять и расширять ряды сторонников мира, демократии и социализма».

Вариант Сталина:«Советское правительство недавно предложило, чтобы пять великих держав — США, Великобритания, Франция, Китай и Советский Союз заключили между собой пакт об укреплении мира. Возможно, что поджигатели войны сорвут это предложение. Однако Советский Союз будет и впредь с еще большей энергией вести борьбу за мир. Советские люди не пожалеют ни сил, ни труда для того, чтобы всемерно укреплять и расширять ряды сторонников мира и сорвать преступные замыслы агрессора».

Наконец, вставка, полностью написанная Сталиным: «За последние тридцать лет Германия дважды выступала на мировую арену как агрессивная сила и дважды развязала кровопролитнейшую войну; сначала — первую мировую войну, а потом — вторую мировую войну. Произошло это потому, что во главе германской политики стояли немецкие империалисты, агрессоры-захватчики. Если теперь с образованием Германской Демократической Республики возобладают в Германии народно-демократические силы, стоящие за прочный мир, а агрессоры-захватчики будут изолированы, — то это будет означать коренной поворот в истории Европы. Несомненно, что при наличии миролюбивой политики Германской Демократической Республики наряду с миролюбивой политикой Советского Союза, имеющей сочувствие и поддержку народов Европы, — дело мира в Европе можно считать обеспеченным»[13].

Корректировка Сталиным лишь одного, международного раздела проекта доклада показывает, что в тот момент его прежде всего интересовали вопросы внешней политики, которые рассматривались им как приоритетные. Вместе с тем Сталин пытался использовать любую возможность, чтобы объяснить свой жесткий курс, доказать, что он уже оправдал себя. Но данный раздел доклада Маленкова позволяет высказать следующее предположение. Подобные документы всегда являлись своеобразным плодом коллективного творчества, непременно просматривались остальными членами узкого руководства для того, чтобы внести необходимые исправления либо дополнения. Следовательно, нельзя исключить, что текст доклада был прочитан и Молотовым, но не вызвал у него принципиальных замечаний.

Примечателен установочный, как его должны были воспринимать все, доклад Маленкова не только этим. Содержал он и иные новые принципиальные положения. Георгий Максимилианович констатировал, что главная цель — обеспечение национальной безопасности СССР — достигнута: «Никогда на протяжении всей своей истории наша родина не была окружена столь дружественными нашему государству соседними странами». По-новому сформулировал Маленков и дальнейшие планы СССР во внешней политике: «Советское правительство отстаивает на протяжении всего послевоенного периода программу, осуществление которой послужит серьезному укреплению мира и международной безопасности. Эта программа включает сотрудничество великих держав, сокращение вооружений и безусловное запрещение атомного оружия. Эта программа предусматривает точное выполнение потсдамских решений по германскому вопросу, мирное урегулирование с Японией, расширение торгово-экономических связей между странами». Тем самым всего шестью словами — «точное выполнение потсдамских решений по германскому вопросу», скорее всего, не замеченных Сталиным, он перечеркнул утверждение последнего, что с созданием ГДР проблема Германии закрыта.

Разумеется, Маленков остановился и на внутриполитических вопросах, посвятив им, правда, всего один из трех разделов, но и в них он остался самим собой. Отметил успешное выполнение послевоенного пятилетнего плана, положительные якобы сдвиги в строительстве, в сельском хозяйстве, рост промышленного производства, однако завершил мажорное описание сделанного прямо обратным, недвусмысленным намеком на то, что все далеко не так благополучно по вине руководящих, как это можно было понять из контекста, кадров:

«Людям свойственно преувеличивать. И в нашей среде есть товарищи, страдающие этим пороком. Эти люди, если начинают чем-либо восторгаться, то обязательно делают это захлебываясь. Они не могут правильно оценивать успехи и в то же время подмечать недостатки для того, чтобы их устранить. Между тем наши успехи, размах нашего движения вперед в огромной мере зависят от того, насколько решительно мы ведем борьбу с недостатками в нашей работе… Не пора ли для пользы дела признать, что такие плодовитые на ошибки, незадачливые руководители являются тормозом для нашего движения вперед… Партия добилась успехов потому, между прочим, что она умело проводила в своей работе метод критики и самокритики, исправляла ошибки и на этом воспитывала кадры»[14].

Примечательным для доклада стало и еще одно. Маленков, мимоходом упомянув состоявшийся в Будапеште процесс над Ласло Райком, обвиненным в «троцкизме» и «связях с американской разведкой», приоткрыл завесу над тем, что должно было произойти в самом скором времени на третьем, и последнем, совещании Информбюро: окончательное размежевание не только в Германии — с США, Великобританией и Францией, но и внутри Восточного блока — полное и бесповоротное отторжение от него Югославии.

Решение Сталина отлучить Югославию от мирового коммунистического движения стало наглядно конкретизироваться еще в январе 1949 г., когда ее представителей не пригласили в Москву для создания СЭВ. С тех пор отношения между двумя странами не только не улучшались, но лишь ухудшались. Ноты, которые Советский Союз на редкость часто направлял Белграду, демонстрировали все возраставшую степень негативной оценки руководства этой балканской страны. 11 февраля еще довольно «мягкую» — «Правительство Югославии заняло враждебную позицию в отношении СССР и стран народной демократии»; три с половиной месяца спустя, 31 мая, уже весьма жесткую — в Югославии существует «антикоммунистический и антидемократический террористический режим», который ведет борьбу с Советским Союзом, превратил свою «печать в рупор разнузданной антисоветской агитации, ведомой фашистскими агентами империализма»; 11 августа — югославское правительство «перебежало из лагеря социализма и демократии в лагерь иностранного капитализма и реакции»; 18 августа — «Во всей Югославии царят гестаповские методы управления, Коммунистическая партия Югославии превращена в отделение политической полиции, подчиненной шефу полиции Ранковичу». 29 сентября, мотивируя денонсацию Москвой советско-югославского договора о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве от 11 апреля 1945 г., — процесс над Ласло Райком установил, что «югославское правительство уже длительное время ведет глубоко враждебную подрывную деятельность против Советского Союза»[15].

25 октября из Москвы был выслан югославский посол, а 6 ноября Маленков — первым — огласил ставшее сразу же сакраментальным суровое обвинение: «Националистическая, фашистская клика Тито — Ранковича до конца разоблачена как шпионская агентура империализма»[16]. На десять дней он предвосхитил, несомненно, известное ему содержание проекта резолюции третьего совещания Информбюро, которое должно было открыться под Будапештом 16 ноября.

Однако характер формулировок, выражавших трансформацию отношения Москвы к Белграду, зависел не столько от менявшейся оценки Кремлем югославского руководства, сколько от той борьбы, которую начала вести Внешнеполитическая комиссия ЦК ВКП(б), возглавляемая В.Г. Григорьяном, с Матиасом Ракоши, генеральным секретарем Венгерской партии трудящихся (ВПТ) и заместителем премьер-министра. В мае 1949 г. одна за другой в узкое руководство поступило пять (!) записок, подготовленных референтом С.Г. Заволжским, завизированных секретарем Информбюро, а до того заведующим сектором Отдела внешней политики ЦК ВКП(б) Л. С. Барановым. В них в весьма резком тоне и категорической форме велась речь о «неправильной» позиции Ракоши по отношению к неким «венгерским троцкистам»[17] и, по сути, ставился вопрос о назревшем отстранении его от руководства. Опасаясь подобного исхода событий, Ракоши поторопился подставить под удар своего старого соратника Ласло Райка — члена ПБ, секретаря ЦК ВПТ, с 1946 г. члена кабинета, сначала министра внутренних дел, а с 1948 г. — иностранных дел. Он обвинил Райка в заговорщицкой деятельности, прямых связях с Белградом, добился его ареста и процесса над ним и «его соучастниками», открывшегося 16 сентября.

Несомненно, роковую роль в переоценке отношения Кремля к Ракоши и обострении до предела конфликта с югославским руководством сыграл прежде всего М.А. Суслов. Ему следовало понимать, что в случае отстранения венгерского лидера придется отвечать за происшедшее, ибо именно он в силу занимаемого положения и обязан был следить за делами в восточноевропейских странах, контролировать работу их компартий, в том числе и ВПТ. А потому, как можно с уверенностью предположить, спасая лично себя, отстаивая свое место во властных структурах, Суслов поторопился использовать свои знания о той неприязни, которую испытывал Сталин в последнее время к Тито. Кроме того, оказавшись тогда во главе Агитпропа, он более других нуждался — для усиления действенности, но только в его понимании, пропаганды — в новом жупеле, в нестандартном, ярком, предельно понятном для всех образе внешнего врага. Врага, по которому можно было бы безбоязненно, не думая о последствиях для страны, постоянно наносить сильные удары, бившие бы также, но лишь косвенно, по США, по всему западному блоку. Весьма возможно, все это и обусловило, что именно Суслов оказался единственным делегатом ВКП(б), если не считать П.Ф. Юдина, тогда постоянного сотрудника Информбюро, на будапештском совещании.

На заседаниях совещания, продолжавшегося всего четыре дня, было прочитано три доклада, не вызвавших дискуссий и чуть ли не автоматически ставших основой трех одноименных резолюций. Суслова — «Защита мира и борьба с поджигателями войны», Тольятти — «Единство рабочего класса и задачи коммунистических и рабочих партий», Георгиу-Дежа — «Югославская компартия во власти убийц и шпионов». Две первые, откровенно формальные, дежурные, послужили лишь своеобразным прикрытием для третьей, ради принятия которой и собрались, собственно, представители девяти партий.

Но во всех трех докладах и резолюциях красной нитью проходила общая мысль, ставшая определяющей при оценках как внутри-, так и внешнеполитической ситуаций. Мысль крайне опасная, ибо Советский Союз и его новые союзники возвращались в самоизоляцию. Настойчиво подчеркивался раздел мира на два антагонистических лагеря: социалистический во главе с СССР и империалистический — с США. Все три доклада, три резолюции пронизывало указание на существование отныне постоянной угрозы для Советского Союза, стран народной демократии, всего мирового коммунистического и рабочего движения уже со стороны не только НАТО и Западного блока, но и со стороны правых социалистов, особенно «раскольнической клики Тито-Ранковича», выступавшей якобы чуть ли не основным центром «агентов империалистических разведок».

В отличие от Маленкова, который в своем докладе к годовщине революции видел основную опасность в плохих руководителях, не желающих замечать естественных недостатков и потому не борющихся с ними и тем препятствующих поступательному развитию, в Будапеште врагами назвали тех, кто, якобы являясь «агентурой югославских раскольников», наймитами западных спецслужб, пробрался к руководству в странах народной демократии. Политическими деятелями являются не только Райк, но и Костов — член ПБ и секретарь ЦК Болгарской компартии, Лебл — заместитель министра внешней торговли Чехословакии, Новый — главный редактор центрального органа Чехословацкой компартии, газеты «Руде право». Подобный подход привел к неизбежному — нескончаемой череде раскрытий «антиправительственных заговоров» и громких процессов, ставших непременной чертой жизни Восточной Европы вплоть до конца 1952 г.

Резкий сдвиг и предельное ужесточение внутриполитического курса осенью 1949 г. проявились и в СССР, но в несколько иной форме — реанимации обязательного «классового» подхода при оценке любых явлений и событий, нарастающем усилении роли партии, ее настойчивом вмешательстве уже не только в экономику.

Одновременно с подготовкой третьего совещания Информбюро Сталин сумел найти время, чтобы внимательно ознакомиться с запиской заведующего сектором науки Агитпропа Ю.А. Жданова, посвященной столетию со дня рождения физиолога И.П. Павлова. «У меня нет, — ответил Иосиф Виссарионович, — разногласий с Вами ни по одному из вопросов, возбужденных в Вашем письме… Наибольший вред нанес учению академика Павлова академик Орбели… Чем скорее будет разоблачен Орбели и чем основательнее будет ликвидирована его монополия, тем лучше».

Сталин обратился к Маленкову, прямо потребовав от того принять «оргмеры»: «Посылаю Вам копию моего письма Жданову Ю., а также записку Жданова по вопросу об академике Павлове и его теории. Я думаю, что ЦК должен всемерно поддержать это дело(выделено мною. — Ю. Ж.) »[18].

Маленков выполнил поручение: организовал научную сессию, посвященную актуальным проблемам учения Павлова, на которой психологи и физиологи дружно осудили Л.А. Орбели, а заодно других своих коллег — И.С. Бериташвили и А.Д. Сперанского, П.К. Анохина и A.M. Алексаняна, К.М. Быкова и других. Правда, состоялась сессия далеко не сразу, а лишь летом 1950 г., уже после того, как Сталин личным вкладом «обогатил» еще одну науку, не менее далекую и от марксизма, и от насущных проблем страны — языкознание.

Тогда же, осенью 1949 г., правда без огласки, незаметно для постороннего глаза, аналогичные события затронули и высший эшелон власти, давно забытые репрессии захлестнули впавших в немилость бывших членов узкого руководства, и не только их.

Закономерной жертвой стал Н.А. Вознесенский, к несчастью, сам напомнив о себе. 17 августа он направил Сталину письмо:

«Обращаюсь к Вам с великой просьбой — дать мне работу, какую найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу партии и родины. Очень тяжело быть в стороне от работы, партии и товарищей. Из сообщений ЦСУ в печати я, конечно, вижу, что колоссальные успехи нашей партии умножены еще тем, что ЦК и правительство исправляют прежние планы и вскрывают новые резервы. Заверяю Вас, что я безусловно извлек урок партийности из своего дела и прошу дать мне возможность активно участвовать в общей работе и жизни партии. Прошу Вас оказать мне это доверие; на любой работе, которую мне поручите, отдам все свои силы и труд, чтобы его оправдать. Преданный Вам Вознесенский»[19].

Ответ, но совсем не тот, который ожидал Николай Алексеевич, не заставил ждать. Полученное письмо послужило поводом для появления достаточно веского компрометирующего материала — записки уполномоченного ЦК ВКП(б) по кадрам Госплана СССР Е.Е. Андреева, которая сделала именно Вознесенского полностью ответственным за обнаруженную вдруг, уже после его отстранения от должности, утрату не подлежащих огласке материалов. 9 сентября председатель КПК М.Ф. Шкирятов подготовил соответствующее предложение, которое два дня спустя было вынесено на рассмотрение ПБ и одобрено им:

«а) Утвердить представленные КПК при ЦК ВКП(б) предложения по вопросу о многочисленных фактах пропажи секретных документов в Госплане СССР, б) Решение об исключении Вознесенского Н.А. из состава членов ЦК ВКП(б) внести на утверждение пленума ЦК»[20].

Через три дня члены ЦК, но отнюдь не собравшись на пленум, а при «опросе», единодушно согласились с мнением ПБ, а 27 октября Вознесенского арестовали.

Тогда же последовала бессмысленно жестокая расправа и с А.А. Кузнецовым, она-то и завершила формирование «ленинградского дела», носившего сугубо политическую окраску, в которое оказалось втянуто около ста человек. Еще в конце июня как «английский шпион» был арестован первый секретарь ЛГК Я.Ф. Капустин. Только затем, в августе, арестовали самого Кузнецова, очень многих из тех, кто работал вместе с ним в разное время в городе на Неве — П.С. Попкова, М.И. Родионова, П.Г. Лазутина, а также освобождаемых от своих обязанностей 6 августа — первого секретаря Крымского обкома Н.В. Соловьева, 27 августа — секретаря ЛГК П.И. Левина и второго секретаря Н.А. Николаева. Месяц спустя по требованию Сталина последовала чистка командования Ленинградского военного округа. С постов сняли командующего генерал-полковника Д.Н. Гусева, заместителя командующего по политчасти генерал-лейтенанта В.Н. Богаткина, начальника политуправления генерал-майора Н.Н. Цветаева[21].

Сегодня все эти события не поддаются разумному объяснению, остаются как бы немотивированными, алогичными. Действительно, кому и зачем нужно было уже поверженных, не просто отрешенных от власти, но и лишенных возможности подняться в обозримом будущем Вознесенского и Кузнецова добивать — в прямом смысле слова, устранять физически? Зачем предъявлять им политические обвинения, да еще не им одним, а и их «соучастникам», если процесс не использовать для формирования и внедрения в массовое сознание образ нового, внутреннего врага, для развязывания повсеместной охоты на ведьм? На древний вопрос «кому это выгодно?» пока, на сегодня, есть лишь один, хотя и голословный, весьма гипотетический ответ — только М.А. Суслову. Ему, и только ему одному, уже разоблачившему в Будапеште «раскольническую клику Тито-Ранковича», связавшему ее с широко разветвленным, охватывавшим якобы все страны народной демократии заговором. Если бы «ленинградскому делу», процессу над Вознесенским и Кузнецовым удалось благодаря помощи Абакумова и Шкирятова придать нужный размах и огласку, то он мог бы сомкнуться с «делом» Ласло Райка, «вывести» на Белград. А Суслов получил бы возможность использовать процесс как трамплин для резкого взлета, получил бы в руки самое действенное оружие, позволявшее ему, как в свое время Ежову, шантажируя членов узкого руководства, манипулировать ими.

Но, как бы то ни было в случае с «ленинградским делом», от мысли возобновить практику шумных политических процессов отказались уже в ноябре. Доказательством тому служит отстранение еще одного человека, занимавшего весьма высокий пост, прошедшее достаточно спокойно, даже вполне нормально, естественно.

1 ноября ПБ образовало комиссию в составе Маленкова, Берия, Кагановича и Суслова «для проверки деятельности т. Попова Г.М. с точки зрения фактов, отмеченных в письме трех инженеров»[22]. Имелась в виду некая анонимка, поступившая в ЦК и обвинявшая секретаря ЦК ВКП(б) и по совместительству — МК и МГК, да еще и председателя исполкома Моссовета Георгия Михайловича Попова во всех возможных грехах. Комиссия работала почти полтора месяца (весьма возможно, те самые, когда узкое руководство и решало — быть или не быть новым политическим процессам) и подготовила проект постановления ЦК, утвержденный ПБ 12 декабря. В документе явно превалировали идеи, наиболее присущие Маленкову, а не кому-либо другому из членов комиссии, четко прослеживалась та направленность, которая резко контрастировала с сутью «ленинградского дела».

В постановлении, дабы ни у кого не возникло и тени сомнения в сути его, особенно в сложившихся условиях, однозначно устанавливалось: «Считать не-подтвердившимися и клеветническими обвинения, выдвинутые анонимными авторами письма против т. Попова, в политической его неустойчивости, в разгоне проверенных кадров МК и Моссовета и в насаждении т. Поповым на ответственные участки в партии своих людей».

Вместе с тем в постановлении признавались и достаточно серьезные недостатки в деятельности Попова. Оказалось, что он, во-первых, «не обеспечивает развертывания критики и самокритики в московской партийной организации… Вместо того, чтобы, прислушиваясь к этой критике, повышать требовательность к отдельным работникам и улучшать наше общее дело, а работников, неспособных исправиться, освобождать от работы, т. Попов зачастую упорно стремится защищать их, выгораживать и оберегать от критики.

В московской партийной организации имеют место совершенно нетерпимые факты, когда коммунисты, осмеливавшиеся критиковать руководящих партийных, советских и хозяйственных работников Москвы и Московской области, подвергаются гонению и преследованию. Сигналы отдельных коммунистов о неправильном, бездушном отношении к ним со стороны некоторых московских работников, нередко остаются в московском комитете партии без рассмотрения и виновных не наказывают. Подобное бюрократическое отношение к критике, имеющее распространение в практике московского партийного руководства, наносит ущерб делу партии, убивает самодеятельность партийной организации, подрывает авторитет руководства в партийных массах и утверждаетв жизни партийной организации антипартийные нравы бюрократов, заклятых врагов партии(здесь и далее выделено мною. — Ю. Ж. )».

Вторым выводом постановления стал следующий: «Бюро МК и МГК ВКП(б) в практике своей работы проявляют антигосударственные тенденции, систематически дают в обход правительства прямые указания предприятиям и министерствам о дополнительных производственных заданиях,что разрушает партийную и государственную дисциплину. Министров, которые не согласны с такой подменой, тов. Попов «прорабатывает» на собраниях партийного актива, на пленумах МК и МГК и партийных конференциях. Возомнив, что ему все позволено, т. Попов требует от министров, чтобы они беспрекословно подчинялись указаниям московского комитета по вопросам, связанным с союзными предприятиями, расположенными в Москве и Московской области, а министерства без согласования с МК не обращались в правительство. Не согласным с этими антигосударственными требованиями министрам т. Попов угрожает тем, что московский комитет будто бы имеет свою резиденцию, куда он и может пригласить министров, и дать им нагоняй. Все это неправильно воспитывает партийные и советские кадры и подрывает партийную и государственную дисциплину».

Наконец, отмечалось и самое, пожалуй, главное: «Порочные методы руководства т. Попова и проявление им зазнайства и самодовольства в своей работе привели к тому, что МК и МГК ВКП(б), занимаясь в основном хозяйственными делами, не уделяют должного внимания вопросам партийно-политической и внутрипартийной работы». Иными словами, после долгого перерыва директивный документ напомнил всем — парткомы любого уровня, даже такого, как МК—МГК, приравненного по положению к ЦК компартий союзных республик, не имеют права вмешиваться в решение вопросов народного хозяйства и других, выходящих за рамки пропаганды и агитации, внутрипартийных дел. Усиливала именно такое значение документа его постановляющая часть: Г.М. Попова освободили от всех возложенных на него обязанностей и 30 декабря демонстративно назначили главой созданного специально «под него» Министерства городского строительства СССР [23].

А незадолго перед тем, 13 декабря, из Киева срочно отозвали Н.С. Хрущева, «избрали» его на хорошо знакомую ему по довоенной работе должность секретаря ЦК ВКП(б) — первого секретаря объединенного МК — МГК. Председателем же исполкома Моссовета, в отличие от практики прошлых лет, утвердили не Никиту Сергеевича, а М.А. Яснова. Руководителем Украинской республиканской парторганизации стал Л.Г. Мельников[24].

Однако весьма скоро выяснилось, что демарш Маленкова — его резкое выступление против партийной бюрократии, очередная попытка существенно ограничить ее права и обязанности — не только не увенчался успехом, но и привел к обратному — консолидации противников подобных мер, новому и весьма серьезному переделу власти, укрепившему как никогда за послевоенные годы позицию Сталина.

Как всегда, такие перемены подготовлялись исподволь, выражались поначалу лишь в перераспределении обязанностей членов узкого руководства. Сначала доверие и прежнее положение возвратили Микояну, 19 января 1950 г. его утвердили председателем Комиссии ПБ по внешней торговле, а 26 января — еще и Бюро СМ СССР по торговле и пищевой промышленности. Вслед за тем определили и новую роль для Молотова — 13 февраля поставили во главе Бюро СМ СССР по транспорту и связи, что, с одной стороны, позволило ему участвовать в работе правительства, но с другой — серьезно ограничило возможности заниматься вопросами внешней политики.

Перемены затронули и следующий уровень власти. 17 января М.Г. Первухина назначили заместителем председателя СМ СССР, а 25 января и председателем Бюро СМ СССР по химии и электростанциям. В.А. Малышева «перебросили» с Министерства машиностроительной промышленности на сугубо оборонное, судостроительной. Месяц спустя, 25 февраля, восстановили Министерство Военно-Морского Флота во главе с адмиралом И.С. Юмашевым[25].

Только вслед за этим и произошло самое главное. 7 апреля ПБ, а точнее, «семерка», обсудив «вопрос» Совета Министров СССР, постановила «принять следующее предложение тов. Сталина:

1. Назначить первым заместителем председателя Совета Министров СССР тов. Булганина Н.А.

2. Образовать Бюро Президиума Совета Министров СССР, поручив ему рассмотрение срочных вопросов текущего характера, а также вопросов секретных.

3. Утвердить Бюро Президиума Совета Министров СССР в следующем составе: председатель Совета Министров СССР И.В. Сталин, первый заместитель председателя Совета Министров СССР Н.А. Булганин, заместители председателя Совета Министров СССР Л.П. Берия, Л.М. Каганович, А.И. Микоян, В.М. Молотов.

4. Заседания Бюро Президиума Совета Министров СССР проводить два раза в неделю, заседания Президиума Совета Министров СССР — один раз в десять дней.

5. Председательствование на заседаниях Бюро и Президиума Совета Министров СССР в случае отсутствия тов. Сталина осуществлять первому заместителю председателя Совета Министров СССР тов. Булганину Н.А.»[26].

Данная реорганизация стала не только выражением открытого вмешательства Сталина в борьбу внутри узкого руководства, она продемонстрировала и более значимое — формирование ядра правительства из явных приверженцев жесткого курса и из тех, кто напрямую отвечал за армию и военно-промышленный комплекс. Именно поэтому новым фактическим главою кабинета стал Булганин, ко всему прочему лишь безропотный, вроде Вознесенского, проводник взглядов Иосифа Виссарионовича, а среди четырех заместителей Булганина оказались, как это было в годы войны, Берия, продолжавший курировать ядерный и ракетный проекты, Молотов и Микоян, получившие в ведение вопросы внешней политики и снабжения. Каганович же, как в ГКО Ворошилов, должен был служить только одному — своим присутствием, своим голосом всемерно подкреплять лидерскую роль Сталина, подстраховывать его в случае резкого расхождения во мнениях.

Вывод из ядра правительства Маленкова вместе с его союзником Сабуровым, скорее всего, стал реакцией Сталина на слишком уж заметное стремление Георгия Максимилиановича настаивать на собственной оценке происходившего, попытку навязать узкому руководству мягкий курс — переход от конфронтации к разрядке, борьбу с партократией, несмотря на сохранение самостоятельности союзных республик. И все же, как оказалось, у Сталина уже недоставало прежних сил, чтобы настоять на беспрекословном исполнении своей воли.

Всего неделю спустя, 15 апреля, та же «семерка» вынуждена была согласиться с весьма настойчивым желанием (или требованием) Маленкова войти в состав БП СМ СССР, ибо он не мог себе позволить при сложившихся обстоятельствах довольствоваться положением второго лица только в партии. ПБ приняло, по сути корректируя предыдущее, еще одно постановление: «Ввести в состав членов Бюро Президиума Совета Министров СССР тов. Маленкова Г.М.»[27].

Закрепление теперь уже более чем прочных позиций Маленков завершил очередной сменой заведующих важнейшими функциональными структурами аппарата ЦК ВКП(б). За короткий период, с 30 мая по 13 июня, поставил во главе отделов: дипломатических и внешнеторговых органов — Ф.И. Бараненкова, тяжелой промышленности — В.И. Алексеева, машиностроения — И.Д. Сербина, планово-финансово-торговых органов — Н.Н. Шаталина, партийных, профсоюзных и комсомольских органов — Е.И. Громова, административного — В.Е. Макарова[28]. Несколько ранее аппарат ЦК обрел и собственную, уже нисколько не зависящую от МГБ систему закрытой связи — шифровки и дешифровки, передачи, доставки секретных материалов, чем призвано было заниматься Главное управление специальной службы при ЦК ВКП(б), образованное 19 октября 1949 г.[29]

Следующим шагом Маленкова, но уже как секретаря, курировавшего вопросы сельского хозяйства, стала подготовка и утверждение пяти постановлений ЦК ВКП(б): «Об укреплении мелких колхозов» — 30 мая, «О постановке дела пропаганды и внедрения достижений науки и передового опыта» — 19 июня, «О неотложных мерах по обеспечению колхозов собственными высококачественными сортовыми семенами» — 29 июня, «О дальнейшем укреплении состава председателей и других руководящих работников колхозов» — 9 июля, «О некоторых ошибочных положениях в учении В.Р. Вильямса о травопольной системе земледелия и недостатках в практическом ее применении» — 14 июля. Все в совокупности они призваны были, по замыслу, сдвинуть с мертвой точки сельское хозяйство, вывести его из того кризисного состояния, в котором оно находилось уже не один год. Постановления предполагали широкое использование появившейся наконец техники — тракторов, комбайнов. Для оптимального использования машинного парка следовало значительно расширить посевные площади путем слияния небольших по размерам, давно числящихся в «отстающих», не вылезавших из нищеты колхозов. Не ограничиваясь лишь этими мерами, постановления содержали требования радикально перестроить всю работу аграрного сектора, выдвигать на руководящие посты только людей, обладающих высшим или средним специальным образованием, опираясь на достижения агротехнической науки, добиваться существенного повышения урожайности всех культур, но прежде всего зерновых, а также значительного роста поголовья скота.

Тогда же начал обретать конкретные черты и 10-летний план электрификации, разрабатывавшийся под общим руководством Сабурова. 15 июля ПБ утвердило постановление о строительстве Сталинградской и Уральской ГЭС; в августе, но уже СМ СССР — Куйбышевской, что было намечено еще третьим пятилетним планом; в сентябре — Каховской. Одновременно последовала серия правительственных постановлений о развитии ирригации в засушливых районах страны: в июле — о начале работ по прокладке Главного Туркменского канала, в сентябре — Южноукраинского и Северокрымского, в декабре — Волго-Донского. Их созданием предстояло решить одновременно две задачи. Прежде всего, надежно защитить наиболее важные сельскохозяйственные регионы от любых природных случайностей — главным образом, засухи. Завершить то, что было начато еще в 1948 г. работами по созданию полезащитных лесонасаждений. А вместе с тем насытить всю экономику страны в необходимых, гигантских размерах электроэнергией и обеспечить, наряду с прочим, нужды ядерной промышленности.

Пропагандой все эти постановления в совокупности были названы «Великими стройками коммунизма». Как и в годы первой пятилетки, они должны были породить безграничный энтузиазм масс, внушить населению представление о том, что от прекрасного светлого будущего их отделяет уже весьма непродолжительный период. А осуществив планы, удастся не только догнать, а перегнать развитые страны Запада, и не по общим, валовым показателям, но и по более существенным — по производству на душу населения. Однако в который уж раз этим планам и обещаниям пришлось стать всего лишь благими пожеланиями.

Именно тогда, летом 1950 г., «холодная война» неожиданно вступила в самую опасную фазу, и опять Советский Союз был вынужден все свои силы бросить на очередную гонку вооружений.

Глава 19

Новое ядро СМ СССР, оно же — узкое руководство практически в полном составе, лишь без Косыгина, начало менять пространственную ориентацию своей внешней политики и переносить центр тяжести в ней с Западной Европы на Дальний Восток. Казалось, что победа революции в Китае создавала возможность для активного и широкого проникновения, позволяла закрепиться в обширном регионе мира. Вроде бы подтверждало такое восприятие многое: обретение незадолго перед тем независимости Индией, Пакистаном и Бирмой; успешная победа в декабре 1949 г. индонезийского народа над войсками Нидерландов и поддерживавшей их Великобритании; провозглашение в январе 1950 г. независимости Вьетнама — после четырехлетней борьбы с французскими колонизаторами; гражданская война, шедшая на Филиппинах, в Малайе.

12 января 1950 г. Дин Ачесон, только что сменивший Маршалла на посту государственного секретаря США, выступая в национальном клубе печати в Вашингтоне, объявил Японию с островами Рюкю и Филиппины «оборонительной линией» своей страны. Заявил о готовности администрации Трумэна предоставить народам Азии ту помощь, в которой они будут нуждаться. Но отметил и иное. Мол, в полном соответствии с давней, традиционной российской политикой СССР стремится отделить северные территории Китая, присоединив их. Якобы так он уже поступил с Монголией, собирается — с Маньчжурией и Синьцзяном.

Усугубило, без сомнения, подозрительность американцев подписание 14 февраля в Москве советско-китайского договора о дружбе, союзе и взаимной помощи, носившего откровенно антияпонскую направленность. Ведь в нем прямо отмечалось: «В случае если одна из договаривающихся сторон подвергнется нападению Японии или союзных с ней государств и она окажется, таким образом, в состоянии войны, то другая сторона немедленно окажет военную и иную помощь всеми(выделено мною. — Ю.Ж.) имеющимися в ее распоряжении средствами». Тем самым не отрицалась возможность применения ядерного оружия, хотя об этом прямо не говорилось.

Но не менее важное значение для оценки подлинной ситуации, возникшей в Азии, для оценки новых отношении Москвы с Пекином играло и подписанное в тот же день соглашение о КВЖД, теперь называемой Китайской Чанчуньской железной дорогой, о Порт-Артуре и Дальнем — по сути военных базах СССР, и транспортной коммуникации, связывающей их с советской территорией. Они должны были быть переданы КНР после подписания мирного договора с Японией, но не позднее конца 1952 г., до этого же срока оказывались под совместным, советско-китайским управлением[1].

Положение, складывавшееся теперь в мире, члены узкого руководства оценивали довольно схоже. Маленков, выступая всего за три месяца до начала Корейской войны, 9 марта, перед избирателями, сказал: «Советское правительство, верное делу всеобщего мира, не откажется от дальнейших усилий, направленных на всемерное обеспечение мира, и готово быть активным участником всех честных планов, мероприятий и действий по предотвращению новой войны, по сохранению мира во всем мире». То же самое, только в более жестком, суровом тоне, высказал уже на следующий день и Молотов: «Мы всецело стоим за ленинско-сталинские принципы мирного сосуществования двух систем и за их мирное экономическое соревнование. Но нам хорошо известна та истина, что пока существует империализм, существует и опасность новой агрессии…»[2] Только Сталин и весной, и летом 1950 г. хранил необычное молчание, ни разу не высказался по вопросам внешней политики, даже в наиболее простой форме — интервью. Потому-то ничто и не предвещало того, что произошло 25 июня, — вторжения северокорейских войск на территорию Южной Кореи.

Почему началась Корейская война? До сих пор, несмотря на более чем настойчивые поиски, так и не удалось обнаружить никаких документов, которые подтвердили бы предварительное одобрение ее Кремлем, — ни согласия Сталина или Молотова, ни коголибо другого из узкого руководства, даже устного, но непременно зафиксированного официальной протокольной записью. Не обнаружено некоего секретного пакта СССР — КНДР, заключенного 10 апреля 1950 г. во время встречи Ким Ир Сена со Сталиным, Маленковым, Молотовым и Вышинским. Сегодня можно уже считать, что такого рода договоренностей просто не существовало. Скорее всего, инициатором войны на Корейском полуострове являлся Пхеньян — с благословения на то Пекина, обезопасившего себя на случай прямого столкновения обязательной поддержкой Москвы. Советский Союз — его узкое руководство, судя по всему, просто было поставлено в известность о том, что вскоре должно произойти, а потому вынуждено было ограничиться лишь одним — принятием данного факта к сведению и расчетом на то, что США и его союзники не станут вмешиваться в локальный конфликт либо просто не успеют этого сделать.

Прямым подтверждением служит «Директива» послу СССР в Пхеньяне Т.Ф. Штыкову, утвержденная Маленковым, Молотовым и Громыко 24 сентября 1949 г., ровно за девять месяцев до начала Корейской войны. Документ этот до предела откровенно выражал подлинную позицию советского руководства:

«Тов. Штыкову поручается встретиться с Ким Ир Сеном и Пак Хе Пеном и, строго придерживаясь приведенного ниже текста, заявить следующее:

В связи с поставленными Вами вопросами в беседе со мной 12 августа с. г. я получил указание передать Вам мнение Москвы по затронутым Вами вопросам.

Ваше предложение начать наступление корейской народной армии на юг вызывает необходимость дать точную оценку как военной, так и политической стороны этого вопроса.

С военной стороны нельзя считать, что корейская народная армия подготовлена к такому наступлению. Не подготовленное должным образом наступление может превратиться в затяжные военные операции,которые не только не приведут к поражению противника, но и создадут значительные политические и экономические затруднения для Северной Кореи, чего, конечно, нельзя допустить(здесь и далее выделено мною. — Ю. Ж.). Поскольку в настоящее время Северная Корея не имеет необходимого превосходства вооруженных сил по сравнению с Южной Кореей, нельзя не признать, что военное наступление на юг является сейчас совершенно неподготовленным и поэтому с военной точки зрения оно недопустимо.

С политической стороны военное наступление на юг Вами также не подготовлено. Мы, конечно, согласны с Вами, что народ жаждет объединения страны, а на юге он, кроме того, ждет освобождения от гнета реакционного режима. Однако до сих пор сделано еще очень мало для того, чтобы поднять широкие народные массы Южной Кореи на активную борьбу, развернуть партизанское движение по всей Южной Корее, создать там освобожденные районы и организовать силы для общенародного восстания. Между тем только в условиях начавшегося и действительно развертывающегося народного восстания, подрывающего основы реакционного режима, военное наступление на юг могло бы сыграть решающую роль в деле свержения южнокорейских реакционеров и обеспечить осуществление задачи объединения всей Кореи в единое демократическое государство. Поскольку в настоящее время сделано еще очень мало для развертывания партизанского движения и подготовки общенародного восстания в Южной Корее, нельзя не признать, что и с политической стороны предложенное Вами наступление на юг также не подготовлено.

Что касается частной операции по захвату Онджинского полуострова и района Кайдзио, в результате которой границы Северной Кореи продвинулись бы почти к самому Сеулу, то эту операцию нельзя рассматривать иначе, как начало войны между Северной и Южной Кореей, к которой Северная Корея не подготовлена ни с военной, ни с политической стороны, как это указано выше.

Кроме того, необходимо учитывать, что если военные действия начнутся по инициативе Севера и примут затяжной характер, то это может дать американцам повод ко всякого рода вмешательствам в корейские дела.

Ввиду всего сказанного следует признать, что в настоящее время задачи борьбы за объединение Кореи требуют сосредоточения максимума сил, во-первых, на развертывании партизанского движения, создания освобожденных районов и подготовки всенародного вооруженного восстания в Южной Корее с целью свержения реакционного режима и успешного решения объединения всей Кореи и, во-вторых, дальнейшего и всемерного укрепления корейской народной армии»[3].

Именно так, предельно откровенно и ясно, советское руководство стремилось доказать Пхеньяну, что задуманная им война просто невозможна, а потому в случае ее начала сразу же превратится в безрассудную авантюру. Более того, директива содержала и удивительно точный, безошибочный прогноз возможного развития событий на полуострове: военные действия обязательно примут затяжной характер, дадут США основание для прямого вмешательства, породят непременно политический и экономический кризис в КНДР. Трудно представить, что столь взвешенная оценка ситуации могла существенно измениться за последующие девять месяцев, ведь Пхеньян так и не сумел решить ни одну из тех задач, которые Москва устанавливала как обязательные, хотя и сугубо предварительные.

Подтверждает, но лишь до некоторой степени, такое предположение и необъяснимое поведение представителя СССР в Совете Безопасности Я.А. Малика, вернее, его демонстративное отсутствие на заседаниях, 27 июня, вместо того чтобы использовать право вето и отклонить решение, рекомендовавшее членам ООН предоставить «Корейской республике такую помощь, какая может быть необходима для того, чтобы отразить вооруженное нападение и восстановить международный мир и безопасность в этом районе»[4], и 7 июля — о создании объединенного командования сил ООН в Корее под руководством США. Вместе с тем советское правительство в официальном ответе генеральному секретарю ООН Трюгве Ли, МИД в заявлениях и нотах США и Великобритании всячески уклонялись от однозначного ответа на прямо поставленный вопрос, «признает ли СССР ответственность за происходящее». Одновременно почему-то сосредоточивали внимание и свое, и оппонентов на другом — на отсутствии в ООН и Совете Безопасности законного китайского делегата, представлявшего бы Пекин, а не Тайбей, и на том, что приказ Трумэна 7-му флоту перебазироваться к берегам Тайваня «является прямой агрессией против Китая»[5]. Не было ли все это попыткой узкого руководства намекнуть, кто же является действительно ответственным за происходящее?..

Вашингтон, несомненно, воспринял события на Корейском полуострове как начало претворения в жизнь истинных целей советско-китайского договора, как переход «коммунизма» к открытому наступлению в Азии. Потому-то уже 27 июня Трумэн отдал приказы американским вооруженным силам оказать южнокорейской армии всю необходимую поддержку, а три дня спустя — об отправке в Корею войск США.

В течение следующего месяца узкое руководство, скорее всего, пыталось найти приемлемый для себя выход из сложного положения, в котором оно оказалось. Однако успех северян, стремительным наступлением занявших почти весь полуостров, помешал тогда выработать достаточно твердую однозначную позицию. Внезапно вернувшийся 1 августа к исполнению своих обязанностей Я.А. Малик попытался, следуя директиве Москвы, использовать благоприятную для КНДР ситуацию. Он предложил пригласить представителей и Пхеньяна, и Сеула на заседание Совета Безопасности, чтобы с их участием достигнуть прекращения боевых действий. Тогда же двумя нотами, врученными послу США в Москве, правительство СССР как бы дистанцировалось от конфликта, своеобразно очертило зону его вне пределов Советского Союза: 4 сентября — в связи с обстрелом советского самолета в районе Порт-Артура и 8 октября — зафиксировав нарушение американским самолетом воздушного пространства СССР неподалеку от Владивостока.

Между тем войска США — ООН под командованием генерала Дугласа Макартура добились существенного перелома в ходе войны. Высадив 16 сентября в районе города Инчхон 50-тысячный воздушный десант, они не только вынудили северокорейские части к отходу с юга, но и создали мощный плацдарм для будущего контрнаступления.

Советское руководство, осознав серьезную угрозу для КНДР, попыталось с помощью дипломатических мер спасти режим Ким Ир Сена от вполне возможного краха. 20 сентября А.Я. Вышинский, выступая на сессии Генеральной Ассамблеи ООН, повторил призыв Сталина к четырем великим державам «объединить свои мирные усилия и заключить между собой Пакт по укреплению мира», дополнив его призывом приступить уже в текущем, 1950 г., к сокращению численности своих вооруженных сил на треть, а 2 октября, остановившись, как он и обещал, в первом выступлении, на конкретных событиях, угрожающих стабильности во всем мире, предложил квалифицировать события в Корее «как внутреннюю борьбу, внутреннюю гражданскую войну между двумя правительственными лагерями» и потому рекомендовал распустить комиссию ООН по Корее, «способствовавшую… своими действиями разжиганию гражданской войны в Корее»[6]. И не встретил, разумеется, поддержки.

Тем временем американские, они же ооновские, войска начали давно готовившееся контрнаступление.

19 октября заняли Пхеньян, а к концу месяца сумели продвинуться практически до реки Ялу, разделяющей КНДР и КНР. В создавшихся условиях Пекин, еще

20 августа телеграммой в ООН напомнивший всем, что Китай граничит о Кореей и потому будет поддерживать своего соседа, ввел на территорию Северной Кореи свои вооруженные силы, выступавшие как «добровольцы» (ЦРУ зафиксировало это 20 октября). 4 ноября демократические партии КНР выступили с совместным заявлением, открыто указав в нем: «Китайский народ не только в силу своего морального долга должен помочь корейскому народу в его борьбе против Америки. Оказание помощи Корее отвечает также интересам всего китайского народа и вызывается необходимостью самообороны. Спасти своего соседа — значит спасти себя. Чтобы защитить нашу родину, мы должны помочь корейскому народу»[7].

Появление китайских «добровольцев» не только весьма быстро и существенно изменило соотношение сил на полуострове в пользу северян, но и предрешило весь дальнейший ход боевых действий.

Однако Москва, не исключая самого худшего варианта развития событий, предпринимала все меры, которые считала неотложными. Еще 16 августа ПБ утвердило состав научно-технического совета Специального комитета при СМ СССР для ускорения создания новейшей ракетной системы ПВО «Беркут». 8 сентября для предельно возможной координации усилий экономики всего Восточного блока Микояна утвердили представителем СССР в СЭВ, фактически — главой этой организации. 25 сентября тому же Микояну поручили совместно с министром путей сообщения Вещевым и заместителем министра иностранных дел Громыко «в суточный срок» представить в ПБ предложения о строительстве железной дороги от советской границы до станции Маньчжурия, призванной создать дополнительную линию доставки необходимого КНР и КНДР вооружения, топлива, продовольствия. Наконец, 24 октября, в разгар успешного американского наступления, ПБ приняло самое серьезное, рассчитанное на крайнюю ситуацию постановление — «О сохранении и создании мобилизационных мощностей по производству военной техники»[8]. И только в ноябре узкое руководство сочло должным, своевременным прямо вступить в конфликт, правда, сохраняя это в строжайшей тайне, и выделило для защиты КНДР с воздуха «корпус Лобова», как он именовался в протоколах ПБ — 64-й истребительный авиационный корпус советских ВВС[9].

И все же Москва еще так и не смогла определиться, не избрала окончательной линии поведения: сделать ли ставку на мирное разрешение конфликта или идти в конфронтации до конца. Конца логического, завершающегося третьей мировой войной. Столь необычно длительный поиск решения, затянувшийся на более чем четыре месяца, объяснялся событием, ставшим самой важной государственной тайной СССР, — очередной тяжелой болезнью, обрушившейся на Сталина. Заболевание вынудило его отойти на четыре с половиной месяца, со 2 августа по 21 декабря, от участия в работе узкого руководства, от принятия каких-либо решений, даже от высказываний по самым важным, принципиальным вопросам внешней и внутренней политики. То есть отойти от руководства страной в тот самый момент, когда мир оказался на грани ядерной войны.

Двойственность, неопределенность взглядов Кремля достаточно ясно продемонстрировал доклад, сделанный Булганиным 6 ноября. Перейдя по традиции к оценке международного положения, он вначале предложил как определяющую только мирную концепцию, повторил, несколько расширив, предложение Сталина уже двухлетней давности — «о скорейшем заключении мирного договора с Германией, о выводе оккупационных войск и о создании общегерманского правительства», высказал требование «скорейшего заключения мирного договора с Японией, вывода из Японии оккупационных войск». Но одновременно Булганин продемонстрировал имевшиеся у узкого руководства два взаимоисключающих подхода к решению корейской проблемы. Поначалу заявил: «Советское правительство, верное своей неизменной политике мира, с самого начала событий в Корее настаивало на урегулировании конфликта мирными средствами… предлагало немедленно прекратить военные действия в Корее и одновременно вывести оттуда все иностранные войска, предоставив тем самым корейскому народу возможность решить свои внутренние дела без иностранного вмешательства». В конце же доклада позволил себе высказать прямую угрозу, не исключив и того, что СССР может открыто вступить в войну в Корее. «Опыт истории говорит, что наша миролюбивая политика не является признаком слабости. Этим господам («поджигателям войны». — Ю. Ж.) пора бы усвоить, что наш народ способен постоять за себя, постоять за интересы своей родины, если понадобится—с оружием в руках(выделено мною. — Ю. Ж.[10]. Подобные, крайне воинственные настроения стали проявляться и в США. После провала наступления, начатого 24 ноября и разрекламированного как завершающее войну непременно «к рождеству», после отступления американских войск назад к 38-й параллели командующий объединенными силами ООН в Корее Макартур предложил Трумэну начать бомбардировку территории Китая, а если потребуется, то и СССР, применив и ядерное оружие. 30 ноября, отвечая на вопросы журналистов о дальнейших операциях в Корее, президент США вдруг заявил: «Мы предпримем все необходимое, что потребует военная ситуация». А когда его попросили уточнить: «Даже используя атомную бомбу?» — добавил: «Включая все виды вооружения, которыми мы обладаем»[11]. Так и Трумэн оказался перед необходимостью выбора — победить во что бы то ни стало, даже подвергнув атомной бомбардировке Китай и СССР и тем самым начав третью мировую войну, или смириться не с поражением, нет, а всего лишь с восстановлением существовавшего до 25 июня положения.

13 января 1951 г. Трумэн выбор сделал: он заявил о нежелательности дальнейшего расширения масштабов и характера боевых действий, а через четыре месяца, после повторного предложения бомбардировать Китай, отправил генерала Макартура в отставку[12]. Недвусмысленное, хотя и предельно завуалированное предложение вернуться к положению, существовавшему до начала войны, в Кремле услышали. Более того, поняли, расценили как весьма возможный и желательный вариант выхода из тупика. Завершить же конфликт на такой именно стадии его развития без необходимости давать объяснения населению Советского Союза могла помочь особенность советской пропаганды, однозначно трактовавшей Корейскую войну как ничем не прикрытую агрессию США и сеульского режима. А потому восстановление границы по 38-й параллели легко можно было преподнести как еще одну «убедительную победу сил мира». Но для этого прежде всего следовало отказаться от жесткого внешнеполитического курса, освободиться от тех членов узкого руководства, кто навязал его и поставил тем самым СССР в крайне опасное положение.

Первым признаком весьма возможных перемен стало опубликованное «Правдой» 17 февраля интервью со Сталиным. Следуя в деталях продуманной последовательности вопросов «корреспондента», Иосиф Виссарионович так построил новую внешнеполитическую концепцию: «-Не может ни одно государство, в том числе и Советское государство, развертывать вовсю гражданскую промышленность, начать великие стройки вроде гидростанций на Волге, Днепре, Амударье, требующие десятков миллиардов бюджетных расходов, продолжать политику систематического снижения цен на товары массового потребления, тоже требующего десятков миллиардов бюджетных расходов, вкладывать сотни миллиардов в дело восстановления разрушенного немецкими оккупантами народного хозяйства и вместе с тем, одновременно с этим, умножать свои вооруженные силы, развернуть военную промышленность. Не трудно понять, что такая безрассудная политика привела бы к банкротству государства».

Затем Сталин напомнил о предложениях советской стороны немедленно заключить Пакт мира пяти великих держав, начать сокращение вооружений, запретить атомное оружие. И только потом в обычной для себя катехизисной форме остановился на Корейской войне:

Что вы думаете об интервенции в Корее, чем она может кончиться?

— Если Англия и Соединенные Штаты Америки окончательно отклонят мирные предложения народного правительства Китая, то война в Корее может кончиться лишь поражением интервентов.

Почему? Разве американские и английские генералы и офицеры хуже китайских и корейских?

— Нет, не хуже… Трудно убедить солдат, что Соединенные Штаты Америки имеют право защищать свою безопасность на территории Кореи и у границ Китая, а Китай и Корея не имеют права защищать свою безопасность на своей собственной территории или у границ своего государства. Отсюда непопулярность войны среди англо-американских солдат.

А в заключение сказал главное:

Считаете ли новую мировую войну неизбежной?

— Нет. По крайней мере в настоящее время ее нельзя считать неизбежной… Что касается Советского Союза, то он будет и впредь непоколебимо проводить политику предотвращения войны и сохранения мира.

Накануне, 16 февраля 1951 г., ПБ, собравшееся в составе: Сталин, Булганин, Берия, Маленков, Молотов, Микоян, Хрущев, при участии Сабурова, приняло три взаимосвязанных решения, определивших более чем на два года судьбы страны. В соответствии с первым Н.А. Булганина освободили от обязанностей председателя Координационного комитета, иными словами — Верховного Главнокомандования Вооруженными Силами страны в мирное время, «ввиду его занятости». Во главе комитета утвердили военного министра A.M. Василевского, а заместителем — начальника Генерального штаба С.М. Штеменко. Вторым актом Булганину возвратили прежнее положение руководителя ВПК, отобранное у него после начала Корейской войны:

«Об образовании Бюро по военно-промышленным и военным вопросам. Центральный Комитет ВКП(б) и Совет Министров Союза ССР постановляет:[1]. Образовать при Совете Министров СССР Бюро по военно-промышленным и военным вопросам. Возложить на Бюро по военно-промышленным и военным вопросам руководство работой: а) Министерства авиационной промышленности; б) Министерства вооружения; в) Военного министерства; г) Военно-Морского министерства. Утвердить председателем Бюро по военно-промышленным и военным вопросам тов. Булганина Н.А. и членами Бюро тт. Хруничева М.В., Устинова Д.Ф., Василевского A.M., Юмашева И.С».

Третье решение коренным образом меняло уже саму систему власти в стране.

«Вопрос Президиума Совета Министров СССР. Председательствование на заседаниях Президиума Совета Министров СССР и Бюро Президиума Совета Министров СССР возложить поочередно на заместителей председателя Совета Министров СССР тт. Булганина, Берия и Маленкова, поручив им также рассмотрение и решение текущих вопросов. Постановленияи распоряжения Совета Министров СССР издавать за подписью председателя Совета Министров СССР тов. Сталина И.В.(выделено мною. — Ю. Ж.[13].

Последняя фраза, как ранее, так и позднее никогда больше не встречавшаяся в подобного рода документах, — более чем странная. Сложная и для расшифровки, и для понимания, и для объяснения.

Если ее внесли в текст с ведома и согласия Сталина, то тогда она несет следующий смысл. В силу неких определенных и веских, весьма серьезных причин, а ими могли быть либо загруженность какой-то иной, более важной работой, либо серьезное ослабление работоспособности после тяжелого заболевания, Сталин передоверил свои высокие властные полномочия, позволил сам, и не кому-либо, а Булганину, Берия и Маленкову на неопределенное время вершить судьбы страны от своего имени.

Возможно, конечно, и иное прочтение документа. Если его последняя фраза, как, впрочем, и само решение в целом, появилась вопреки воле Сталина или была принята им лично вынужденно, под сильнейшим давлением, она должна означать прямо противоположное. То, что в тот день первого секретаря ЦК ВКП(б), председателя Совета Министров СССР фактически, но отнюдь не юридически, отстранили от руководства. Но в любом случае, по доброй воле или нет, Сталину пришлось практически отойти от власти и остаться главой государства лишь символически.

Пока все известные данные заставляют — вплоть до того времени, когда появится, наконец, возможность изучить личный фонд Сталина, все еще остающийся засекреченным в Архиве Президента РФ, — склониться в пользу принятия второго варианта толкования последней фразы решения ПБ от 16 февраля 1951 г. Разумеется, подобное утверждение, входящее в абсолютное противоречие со всеми без исключения существующими концепциями, нуждается в веских доказательствах. Есть ли они?

Как первый аргумент прежде всего следует рассмотреть хорошо и давно известный и бесспорный факт — до сих пор никем не объясненное внезапное прекращение издания Собрания сочинений Сталина за… два года до его смерти.

24 марта 1951 г. Сталин завершил работу над очередным, тринадцатым (зловещее предзнаменование!) томом, включив в него дополнительно восемь статей. 11 апреля он просмотрел верстку книги и подписал ее в печать, а на следующий день подписал и предисловие. Спустя две недели книга поступила в продажу. И на том издание «основополагающих» трудов, осуществлявшееся по решению ПБ к 70-летию вождя, без каких-либо объяснений прекратилось.

О Собрании сочинений Сталина забыли все. Хранили молчание и сотрудники Института марксизма-ленинизма, готовившие его, и руководители Агитпропа, отвечавшие за его выпуск. Перестали вспоминать о Собрании сочинений Сталина узкое руководство, члены ПБ, даже сам автор. Вряд ли причиной прекращения работы над изданием послужили сложности составления очередного, четырнадцатого тома, ведь в него должны были войти статьи и выступления, интервью Сталина за 1934—1940 гг., не раз публиковавшиеся и в прессе, и отдельными брошюрами, и в сборнике «Вопросы ленинизма».

Причину такого экстраординарного события можно объяснить иным — стремлением узкого руководства выразить тем самым свое новое равнодушное отношение к тому, кто внешне еще почитался как живой бог. Но такое могло произойти лишь в одном случае — только тогда, когда Сталина отрешили бы от власти.

Еще один, на удивление аналогичный аргумент — неожиданный, без каких-либо объяснений отказ от выпуска в свет практически тогда же сборника «Переписка председателя Совета Народных Комиссаров СССР И.В. Сталина с премьер-министром Великобритании У. Черчиллем и президентом США Ф. Рузвельтом в годы Великой Отечественной войны». Работу по подготовке этой книги сотрудники МИДа под руководством Молотова проделали в крайне сжатые сроки — начали 15 апреля 1950 г., а завершили 31 марта 1951 г. Однако именно тогда, когда пошла верстка (полностью редколлегия ее получила к 22 сентября 1951 г.)[14], неустановленное лицо или лица приняли решение, следы которого в архивах пока еще не обнаружены: сборник не издавать. Вышел он только шесть лет спустя, в 1957 г., после XX съезда КПСС и «секретного» доклада Хрущева.

Разумеется, решение о закрытии этого издания можно объяснить чисто конъюнктурными соображениями, твердым намерением узкого руководства или самого Сталина в период обострения «холодной войны», в разгар формально локального конфликта в Корее, который в любой момент мог перерасти в глобальную ядерную катастрофу, не напоминать о былых союзнических отношениях с США и Великобританией, о боевом сотрудничестве трех великих держав. Так можно было бы объяснить происшедшее, но лишь в том случае, если бы данная акция оказалась единичной, если бы одновременно не последовало прекращение издания и Собрания сочинений Сталина.

Есть и другой, столь же нетрадиционный, необычный аргумент в пользу выдвинутой гипотезы. В 1949 г. в Москве началось строительство высотных зданий, в том числе и нового МГУ на Ленинских горах по проекту архитекторов Л.В. Руднева, С.Е. Чернышева, П.В. Абросимова, А.Ф. Хрякова, инженера В.Н. Насонова. В проекте предусматривалось, что центральный, самый высокий корпус нового МГУ будет увенчан огромной статуей Сталина. Этот вариант проекта многократно экспонировался, воспроизводился, даже в виде фотографии попал в третий том второго издания Большой советской энциклопедии как иллюстрация на вклейке перед страницей 221 к статье «Архитектура». Том был подписан к печати 17 мая 1950 г. Но уже полтора года спустя в девятом томе, подписанном к печати 3 декабря 1951 года, публикуется статья «Высотные здания», а к ней, опять же как иллюстрация на вклейке, помещена фотография строительства здания МГУ с несвойственной энциклопедии точной фиксацией даты съемки — ноябрь 1951 г., но теперь уже со шпилем вместо грандиозной статуи Сталина, которая призвана была господствовать над столицей.

Данные, говорящие в пользу второй версии, на том не исчерпываются. Более весомым аргументом следует признать свидетельства самих соратников Сталина, и не спустя несколько десятилетий, когда может подвести память, поддавшаяся воздействию общего мнения, а сразу же, по свежим следам, их высказывания всего через четыре месяца после смерти Сталина.

Выступая в июле 1953 г. на пленуме ЦК КПСС, задним числом утвердившем отстранение Берия от всех занимаемых им постов, предание его суду за «попытку государственного переворота», члены нового руководства однозначно подтверждали, сами не замечая того, отход Сталина от решения каких-либо вопросов в рассматриваемый период.

Хрущев:«В последнее время товарищ Сталин бумаг не читал, людей не принимал, потому что здоровье у него было слабое».

Каганович:«Товарищ Сталин последнее время не мог так активно работать и участвовать в работе Политбюро».

И Хрущев, и Каганович употребили неопределенное выражение «в последнее время», что в равной степени могло относиться и к последним неделям, и последним месяцам, и годам жизни Сталина. Но два других участника пленума, не менее осведомленные люди, назвали более определенный, конкретный отрезок времени. Ворошилов:«Сталин в результате напряженной работы за последние годы(здесь и далее выделено мною. — Ю.Ж.) стал прихварывать». Микоян,остановившись на отношении Сталина к деятельности СЭВ, Военно-координационного комитета и секретариата Информбюро — тех органов, которые играли в ту пору важнейшую роль в определении и регулировании отношений СССР со странами Восточного блока, указал точно: Сталин «в последние два годаперестал ими интересоваться» [15].

Итак, четыре человека, не одно десятилетие входившие в узкое руководство и потому знавшие многие тайны Кремля, на закрытом заседании — не для печати и не для широкой информации, — касаясь совершенно иной темы, проговорились, скорее всего невольно, и прямо подтвердили, что Сталин действительно отошел от дел приблизительно за два года до смерти.

. По сути, о том же рассказал в заявлении в Президиум ЦК КПСС, но уже позже, 19 июля 1954 г., ничего не знавший о происходившем на июльском Пленуме личный секретарь Сталина, А.Н. Поскребышев. «Хочу остановиться также, — писал Александр Николаевич, — и на вопросе обработки материалов, поступавших в адрес т. Сталина.

Порядок обработки материалов устанавливался т. Сталиным и заключался в следующем. Все материалы, поступавшие в адрес т. Сталина, за исключением весьма секретных материалов МГБ, просматривались лично мною и моим заместителем, затем докладывались т. Сталину устно или посылались ему по месту его нахождения. Просмотренные т.Сталиным материалы частично возвращались им(выделено мною. — Ю. Ж.) с соответствующими резолюциями для исполнения или передавались им непосредственно тому или иному члену Политбюро, а остальные оставались у него.По мере накопления материалов он вызывал меня для разбора этих бумаг, при этом давал указания, какие материалы оставить у него, а остальные увозить в особый сектор ЦК. Возвращенные материалы поступали в архив, где на них составлялась опись. Часть бумаг, требующих решения, направлялась или докладывалась вновь т. Сталину или направлялась членам ПБ, секретарям ЦК, в зависимости от характера вопросов, на соответствующее рассмотрение. Весьма секретные материалы МГБ с надписью министров «вскрыть только лично» направлялись т. Сталину без вскрытия их в особом секторе ЦК»[16].

Описывая специфику работы Сталина с документами, поступавшими на его рассмотрение и утверждение, Поскребышев опустил лишь одну деталь — не указал, когда же именно такой стиль возобладал. Однако на это довольно четко указывают и текст, и контекст. Указание — «министров» МГБ, что может относиться лишь к 1951—1952 г., а также что двумя абзацами выше Поскребышев живописал отношения Власика, свои и со Сталиным, в связи с финансовым скандалом, в котором Власика обвинили весной 1952 г.

В пользу второй версии имеются и более веские аргументы. Во-первых, письмо Сталина, отправленное им Маленкову 13 декабря 1950 г., то есть незадолго до принятия столь принципиального решения 16 февраля 1951 г. «Я задержался, — писал Сталин, — с возвращением в связи с плохой погодой в Москве и опасением гриппа. С наступлением морозов незамедлю быть на месте»[17]. Здесь обращает на себя внимание то обстоятельство, что в наиболее критический момент для страны, когда решался вопрос, быть или не быть ядерной войне, главу государства заботило лишь одно — боязнь заболеть гриппом. Он ставил возвращение к исполнению обязанностей в зависимость от погоды. И все же такому яркому, чисто человеческому документу можно было бы и не придавать большого значения, если бы не события, произошедшие 16 февраля следующего года.

Во-вторых, еще более показательным является «Журнал посетителей кремлевского кабинета Сталина», в котором Поскребышев скрупулезно фиксировал не только фамилии, но и время — часы и минуты — прихода и ухода посетителей Иосифа Виссарионовича. Это позволяет обнаружить более чем показательное. Спад работоспособности у Сталина начался в феврале 1950 года и достиг нижнего предела, стабилизировавшись в мае 1951 г. Если в 1950 г., с учетом 18-недельного отпуска (болезни?), чисто рабочих дней — приемов посетителей в кремлевском кабинете—у него было 73, в следующем — всего 48, то в 1952-м, когда Иосиф Виссарионович вовсе не уходил в отпуск (не болел?), — 45. Для сравнения можно использовать аналогичные данные за предыдущий период: в 1947 г. у Сталина рабочих дней было 136, в 1948-м — 122, в 1949-м — 113. И это при ставших обычными трехмесячных отпусках.

Столь же показательным является число рабочих дней у Сталина и по месяцам: в январе 1951 г. их было 10, в феврале — 6, марте — 7, апреле — 8, мае — 5, июне — 3, июле — 5, августе — 4. После очередного, на этот раз полугодового отпуска (болезни?), с 10 августа 1951 г. по 11 февраля 1952 г., Иосиф Виссарионович работал в своем кремлевском кабинете еще реже: в феврале — 3 дня, марте — 5, апреле — 4, мае — 2, июне — 5, июле — 5, августе — 3, сентябре — 4, октябре (когда проходил XIX съезд партии) - 7, ноябре — 9, декабре — 4[18].

Разумеется, следует учитывать, что Сталин проводил заседания, встречи с членами узкого руководства, прием подчиненных и иностранных гостей не только в Кремле, но и на «ближней даче» — в Волынском, на окраине Москвы, в «Зеленой роще», «Холодной речке», «Мюссере» — своих резиденциях на Черноморском побережье Кавказа, в районе Сочи — Гагра. И тем не менее, даже без обращения к его недоступной «истории болезни», можно легко сделать единственно возможный вывод: Сталин если и вынужден был отрешиться от интенсивной, как прежде, повседневной работы из-за плохого самочувствия, то сделал это — неважно, добровольно или по принуждению — не в последние недели или месяцы жизни, а гораздо раньше.

Но чем бы ни было вызвано решение от 16 февраля 1951 г., с того дня власть в СССР обрела принципиально новую конструкцию. На вершине пирамиды, в неких заоблачных высях, пребывал дряхлеющий Сталин, сохранивший, несмотря ни на что, все свои официальные посты и должности. Реальные же рычаги управления, исключительное и монопольное право принимать окончательные решения по важнейшим для страны вопросам, оказались у нового «триумвирата», который, как прежде сам Сталин, как ядро ГКО в годы войны, соединял две ветви подлинной власти: государственной исполнительной, представленной Булганиным и Берия, и партийной — в лице Маленкова. Вместе с тем «триумвират» соединил, но уже вынужденно, выразителей различных взглядов о путях дальнейшего развития СССР, о его внутренней и внешней политике.

Булганин, в силу только того, что он являлся председателем Бюро по военно-промышленным и военным вопросам, и Берия, как направляющий всю работу в области ядерного оружия и ракетостроения, выражали интересы «ястребов». Эта часть властной элиты, широкого руководства полагала: страна должна прежде всего развивать тяжелую промышленность как основную базу оборонной; следует сохранять жесткий курс во внешней политике; не отступать перед натиском Запада, не уступать ему ни в чем, говорить с ним с позиции силы; подкреплять советскую позицию, требования дипломатов мощными вооруженными силами.

Маленков, судя по многим косвенным данным, сохранял приверженность более мягкому курсу, отражая взгляды той группы в широком руководстве, которую условно можно назвать «голубями». Они считали, что наличие у Советского Союза собственного ядерного оружия вполне достаточно для паритета с США. Это позволяет говорить с Западом на равных и потому следует прекратить «холодную войну», перейти к разрядке; отказаться от бессмысленной гонки вооружений, от приоритета развития тяжелой промышленности; сосредоточить усилия на подъеме сельского хозяйства, кризисное состояние которого усиливалось с каждым месяцем; заняться должным образом легкой промышленностью, чтобы постепенно поднимать жизненный уровень населения.

На реальный баланс сил в «триумвирате», который и должен был предопределить победу одного из двух возможных курсов, воздействовало то, что Булганин, скорее всего, не играл самостоятельной, существенной роли. Он транслировал взгляды Сталина и вместе с тем поддерживал Берия, усиливая, собственно, именно его позицию. Кроме того, на соотношение сил должен был воздействовать, хотя и опосредованно, третий уровень власти, на котором после 16 февраля оказались члены прекратившей существование «семерки» и сохранявшегося уже чисто формально, лишившись прежней значимости после появления триумвирата, БП СМ СССР: Молотов, Микоян, Косыгин, Каганович. Всем им ради сохранения своих еще имевшихся властных полномочий непременно следовало ориентироваться либо на Булганина и Берия, либо на Маленкова, но до поры до времени, дабы не лишиться всего, вести себя предельно осмотрительно, не высказываться определенно, во всяком случае, до тех пор, пока не обозначится явный победитель, чтобы лишь в самую последнюю, решающую минуту примкнуть к нему.

В результате перемен гораздо большее, нежели в последние годы, значение приобрел четвертый уровень власти, включавший зампредов СМ СССР, секретарей ЦК, членов и кандидатов в члены ПБ — аутсайдеров: Малышев, Первухин, Сабуров, Тевосян, игравшие ключевые роли в экономике; Пономаренко, Суслов, Хрущев — контролировавшие партаппарат; Ворошилов и Шверник — просто как обладающие голосами, которые могли стать решающими на заседаниях. Наконец, весьма возросла роль и следующего эшелона широкого руководства, членов ОБ: В.М. Андрианова — первого секретаря Ленинградского обкома, В.В. Кузнецова — председателя ВЦСПС, Л.З. Мехлиса — министра госконтроля, Н.А. Михайлова — первого секретаря ЦК ВЛКСМ, Н.С. Патоличева — первого секретаря ЦК КП(б) Белоруссии, Б.Н. Черноусова — председателя СМ РСФСР, а также министра госбезопасности B.C. Абакумова и фактического главы (из-за постоянной тяжелой болезни официального председателя А.А. Андреева) КПК М.Ф. Шкирятова.

Борьба за привлечение их как союзников, за усиление или ослабление их реального положения, воздействия на ход событий началась задолго до 16 февраля.

Еще 27 октября 1950 г. непоколебимого сторонника Сталина Мехлиса освободили от должности министра госконтроля «ввиду того, что по состоянию здоровья» ему «трудно исполнять обязанности». Назначили вместо него В.Н. Меркулова, бывшего министра госбезопасности, давнего, еще по Грузии, сотрудника и соратника Берия[19].

Спустя два месяца, 31 декабря, реорганизовали руководство МГБ, окружив Абакумова, подчинявшегося только Сталину, людьми Берия и Маленкова. Постановление, принятое в тот день ПБ, гласило:

«Учитывая, что объем работы Министерства государственной безопасности СССР значительно увеличился в связи с передачей из МВД пограничных и внутренних войск, милиции, созданием новых оперативных управлений, а также для того, чтобы коллегиально рассматривать наиболее важные вопросы чекистской работы(выделено мною. — Ю. Ж.), Политбюро ЦК ВКП(б) постановляет:

1. Увеличить количество заместителей министра государственной безопасности СССР до 7 человек.

2. Утвердить заместителями министра государственной безопасности СССР: тов. Питовранова Е.П., освободив его от должности начальника 2-го Главного управления МГБ СССР; тов. Аполлонова А.Н., освободив его от должности председателя Всесоюзного комитета по делам физической культуры и спорта при Совете Министров СССР; тов. Королева Н.А., освободив его от должности начальника 3-го главного управления МГБ СССР.

3. Утвердить т. Макарова В.Е. заместителем министра государственной безопасности СССР по кадрам, возложив на т. Макарова также обязанности по наблюдению за работой партийных организаций органов МГБ. Освободить тов. Свинелупова М.Г. от обязанностей заместителя министра государственной безопасности СССР по кадрам с использованием его на ответственной работе в системе органов МГБ».

Тем же постановлением утвердили и новых начальников главных управлений МГБ: Второго — Ф.Г. Шубнякова, Третьего — Я.А. Едунова, Четвертого — П.С. Мещанинова, по охране на железнодорожном и водном транспорте — С.А. Гоглидзе, начальником инспекции при министре — П.П. Кондакова[20].

Практически одновременно, 30 декабря, реконструировали Агитпроп: разделили его, серьезно ослабив Суслова, на четыре самостоятельных отдела: пропаганды и агитации с заведующим М.А. Сусловым, науки и высших учебных заведений — с Ю.А. Ждановым, художественной литературы и искусства — с B.C. Кружковым, школ — с П.В. Зиминым. В тот же день Г.П. Громова назначили заведующим Административным отделом — на должность, освободившуюся после перевода В.Е. Макарова замминистром в МГБ, а заведующим Отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов вместо Громова — С.Д. Игнатьева, бывшего до того уполномоченным ЦК по Узбекской ССР Вскоре, 20 января 1951 г., весьма значительно усилилась роль Хрущева. Ему поручили, помимо руководства МК и МГК, еще и «наблюдение за работой ЦК КП(б) Украины». Перетряска партаппарата завершилась еще одним ударом по Суслову. 8 марта ПБ приняло решение о прекращении издания органа Агитпропа, газеты «Культура и жизнь» и журнала «Партийное просвещение», являвшихся фактически рупором этого отдела[21].

Сочтя такую подготовительную операцию завершенной, узкое руководство решительно реорганизовало структуру СМ СССР, существовавшую почти четыре года. 15 марта было ликвидировано пять из девяти отраслевых бюро — топливной промышленности, сельского хозяйства и заготовок, транспорта и связи, металлургии и геологии, культуры. Они были упразднены, чтобы замаскировать освобождение Берия, Маленкова и Молотова от дополнительных, ненужных теперь им, излишних и крайне обременительных обязанностей. Малышеву, Первухину, Сабурову и Тевосяну фактически была передана львиная доля работы в правительстве. Постановление как бы между прочим определило: «вопросы министерств и ведомств, входивших ранее в вышеуказанные бюро, должны рассматриваться непосредственно в бюро и Президиуме Совета Министров СССР». Заодно, и очень элегантно, был «задвинут» Ворошилов. Ему вверили надзор только за тремя добровольными обществами содействия: Советской Армии — Досарм, Военно-Морскому Флоту — Досфлот и авиации — Досав (в скором будущем их сольют в одну организацию - ДОСААФ).

Реорганизация структуры СМ СССР на Маленкове практически не отразилась, все его полномочия по контролю за аграрным сектором давно уже находились у секретаря ЦК ВКП(б) Пономаренко. 27 октября 1950 г. его по совместительству назначили министром заготовок СССР. Но обязанности другого члена «триумвирата» были оговорены особо. «Тов. Берия обязать половину своего рабочего времени отдавать делу №1, №2 и №3» — то есть руководству Первым и Вторым главными управлениями при СМ СССР, занимавшимися ядерной программой, а также той частью Спецкомитета, которая вела разработку и создание ракетного оружия[22].

Только затем произошло то, что в Советском Союзе обычно свидетельствовало о скорой и радикальной перемене политического курса. 23 июня 1951 г. Суслова освободили от обязанностей главного редактора «Правды», назначив на вакантное место Л. Ф. Ильичева[23].

Глава 20

В тот же день, 23 июня 1951 г. в соответствии с директивой, полученной из Москвы, постоянный представитель СССР в ООН и Совете Безопасности Я.А. Малик выступил в радиопрограмме ООН с сенсационным предложением — незамедлительно начать переговоры о прекращении войны в Корее.

«Народы Советского Союза, — сказал Малик, — верят в возможность отстоять дело мира. Советские народы верят также, что можно было бы урегулировать и самый острый вопрос в настоящее время — военный конфликт в Корее. Для этого требуется готовность сторон стать на путь мирного урегулирования корейского вопроса. Советские народы верят в то, что в качестве первого шага следовало бы начать переговоры между воюющими сторонами о прекращении огня, о перемирии с взаимным отводом войск от 38-й параллели. Можно ли сделать такой шаг? Я думаю, что можно при искреннем желании положить конец кровопролитным столкновениям в Корее. Я думаю, что это не такая уж большая цена, чтобы добиться мира в Корее»[1].

30 июня генерал Риджуэй, главнокомандующий силами ООН в Корее, объявил о согласии с предложением Малика. 1 июля о том же заявили Ким Ир Сен и командующий китайскими «добровольцами» генерал Пын Дэхуай. 10 июля близ корейского города Кэсона начались переговоры двух враждующих сторон. Так был сделан первый шаг на пути к разрядке. Второй последовал месяц спустя. 4 августа ПБ по предложению Молотова утвердило решение — в дальнейшем не настаивать на пересмотре конвенции Монтрё о режиме Черноморских проливов, очередной пятилетний срок которой истек[2].

Тем самым узкое руководство все же отказалось и от проводимого с 1945 г. дипломатического давления на Турцию, и от территориальных претензий к ней.

Наконец, 20 августа ПБ образовало специальную комиссию, призванную подготовить созыв в Москве международного экономического совещания. Молотов как председатель, Микоян, Вышинский, Суслов, Григорьян, Меньшиков и другие как члены должны были в пятидневный срок представить предложения, которые не только гарантировали бы сам созыв и участие в нем представителей максимального числа стран, помимо членов СЭВ, но и позволили бы вырваться из изоляции, восстановить торговые связи, утраченные за последние годы — период «холодной войны».

Однако работа над документом неожиданно затянулась и привела, прежде всего, к вскрытию вопиющих недостатков в деятельности МВТ. Они, как отметило постановление ПБ, принятое 4 ноября, выразились «в том, что Министерство внешней торговли при осуществлении торговых операций с капиталистическими странами не проявляет должной заботы по обеспечению внешнеторговых интересов государства, слабо контролирует выполнение планов внешнеторговых операций, в результате чего запаздывает в закупке и доставке необходимых для СССР товаров из-за границы, а в ряде случаев допускает завоз товаров плохого качества, чем наносит ущерб государству». Вывод последовал традиционный: «Эти недостатки в значительной мере являются результатом того, что министр внешней торговли т. Меньшиков не справляется со своими обязанностями». Тем же постановлением его сняли, утвердив новым министром прежнего первого заместителя, И.Н. Кумыкина[3].

Только незадолго до открытия совещания, в середине февраля 1952 г., да к тому же комиссии в новом составе — Молотов, Микоян, Кумыкин, Григорьян, Пономарев (от Агитпрома) и Захаров (от МВТ) — удалось четко сформулировать его задачи. Своеобразная директива установила: «Основная цель Советского Союза заключается в том, чтобы содействовать прорыву торговой блокады и той системы мероприятий по экономической дискриминации в отношении СССР, стран народной демократии и Китая, которая в последние годы проводится правительством США со все большим нажимом… Совещание должно выявить возможные положительные стороны восстановления и развития нормальных условий в области торговли и экономических связей между странами». А потому предлагалось «предоставить возможность для выступления возможно большему кругу участников совещания, не выдвигая специальных документов, чтобы не создавать особого положения для представителей отдельных стран»[4]. Иными словами, было решено полностью деполитизировать международное экономическое совещание, отказавшись на этот раз от обычных в таких случаях деклараций, что и привело бы для начала к выходу из изоляции в области международной торговли, обретению новых рынков сбыта советской продукции и сырья, партнеров в импортных операциях за пределами Восточного блока.

Не менее показательным свидетельством начавшихся перемен стали еще два неординарных события. 20 июля 1951 г. в должности министра ВМФ восстановили адмирала Н.Г. Кузнецова[5]. Такое вроде бы обычное, даже заурядное кадровое перемещение в данном случае выглядело более чем вызывающим, ведь совсем недавно, всего чуть более трех лет назад, Кузнецов не просто был отстранен от должности, но и предстал перед военной коллегией Верховного суда СССР, обвиняемый в измене. Настаивал же именно на таком, репрессивном характере решения судьбы адмирала не кто иной, как Булганин, в то время «всего лишь» заместитель председателя СМ СССР, министр Вооруженных Сил.

«В маленьком зале Кремля, — вспоминал Кузнецов, — где обычно проходили не очень многолюдные совещания старших руководителей, было собрано Политбюро ЦК под руководством Сталина. На этом совещании моряков Сталин сидел в стороне. Председательствовал Маленков. Предложили всем командующим флотами высказаться о делах в ВМФ… Сталин, не проронив ни слова, что-то писал на бумаге… Нас отпустили. Сталин только сказал, что Юмашев (министр ВМФ. — Ю. Ж.) "пьет", и предложил подумать о замене. Все ждали указаний свыше. На следующий день собрались уже в другом помещении (кажется, в кабинете Маленкова), и на вопрос, что мы надумали, естественно, никто не ответил. Тогда председатель взял слово и сказал, что они на Политбюро обменивались мнениями и решили "вернуть" Кузнецова»[6].

Вот так, когда Булганин оказался членом «триумвирата» и возглавил Бюро по военно-промышленным и военным вопросам, его личного врага возвратили на старую должность. А вскоре началась весьма своеобразная реабилитация другого полководца периода Великой Отечественной войны. 24 июля «Правда» не только поместила сообщение о том, что в состав правительственной делегации СССР на праздновании Дня возрождения Польши наравне с Молотовым включен и маршал Г.К. Жуков, но и опубликовала полный текст его выступления в Варшаве.

Но все же с наибольшей силой подспудная, не прекратившаяся и после 16 февраля закулисная борьба за лидерство в «триумвирате», за торжество своей концепции внешней и внутренней политики проявилась в другом — в устранении преданного Сталину, всесильного министра госбезопасности Абакумова, в чем в равной степени были заинтересованы все члены нового узкого руководства, но более других — Маленков. Ведь для закрепления обретенных позиций опоры только на партаппарат ему было недостаточно. Весьма желательной являлась поддержка МГБ, ибо второе силовое министерство, Вооруженных Сил, контролировалось Булганиным, а также, но косвенно, и Берия.

В первых числах июля в ЦК поступила — несомненно, не без активного содействия Административного отдела или Отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов, то есть при обязательной поддержке со стороны Маленкова, — записка одного из рядовых сотрудников МГБ, подполковника, старшего следователя М.Л. Рюмина. В ней Абакумов обвинялся во многих грехах, в том числе в странной, по мнению автора записки, смерти до завершения следствия арестованного в середине ноября 1950 г. Я.Г. Этингера, кардиолога, заведующего кафедрой 2-го Московского медицинского института, консультанта Лечсанупра Кремля и фактически врача семьи Берия, уже «признавшегося» в причастности к смерти А.С. Щербаков