sci_history Юрий Петухов ДОРОГАМИ БОГОВ

В монографии известного историка Ю. Д. Петухова излагается суть совершенного им открытия в области индоевропеистики и всей Древней истории человечества: праэтносом индоевропейцев, породивших практически все народы Европы и многие народы Азии, были протославяне-русы, проживавшие в XV-П тыс. до н. э. в Малой Азии, на Балканах, Апеннинах, в Центральной Европе, по всему Средиземноморью, в Северном Причерноморье… Все без исключения языки индоевропейской языковой семьи, в т. ч. "древнегреческий" и санскрит, развились из единого языка проторусов. Там же истоки и всех мифологий, включая "античные", индоарийские, германскую, кельтскую и т. д.

Монография написана живо, образно, увлекательно, снабжена множеством иллюстраций и фотографий. Она представляет несомненный интерес не только для специалистов – лингвистов, историков, этнологов – но и для самых широких слоев читателей, интересующихся тайнами и загадками Истории.

"Дорогами Богов" – интеллектуальный бестселлер конца XX века.

ru
Tetris 01.13.2012 1.0

Юрий Петухов

ДОРОГАМИ БОГОВ

Подлинная История Русского Народа

Этногенез и мифогенезис индоевропейцев. Разрешение основной проблемы индоевропеистики.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Вы держите в руках не просто книгу, не просто очередной научный трактат, в коем изложена очередная версия очередного автора по сложнейшей проблеме исторической науки. Нет! Перед вами Открытие, по значимости своей не имеющее аналогов в мировой практике. Ни одно из открытий в физике, химии, астрономии и множестве прочих наук не может иметь того значения, которое имеет разгадка происхождения и становления самого человечества, так как для нас, носителей разума, человек, хомо сапиенс, и его род – первичны. Все остальное вторично: Мироздание существует вне нас и без нас. Но открытия в Нем совершаем мы и совершаем их для себя. Человек еще не до конца выяснил – кто он такой, где его корни… не хватает многих "звеньев", несовершенен исследовательский аппарат, методология поиска… И тем весомее вклад автора монографии, автора настоящего открытия в современную науку: теперь мы можем смело сказать, что генезис протоиндоевропейцев, более того, бореалов, то есть процесс формирования человека в последние тридцать тысячелетий нам известен. Да, у нас есть все основания говорить об этом, потому что в своем исследовании автор использовал материал, который не поддается фальсификации и разночтению. И потому его открытие дает нам картину Подлинной истории человечества, оно позволяет нам связать воедино и выстроить в логическую схему тысячи несвязуемых прежде фактов истории древности и средневековья. Попутно это открытие разрешает сотни иных проблем, существующих ныне в истории, археологии, антропологии, лингвистике и сопутствующих дисциплинах – проблем, порожденных отсутствием базовой исторической доктрины, зиждущейся не на умозаключениях историков и не на субъективных летописях-хрониках, а на реальном ходе Истории. Теперь такая база есть. Мировая наука получила не только точку опоры и точку отсчета, но и рычаг, при посредстве которого можно многое перевернуть в нашем мировоззрении, приближая его к объективному, реальному.

Около двадцати лет посвятил Ю. Д. Петухов исследованию протоиндоевропейской общности и этносов, вычленившихся из нее. И не напрасно. Результаты более чем внушительны. В этом вы убедитесь сами по прочтении монографии. В отличие от подавляющего большинства отечественных и зарубежных ученых ему удалось проводить свои научные изыскания не только в тиши кабинетов и библиотек, но и непосредственно на местах, в очагах зарождения и бытования протоиндо-европейцев – в Иерихоне, Чатал-Уюке, Алаче, Хирокитии, Хаттуссе, Язылыкае и др. Он шел, ехал, плыл тропами, дорогами, путями древних переселенцев, что разбрелись по всему свету, унося от далекой прародины корни своего языка, своей мифологии… унося своих богов. Поэтому книга и названа "Дорогами Богов". Лингво- и мифоанализ позволили проникнуть в глубины недоступные никаким хроникам и летописям – язык невозможно сфальсифицироватъ, как и саму архаику первоэт-носа, сохраненную его прямыми потомками.

Неопровержимость выводов Ю. Д. Петухова в его научном труде позволяет нам еще до широкого обсуждения в мировой академической печати утверждать, что им совершено открытие глобального характера. Проблема протоиндоевропейцев и бо-реалов, основная проблема индоевропеистики, разрешена. Остается лишь один вопрос – готова ли научная общественность мира к восприятию совершенного открытия.

Редакция

Наш путь ведет к божницам Персефоны, К глухим ключам, под сени скорбных рощ Раин и ив, где папоротник, хвощ И черный тисе одели леса склоны… Туда идем, к закатам темных дней Во сретенье тоскующих теней.

Максимилиан Волошин

Почти два века бьется ученый мир планеты над "неразрешимой" загадкой: древние индоевропейцы – кто они, откуда? В научных, околонаучных и псевдонаучных дискуссиях сломаны десятки тысяч скрестившихся копий, выстроены и разрушены сотни гипотетических зданий, попран не один десяток авторитетнейших мнений, издано бесчисленное множество самых различных по значимости трудов. Но при всем при этом сказать, что "академическая наука" уверенно приближается к разгадке одного из самых сложных и запутанных вопросов истории, было бы неверно. Почти два века индоевропеистике! А "академики" по-прежнему топчутся у самого подножия загадочного и непостижимого сфинкса.

Научное сито за все это время отсеяло около двух десятков наиболее достоверных гипотез о происхождении индоевропейцев и их дальнейших путях. И хотя некоторые из этих гипотез обрели ныне право почти непреложных догм и кочуют из издания в издание в сопровождении все новых и новых комментариев надо признать, и они остаются на данном этапе всего лишь предположениями. А если выражаться точнее, то некими гипотетическими схемами, выстроенными авторами с использованием, разумеется, вполне достоверного фактического материала, который укладывается в рамки этих схем и не разрушает построения. И как бы ни были привлекательны подобные схемы, мы должны отдавать себе отчет в том, что скажем, даже самым тщательным образом снятый план города еще не является самим городом или – пример из другой области, – как бы ни устраивала нас модель атома Бора-Резерфорда, она очень далека от самого атома, она является лишь упрощенной до предела схемой этого непостижимого микроскопического объекта. Но если план или карту города мы снимаем, составляем, имея перед собой сам город как вполне реальный объект, и свойства атома изучаем при помощи приборов, отмечающих опять-таки реально существующие ныне явления, то, берясь за воздвижение "индоевропейской" гипотетической башни, даже обремененный научными званиями автор должен, наверное, помнить – многие из камней, заложенных в основание, могут оказаться лишь призраками или же выстроенными в свою очередь схемами. Схема, помноженная на схему! Схематизм в квадрате. И трудно что-либо поделать, ибо не каждый день приносит нам наука новые и вполне достоверные открытия – дверь истории распахнута лишь в одну сторону.

Схематизм же приводит нас к однобокости и черно-белому видению мира: или так, или эдак! или только по схеме номер один, или только по схеме номер два! или норманизм, или антинорманизм! и т. д. до бесконечности. Школы и схемы воюют друг с другом, не желая уступить ни пяди. И тем самым проигрывают! В жизни не бывает "только так" или "только эдак". В жизни бывает "и так и эдак", говоря попросту. "Родина индоевропейцев – в Малой Азии!"- утверждает один исследователь. "Нет, только на Балканах, и нигде в ином месте!" – твердит свое другой. "Все не так, – утверждает третий, – в Центральной Европе!" И каждый находит неисчислимое множество аргументов для доказательства именно своей схемы.

Нам же, взявшимся обобщить некоторые данные по индоевропеистике и этногенезу славян, а также пытающимся в свою очередь высказать некоторые соображения и предположения, хорошо бы придерживаться мудрого совета Ф. М. Достоевского, сказавшего как-то, что жизнь значительно сложнее даже самой умнейшей из схем, в которую мы пытаемся ее втиснуть.

Но это вовсе не означает, что мы оттолкнем от себя проверенные временем модели человеческой истории, нет. Без учета накопленного опыта поколений, без знаний, которыми одарили нас предшественники нет пути вперед. Другое дело – отделить знания подлинные от голых, чисто умственных конструкций и ложных стереотипов. Непростое это дело! Вот, к примеру, ну как доказать современнику, что первобытный человек никогда не жил в пещерах, что пещеры эти были капищами, хранилищами, убежищами на время, но ни в коем случае не жильем? Как сделать это, если ложный стереотип о "пещерном человеке" вбивался в мозги поколений десятилетиями и продолжает вбиваться и поныне?! И на таких вот ложных стереотипах строятся ложные обобщающие схемы. Серьезные исследователи время от времени пытаются протестовать против подобной профанации. Но где им тягаться со средствами массовой информации и с учебниками, излагающими из года в год представления столетней давности!

Не будем говорить о постановке исторического образования в нашей стране, это безнадежная затея. Не из учебников и не на лекциях узнает наш современник об открытиях и находках, причем не то что новых, новейших, а десяти-, двадцати-, сорока- и шестидесятилетней давности, а из малотиражных научных да научно-популярных книг и брошюрок, из редкой исторической периодики. И потому он, современник, находится по сию пору не просто в неведении, а по большей части в плену ошибочных или устаревших представлений, облегчающих, разумеется, восприятие некоторых исторических процессов, но бесконечно далеких от подлинных событий истории.

Вот основная схема, знакомая нам с ранних лет, со средней школы. Этапы развития человеческого общества: первобытный мрак и невежество – Древний Египет – Древний Восток – Древняя Греция – Рим – варвары, в основном, галлы и германцы, и варварские королевства – европейское средневековье и т. д. Мы не будем пока забираться далеко на Восток или на Юг, а в рамках интересующей нас проблемы приглядимся к местам расселения народов индоевропейской языковой семьи и их ближайших соседей. Итак, что мы имеем из учебников? Да чуть ли не периодическую систему по типу системы Д. И. Менделеева, где каждому народу-элементу отведено строго указанное ему место в некой табличке – временной и географической. Ну до того все четко и строго, что диву даешься! И естественно, в Древнем Египте – египтяне, на Древнем Востоке – шумеры, ассирийцы, финикийцы и иудеи, в Греции – греки, в Риме – римляне, между двумя последними этносами полустрокой затесались вообще непонятные и необъясненные для школьника этруски, кстати и вовсе вычеркнутые из последней редакции, затем в Европе франки, алеманны, англы… Где-то с самого краешку чуть маячат славяне, да и то южные, появляющиеся лишь к V-VI вв. н. э. только с переселением их на Балканы, а потом авары, гунны, венгры… И все – кучками, группками, периодами, классами и подгруппками. Да простит меня читатель за невольное сравнение, но такое впечатление, что идешь вдоль какой-то временной оси по схематически выстроенному зоопарку, точнее – антропопарку, в котором все сидят строго по своим клеткам и вольерам без права выхода наружу и на каждой такой клетке-вольере табличка: такой-то и такой-то, с такого-то времени и по такое! В лучшем случае на той же табличке указано: тогда-то и тогда-то отразил (или не отразил) нападение обитателей соседней клетки. Не спорю, возможно именно такая упрощенная разбивка способствует лучшему усвоению школьником материала, как, впрочем, и студентом, но именно она и лишает возможности видеть историческую реальность как сложнейший и полиэтнический процесс.

На завершающем этапе формирования древнегреческой культуры мы видим "классических" греков и как-то спонтанно приписываем именно им, грекам, приоритет на всех предыдущих этапах. То же и с римлянами, и с другими "классическими" народами. Вместо многомерное(tm) и полифоничности в учебниках сплошные плоскости, временами пересекающиеся, но не перестающие от этого быть плоскостями.

Все классифицировано в схеме, все распределено и разграничено, за каждым народом закреплен как бы порядковый номер, каждому отведена своя не только экологическая, но и историческая "ниша".

Где-то в конце VIII, а то и Х в. непонятно откуда появляется фигура дикого и звероватого восточного славянина, будто с неба упавшего на свою землю. Вот и видим мы на картинке из учебника некое существо в долгополой рубахе, ковыряющее землю грубой деревянной палкой, и внешне-то не похожей даже на соху. Еще это существо собирает грибы, развешивает кадушки-борти и заостренной хворостиной бьет рыбу в реке. Такое вот представление получает молодой человек о своих предках – представление, которому не десять и не шестьдесят лет от роду, а исполняется двести лет в обед, которое годилось для миллеро-шлецеровских времен и которое упорно протаскивается из учебника в учебник и поныне. Воистину бессмертная схема!

Мы не будем сейчас вдаваться в детали и опровергать те ложные стереотипы, которые и так не выдерживают ни малейшей критики. Скажем лишь, что неизвестно откуда появившиеся существа за один-два века не смогли бы просто-напросто ни при каких обстоятельствах создать Гардарику – "страну городов" – на обширнейшей площади и самую древнюю в Европе литературу, уступающую по древности лишь литературам античного времени*, но превосходящую по тому же признаку литературы английскую, французскую, немецкую и пр. И все это непреложные факты. А схема живет! Тиражируется, навязывается. Но в рамках самой этой схемы жизни нет!

И можно биться внутри схемы-клетки, как бьется и мечется зверь в своем вольере, как рыба в садке, и ничего так и не понять, не увидеть, не осмыслить. Что же делать, как быть? Да очень просто – надо выйти из клетки-схемы, отойти подальше от нее и, не упуская из виду известных моделей и схем, пристальнее приглядеться к жизни во всем ее многообразии.

* В настоящее время все больше серьезных исследователей приходит к выводу, что "античные" произведения были написаны в Средневековье. А следовательно, русская литература по древности не уступает и им (прим. редакции).

Так мы и попытаемся поступить. И для начала немного напомним читателю основы индоевропеистики, то немногое, что достаточно достоверно и практически не вызывает сомнений.

Большая часть исследователей сходится на том, что индоевропейцы, как единая языковая и этническая общность, существовали в хронологических границах V-IV тысячелетий до н. э. Иногда границы расширяют то в одну, то в другую сторону на целую тысячу лет. Но если поиск в сторону удревления проблемы дает результаты хотя бы по части выяснения корней самих индоевропейцев (то есть, в вопросе происхождения праиндоевропейцев), то омолаживание, как правило, не приносит искомых плодов, ибо уже в III тысячелетии до н. э. мы наталкиваемся на расхождение индоевропейских диалектных групп, а следовательно, на расхождение самих этносов, выделявшихся из общеиндоевропейского.

Один могучий корень дал множество ветвей и еще больше побегов. Мы заведомо сейчас не касаемся немаловажной детали нашего "растения" – ствола, о чем речь пойдет ниже.

Но надо отдать должное лингвистам, которые, пожалуй, достигли наибольших успехов в индоевропеистике. Благодаря им мы можем довольно-таки четко ориентироваться в этом раскидистом древе, во всяком случае, не слишком плутать, ведь у нас есть проверенные и четкие вехи. Но сразу же добавим, речь идет об индоевропейской языковой семье. И потому не следует всегда однозначно отождествлять язык и народ, так как бывает, что эти понятия не соответствуют: неиндоевропейский этнос, подпавший под влияние индоевропейцев, может быть носителем их языка, и наоборот. В каждом конкретном случае необходимо помнить об этом.

Итак, за пять-семь тысячелетий существования народов этой семьи разрослась она необычайно. Назовем основные группы-ветви. Из италийской ветви вышли латынь, окский и умбрский языки. Первый из них послужил основой для французского, португальского, испанского, румынского, каталонского, итальянского языков. Из кельтской ветви вышли побеги бретонский и валлийский, ирландский и шотландский. Хетто-лувийская и тохарская ветви ограничились языками, заключенными в названиях самих ветвей. То же самое можно, пожалуй, сказать и об армянской, албанской и древнегреческой веточках – из них не вышло пышных побегов. Зато индийская ветвь расцвела вовсю – санскритом, бен-гали, непали, хинди, панджаби, ассамским, цыганским и другими языками. Почти такое же цветение дала иранская ветвь – она украшена авестийским, курдским, персидским, осетинским, пушту, таджикским, скифскими языками. На балтийской ветви три побега – латышский, литовский и прусский. Еще две могучие ветви, которые по праву могли бы быть названы уже сейчас стволами. Это германская, давшая языки английский, немецкий, испанский, нидерландский, датский, шведский, норвежский, фарерский. И славянская ветвь с ее старославянским, болгарским, сербскохорватским, чешским, словацким, словенским, польским, белорусским, украинским и русским языками. Одно перечисление далеко не всех языков семьи заняло достаточно много места. Территория же, занимаемая их носителями, и вовсе необъятна, даже если не включать в нее Нового Света и Австралии, а ограничиться лишь исконными землями, занятыми индоевропейскими народами к началу нашей эры.

Но ведь заняли они эти территории не сразу, ведь процесс расселения продолжался не одну тысячу лет, и была какая-то исходная, если не точка, то вполне реальное и осязаемое место, где сформировалась изначальная общность. То есть, встает вопрос о прародине, один из ключевых вопросов индоевропеистики и всей исторической науки в целом. Где эта земля обетованная для большинства нынешних европейских народов?! Ответа нет, во всяком случае, достаточно убедительного и однозначного. Таинственная и загадочная прародина индоевропейцев – найдем ли мы ее когда-нибудь?

А следом тянутся загадки не менее сложные и не поддающиеся разрешению, целой цепочкой тянутся. Как они расселились? В каких направлениях и в какой последовательности? Каким образом? И какие оставили следы на пути своем? Какие народы поглотили во время неостановимого своего движения? Какая часть их самих, где и когда была поглощена? И главный вопрос – кто же они были, в конце-то концов, эти загадочные наши предки – индоевропейцы?

Первоначально прародину искали на Востоке и в Центральной Азии, чем-то прельщали исследователей именно те места, в основном, близостью к Ирану и Индии. Предполагали, что она располагалась в районе Каспийского моря или в древней Бактрии, на ее земле. Были и вовсе фантастические теории о заснеженной и высокогорной прародине где-то в Гималаях. Все эти предположения отпали сами собой, когда лингвисты основательнее взялись за дело и установили, что в праиндоевропейском языке не было обозначений для среднеазиатских животных и растений, тем более, для гималайских или прочих столь же экзотических. И поиски сразу же переместились в Юго-Восточную Европу: от Дуная до Каспия. Были, правда, поиски на крайнем западе Европы и на ее севере. Но наличие там достаточно мощных субстратных слоев, пластов доиндоевропейских языков, как и следы позднего проникновения туда самих индоевропейцев, делало такие поиски безрезультатными:

Испания и Исландия со всеми прилегающими областями сразу выпадали из сферы интересов индоевропеистов. Северо-восток Европы был плотно заселен угро-финскими народами, об этом свидетельствовали гидронимы – названия рек, озер, болот, ручьев, притоков. Оставались центральная и восточная части Европы, а также весь ее обширный Юг. Балкано-Карпатский регион в совокупности с Малой Азией еще с глубокой древности представлял собой район, отличавшийся многочисленными связями культур. Большинство исследователей сосредоточили свое внимание на нем. Но не остались без внимания ни Передняя Азия, ни Эгеида, ни Северное Причерноморье, входящее в более обширную и также охваченную исследованиями циркумпонтийскую зону.

Нет необходимости пересказывать содержание бессчетных томов, составленных поисковиками. Можно сказать лишь одно: Центральная Европа и Передняя Азия как-то постепенно отошли на второй план, не исчезнув из поля зрения впрочем. А основные усилия исследователей обратились к районам Средиземноморья и Причерноморья. На этом дело застопорилось. Споры продолжаются. Ответа нет.

Но, несмотря на это, параллельно велись исследования и другой проблемы: как расселялись индоевропейцы? Времена излишне самоуверенных германских ученых, объявивших свою землю пупом Вселенной, из которого распространились цивилизаторы-культуртрегеры во все края земли, давно прошли. Позабылись басни о воинственных пратевтонах, которые под названием археологической культуры "боевых топоров" несли, якобы, праславянским народам силовыми методами цивилизацию. Оказалось, что вполне подлинная культура эта к "тевтонам" отношения не имела, а многие считают даже, что и распространялась она в обратном направлении. Но кое-что и германские историки, археологи, лингвисты сделали для решения проблемы, несмотря на явный националистический подход. И в частности, они смогли найти в себе силы для того, чтобы признать-таки существование праславян в те времена, на что никак не могут решиться наши составители учебников. Иными словами, теория германского культуртрегерства за минувшие десятилетия не оправдала себя.

Да, времена романтизма прошли! Канули в небытие и романтические теории "арийских завоеваний". Они выглядели слишком уж красиво – армады завоевателей, вооруженных до зубов и сплоченных не только необычайной дисциплиной, но и каким-то невероятным для тех времен национальным духом, – выражаясь языком Л. Н. Гумилева, некие неистовые суперпассионарии – огнем и мечом покоряли одну неведомую и экзотическую страну за другой, везде устанавливали свой жесткий, но справедливый порядок, попутно приобщая аборигенов к культуре. Сплошная романтика подвига и свершений! Все это лучшим образом подходило для романов и кинофильмов, щекотало нервы восторженным мечтателям, но не имело к жизни никакого отношения. Жизнь была значительно проще. Никакой романтики, никаких сантиментов! Лишь восемнадцатый век и начало девятнадцатого влили в нее струю романтического жанра, докатившуюся до века двадцатого и отхлынувшую под напором практицизма.

Не было никаких воинственных бестий. Это установлено достаточно точно. А были скотоводы-кочевники, переселявшиеся с места на место если и не черепашьими темпами, то во всяком случае и не со скоростью воинских порядков или же кочевников-тюрков средневековья с их стремительными набегами. Вот эти самые скотоводы, разводившие коров, быков, свиней, а также, что крайне важно, лошадей, переходили с пастбища на пастбище семьями, родами, племенами, удаляясь от какого-то центра в разные стороны. Безусловно, и у них были столкновения с местным населением тех краев, что они осваивали. Все было: и стычки, и сражения, и затяжные усобицы. Но не было одного – планомерного и целенаправленного завоевания земель с целью подчинения проживающих на них племен, народов. Потому-то и дошли до нас из древнейшей праиндоевро-пейской терминологии не названия оружия, а слова, обозначавшие упряжь, скот, растительность пастбищ и окрестностей, названия рыб, вылавливаемых в реках, зверей, живущих в лесах. Переселение это занимало очень длительные отрезки времени, за которые успевали изменяться до неузнаваемости языки и менялся внешний облик людей – последнее из-за смешения с аборигенами.

Существует, правда, еще одна теория о распространении индоевропейских языков не путем расселения самих носителей, а путем передачи языков и диалектов от соседа к соседу, то есть, в результате мирной конвергенции, вливания в соседствующие народы отдельных носителей. Безусловно, и такой способ передачи существовал. И его мы не вправе исключать. Но здесь нам надо вспомнить о вреде схематизма и о том, что не бывает "или так, или никак!". Можно с огромной долей уверенности говорить: языки распространялись всеми существующими способами, а тот, кто вольно или невольно настаивает лишь на "единственно правильной" своей теории, просто вводит нас в заблуждение. Ведь довольно-таки трудно предположить, чтобы язык сам по себе, без носителя, распространился от, скажем, Балкан до Индостанского полуострова – вероятность подобного "самостоятельного путешествия" ничтожно мала. Конечно, индоевропейцы передвигались. Здесь нет и предмета для спора. Другое дело – все ли они двигались, может, кое-кто и остался на месте, по крайней мере, не слишком удалился от этого места? Запомним сей момент в наших рассуждениях, к нему еще не раз придется возвращаться. Как, впрочем, и ко многим другим ключевым положениям, заложенным в этом нашем вступлении.

Сколько было индоевропейцев, хотя бы ориентировочно? Даже порядка мы не сможем назвать! Все сокрыто пеленою веков и тысячелетий. Но не только время тут виновато. Дело в том, что с этим вопросом столкнулись на заре индоевропеистики. Исследователи, задавшиеся им, тут же приходили к выводу, что без антропологических данных определить это число невозможно. А для того, чтобы выявить антропологический тип индоевропейца, надо найти его прародину. Кольцо замыкалось. Путем долгих сопоставлений и накапливания статистики в местах наиболее плотного расселения индоевропейских народов, изучения останков, найденных там, сравнения с основными европейскими расами, живущими ныне, удалось прояснить лишь одно: никакого особого индоевропейского антропологического типа не существовало. Его можно было выделить, сравнивая с соседними крупными расами, например, переднеа-зиатской, эфиопской, лапоноидной. Но вычленить его из рас европейских не было возможности. Легенда о какой-то особой пранации рассыпалась на мельчайшие кусочки, не оставив надежды какому-либо одному из современных народов, а точнее, группе изыскателей, представляющих этот народ, на приоритетность своего племени, своей нации по части непосредственного наследования. За исключением одного народа…

По всей видимости, древние индоевропейцы были уже тогда, в V-IV тысячелетиях до н. э., народом смешанным, состоявшим из представителей многих европейских, а может быть, и не только европейских этносов. И единым стержнем, вокруг которого складывалась новая по тем временам общность, служили, наверное, не только лишь кровнородственные отношения, но в первую очередь язык, культура. Не вызывает сомнений и тот факт, что смешанность первичная, если ее так можно назвать, по мере расселения перекрывалась и смешанностью вторичной, происходившей от вливания в общность иных этносов. Вот такая способность к ассимиляции и ассимилированию и явилась, пожалуй, самой характерной чертой, присущей индоевропейцам. Эта способность сослужила им добрую службу, так как в отличие от замкнутых, закрытых этносов, рано или поздно обреченных на вымирание, они были необыкновенно жизнестойки и обладали социальным противоядием против любых катаклизмов. Этой способности, надо думать, в немалой мере обязаны нынешние представители самой большой в мире языковой семьи. И что особо важно для нас, взявшихся за данное исследование, именно эта черта, именно это свойство помогут понять очень многое в европейской истории последних пяти-семи тысяч лет. Есть над чем задуматься: ведь срок немалый, и пробил себе путь через толщу тысячелетий, сохранил себя в какой-то мере не отдельный этнос, зародившийся в то далекое время, – нет, таковые давно исчезли с лица земли, а пробился к нам, в современность, если можно так выразиться, человеческий сплав. Сплав, обожженный в горниле времени.

Что еще можно узнать по интересующей нас проблеме? Существует, например, такая теория: у индоевропейцев было две прародины – первичная и вторичная. На первой они зародились как предэтнос, как начальная форма языковой и человеческой общности. Затем судьба помотала их по белу свету, и, уже осев на новой родине, второй, соединившись с ее аборигенами в какой-то степени, они и выработали из себя окончательно то, что мы имеем в виду под понятием "индоевропейцы". Интересная теория,

Поселение русов-трипольцев 1У-Ш тыс. до н.э. Реконструкция

Трипольская керамика. Здесь истоки индоевропейских узоров, в т.ч. "кельтского креста", свастик, всех орнаментов "древних" цивилизаций Средиземноморья и др.

исключать ее из рассмотрения нельзя. Тем более, что и логика нам подсказывает – действительно, мест, на которых оседала в разные периоды та или иная культурная общность, могло быть и два, и более, пример тому – Великое переселение народов полуторатысячелетней давности, да и многие другие события мировой истории. И это вполне обосновано – этнос, утративший свою экологическую и историческую "нишу", поднимается с насиженных мест и перебирается на новые. Начинается новый виток его развития, иногда более удачный и мощный.

Но и здесь не будем замыкаться в рамках схемы, ибо явление переходов, смен "прародин" надо, вероятно, рассматривать лишь в совокупности с прочими не менее значимыми и сложными явлениями.в жизни как этого этноса или общности, так и окружающих его соседей, да и всей системы в целом – мы знаем, что в многосложных, непростых по части взаимодействия системах начинают действовать свои законы, которые никак нельзя сбрасывать со счетов. То есть, хотим мы того или не хотим, но опять будем вынуждены сказать четко – нет схематизму!

И еще. Находятся сторонники и у теории компактного проживания отдельных индоевропейских народов в древности и соответственно параллельного развития их языков, взаимоизменяющихся в пограничных районах. И было бы заманчиво пойти по этому пути. Тогда сама собой отпала бы проблема древних индоевропейцев, их прародины и всего прочего. Тогда бы мы сказали: нет и не было никаких общих предков, нет никакой загадки. И все. Но слишком уж это простое решение. И не выдерживающее критики. По той причине, что сколько бы времени ни развивались родственные языки параллельно, но где-то в глуби времен, пусть и в доиндоевропейских потемках, должны же были быть у них общие корни, хотя бы частичные. Должны, иначе они и родственными не могли бы стать.

И другой момент, важный момент. Он в том, что родственны у народов, вышедших из индоевропейского лона, не одни языки. Родственны, имеют общие корни традиции, обряды, легенды, сказания, предания.

Вот тут мы подобрались к главному в нашей работе – к родству мифологий народов индоевропейской языковой семьи, мифологий, уходящих корнями в единую, богатую и неоднозначную прамифологию древних индоевропейцев. И зародилась эта прамифоbлогия именно в пору общности, иначе бы и не смогли ее побеги развиться у народов, расселившихся по всему свету, ушедших за тысячи километров от прародины, но хранивших и обогащавших унесенное с родной земли.

Сейчас в достаточной мере изучены, обобщены и представлены читателю сведения о мифологиях греческой и римской, германской и скандинавской, кельтской и древнеиндийской. Проводятся наконец-то, после долгих десятилетий забвения, работы по исследованию мифологий балтийской и славянской. Последняя была практически насильственно вырвана из сферы интересов отечественных ученых. После фундаментальных работ А. Н. Афанасьева, Ф. И. Буслаева и некоторых других выдающихся русских ученых дореволюционного периода, подлинных подвижников, в отечественной мифологической школе образовался страшный, зияющий провал, который начал заполняться в какой-то мере лишь в последнее десятилетие благодаря появившимся после долгого вылеживания под прессом цензуры работам академика Б. А. Рыбакова и других современных исследователей. Но, несмотря на то, что и западный научный и околонаучный мир по тем или иным причинам притормаживал развитие славянской мифологической школы, совсем остановить научный процесс оказалось не под силу даже объединенному "концерну" отечественных бюрократов-перестраховщиков и их единомышленников по ту сторону границ, разделявших мифологии народов на разрешенные и запрещенные. Мы вдаваться в подробности титанической борьбы русской исторической школы за свое существование не будем. У нас Цель иная.

И цель эта сводится к тому, чтобы понять самим и по мере способностей и возможностей довести до читателя тот факт, что на протяжении долгих тысячелетий в Европе и во всех местах расселения индоевропейцев не существовало ни границ, ни "железных занавесов", что народы свободно, охотно и энергично контактировали друг с другом, участвовали в межэтнических процессах самым активным образом, и то, что принято называть культурной интеграцией, осуществлялось не на словах, а на деле – тому сотни тысяч примеров. И особо важно понять, что одним из таких народов были и наши предки – славяне, праславяне, протославяне (по части терминологии и соответствующей хронологии ученые пока не могут окончательно договориться. Но это нам не помешает, ведь дело не сводится к одной лишь терминологии).

Исключать из европейской истории крупнейший этнический массив Европы мы не имеем права – можно было понять, почему это делалось в 20-е гг. у нас или, скажем, в 30-40-е гг. в нацистской Германии, но перечеркнуть историю этноса, положившего начало, по крайней мере, десяти-двенадцати славянским народностям и нациям, в наше время вряд ли удастся. По крайней мере постоянного успеха проводники политики запретительства сейчас уже не смогут добиться. Переиздан объемный серьезный труд А. Н. Афанасьева "Поэтические воззрения славян на природу", который превосходит по всем параметрам небезызвестную работу Дж. Фрэзера "Золотая ветвь", перепечатывавшуюся у нас при всех запретах многократно. Появились и иные исследования. Невозможно до бесконечности удерживать в тайне историю какого-либо народа, в любом случае, она станет известна миру. Мы же после краткого отступления вернемся к нашей теме.

Итак, что объединяет все перечисленные мифологии? Ответ на этот вопрос пытались дать многие ученые. Один, наиболее известный широкому кругу читателей, французский исследователь Ж. Дюмезиль, автор переведенной на русский язык работы "Верховные боги индоевропейцев", предложил на суд научной общественности модель, по которой божества упомянутых народов всегда разделяются на три основных класса, на три категории в зависимости от исполняемых функций. В итоге он получил и обосновал трехчленную структуру мифологического пантеона: бог-жрец, бог-воин и бог-хозяйственник (последних иногда несколько). Подобное разделение логично, произошло оно, разумеется, не по воле самих богов, а в результате деления индоевропейской общины – и соответственно, ее дочерних образований – на касты жрецов, воинов и скотоводов, ремесленников, земледельцев.

В древнеиндийском, например, варианте это выражалось в членении на брахманов и раджей, принадлежащих к высшей касте, кшатриев-воинов – ко второй по значимости касте и вайшья – к касте третьей, включающей в себя, выражаясь современным языком, рабоче-крестьянский люд, но отнюдь не включающей неприкасаемых – шудр – самую низшую касту, официально и не входившую даже в архаический коллектив, представлявшую покоренных аборигенов.

Примерно такую же схему при желании мы сможем обнаружить и у других индоевропейских народов: трехчленное деление характерно. Так же, как характерен и свойственный мировоззрению индоевропейцев и их многоликих потомков дуализм, то есть, постоянное противопоставление: добро – зло, верх – низ, правый – левый, закат – восход и пр.

И опять-таки, придерживаясь этих моделей-схем, признавая их существование в рамках более сложных и порою не объясненных еще систем, мы не будем замыкаться в них, ибо и они при всей своей справедливости и верности всего лишь модели, всего лишь схемы. Их можно сравнить с зеркалом, которое поднесли к красивому и неординарному архитектурному сооружению с какой-то одной стороны, – отражение верное, неискаженное, но оно передает нам лишь одну стену сооружения или даже часть этой стены, не отражая ни в коей мере ни трех остальных стен, ни кровли, ни фундамента, ни тем более, внутренностей здания.

Сравнительно-историческое изучение индоевропейских мифологий зародилось не в наши дни. У его истоков стояли А. Мейе и Ж. Вандриес. По крайней мере, так считается. Хотя, надо думать, что сравнивать и проводить сопоставления различных божеств умели еще в древнем мире. Но все течет, все меняется. У античных греков, скажем, был один объем информации, у А. Мейе – другой, побольше, у нас с вами – третий, разрастающийся на глазах, увеличивающийся буквально в геометрической профессии в зависимости от удаления во времени от рассматриваемого объекта. И потому нет оснований нам отказываться от сравнительно-исторических и поисковых работ, точно так же, как не будет таких оснований и у тех, кто придет за нами и проведет свое исследование.

За последние годы нас приучили к звучным словосочетаниям типа: "ограбление века", "сделка века", "чудо века". Но мы стоим перед явлением, которое можно без всяких оговорок назвать ЗАГАДКОЙ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ. И это будет не эффектным словосочетанием, порождением падких на сенсации репортеров, а чистой правдой. Так кто же они – загадочные индоевропейцы? Краткий экскурс в мифологические глубины ушедших тысячелетий, "во сретенье тоскующих теней", поможет нам приблизиться к разгадке этой тайны.

ГЛАВА ПЕРВАЯ НЕРАЗЛУЧНАЯ ТРОИЦА

В отличие от греческой мифологии, которая уже с VII в. до н. э. стала объектом (а, может быть, в какой-то степени и жертвой) литературной обработки и творческого обогащения жрецами, поэтами, писателями и специальными мифографами, славянская мифология, как "жизнь богов", осталась неописанной.

Б. А. Рыбаков. Язычество древних славян

За три десятилетия до нашей эры в Римской империи из официального пантеона богов неожиданно выдвинулся один, далеко не самый приметный и могущественный. Еще до этого римляне отождествили своих абстрактных богов с антропоморфными греческими: Юпитера с Зевсом, Марса с Аресом, Венеру с Афродитой и т. д. Но не для всех нашелся эквивалент на местной почве – Аполлон, бог солнца и света, покровитель поэтов и музыкантов, встал рядом с "коренными римлянами" под своим прежним именем, с каким и пришел извне. Римское Феб было всего лишь эпитетом означающим "сияющий, блистающий".

Выдвинуться ему помог не случай и не божественные силы, а вполне реальный, облеченный императорской властью человек – Август Октавиан. При нем Аполлон получил совершенно особенный статус, какого не имел ни до него, ни после. В Риме на Палатине, рядом с императорским дворцом был построен храм Аполлона, один из богатейших в империи. В честь Аполлона были переименованы вековые (Столетние) игры, обычно связывающиеся с божествами плодородия и земли. И даже был учрежден особый день Аполлона – 23 сентября. По Риму поползли упорные слухи, что Атия, мать Октавиана, зачала его от самого бога, проведя ночь в храме Аполлона. Но официально было объявлено лишь одно:

Аполлон – покровитель рода Юлиев и, следовательно, самого Августа, усыновленного ранее Юлием Цезарем. В этом и была отгадка – последний из рода Юлиев достиг всех мыслимых вершин и теперь благодарил патрона за оказанное содействие. В данном случае нас не интересует подлинность родословной Августа, как и его личность в целом. Но для того, чтобы проследить бесчисленные трансформации божества, сочетавшего в себе разнообразные и противоречивые функции, и добраться до истоков культа, нам придется спуститься по ступенькам этой родословной в глубь веков.

По "римскому мифу" род Юлиев берет начало от легендарного Иула Аскания, сына Энея. Последний хорошо известен как один из защитников Трои. Тит Ливии в своей "Римской истории" знакомит нас со злоключениями Энея, избежавшего жестокой расправы после взятия Трои ахейцами. Эней вместе с войском на двадцати кораблях отправляется в долгий путь. Нет нужды описывать его скитания, они красочно изображены в "Энеиде" Вергилия. Важен сам факт: Эней отбыл из Малой Азии и прибыл в Лаврентскую область Италии. Он был не единственным – из Троады хлынула целая волна переселенцев. Примерно в тех же краях оказался Антенор со своими сородичами и многие другие. Тит Ливии, как уроженец Венетии, хорошо знал генеалогические предания венетов-энетов. И эти предания имели вполне реальную основу – приход венетов в Северную Италию извне подтверждается археологическими данными.

Эней встречает на италийской земле не только врагов, но и друзей. Таковыми оказались племена венетов и лигуров, вставшие под знамена троянских изгнанников. Вождь венетов Купавон, сын Кикна, приводит Энею свою дружину. К нему мы вернемся несколько позже. Эней в конце концов добивается своего, находит общий язык с царем Латином и женится на его дочери Лавинии. Через некоторое время у них рождается сын Иул-Асканий. От отца он принимает божественного покровителя, оказывавшего поддержку Энею еще в Трое, и утверждает его культ на новой родине. Время: XIII в. до н. э. Направление распространения культа: Малая Азия (Троада) – Эгеида – Апеннинский полуостров. Так ли это? Вернее, только ли так это происходило в действительности? Ведь, по другим источникам, культ Аполлона проникает в Рим значительно позже, в конце VI – начале V в. до н. э. И проникает именно из античной Греции, где он успел оформиться и стать чем-то настолько греческим, что по-иному и не воспринимается. Но есть и совпадение – Аполлон первым приходит на Апеннины, все остальные "греческие" боги идут по его следам.

"РАЗНОЗЕМНЫЕ НАРОДЫ"

Крик такой у троян раздавался по рати великой;

Крик сей и звук их речей не у всех одинаковы были,

Но различный язык разноземных народов союзных.

Гомер. Илиада

Вернемся к Трое времен ее осады. И приглядимся к враждующим сторонам. На одной – ахейцы, они же аргивяне, они же данайцы – жители Пелопонне-са и островов Средиземноморья. Заодно с ахейцами и Ахилл со своей дружиной. Его мы пока не берем во внимание, так как он явный чужак среди осаждающих, и речь о нем пойдет отдельно. На другой – троянцы во главе с Приамом и его сыновьями, а также, по перечислению Гомера, карияне, кавконы, ликийцы, мизы, фригияне, меоняне – все малоазий-ские племена; рядом с ними фракийцы во главе со своим царем Резом и пеласги с лелегами – древнейшие обитатели Пелопоннеса вытесненные ахейцами. Противоборствующие стороны этнически разнородны, тем не менее, идет не межплеменная вражда, а серьезная, затяжная война за проливы и торговые пути. Причем география расселения защитников Трои значительно шире, чем у их противников – ахейцев, а этническая пестрота обороняющихся не затушевалась даже веками, отделившими само событие от описания его в поэме. В памяти многих народов индоевропейской языковой семьи сохранились легенды о выходе их предков из-под Трои. Даже скандинавы размещали свою прародину в Великой Свитьод, которая ассоциировалась у них то со степями Северного Причерноморья, то с Малой Азией. Некоторые современные исследователи размещают в тех краях родину индоевропейцев как таковых. Так это или нет, неизвестно, во всяком случае "перекресток" был оживленный. И надо думать, что в среде тамошних богов царила не меньшая пестрота. Но с ними следует разобраться подробнее. В сознании Гомера и людей его времени (IX-VIII вв. до н. э.) жители Олимпа представляют собой пусть и сварливую, но все же единую семью. И разделяются они лишь в зависимости от симпатий к действующим на земной сцене героям. Но так ли это было в XIII в. до н. э. под Троей? Если приглядеться внимательнее, никакой семьи и не было. У каждой стороны свои покровители на небесах. У ахейцев – Афина Пал-лада, Гермес, Гера, Гефест, Посейдон. У троянцев и их союзников – Аполлон, Артемида, Лето, Афроди-та, Арей, Ксанф. В последней группе все боги не греческого, как принято считать, а малоазийского происхождения, в первой таковых большинство. Выходит, не всегда Олимп был един. Больше того, Гомер с высоты в пять веков приписывает ахейцам чуждых богов, о которых они сами могли знать только от соседей-малоазийцев. Да и соплеменники и союзники Приама, скорее всего, не могли бы представить в своем воображении, что когда-нибудь их боги объединятся с богами непримиримых врагов. А сведут их в одну семью значительно позже античные "классические" греки, которые наверняка и не подозревали, что даже в лагере оборонявшихся было "сколько народов, столько и богов" или почти столько же. Средневековой нетерпимости в те времена ни в Тро-аде, ни в остальном мире не было – это было в первую очередь на руку самим богам, гулявшим по тогдашней ойкумене.

Но время было далеко не идиллическое. Достаточно вспомнить, что не только профессиональные воины, но и торговцы-пираты не испытывали ни малейшей жалости к жителям побережья, а те, в свою очередь, предавали "без суда и следствия" смерти каждого высадившегося на берег. И Аполлон, сын своего времени, ведет себя соответствующим образом. В "Илиаде" он с самого начала насылает на ахейцев губительную язву, он жесток, порой коварен, во многом не уступает по невоздержанности и мстительности Аресу, богу войны. И Ахилл для Аполлона не только противник, но и личный враг – Аполлон мстит тому за убийство своего сына Кикна (Лебедя). Интересное совпадение: с другим Кикном и его сыном мы познакомились ранее. Возвращаясь к Ахиллу, мы видим, что он герой поэмы, но он "злой герой", он раскалывает единство ахейцев, именно в нем видит автор причину всех бед и неудач. И здесь чувствуется наложение нескольких преданий или легенд, слившихся позже в одно целое. Истоки же нелюбви к Ахиллу, по-видимому, другие – для ахейцев он ненадежный союзник, чужак, а троянцами предводитель мирмидонян воспринимается (или должен восприниматься) не просто врагом, одним из осаждающих, но и отступником, переметнувшимся в чужой стан. Что мы знаем об Ахилле? Лев Диакон Калой-ский в своей "Истории", ссылаясь на Флавия Арри-ана, пишет: "Пелеев сын Ахилл был родом скиф из небольшого города Мирмикиона, стоявшего близ озера Меотиса, и уже после, изгнанный скифами за необузданность, жестокость и высокомерие духа, он поселился в Фессалии. Ясным доказательством этому служат покрой его плаща с пряжкой, привычка сражаться пешим, светло-русые волосы, голубые глаза, безусловная отвага, вспыльчивость и жестокость…" О вспыльчивости гомеровского героя напоминать не приходится: она причина всех распрей в стане осаждающих; упоминает Гомер и "русые кудри Пелида". Лев Диакон называет Ахилла тавроскифом. Еще во времена Овидия (I в. до н. э. – I в. н. э.) Северное Причерноморье продолжало называться Ахилло-вой землей, и там особо почитались Аполлон и Артемида. Ничего странного в этом нет: историки и археологи подтверждают, что еще с IV-III тысячелетий до н. э. циркумпонтийская зона отмечена особо активными контактами, многосторонней культурной миграцией, многочисленными переселениями различных масштабов и в различных направлениях.

Антропологически обитатели Средиземноморья 1У-1 тыс.до н.э. весьма далеки от "классических греков и римлян", как и от греков и итальянцев нынешних. Образ "древнего грека с римским профилем" был создан скульпторами и живописцами значительно позже -в конце "античности"…

Но для анатолийцев, жителей Малой Азии той эпохи, Аполлон – северянин. Он явно неравнодушен к гипербореям. И эта его любовь к обитателям севера, память о них как о лучшем и справедливейшем народе, по сути дела, конечно же, не память самого Аполлона, а выраженная в аллегорической форме память' народа – носителя его культа или, по крайней мере, представителей этого народа. Но не будем забегать вперед.

НЕРАЗЛУЧНАЯ ТРОИЦА

Классический образ юного красавца, светоносного бога, мусагета – покровителя изящных искусств настолько прочно вошел в наше сознание, что трудно представить что-нибудь более неотторжимое от Олимпа. Но, как выяснилось, не всегда Аполлон чувствовал себя на Олимпе как дома. Многовековая обкатка образа, олитературивание его бесчисленными поздними мифами, сказаниями и письменными произведениями дали свой результат. И, только отделяя один за другим поздние пласты мифотворчества, можно более или менее прояснить первоначальный облик божества. Данные греческого языка не позволяют раскрыть этимологии имени Аполлон. Некоторые исследователи предполагают, что сам образ до-греческого, малоазийского, а возможно, и вовсе неиндоевропейского происхождения. Что касается связей с Малой Азией, то они, несомненно, есть, и о них вкратце говорилось выше. Поиски неиндоевропейских корней ни к чему не привели – в мифологиях "близлежащих" народов иных языковых об-щностей аналогов Аполлону не обнаружено, а искать их в удаленных от Эгеиды областях мира, скажем, в Китае или Америке, просто не имеет смысла. Попытаемся более тщательно проанализировать то, что нам знакомо в древней Европе. Но прежде необходимо совершенно точно определить время и место действия, оговорясь сразу, что в другие эпохи мы перемещаемся, только для полноты картины.

Итак, XVI-XIII вв. до н. э. – время расцвета Микенского царства и прочного господства ахейцев в Средиземноморье. Ахейцы пришли с севера в XXI в. до н. э., вытеснив остатки уцелевшего и неассимилировавшегося автохтонного населения Пелопонне-са – пеласгов и хетто-лувийцев – в Малую Азию "Уйдут" ахейцы после Трои, нашествия в XII-XI вв., опять-таки с севера, дорийцев и повсеместной экспансии "народов моря". Место действия – цир-кумпонтийская зона: Подунавье, Балканы, Северное Причерноморье, Малая Азия, а также Эгеида и Пе-лопоннес.

Почти тысячелетие пребывания ахейцев на Балканском полуострове не было мирным. И что интересно, в памяти "микенских греков" Аполлон предстает не только чуждым богом, но и "великим губителем". И приходит этот "губитель" вовсе не с востока, из Малой Азии, а с севера. Надо заметить, что направление это, вообще, характерно для экспансий на полуостров. Античная Греция и ее культура как таковая складывались в очень длительной и безжалостной борьбе многих народов. X. Коте считает, что распространение культа Аполлона показывает направление вторжения северных племен в Грецию. Как область происхождения Аполлона он определяет Средний Дунай. Именно оттуда в период ноздне-бронзового века последовало вторжение воинственных северных племен и на Балканы, и в Грецию, и в Малую Азию. X. Коте связывает эти племена с Восточной культурой Курганных погребений и объединяет их на время южной экспансии с племенами сколотов, выступивших из Причерноморских степей в XIV в. до н. э.

Все вышесказанное в полной мере согласуется с данными современной науки и накопленным ею материалом. В ранний период своего существования на Балканах и в Средиземноморье Аполлон далек от классического эллинистического типа – для архаического Аполлона характерно наличие растительных функций, близость к пастушеству и земледелию. Одновременно он демон смерти, убийства, освященных ритуалом человеческих жертвоприношений. Аполлон еще не укладывается в олимпийскую иерархию чинов, он открыто соперничает с самим Зевсом. Даже в гомеровские времена Аполлон своим появлением на Олимпе все еще внушает ужас богам, то есть, он продолжает восприниматься чужаком и в VIII в. до н. э. Из этого можно сделать вывод, что даже за шесть-семь веков пребывания в этих краях он не стал еще окончательно своим, не влился безболезненно в чужую семью, как это бывает с богами, заимствованными мирным путем.

По греческой мифологии, Аполлон – сын Лето (Лато), брат Артемиды. Лето родила его на плавучем острове Астерия (переименованном после этого в Делос и получившем статус "нормального" острова), и при этом ее дочь Артемида, родившаяся непосредственно перед Аполлоном (они близнецы), помогала роженице и принимала роды. При рассмотрении происхождения самой Лето становится ясно, что и она на этой земле гостья. Иногда пытаются вывести Лето непосредственно из Малой Азии, связывая этимологически ее имя с лидийским "лада" (жена, мать). Но связь эта при более глубоком рассмотрении оказывается вторичной и для Греции, и для Малой Азии. Истоки культа – на севере. Академик Б. А. Рыбаков пишет: "первое, на что следует обратить внимание при ознакомлении с мифами, – это прочная связь всего цикла лето-артемидо-аполлоновских мифов с севером, с гиперборейцами, жившими где-то на север от Греции". Иной подход и не может дать объективной картины. Сам Аполлон ежегодно на зиму отправляется в северные страны, там он хранит свои стрелы, там живут племена, особо почитающие его и пользующиеся наибольшим покровительством божества. Традиция считать гипербореев несуществующим, мифическим народом канула в прошлое под натиском фактов, причем, эти племена оказались значительно ближе к Средиземноморью, чем представлялось ранее. Надо сказать, что и гипербореи не забывали своего кумира -.ежегодно они отправляли на остров Делос к алтарю Аполлона священные дары, завернутые в пшеничную солому. Б. А. Рыбаков детально проследил' путь следования этих даров и установил те места, откуда они отправлялись, а потому нет необходимости останавливаться на этом моменте, – гипербореями оказались праславяне и частично жившие по соседству балты. Проводя параллель между Лето и Артемидой и славянскими богинями-рожаница-ми Ладой и Лелей, Б. А. Рыбаков утверждает: "Связь Лето-Лато с северной Ладой не подлежит сомнению". Древний вариант культа двух рожаниц пришел с севера на юг. Архаичность же этого культа уводит нас на многие тысячелетия в глубь времен. Причем следует отметить, что ареал этнографического почитания "матери Ладо", "первобогини", "матери всего сущего", достаточно широк и связан не только со средним Дунаем, а включает в себя все территории праславян и все области их дальнейшего расселения, а также литовско-латышские земли.

Итак, Лето и Артемида искусно вплелись в раскидистое древо греческой мифологии, обросли до неузнаваемости литературной плотью. Но это не помогло им скрыться "от исследователей, доказавших, что налицо перенос на юг более ранних культов, оставивших свой след и на малоазийском побережье, и в прочих местах.

Но кто же все-таки Аполлон?* Дадим небольшую информацию к размышлению, сопоставим предварительно кое-что. Вот, к примеру, знаменитый делос-ский алтарь Аполлона, сделанный из рогов коз, убитых Артемидой, имеет на севере двойника – храм в Радигоще, известный из "Хроники" Титмара Мерзе-бургского. В этом храме "опорные столбы заменены рогами различных зверей". Праславянские зольники с крестообразными глиняными рогульками и алтари Аполлона из золы (сподии) с "рогатыми лепешками", а также многие другие соответствия на севере и юге наводят на мысль, что, "очевидно, какое-то близкое к Аполлону божество, может быть, под иными именами, почиталось другими европейскими народами". А случайны ли связи италийских венетов, энетов (потомков Энея и Иула) с венедами побережья Балтийского моря, снабжавшими первых янтарем в отдаленнейшие времена и вплоть до средневековья? И как считают ученые, культовые "солнечные колесницы" праславян, венедов и проживавших поблизости кельтов не что иное, как Аполлонова повозка, на которой он отправлялся в гости к гипербореям… Можно привести множество-интересных фактов. Но не будем отвлекаться.

* В представлении "микенских греков", а также поздних, "классических" греков Аполлон внешне выглядит варваром. Гомер постоянно подчеркивает: "не стригущий власов", "длиннокудрый" ("Илиада", XX, 39, 68 и др.) Это является характернейшей чертой в описаниях "северных варваров" у греческих, а позже и римских авторов.

ЗАБЫТЫЙ ПРООБРАЗ

Мы располагаем большим количеством примеров, когда божество с определенным именем или мельчает с веками, теряя свои функции, постепенно сходит на нет, или же… "отбирает" функции других богов, становится многозначным, выдвигается на видное место в пантеоне.

Б. А. Рыбаков. Язычество древних славян

Попытки найти аналог Аполлону в стране гипербореев были. И на самом деле, некоторые функции Аполлона и, скажем, Сварога или Даждьбога совпадали. Но совпадения эти носили общий характер, на их основании нельзя было сделать определенных выводов, тем более, что и лингвистически имена богов довольно-таки далеки друг от друга. Объективности ради следует сразу заметить, что многочисленные попытки объяснить сходство культов Греции и Центральной и Восточной Европы делались всегда в одном направлении, по которому аполлоновские мифы распространялись из античного мира на север. Сказывался огромный авторитет греческой мифологии, греческой культуры в целом. И неизбежно эти попытки заводили исследователей в тупик. Позднее влияние (в VII-III вв. до н. э. и позже) аполлонов-ских мифов на северных соседей, несомненно, было, исключать его никак нельзя. Но для середины II тысячелетия до н. э. говорить о нем не приходится. Кстати, и в расшифрованных крито-микенских надписях Аполлона нет. Божество, послужившее прообразом Аполлона, пока еще не перекочевало на юг, а если оно и появилось в Средиземноморье, то не успело упрочиться там. И для того, чтобы очередной раз не оказаться перед неразрешимой загадкой, наверное, следует идти по пути распространения культа Ладо-Лето.

Первоначальные, коренные функции Аполлона дают нам интересный ход рассуждений. Аполлон – бог, связанный с Небом и Солнцем, стрелы его – жаркие лучи, которыми он губит посевы; одновременно он пастух и земледелец, которому приносят в жертву первые ростки различных растений. Так почему бы его не попробовать сравнить на славянской почве с тем, с кем связана идея Неба, Солнца, небесного владыки, ритуальных костров в день летнего солнцестояния, плодородия, олицетворением которого он является, -• со славянским Купалой? Может быть, напрасно мы принимаем это божество за простую куклу, которую "хоронят" каждый год? Корни Купалы нам пока неясны. Лишь прочность традиций, археологические находки древнейших культовых кострищ, связь с землей и пастушеством позволяют судить о его глубокой архаичности. Вспомним, мать Аполлона – Лето, сестра – Артемида. Но и Купале Лада приходится матерью, ведь она Рожаница – мать всего сущего, в том числе и богов, а следовательно, Леля – его сестра.

На окраинах скифских поселений археологами найдены остатки огромных кострищ со следами жертвоприношений и вырезанными из земли фигурами лебедей. Прыжки через костер характерны для купальских праздников, они же отличают обрядность италиков, с которыми мирно прижились энеты Энея (не их ли это занесенные сюда обряды?). Дары гипербореев всегда завернуты в пшеничную солому – из соломы и чучело Купалы. Гипербореи, по Б. А. Рыбакову, – земледельцы. У праславян засвидетельствовано сжигание двух кукол – мужчины и женщины; вместе с тем в кострищах найдены человеческие кости. Вспомним, что во время июньских таргелий, посвященных Аполлону, "приносились человеческие жертвы: мужчину и женщину, увешав гирляндами, гнали вокруг города; а потом сжигали" (разрядка моя. – Ю. П.). "Возможно, что этнографические куклы, – пишет Б. А. Рыбаков, – отголосок исторических человеческих жертвоприношений. Об этом свидетельствуют песни, сопровождающие похороны Купалы".

Как известно, Аполлон каждый год отправлялся на север в колеснице, влекомой лебедями. Это его ритуальные животные, они неразрывно связаны с водой, необходимейшей частью купальских празднеств, где вступают в противодействие огонь и вода. По Евсевию, Аполлон – "бессмертный огонь". Таким огнем у славян назывался ритуальный огонь, добываемый трением специально для культовых празднеств. К тому же Аполлон был рожден посреди воды – по злому умыслу Геры, земля не должна была его • принять.

Интересен мотив лебедей. Теперь самое время вернуться к союзнику Энея, вождю венетов Купаво-ну. Эта фигура также далеко не случайна. Не случайно через его земли поступают на юг дары гипербореев. Вергилий изображает Купавона в шлеме с лебедиными перьями. Его отец Кикн не что иное, как Лебедь, в которого он превращен. Здесь можно вспомнить древнеславянский женский головной убор "кику", глагол "кикать" – кричать по-птичьи и греческое "кикнос" – лебедь. Но Купавон не просто вождь местного племени. Оказывается, на севере Италии долгое время сохранялся культ божества Купавона, сходный со славянским культом Купалы. Наводит на размышления и близкое к славянскому обозначению воды – "вада".

Спутник Аполлона – волк, да и сам он носит эпитет "ликийский", т. е. волчий, он выступает, как повелитель волков, а то и оборотень, превращающийся в волка. Мы хорошо знаем, что волк-оборотень – один из основных персонажей славянской мифологии, доживший в сказках до наших дней. А в вышеупомянутых кострищах часто находили кости, напоминающие собачьи или волчьи.

Аполлон – покровитель поэтов и музыкантов. Из сочинений Аристотеля и других авторов известно, что "варвары" слагали свои законы в виде песен", чтобы они не забывались, а передавались из поколения в поколение – ведь письменность им была неизвестна. Речь шла не только о "законах", но и об исторических племенных преданиях, обрядовых культовых песнопениях, эпических произведениях. Более поздние из них – былины, читавшиеся нараспев, знакомы и нам. Бог таких "варваров", естественно, казался древним грекам покровителем народных певцов – боянов, а затем трансформировался в покровителей поэтов и музыкантов вообще.

Сходны светоносные функции Аполлона и Купалы, определяемые двойственной природой поклонения Солнцу. Оба они являются божествами Солнца и света и, вместе с тем, не олицетворяют небесного светила – для этого есть соответственно Гелиос и Хоре. Тема солнца полностью пронизывает купальские обряды, вплоть до огненного колеса, которое спускают под откос в реку. Для Купалы характерны темы целебных трав, скота, угадывания и розыска кладов, змей, "близнечного мифа" (брат и сестра близнецы, Иван да Марья и пр.). Аполлон – целитель, пастух, гадатель, змееборец (он убивает чудовищного Пифона), и, наконец, он брат-близнец Артемиды. Причем, именно позднее проникновение в Средиземноморье устраняет из аполлоно-артемидовско-го мифа мотив инцеста. Зато они оба, Аполлон и Артемида, – "стреловержцы" и "луконосцы", что заставляет вспомнить и малоазийские племена – соперников ахейцев, и "варваров" – северян вообще. В сознании греков (да и на самом деле) они, "варвары", с древнейших времен и до поздних скифов искусные лучники.

Заслуживает внимания и обязательное участие, и важная роль девушек как в купальских обрядах, так и в Аполлоновых торжествах – гиперборейки специально прибывают на Делос издалека. На Купалу костер разжигают девушки и ходят потом по полю с факелами в руках (обряд сохранился вплоть до XX в.). Кстати, в купальских песнях не только жертвенное чучело, но и сам костер называют "купалом", что говорит о неоднозначности и глубине этого образа. Чучело может называться как угодно, в частности Морена (от "мара" – смерть). И если внимательно рассмотреть всю обрядовую сложность купальского празднества, то, без всякого сомнения, можно сказать, что сравнивать Купалу как такового и соломенную куклу можно только, как целое и частное, как божество и приносимую ему жертву.

Вернемся еще раз к Купавону италийских венетов. Культ поклонения Купавону географически лежит между ареалами поклонения Купале и Аполлону, к тому же, это середина и связующая область на

пути гиперборейских даров. А если прислушаться к звучанию, то можно заметить, что на слух Купавон – нечто среднее между Купалой и Аполлоном, которые сами по себе кажутся не очень-то схожими. Но лишь на первый взгляд между ними нет лингвистического единства. Распространенное Аполлон попало в Россию через Францию, а потому приобрело свойственное французскому языку ударение на последнем слоге. В греческом же языке Аполлон имеет ударение на втором слоге, как и в английском – вспомним стыковку космических кораблей "Союз-АпЬлло". Сопоставление с английским вариантом звучания подтверждает мысль о нетвердости "н" в конце слова, тем более, что славянское носовое "он", "ан" при развитии языка постепенно пропадало – отсюда Купала-Купало. Но во время переноса имени на греческую почву оно ("он", "ан") было и потому сохранилось в греческом варианте. Зафиксированное лингвистами превращение дифтонгов "оу", "ау" в "у" и другие гласные, постоянный переход "а" в "о" и наоборот позволяют нам приблизительно реконструировать праславянское звучание имени Купала, как Коуполо(н) – Кауполо(н) с носовым "н" (читается примерно так: Кополо-Каполо-Куполо). Удвоение – это свойство сонанты "л". Утрата первой согласной характерна не только для греческого языка: например, Италия первоначально звучала как Виталия. В греческом же языке такие утраты типичны, и не только для одной согласной, но и для двух. Характерно и начальное "А", особенно для "занесенных" богов и героев, имеющих негреческое происхождение (Афродита, Арес, Артемида, Афина, Адонис и др.).

Особо следует учесть тот факт, что имя нового божества воспринималось на новой почве не по смыслу (например, Гея-Земля), а как имя собственное, пришедшее уже готовым и не требующим осмысления, поэтому оно и не этимологизируется из греческого языка, поэтому оно и подвержено искажениям. А вот сыновья Аполлона, родившиеся уже на местной почве, вполне объяснимы: Аристей – "наилучший", Кикн – "лебедь" и т. д. Из изложенного выше становится объяснимой трансформация праславянского Кополо(н) в русский, как Купала, в древнегреческий, а затем греческий – как Аполлон.

В славянском Купала заключен более ранний, индоевропейский корень *кир со значением "кипеть", "вскипать", "страстно желать". Этот корень прослеживается и в латинском "купидо" – вожделение. Такая этимология соответствует как Купале с его брачными обрядами, так и архаичному Аполлону, далекому от сдержанности и воздержания. Аполлон вечно молод, молод и Купала вместе со своими поклонниками, приходящими на купальские игрища не в качестве зрителей, а участниками, – оба божества юных. Мотив умирания и воскрешения Купа-лы, как символа плодородия, воплощен и в олитературенном мифе об Аполлоне, который спускается в Аид (умирает), а затем возвращается обратно (воскресает). Б. А. Рыбаков называет Аполлона "сезонным богом", связывая основу мифа с идеей зимнего перерыва в развитии семян и растений, а затем их расцвета весной.

В том, что Купала не только исторически, но и этимологически старше Аполлона, нет ничего странного. В лингвистике есть версия (не менее обоснованная, чем остальные), по которой славяне, как прямые наследники древних индоевропейцев (прародина славян совпадает с областью формирования индоевропейской общности), сохраняют больше архаических черт, и их отрыв от праязыка не носит такого характера, какой бывает при дальних переселениях, ведущих к изоляции от прародины. Но язык неотделим от народа-носителя, а потому архаичные представления о внешнем мире и архаичные божества в памяти славян сохранились, если можно так выразиться, в более первозданном виде. Пример тому – Кополо-Купала.

ДОРОГИ БОГОВ

Так откуда все-таки пришел Аполлон в Грецию – с севера или с востока? Для того, чтобы выяснить этот вопрос, необходимо перейти от богов к людям, к народам пронесшим своих кумиров через пространство и время. Для начала отправимся в Северное Причерноморье середины II тысячелетия до н. э., не забывая о том, что ираноязычных племен в тех краях, по всей видимости, еще не было. Они пришли позже, вслед за другим народом, и потому называли себя по отношению к нему "напа" – младшие. По свидетельству Страбона, оба побережья Черного моря, и северное и южное, были тесно связаны между собой напрямую через море еще со времен позднебронзово-го века. Не были закрыты для контактов и торговли другие пути: морские вдоль побережий и сухопутные в обход моря с обеих сторон, западной и восточной. Для Ахилла не составило труда сменить родину на "далекую" Фессалию, основательно прижиться там, а позже возвратиться в свои края. Напомним заодно, что малоазиатские венеты жили не только в Троа-де – география их распространения довольно-таки широка, скажем, Антенор со своим войском пришел из Пафлагонии – области, расположенной на южном берегу Черного моря, непосредственно напротив Таврии (нынешнего Крыма). Стоит ли удивляться наличию "лады" в Малой Азии, если культ коня, свойственный малоазийским венетам, присутствует и в более отдаленных местах – у венедов Прибалтики и у славян по всему ареалу их расселения.

Не случайно наш поиск начался с Трои, с Малой Азии. Общность культур протославян и малоазийцев прослеживается еще с энеолита. И позже она не пропадает, не сглаживается ни временем, ни контактами с иными этническими группами. Погребение Гектора, описанное в "Илиаде", тризна, погребальный костер и все сопровождающее это действо не могут не привести на память славянские погребальные обряды, сохранившиеся до Х-XII вв. н. э. и имевшие почти трехтысячелетнюю историю, то есть, уходившие в середину II тысячелетия до н. э. Они более чем похожи, они совпадают до мелочей, как, например, курган Патрокла (товарища Ахилла, тоже тавроскифа) и черниговский курган Х в. н. э. Черная Могила и описание погребения русса у Ибн-Фадлана. В IX в. н. э. мы встречаем в войске Святослава под Доростолом то же трупосожжение с жертвами и возлиянием вина. Причем, Лев Диакон Калойский, описавший события русско-византийской войны, так и говорит, что "приняли они, руссы, эти эллинские таинства от товарищей Ахилла".

Мы уже останавливались на присутствии в Северном Причерноморье сколотов. Этноним этот дожил до середины V в. до н. э., когда его засвидетельствовал Геродот. Но история сколотов значительно древнее – вспомним про воинственные племена, упоминаемые X. Коте. И если праславянские племена Подунавья шли на Балканский полуостров с севера, то их сородичи, обитавшие восточное, продвигались в Малую Азию в том же направлении, с севера на юг, используя все вышеназванные пути или один из них, наиболее удобный. В принадлежности сколотов к праславянам сомневаться не приходится, это убедительно доказал Б. А. Рыбаков. Присутствие предков, в Северном Причерноморье и Таврии глубоко запечатлелось в народной памяти славян – именно в тех местах располагался так называемый ирий – загробный мир более поздней славянской мифологии, "райская земля", лучше которой ничего на свете нет". В такой форме сохраняется память о прародине у народов, выходящих из последней стадии доклассового общества.

На Юг с одной обширной прародины вели два пути, а значит, существовало два основных направления проникновения в Средиземноморье славянских народов, а с ними и культов славянских богов. При таком объяснении проблемы, откуда пришли в Грецию чуждые боги – с Севера или с Востока, из Подунавья или из Малой Азии, становится ясно: с обеих сторон и примерно в одно время – в середине II тысячелетия до н. э. Однако, не следует понимать, наверное, этот процесс как Великое переселение народов. Значительно большая, основная масса праславянства оставалась на прародине. Но наиболее подвижная, молодая, раннедружинная прослойка устремлялась в оживленные и богатые приморские области. Процесс этот характерен для всех индоевропейских народов того времени, и исключать из него представителей праславян, крупнейшего этнического массива древней Европы, нет оснований, тем более, что и археологические данные позволяют нам судить об этом.

Современные исследователи показали, что на долгом, многотысячелетнем пути славянства были и взлеты, и падения, и ранне государственные образования задолго до Киевской Руси. Лингвисты также вычленяют тот период, как историческую эпоху со значительными сдвигами в экономике и социальной структуре племен (выделение воинов и вождей). Славянские термины, связанные со скотоводством, в частности, для той эпохи распространены "от Адриатики до Архангельска".

Итак, по всей видимости, носителями культа божества (Кололо), сохранившего в себе основные черты покровителя пастухов и земледельцев, была племенная молодежь. Отметим сразу, Б. А. Рыбаков считает, что "исходная точка многообразного облика Аполлона связана со скотоводческой пастушеской средой". Молодые воины-пастухи двигались на юг, вовлекая в это движение другие народы, точнее, соответствующую им часть этих народов (возможно, они сами в качестве составной части были вовлечены в это движение). Правильнее было бы говорить не о едином, одновременном переселении, а о целом ряде малых вторжений на протяжении веков. Вовлеченные в процесс "культурной интеграции" и осевшие на новых землях пришельцы частично ассимилировали местное население и подвергались сами ассимиляции, привнося при этом элементы своей культуры.

Что же двигало переселенцами? И почему они отрывались от своего народа, от своей земли и устремлялись в далекие края? У них не было своей земли как таковой, а сама жизнь мыслилась бесконечным медленным движением. В середине II тысячелетия до н. э. закончилось расселение по Европе кочевых пастушеских племен, в том числе и праславянских. Земли Подунавья, бассейны Одера, Вислы, Днепра, а также Северное Причерноморье были ими прочно заняты, включая и промежуточные территории. Благодаря длительным контактам древних индоевропейцев, еще не успевших резко обособиться друг от друга, земли к югу не были неведомыми краями (вспомним о направлении балканских экспансий), они всегда представлялись привлекательными. В то же время резкое увеличение численности племени, происходившее на фоне возрастающего материального благополучия как результата оседлости, заставляло отправлять часть молодежи "на новые места жительства". Безусловно, действовал и фактор, определяемый для более поздних времен термином "казачество".* По сути своей индоевропейцы-русы вели "казачий" образ жизни и были первыми казаками. Соответственно, можно сказать, что нынешние казаки – последние русы-индоевропейцы.

Не исключено, что в пограничных районах происходило слияние с иными этническими группами, например фракийцами или венедами. Последние или сами являлись частью славянского мира, или были в значительной мере ославяненными кельтами*. На самых ранних этапах своего развития праславяне были смешанным народом, чем объясняется в дальнейшем их отличительная черта – способность к ассимиляции и ассимилированию**.

Единство праславянского населения на огромной территории подтверждается как ареалом распространения археологической культуры "шнуровой керамики" (она же культура "боевых" топоров") и культуры "курганных погребений", связанной с тшинецко-комаровской культурой XV-XIII вв. до н. э., так и более поздними пшеворской и зарубинецкой.

Заслуживает внимания, что, скорее всего, даже на Юге между сколотами и праславянами Подунавья ни территориального, ни этнического разрыва не было. В промежутке между ними лежали земли "таинственных" агафирсов. Но настолько ли они таинственны? Попробуем разобраться с ними как с частным случаем "культурной интеграции". Геродот доносит до нас греческую версию легенды, по которой Геракл в поисках потерянных быков Гериона прибывает в скифские земли, где встречается с женщиной-змеей. От нее у Геракла рождаются трое сыновей: Агафирс, Гелон и Скиф. Исходя из легенды, в родстве этой троицы сомневаться не приходится. В этнической принадлежности гелонов и скифов того времени тоже сомнений нет – это праславяне с возможными включениями иных этносов.

* Теснейшая связь между славянами, венетами, кельтами, прослеживающаяся во все времена – с III тысячелетия до н. э. до средневековья, отсутствие между ними четкой этнической и географической границы отражены в работах А. Г. Кузьмина и А. Л. Никитина.

** В настоящее время можно с полной уверенностью утверждать, что способность к ассимиляции и

ассимилированию праславян объясняется значительно проще: праславяне-русы-индоевропейцы были тем самым материнским народом, из лона которого вышли все прочие сыновние и дочерние индоевропейские этносы (Ю. П.).

Ираноязычные скифы-кочевники появятся в здешних местах значительно позднее. Нет сомнения в сколотской версии легенды: сут* прежняя, хотя братья лосят другие имена, – племена их родственны. Приглядимся к агафирсам внимательнее. Геродот пишет об общности жен у них, обычае наносить на тело татуировку и красить волосы в синий цвет. Последнее возможно только в том случае, если агафирсы светловолосы. Стоит вспомнить Юлия Цезаря, упоминавшего бриттов, у которых был также обычай краситься в синий цвет-. Еще в прошлом веке А. К. Толстой обратил внимание на то, что в Британию заодно с Генгистой и Горсой попал славянский Чернобог. Как мы знаем, боги сами не ходили. Толстой призывал отказаться от формального понимания истоков русской культуры и мироощущения и обратиться к глубинной истории индоевропейских народов.

Но вернемся к агафирсам. По Геродоту, татуировка и плотность рисунка на теле говорили о знатности и социальном положении. В описании русов Ибн-Фадланом, в котором много сходного с геродотов-скими заметками по части обычаев, есть такое: "И от края ногтей иного из русов до шеи имеется собрание деревьев, изображений и тому подобного". Речь, конечно же, о татуировках.

Где мы можем встретить агафирсов еще? Оказывается, на Делосе, у алтаря Аполлона. "И с шумом алтарь окружают толпы дриопов, критян и раскрашенных агафирсов", – свидетельствует Вергилий в "Энеиде". Агафирсы не только участвовали в обрядовых празднествах, посвященных "пришельцу с севера", но и делали это совместно с нашим старым знакомым Энеем.

Делались попытки этнически привязать агафирсов к фракийским племенам. Прямо скажем, попытки довольно-таки робкие, но небезосновательные. Вспомним про контакты праславян с Фракией. Вспомним фракийского царя Реза с его войском, защищающим Трою. Вспомним и то, что многие переселенцы из Малой Азии перебирались в новые места на фракийских кораблях, когда те возвращались на родину. И это далеко не все факты наличия связи, родства.

Мы не будем рассматривать проблему славянофракийского единства. Здесь нам трудно что-либо прибавить к изысканиям одного из исследователей древнего мира, ученого и писателя Владимира Ивановича Щербакова – создателя теории глобальных перемещений племен и народов на протяжении тысячелетий. Теория Метаистории многогранна и мно-гопланова. У нас есть все основания полагать, что будущее науки не за "историческими" статистами и статистиками, не за очередными компиляторами античных и средневековых авторов, а за теми, кто сможет понять и осознать историческую картину мира во всей ее сложности, в движении.

Сейчас еще не все осознали, что с созданием обобщенной теории Метаистории- мы вступаем в новую эру научного мировидения, что сама историческая наука поднимается на наших глазах на новую, качественно новую ступень своего развития. Но как говорится, большое видится на расстоянии. Современники не всегда могут оценить происходящее по достоинству.

Славяно-фракийская проблема входит в теорию Метаистории одним из звеньев. Настоятельно рекомендуем читателю ознакомиться с ее популярным изложением, опубликованным под названием "Века Трояновы" в сборнике "Дорогами тысячелетий", выпуск второй, вышедшем в 1988 г. в издательстве "Молодая гвардия". Нет сомнения, что Фракийская Русь для подавляющего большинства читателей – терра инкогнита.

Мы же не ставим задачи вычленения из праславянской массы отдельных частей, народов, племен, имевших на определенном этапе свой путь развития. Для нас важно и существенно то, что другие этносы в зоне влияния сливались с коренным населением прародины славян, впитывали в себя элементы культуры (закономерно шел и обратный процесс) и в дальнейшем уже являлись распространителями этих элементов наряду с самими праславянами. Прокопий Кессарийский в "Войне с готами", например, писал, что анты и славяне были когда-то одним народом и что в древности славян называли спорами (рассеянными). Он приводит свою трактовку такого названия. Но вероятнее будет предположить, что "рассеяны" они не потому, что "живут отдельными поселками" (так же жили и другие народы – рассеянными поселками ли, городами – одно и то же), а потому, что они рассеяны по земле, по другим странам. Это могло происходить в результате постоянного проникновения праславян в другие этносы, разно-этнические образования.

Вся трудность розыска представителей праславянства заключается в том, что оно было бесписьменным и потому не сохранило собственных этнонимов*. В историю же народов, обладавших письменностью, славяне входили, как и другие общности и их части, под различными и часто менявшимися названиями. Вторая главная причина заключается в том, что пра-славянам было свойственно трупосожжение на протяжении двух с половиной тысячелетий – это существенно затрудняет работу антропологов. И тем не менее по мере развития науки история протославян – праславян – славян не только раздвигает свои временные рамки, но и расширяет географические границы.

Таким образом, и этническая цепочка: энеты – венеты – праславяне Подунавья – венеды – сколоты, и цепочка географическая: Малая Азия – Эге-ида – Балканский полуостров – Северная Италия – побережье Балтики – Поднепровье – Северное Причерноморье – замыкаются. В центре замкнутой цепи на огромных пространствах раскинулась древняя прародина славян с культом Лады-Лели-Кополо, глубоко архаичным по своему характеру. В восточной, южной и западной пограничных зонах этой области почитались более "современные" боги: Лето-Артемида-Аполлон.

Чем же объясняется разница между божествами и их культами, если они имеют общие корни? По Б. А. Рыбакову, "расщеплением единства благодаря во-

* Данное положение ошибочно. Теперь нам достаточно ясно, что все ранние алфавиты и системы письма возникли на основе праславянской письменности. Причина сокрытия данного факта кроется отнюдь не в исторических перипетиях, а в сферах политических (Ю. П.)

влечению в разные сферы влияния" и прежде всего уже упомянутым расслоением самих праславян. Для тех, кто остался на родине, Кополо по-прежнему мирный бог, отвечающий за плодородие, скот, благосостояние и солнечный свет. Переселенцы же вкладывают в старое божество и новые качества.

По Ж. Дюмезилю*. всех основных богов индоевропейского пантеона можно разбить на три группы, соответствующие основным их носителям внутри племени: первая – боги магии, культа и закона, вторая – боги насилия и физической силы (войны), третья – боги плодородия, материальных благ и- здоровья. Но на практике, как показали исследования, все обстояло гораздо сложнее. И часто "бог-труженик" превращался по совместительству в "бога-воина" – боги теряли свои функции, приобретали новые или же совмещали и те, и другие. Видимо, так случилось и с Кополо – знаменем переселенцев. Для них самих он оставался добрым богом, заботящимся о благосостоянии и здоровье. И одновременно он же, как "бог-воин", вел их в походах. Для племен же, подвергшихся экспансии с севера, Кополо был тем самым "губителем", каким запомнился "микенским грекам". •Но. прошли сотни лет, и в сознании потомков аборигенов и переселенцев действует уже нечто обобщенное: Апблло, который сразу и губитель и целитель, и свой и чужак. Память спластовалась, выковала странный, необъяснимый с точки зрения эволюции на местной почве образ. Усиливается этот образ тем, что идет в Эгеиду и с Востока, из Малой Азии, где уже успел освоиться, как освоились там переселенцы сколоты-тавроскифы, влившиеся в родственные индоевропейские малоазийские племена. Отдельные "кополо", пришедшие с прародины разными путями, сливаются в Средиземноморье в единого, многофункционального бога, который проходит в течение веков основательную творческую обработку (в условиях расцвета мифотворчества и культуры в целом) и становится знакомым нам Аполлоном.

* См.: Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М., 1986.

Еще до этого он вместе в Энеем прибывает в Северную Италию, где он вовсе не чужак, но и не совсем свой; проходит тысячелетие, он поднимается вверх по ступенькам и, наконец, занимает одно из ведущих мест в пантеоне богов могущественной Римской империи.

У себя на родине Кополо не сделал такой блестящей карьеры. Когда-то он был единым и неделимым. Потом его "половину" унесла молодежь племени. На родину доходят слухи о победах племенной молодежи, племенного бога – отсюда и "дары гипербореев" – знак почитания кумира, отличившегося в чужих землях, ушедшего с сыновьями, внуками, правнуками… Только и сам кумир становится достаточно чужим, ведь он ушел, а "уход" богов воспринимался вполне реально и конкретно. Прообраз ушедшего, Кополо, каким был на прародине, таким и остался. Ему не приписывают далеких побед, потому что он всегда был рядом и продолжал выполнять свои функции. Со временем его будут вытеснять другие, более могущественные боги и он займет второстепенное место, а еще позже сольется в понимании.людей с ритуальным костром, с самим празднеством, с той жертвой, что ему приносили в день летнего солнцестояния, – и превратится в соломенную куклу, сжигаемую на костре.

ГНЕВНЫЙ БОГ

Феб, не стригущий власов… Аполлон сребролукий.

Быстро с Олимпа вершин устремился, пышущий гневом,

Лук. за плечами неся и колчан, отовсюду закрытый;

Громко крылатые стрелы, биясь за плечами, звучали

В шествии гневного бога: он шествовал ночи подобный.

Гомер. Илиада.

У читателя может сложиться мнение, что все изложенное выше не соответствует "академической" версии истории. Да, не соответствует. Но само таковое мнение есть результат многолетней односторонней обработки читателя, зрителя, слушателя, не знакомого с трудами выдающихся русских ученых, начиная, пожалуй, с Ломоносова и его преемников. Разумеется, и в те времена бытовали определенные стереотипы, мешавшие исследователям, ведь сама Петровская и послепетровская эпоха, ознаменовавшаяся искусственной германизацией как науки, так и всей жизни, заставляла рассматривать российскую и славянскую историю чужими глазами, порою просто близорукими, а порою и предвзято прищуренными. И тем не менее, ученые тех и последующих лет не впадали в догматизм, свойственный ответственным научным работникам 20-70-х гг. нашего столетия. Во всяком случае, шли дискуссии, и наблюдатель-читатель мог, как и вся научная общественность, взвесить доводы одной, другой, третьей и т. д. сторон – обязательного для советской исторической школы противоборства двух, и только двух, противоположных направлений не было. Да и, наверное, общественности XIX в. показалось бы странным, если бы ей начали усиленно навязывать вместо плюрализма мнений именно дуалистический антагонизм.

А ложные представления, сидящие в нашем сознании, ох как сильны! Взгляд со стороны, ставший в 20-70-х гг. нашим единственным взглядом, начал прививаться задолго до того. И не без помощи, как это ни покажется нам странным, античных и ран-несредневековых историков. Например, сейчас мы зачастую называем довольно-таки обобщенно жителей многих частей света африканцами, австралийцами, азиатами и так до бесконечности. Но ведь там проживают самые различные народы, иногда имеющие больше различий между собой, чем общего.

Примерно так же античные авторы делили всех европейских "варваров" практически лишь на две категории: германцев и скифов, не выделяя составные части, а если и выделяя, как Геродот, скажем, то лишь со слов, по рассказам самих "варваров", а точнее, какой-либо одной части "варваров".

Византийские авторы, как прямые продолжатели своих античных предшественников, повторяли вслед за ними: германцы, скифы… Славян, как непосредственно славян, они воспринимали, когда те контактировали с византийцами, и как часть населения, входившего в империю. Но стоило их взгляду преодолеть границы империи и пограничные области – и снова сплошь и рядом появлялись безликие "скифы" и "германцы".

Единственная, пожалуй, попытка разобраться со славянами извне была сделана в сочинении византийского императора Константина VII Багрянородного (Порфирогенета) "Об управлении империей", составленном в 948-952 гг. и впервые изданном в 1989 г. Славянам Константин посвятил небольшую главку, написанную им по рассказам русских торговых людей. Из этого труда явно следует, что для историков Византии и в целом для ее авторов славяне Севера оставались загадкой, "скифами". Очень характерно воззрения современников выражает, например, такой византийский автор, как Лев Диакон, с "Историей" которого, написанной во второй половине Х в,, мы опять-таки сумели познакомиться лишь в 1988 г. благодаря издательству "Наука". По представлению Диакона, древляне являлись германским племенем, то есть, были "германцами". Очень типично. И в комментариях не нуждается! Но исходя из этого, мы можем с полным основанием полагать, что когда "античные" и византийские историки писали о "германцах", на самом деле они имели ввиду тот этнос, который мы называем славянами.

Мы не будем вдаваться в детали того, как складывался "взгляд извне" на славян – это сложнейшая проблема, заслуживающая отдельного исследования. Скажем лишь, что прививался он из века в век. Мы и сами не заметили, как стали называть, например, Россиийское государство XVI-XVII вв. Московией, а его жителей – московитами. Почему?! Ведь наши предки того времени не называли себя так. Но мы почему-то позаимствовали обобщенное название у заезжих иностранцев, которые у себя, разумеется, имели право придерживаться каких-то своих названий и определений. Зачем?! Причины были. В какой-то мере и субъективные и объективные. И этот взгляд со стороны, "взгляд извне", оценка глазами как коммивояжеров и ландскнехтов, так и вполне добросовестных западных ученых и путешественников по России восторжествовали. Мы начали смотреть на историю страны с "того берега", забывая о том, что берег может быть и крут, и высок, и хорош, но все же он несколько удален, нужна подзорная труба, но и в нее ведь не все углядишь.

Трудно избавляться от ложных представлений. Но нам никуда не деться от этого. Идеальным вариантом было бы совмещение всех "взглядов", оценок со всех сторон, в том числе и изнутри. Честно признаемся, нашей, да и мировой, науке пока еще далеко до идеала. Но уже сейчас проникают в нашу научную печать сведения, о публикации которых всего несколько лет назад мы не могли и мечтать. А это означает то, что через некоторое время сознание читателя, опутанное паутинами однобоких схем и зацикленное в бесконечном повторении череды двух-трех десятков лжестереотипов, начнет очищаться, подготавливаться к самой возможности объемного восприятия всемирной истории.

И раз уж мы коснулись проблемы "скифов", то вернемся к легенде о трех царских братьях. Как мы помним, в греческом варианте это были сыновья Геракла. Теперь же на очереди скифский вариант. О полиэтничности "скифов" мы говорили ранее, ссылаясь на Б. А. Рыбакова, детально рассмотревшего эту проблему. И все же горы литературы, как научной, так и художественной, уверяют читателя, что все скифы были иранского происхождения. И избавиться от подобного заблуждения не так-то просто. Рассмотрим саму легенду. У царя Таргитая было три сына: Липоксай, Арпоксай и младший Колоксай. Сам Тар-гитай был первочеловеком, рожденным от верховного божества (в передаче Геродота это Зевс, но разумеется, у "скифов" было свое название божества) и дочери Борисфена-Днепра. Во времена правления сыновей с небес упали на землю золотые предметы:

плуг с ярмом, секира и чаша. Двум старшим братьям не удалось овладеть дарами, потому что при попытках приблизиться к ним братья испытывали жар, словно золото раскалялось и горело. Все взял себе младший брат Колоксай. В результате земли скифов были поделены на три царства. И главное царство – золотое – стало принадлежать счастливчику Колок-саю. От него и пошли все скифские цари.

В русском и – шире – славянском фольклоре излюбленный мотив – это соревнование трех братьев. Выигрывает всегда тоже младший. К числу наиболее популярных сказок принадлежат сказки о трех царствах. Они разные в разных вариантах, в разных местностях. Наиболее часто встречаются такие их определения: "Царство железное, царство серебряное и царство золотое". "Золотое царство" достается всегда младшему.

На схожесть славяно-скифских мотивов внимание обратили очень давно. Но, исходя из бытующего и по сию пору мнения, что скифы-иранцы "бесспорно старше славян", выводы делались однозначные: славяне позаимствовали мотивы и детали сказок у иранского происхождения скифов-кочевников или, в крайнем случае, у потомков иранских скифов – аланов, предков осетин. При этом обращалось внимание на такие странные факты: почему в сказаниях и легендах кочевников, не державших в руках плуга и вовсе не собиравшихся переходить от скотоводства к земледелию, с небес вдруг падает плуг с ярмом? Исследователи замечали это несоответствие, но старались закрывать на него глаза: мало ли чего, дескать, не бывает! Но представим себе на минуту ситуацию сходного типа: земледельческая среда, скажем, славянская, множество сказаний, преданий и тому подобного, а самое главное предание о перво-человеке, основателе выглядит следующим образом:

"И упали на землю младшему сыну золотая пирога и золотая острога…" Вероятно? Не слишком-то! Так же и с кочевниками. Ни одному из кочевых сказителей не пришло бы и в голову одарить соплеменников "небесным плугом", пусть даже и золотым.

Что же касается передачи славянам мотивов иранских, сказок, доказательствами мы не обладаем. С одинаковой уверенностью можно пока говорить и о таком процессе, и о процессе обратном, как и о

процессе развития схожих побегов, имевших один ствол-корень. Но не это главное. Упоминавшемуся уже нами X. Коте удалось установить, что имена братьев: Липо-, Арпо-, Коло- – не являются иранскими, а принадлежат древнейшему земледельческому населению, проживавшему в бассейне Днепра задолго до прихода туда ираноязычных скифов. Лишь окончание, искусственно добавлявшееся к именам "-ксай", то есть, "царь", "вождь", имело, возможно, скифо-иранское происхождение. Но эта прибавка дела не меняет, так же, как не меняло дела, скажем, приставленное к венценосцам России, Австро-Венгрии, Германии, Франции латинское "император".

От Колоксая пошли все племена сколотов. Само имя практически и не требует для нас перевода – это и "круг", и "колесо", и "солнце". Колоксай – солнечный царь или царь-солнце. Он и рождается на заре, связан с восходом солнца. Заманчиво было бы провести тут параллель с имеющими отношение к солнцу и свету Кополой и Аполлоном. Но как мы подчеркивали, последние непосредственно солнца не олицетворяют, у них свои функции. А вот в Ипатьевской летописи, в записи, датируемой 1114 г., говорится о "цесаре-солнце, сыне Сварогове, еже есть Дажьбог". Можно вспомнить и "Слово о полку Иго-реве". Там русские князья именуются потомками Даждьбога, то есть, прямыми наследниками "царя-солнца". И тут надо бы сразу заметить, что, по всей видимости, словообразование "Дажьбог" не является в прямом смысле и полном значении теснимом. Это скорее эпитет – дающий бог, ниспосылающий блага. Имя, надо думать, у божества было иное, каким ему и положено быть, – достаточно однозначное, уходящее корнями в общеиндоевропейские глубины и не поддающееся искусственному выведению от каких-либо соседей, то есть, непривнесенное.

Здесь любителям "всеохватывающей теории привнесения" вряд ли удастся чем-то поживиться. Хотя, впрочем, поле деятельности у них и так достаточно широкое, а замахи и вовсе какого-то нечеловеческого масштаба. Достаточно сказать, что эти любители народной этимологии или псевдонаучных методов доходят до того, что слово "Су-зд-аль", имеющее чисто славянские и совершенно четко переводимые приставку, корень и суффикс-окончание, объявляют порождением таких чудовищно непохожих, нахватанных, кажется, у всех народов и племен земли слов и словосочетаний, что мороз по коже! А в основе всех этих умственных построений "привносителей" чаще всего наблюдается элементарное незнание русского языка, не говоря уже о языках славянских. Впрочем, что о таких говорить!

Продолжим лучше наши изыскания и присмотримся, где еще мог оставить следы наш герой Кополо-Аполло. И к слову, сразу же отметим, что наивно-простецкая этимология, проникшая во многие справочники, учебники да и околонаучные издания, нас больше занимать не будет. Ибо еще можно как-то предположить, что у слов "купаться" и "купала" могли быть в 5-6-тысячелетней глуби некоторые общие корни, но выводить "купалу" из глагола "купаться" и наивно, и глупо. Потому что стоит только пойти по ложному пути, как мы тут же окружим себя сонмом словечек-выродков, сочиненных нами самими: купать – купала, латать – латала, сочинять – сочиняла, спать – спала, воровать – воровала, таскать – таскала. И единственным, пожалуй, по отношению к подобным этимологиям жизненным словопорождением, которое можно с правом отнести ко многим "академикам" и их прилежным ученикам, подвизающимся на ниве "официальной исторической школы", будет следующее: "охмурять – охмуряло"!

Мы же будем исходить не из схожести звучаний, а из более основательных положений. Где еще можно найти "родственников" Кополы?

В греческой, римской, славянской мифологиях мы немножко сориентировались. В германо-скандинавской вот так, сразу двойника обнаружить не удается – то ли сам образ божества угас, был утрачен при переселениях, то ли он как-то сильно видоизменился, и мы не можем его опознать. В чем причина, трудно сказать. Может, и в том, что большая часть мифологических образов и сюжетов стала известна исследователям не от самих германцев, плохо сохранивших предания, а от окружающих их народов. Гадать не будем. Но и упускать из виду тоже, ведь иногда искомое лежит совсем рядом, и оно вовсе не виновато, что мы бродим вокруг да около с завязанными глазами.

Мифология кельтская? С налету также не разберешься. Но кое-что выявить удается. Вспомним о связи Кополо-Купалы с волком и собакой, о "волчьих" функциях Аполлона. О способностях всевозможных волкодлаков-оборотней.

Постоянно рядом с божествами юных охотников-скотоводов, при случае исполнявших и воинские обязанности, присутствуют эти волко-собаки. Даже когда скотоводы (еще раз подчеркиваю – не кочевники поздних времен, а именно индоевропейцы и их всевозможные потомки в моменты расселения. – Ю. П.) оседали на земле, превращаясь уже по большей части в земледельцев, этот образ волко-собаки играл в их сознании огромную роль. Охранитель, бесстрашный, яростный воин? Наверное, да. Мы знаем традиционные маски с волчьими мордами и зубами. Не в этом ли и разгадка оборотничества? Не в ритуале ли превращения путем переодевания на какое-то время в волко-собаку? Например, перед боем, перед охотой, чтобы разъярить себя, поднять боевой дух? Во всяком случае, мы знаем, что племенная молодежь охотно сравнивала себя с волками и собаками, пыталась подражать этим хищникам. И в этом была очень схожа на больших пространствах, заселенных как славянами, так и германцами, кельтами, древними греками и прочими. Вожди и цари не гнушались носить имена "повелителей собак" или "хозяев молодых собак". Подразумевалось, конечно, что "собаки" – это и есть их смелые воины, бесстрашная племенная молодежь. Такие эпитеты носили и короли вандалов, и германо-скандинавские конунги, и… по мнению X. Коте, тот самый Колоксай, которого мы уже упоминали и в чьих землях обнаружены археологами в ритуальных кострищах волчьи и собачьи кости. Он тоже был "повелителем молодых собак", воинов-оборотней.

Мы видим, что все это не случайное совпадение.

Не случаен даже такой, казалось бы, простенький факт, что железное, серебряное и золотое царства охраняют собаки, чудовищные псы, – по логике вещей, именно так и должно быть. Ну а кто же еще должен охранять золотые дары, полученные "царем-солнцем", как не его верные "молодые собаки", псы-оборотни?!

Наш Кополо, как- и его "внучок" Аполло, одновременно и пес, и повелитель псов. А у кельтов мы встречаемся с неким Ку Холином, то есть "псом Холина". Он исполняет при своем хозяине функции именно такого "пса-воина", "пса-охранника". Негусто? Но пока – то, что есть. Откуда же попал в мифологию кельтов этот герой, чье имя в подавляющем большинстве случаев пишется слитно, то есть, как бы теряя смысловое значение: Кухолин или Кухулин? Глубинным и самостоятельным этот герой быть не может, маловероятно. Во-первых, он приходит со стороны, как бы внедряется в мифы кельтов. Во-вторых, чисто кельтского прообраза у него нет, как нет и такого прообраза, вынесенного самими кельтами из времен общеиндоевропейского единства. В чем же дело?

Можно предположить, что теоним проник к кельтам из исходного места в ту пору, пока еще существовало носовое "н". Вспомним, Кополо(н) – Апол-ло-н. В этот ряд можно было бы поставить и подогнанное кельтами под привычное и понимаемое словосочетание имя Кухолин. Во всяком случае, основа каждого слова, согласные, не так уж и разнится: к-п-л-н и к-х-л-н. Но это может быть пока лишь на уровне нашего предположения, не более. Не будем уподобляться тем исследователям, что выводят Иско-ростень из Йошкар-Олы, даже если наш случай вызывает сомнение одной лишь согласной.

Тут не столько лингвистика обращает внимание наше на сходство, сколько функциональное тождество. Кухулин – плод инцеста. Знакомый мотив, не правда ли? Он владеет магическими приемами, умеет перевоплощаться. О том, как способно преобразовываться имя, можно судить по его хозяину – Холи-ну – Хулину – Куланну, кузнецу, которому служит "пес". Этот герой этимологически не так далек от наших старых знакомых. Да и на слух, которому, правда, не всегда доверяем, где-то совсем близко вертятся, если не в одном ряду, то неподалеку, Кополо(н) – Купавон – Агюлло-н – 0'Куланн – Кухоланн – Кухолин.

"Пес" посещает загробный мир. Это тоже кое-что подсказывает нам. Но мало. Всего этого очень мало для более или менее сносных выводов. Может быть, есть еще хоть что-то, хоть какой-то признак, который если и не позволит нам провести отождествление, так хотя бы выведет на новый отрезок пути?

У кельтов есть легенды о "стране блаженных" – Аваллоне. Для греков, как мы знаем, Аполлон тоже выходец из страны особого народа – Аполлонии. Память о предках, о прародине? Аваллония кельтов – одно из наиболее архаических воспоминаний-легенд. Ирландское "абал", как и валлийское "афал", означает "яблоко". А сама страна – "яблочный остров", где обитают бессмертные, в основном почему-то женщины. Может быть, так трансформируются воспоминания о материнском крове, материнской земле. Гадать не будем.

Мы все время скользим рядом с чем-то нужным' нам, но никак не можем уцепиться хотя бы за краешек – все настолько зыбко и призрачно, что рассыпается в руках. И все же мы видим, тут есть нечто. Но кельты – народ в индоевропейской семье настолько своеобычный и неповторимый, что, если к ним и попадало что-то – образы, мотивы, теонимы, все менялось до полнейшей неузнаваемости, даже вынесенное из общих глубин родства у них оказывалось настолько трансформировавшимся, что и концов не отыщешь. И все же…

В "Похищении быка из Куальгне " Кухулин описывается основательно. Есть, скажем, такие строки:

Во глубине его грозных очей Сверкают семь драгоценных камней… Когда над колесницей боевой Вздымает он лик искаженный свой.

Достаточно грозное, гневливое божество. Похоже на то, что описывает Гомер и приводим мы в эпитете к этой главе, взятом из "Илиады". Грозный бог! Гневный бог! Описание того, как Кухулин вводит себя в ярость перед сражением с четырьмя войсками Ирландии, впечатляет и превосходит гомеровское – когда Аполлон в гневе бросается на помощь избранникам.

Многое есть в кельтской саге. Нам надо запомнить, что практически все страсти крутятся вокруг быков, коров и, вообще, стад – похищают ли их, охраняют, все одно. Этот "коровий" мотив очень важен для нас, и мы будем к нему постоянно возвращаться.

Сейчас же заметим, что воины-кельты были собирателями престижных трофеев – человеческих голов, черепов; исследователи допускают и распространение среди них людоедства. Но главное – черепа.

– Вижу безумца страшный улов:

на подушках колесницы девять голов!

Так повествует сага. Помимо всевозможных прочих украшений Кухулин носил на себе связки черепов. Что поделать, таковы были вкусы. И нам это на руку.

Совершим небольшой экскурс во времена очень отдаленные. По мнению ряда ученых, еще задолго до отпочкования индоевропейской общности от чего-то более емкого в этническом плане, от какой-то предыдущей общности, существовала ностратическая языковая семья, включавшая в себя индоевропейскую группу или ее эмбрион.

Ностратическая, то есть, "наша", включала также семитохамитскую, уральскую, алтайскую и другие семьи или группы языков. По части терминологии, как и по самой проблеме, пока общего и единого мнения достичь не удалось. Иногда эта языковая совокупность называется надсемьей.

Мы не будем вдаваться в тонкости. Нам важно, что, реконструировав этот праязык, лингвисты установили: понятие "череп" на нем звучало как "к'ап'А". Не правда ли, кое о чем говорящее звучание?

Имея такой "корешок", мы можем смелее нащупать его побеги в индоевропейских языках. Латинское "капут" – голова, череп. А французское "купель" – чаша, купель. Это тот же округлый свод, сферическая полость. Тут же и – вспомним Апол-ло-Кополо – удвоение сонанты, ведь во французском "купель" пишется с двумя "л". Ну и, разумеется, "купол" – неважно какой, неба, храма или же отраженного в жаргонах "купола-кумпола" – человеческой головы. Мы приближаемся к глубинному значению первослова,.основы многих поздних образований. Именно сфера, именно свод, заключающий в себе нечто – пусть то мозг или мир земной. Здесь сходились представления о едином строении человека и мира.

И по всей видимости, одним из первоначальных значений теснима Кополо было очень емкое понятие и о небесной сфере, наполненной светом, и о черепной коробке, под которой для каждого человека, включая и сказителей, мечтателей самого далекого прошлого, будто под небесным сводом, заключался целый мир. Звучит несколько идеалистично. Но человек не всегда был материалистом, да и ныне не везде им стал. Для него по-прежнему весь мир прежде всего заключается в нем самом, весь удерживается под его "куполом-сводом", ибо при отсутствии такового пропадает и все остальное – пусть только для него, не для всех. Но для него и этого достаточно.

Не вдаваясь в философию, мы можем сказать, что нащупываем постепенно искомое. Надо проверить. Где? Как? На ком? А там, где не ощущалось влияния римлян и древних греков, где маловероятно воздействие кельтов. В Индии! В одном из удален нейших обиталищ индоевропейцев, забредших, туда задолго до возникновения мощной европейской культуры и не менее мощного мифологического древа. Проверим наши предположения на древних индийцах, не касаясь их поздних потомков, основательно пообщавшихся с иными народностями. И поможет нам в этом санскрит, один из древнейших языков индоевропейской семьи. Итак, череп – "капаалам". Листаем санскритско-русский словарь далее. "Капала" – сделанный из черепа. "Капала" – блюдо, чаша, череп.

Мы можем сказать прямо, что, не зная исхода, попали в самую точку: сошлись удаленные друг от друга "чаша" и "череп" – сферическая оболочка!

"Капала-малин" – носящий ожерелье из черепов. "Капалин" – носящий чашу (для подаяний), носящий черепа!

Капалин, грозное божество завоевателей Кополо(н), гневный Аполлон, увешанный черепами Кухулин – случайные ли совпадения? Можно было бы сказать – да, всякое бывает. Но вероятность подобных совпадений для периода в шесть-семь тысячелетий на огромных пространствах, несших на себе – если брать период с V тысячелетия до н. э. по I тысячелетие н. э. – всего-навсего несколько миллионов человек, по всей видимости, исключается. Сомневающийся может сходить на купальский праздник, лучше где-нибудь в Белоруссии. Там сохранилось еще кое-что, и можно увидеть важнейший атрибут – конский череп на палке, украшенный цветами, гирляндами. Как мы уже знаем, прежде жертвоприношения и черепа были человеческими.

А если мы поговорим с антропологами, то они нам однозначно скажут, что такое внимание к черепам у древних не случайно. И свидетельств тому бессчетное множество – об этом говорят груды найденных в самых различных местах черепов. На протяжении десятков тысячелетий, если не сотен, излюбленнейшим кушаньем наших предков были человеческие мозги. Впрочем, если вспомнить историю с нашим современником, разжалованным африканским "императором" Бокассой, то и ныне они составляют рацион некоторых гурманов. Так было, и кое-где так еще есть. Мы не будем зарываться в самую глубокую древность. Но коснуться этого момента мы были обязаны для понимания процесса – без представления о корнях нам предстояло бы ловить призраков в тумане.

Итак, в основе первообраза грозного Кополо – охотники за черепами, обожествлявшие сам череп и его конструкцию, воплощавшую, в их представлении, мир или, попросту говоря, являвшуюся для них моделью мироздания и одновременно черепом-чашей.

С этим прообразом мы забрались значительно глубже, чем намеревались. К моменту оформления индоевропейской общности и расселения скотоводов-пастухов он не был таким ужасным, но он в несколько трансформированном виде сохранялся, обрастал мифологической плотью, поэтизировался.

Но только ли в этом суть образа? Лингвистические исследования показали, что рождавшиеся многие тысячелетия назад сочетания звуков, в основном согласных, то есть всевозможные варианты хрипов, шипов, цоканий, горловых щелчков и пр. разрастались в процессе развития речи пышными букетами и в свою очередь давали корневые основы для все новых и новых слов, понятий, обозначений. Так, по всей видимости, обстояло дело и с изначальным сочетанием согласных "кп-". Об этимологии индоевропейского корня "*куп-" мы уже говорили, это – "кипеть, страстно желать". Образ Кополо, АпЬлло, Кухолина и пр. как гневных, кипящих яростью богов нами рассмотрен в достаточной степени. Но подтвердится ли он с помощью санскрита? Откроем -словарь:

"куп" – 1. гневаться, сердиться, ссориться.

2. говорить.

3. сиять, блистать.

Совсем неплохая этимология для гневного бога, покровителя поэтов и сказителей-говорунов, сияющего и сверкающего божества света – этакого древнего Феба. Но далее:

"купайа" – кипящий гневом, "копа" – волнение, возбуждение, раздражение, ярость,

гнев на кого-то, "копай" – вызвать гнев, разгневать, волновать, колебать,

потрясать.

Имеются и прочие производные. Но с нас достаточно.

Нет нужды пояснять, почему значения слов, послуживших основой для теснима Кополо(н) и его вариантов, сохранились лучше в далекой Индии. Тут сыграли роль: 1) письменность, появившаяся у индо-ариев значительно раньше, чем у праславян, славян;

2) время ухода – значения были унесены практически в чистом виде именно с прародины или,' в крайнем случае, со второй, промежуточной прародины, не подвергаясь ни в малейшей степени обработкам в тех районах, которые мы признаем очагами цивилизации Европы, то есть, захода в Средиземноморье не было. Это еще раз подтверждает наши догадки.

Правда, непонятно, куда подевался образ первичного божества во время переноса-перехода, занявшего, по всей видимости, не менее тысячелетия. В ведической мифологии или он не просматривается, или мы, как и в предыдущем случае, ищем его с завязанными глазами. В поздних мифологиях индийцев мы искать его не беремся, нас интересуют истоки. Вопрос остается пока открытым и ждет своего разрешения.

Мы же и так получили результаты более чем внушительные – докопались до глубинного ядра образа, включающего в себя соединение понятий "череп – чаша – свод – вместилище" и "кипение – гнев – ярость – возбуждение". Почему они оказались в одном ядре, в одной отправной точке? Видимо, на каком-то ассоциативном уровне мышления древний человек, предок праиндоевропейцев, знал или ощущал каким-то образом, что эмоции, в том числе столь важные, как гнев, ярость, возбуждение, зарождаются не в груди, не в сердце или еще каком-либо органе, а именно под черепным сводом, в этой самой "чаше – сфере – вместилище". Смелое предположение? Смелое! Но других пока нет. Да и вроде бы оснований отвергать его у нас нет тоже.

Вот в какие дебри мы забрались с нашим Коп-оло-Аполло. Основа для создания образа была, как выясняется, с самых древних времен. А вот когда появился сам образ, мы так и не ответили. Может, он не попал в Индию именно по причине того, что оформился достаточно четко уже после ухода переселенцев, то есть, только во II тысячелетии до н. э.? Могло быть и так. Основа образа – это еще не сам образ. Но для нас важно, что к моменту вторжения "северных варваров" на Пелопоннес во II тысячелетии до н. э. он был уже достаточно "зрелым".

Ну, а в заключение тех, кто еще сомневается, мы можем адресовать к книге Ю. В. Андреева "Ранне-греческий полис", в которой, разумеется, нет ничего похожего на изложенное выше, но зато довольно-таки подробно, со ссылками на наших и зарубежных ученых говорится о том, что помимо более или менее известных дорийцев в XIII-XI вв. до н. э. в Грецию вторгались никому не известные северные племена. Вели они себя странно: то громили все подряд, то мирно сосуществовали рядом с аборигенами, оказывая существенное влияние на последних. По словам автора, вторжение местами имело "характер постепенного просачивания в эти районы небольших разрозненных групп пришельцев". Одновременно он же пишет, что "на страну обрушились орды северных пришельцев". И о том, что "варвары" не оставили своих "визитных карточек". Сложнейшие процессы "происходили. Ни в какие схемы они не укладываются и никогда не уложатся. Не будем говорить про всех "северных варваров". Но кое с кем мы разобрались, выяснили, что у них были за "визитки".

ГЛАВА ВТОРАЯ ВЕЧНЫЙ БОЙ

И вот Владетель ваджры, поддерживаемый могучими божествами,

настиг наконец Вритру, застившего собой небо и землю.

Махабхарата

Расшиби-ко ты, громова стрела, Еще матушку, мать сыру-землю.

Развались-ко ты, мать сыра-земля. На четыре все на сторонушки.

Причитание

В этой главе речь пойдет об основном мифе индоевропейцев – краеугольном камне всех мифологий народов индоевропейской языковой семьи.

Сам миф и его основы изучены почти досконально. Но это не помешает нам приглядеться повнимательнее к стержневому и очень емкому мифосюжету хотя бы по той причине, что в школах и институтах нас не баловали его содержанием, да и вообще не намекали на существование такового. А стало быть, вперед!

Но для начала обратим свое внимание на одно немаловажное свойство всех индоевропейских мифологий, выражающееся в дуалистическом подходе к рассмотрению мира. Вселенной со всеми ее реальными и ирреальными областями, со всеми населяющими ее живыми существами и неживым веществом.

Дуализм – явление, нам очень хорошо всем знакомое, часто встречающееся в быту, в житейских оценках, имеющих, как правило, черно-белую окраску: плохой – хороший, злой – добрый, негодяй – герой, вредный – полезный и в таком духе до бесконечности. Таким видим мир мы, когда не желаем задуматься над происходящим, таким видят мир дети – маленькие дети. Таким мир. Вселенную видели первобытные люди, еще не совсем разбиравшие оттенки и многоцветье жизни. Дуализм – это архаика, это раннее детство человечества.

Но мы знаем, что впечатления, полученные в детстве, необычайно сильны, они остаются на всю жизнь. То же и с дуалистическим мировоззрением. Мы развились, стали взрослыми, кое-кто считает даже, что человечество уже стареет, перешагнув рубеж своей зрелости, но черно-белое восприятие жизни бытует наряду со всеми иными, иногда и преобладая над ними. Во всяком случае, именно оно представляет собой тот стержень, на который накручивается все прочее. Дуализм – это остов, скелет мировосприятия, это архаичная диалектика.

Дуализм есть в ядре любой мифологии. Иногда он скрыт. Иногда, напротив, выставлен наружу, как, скажем, в китайской, где противостоят друг другу и дополняют друг друга два начала: мужское и женское – янь и инь. Они же, сплетаясь, образуют гармоничный круг. Но особенно свойствен дуализм индоевропейским мифологиям. Как бы ни были сложны и многоцветны эти мифологии, какими бы поэтическими чудесами не были они расцвечены, в основе, в начале, в архаике – все тот же дуализм.

Двойственность эта и полярность возникли, разумеется, задолго до сложения индоевропейской общности. Но почему-то дуалистические представления заняли особое место в ней и пронизали буквально все сказания, предания и легенды. И схема мира в начальных фазах была двучленной:

свет – тьма

небо – земля

мужское – женское правое – левое

свой – чужой

дом – лес

Ну, а раз существовало два полюса, между ними должно было что-то происходить. И оно происходило. По крайней мере, было чревато происшествиями:

лес таил опасности, зато дом служил убежищем, чужой нападал или собирался напасть, свой защищал и помогал, правое было правильным и правым, левое – искривленным и лживым. Но все взаимодействовало и нуждалось одно в другом: свет озарял тьму, небо орошало землю, мужчина оплодотворял женщину. В результате всегда что-то рождалось, появлялось на свет или просто попадало в руки. Даже таящий опасности лес одаривал, награждал смельчака.

Но любому "дару" предшествовали обязательная схватка или хотя бы противостояние, знаменующееся готовностью к борьбе. И если все происходившее на земле было делом житейским, а борьба – обычной, зачастую заурядной, то подлинные битвы происходили в пространстве между небом и землей: свет разрывал тьму, тьма пожирала свет; небо нещадно било землю молниями, в ответ земля "запиралась" – уходила под снежные покровы, переставала рожать, сковывала воды, не кормила зверей и скот и постоянно восставала против небес. Ну, а раз шла битва, то должны были более четко определиться сражающиеся стороны, то есть, заиметь свое лицо.

Не знаем, как там было в самом начале, но к моменту зарождения индоевропейцев как культурно-этнического сообщества две противоборствующие силы определились. Ими оказались бог-громовержец и олицетворение злых сил – змей. Бесконечный поединок с заведомой победой громовержца и составил из себя основной миф.

С личностями "громовержца" и "змея" мы разберемся в отдельных главах, а заодно постараемся выяснить, кто послужил им прообразами. Сейчас же нас интересует сам факт битвы-схватки и его проявления в разных мифологиях.

Попутно сообщим лишь то, что миф, зародившийся в рамках дуалистического мировоззрения, развивался вместе с развитием мировосприятия и, не утрачивая дуалистического "хребта", становился все сложнее и насыщеннее. Почему? Да потому, что его героям приходилось действовать уже не в двуосной системе координат, а в трехосной, четырехосной, шести-, семи- и даже двенадцати осных! Нелегко приходилось и исследователям, пытающимся всюду поспеть за своими героями. Даже, прямо скажем, совсем туго пришлось им – ведь герои начали ускользать, делиться, будто простейшие, до бесконечности, приобретать множество ипостасей и менять маску за маской. Но об этом позже.

А сейчас обратим внимание еще на одну особенность – на двойственность уже внутри самого мифа. Вечно длятся две схватки: неба с землей и громовержца со змеем. Что это – независимые сюжеты, малое в большом, случайное совмещение? В одном случае – поединок-оплодотворение. В другом – поединок-убийство. Добавим, убийство, носящее цикличный характер: убийство – воскрешение, убийство – и т. д. Что во всем этом: общий исток или наложение сюжетов? Поединок отца-неба и матери-земли не принято вводить в основной индоевропейский миф. Но без него, пожалуй, не возник бы и сам сюжет борьбы бога-громовника со змеем-чудищем. Или возник бы? Вот это мы и будем выяснять на протяжении этой главы и двух последующих, попутно разбираясь со множеством интереснейших и загадочных вещей.

Небесный отец, верховный- бог, олицетворяющий само небо и все светлые начала, – главный объект индоевропейской мифологии. Лингвистически совершенно точно определено, что имена верховных богов славян, древних греков, римлян, иранцев, индийцев и других народов рассматриваемой языковой семьи происходят от праиндоевропейского понятия "деиво", что означает "дневное сияющее небо". И, уже исходя из этой первоосновы, мы можем наглядно проследить близость к древним индоевропейцам их расселившихся потомков.

Наиболее близки к первичной форме литовское "диевас" – бог, древнеиндийское "дева" – бог, авестийское "дэва", "дэв" – демон. Совсем первозданно звучит и славяно-русское Див, Диво. Правда, имеются гипотезы, по которым славяне позаимствовали своих "дивов" у ираноязычных племен. Доказательств тому достаточных нет, и с неменьшей уверенностью можно утверждать обратное. Но мы этого делать не будем по очень простой причине – самое логичное предположение таково: и славяне и иранцы "позаимствовали" дэвов-дивов у предков своих, индоевропейцев. А кто к ним был ближе, мы еще разберемся.

Споры по части происхождения Дива начались не в наше время. Им столько же лет, сколько найденному списку "Слова о полку Игореве". Внимание исследователей привлекла строка: "Дивъ кличеть връху древа, велитъ послушати земли незнаеме". Исследователи сразу поняли, что имеют дело с каким-то мифологическим существом. Но с каким именно, в силу практически полной утраты исторической и мифологической памяти, им было разобраться нелегко. Дело было решено просто: в соответствии с модным поветрием объяснять все сплошь и рядом привнесениями со стороны.

Модные поветрия дуют уже третий век и порой напоминают нам иные сходные ветры, нагнетаемые всевозможными псевдоисследователями типа Даннике-на, объясняющего чуть ли не все созданное на земле человеческим разумом привнесениями извне, из Космоса, от, так сказать, более разумных собратьев наших. Мы за модой гнаться не станем, потому что при тщательном подходе к предмету всегда находятся реальные причины его существования, реальные трактовки малопонятных вещей и т.д.

В русском же языке в корне "див" таится столько изначальных значений, что выискивать ему "потусторонние" объяснения нелепо и несерьезно. "Диво" – это и чудо, и необыкновенное явление, и диковина; "дивий" – это и дикий, и жестокий, и неосвоенный, незаселенный – совсем как небо, не заселенное и не освоенное (имеется ввиду, людьми);

"дивение" – это исступление, молитвенный экстаз;

"дивитися" – это удивляться, поражаться, заражаться каким-либо чувством и, наконец, просто смотреть, глядеть, что можно делать лишь днем, при дневном небе, свете.

Имеется и еще множество всевозможных слов и производных от рассматриваемого корня. У нас нет также основания отвергать возможность происхождения от индоевропейского "деиво" и таких основных в любом языке понятий, в том числе, и в славянских, например, русском, как "деяти", "деяние", "дей-" и пр. Ни о каких, разумеется, поздних заимствованиях речи быть не может, обойдемся без самогипноза и постараемся избежать воздействия гипнотизеров внешних.

Итак, Див, Диво – изначальное славянское верховное божество, обладающее всеми соответствующими регалиями и способностями и, что особенно важно для понимания глубочайшей архаичности образа, дающее возможность любоваться всем поднебесным миром. Не занесенное, в отличие от богов античных или древнеиндийских, письменами на бумагу, оно со временем уступало место божествам более молодым, а скорее всего, своим же собственным ипостасям. То есть, божество оставалось тем же самым, но его уже превозносили (или кляли) под другим или другими именами.

Это небольшое отступление мы сделали для того, чтобы стало понятным, в какой степени сохранялось изначальное у разных народов и было ли оно у них изначальным или же попало к ним чуть-чуть – этак на тысячу, а то и на две-три тысячи лет – попозже. Ведь, что важно понять, народы, вышедшие из единого материнского индоевропейского лона, являются братьями. Но все-таки одни "народились" пораньше, другие попозже, а третьи, возможно, так и оставались если не в самой материнской утробе, то где-нибудь поблизости от "мамаши" и, что пока для нас еще совсем невероятно, возможно, бьии самим материнским народом.

Латыши, например, уже в большей степени исказили первоначальное звучание – их бог звался "де-бес". Римляне звали божество "деус". А день у них назывался "диес", и здесь трудно на первый взгляд определить, что ближе к истоку – латинский вариант или русский "день", но то, что корень один, бесспорно. Древние исландцы своего бога, а точнее, богов звали "тивар", лувийцы – "тивас", "тиват", хетты – "сиват". Последние формы уже совсем близки к славянскому "свет, свят", уходящему в ту же индоевропейскую древность, к тому же корню.

Слава богу, некоторые исследователи пока еще не имеют смелости сообщить нам о том, что, дескать, "свет-свят" славяне позаимствовали от хеттов или лувийцев, хватает у этих "привносителей" благоразумия, ведь по их хронологии славяне появились не раньше двух тысяч лет назад, а следовательно, с хеттами не соседили 'и заимствовать ничего не могли у вымершего к моменту их зарождения народа.

Не сходятся у этих "исследователей" концы и никогда не сойдутся, ибо схема их есть лжесхема. Что же касается славян и хеттов, скажем, то все более или менее прояснится, если мы доберемся до заключительной главы данного труда.

Не сразу узнаешь индоевропейского "деива" и в древнегреческом Зевсе, однако это все тот же бог, в том же значении – "бог ясного неба". Зевс – божество негреческое, этого не отрицает ни один серьезный ученый. В основе теонима корень "Зев", а "-с" это типичное позднегреческое окончание. Основная функция Зевса – "дарователь жизни". Мы знаем славянских божеств Жива, Живу, Зиву, также олицетворяющих жизнь. Славянские божества искон-ны и архаичны. Зевс – персонаж поздней мифологии, олитературенный "греками" архаичный бог. Генезис Зевса очевиден – верховный бог "древних греков" по своему происхождению славянин-рус.

Совсем не похож на "предка" римский Юпитер. Но и он все тот же "деива", только с приставленным позади "патер", то есть отец: "Иу-патер", как говорили умбрийцы, соседи латиноязычных римлян. Вот как можно скрыться, оказывается. Но приставка "отец", как мы видели по основе мифа, не случайна: в древнеиндийском мы знаем Дьяус-питара – все того же "отца небесного".

Во многих мифологиях прослеживается мотив супружества неба и земли – этаких древних прародителей, порождающих все сущее. Женское начало – земля. Это начало "темное", даже "черное", из ее чернозема или глины рождается все, вплоть до самого человека. И множество различных обозначений для нее существует в разных языках, разных мифологиях. Почти везде она является "богиней-матерью". И опять тут наиболее близки древнеиндийские, иранские и славянские понятия. Повсюду у этих трех народов было распространенным словосочетание "мать-земля" во всей полноте этого очень емкого понятия. Скажем, авестийцы так и говорили: "мать сыра-земля" (Ардвисура Анахита), подразумевая, как и славяне, под "сыра-сура" влажный слой почвы, плодородный ее слой.

Гремели громы, сверкали молнии, шли дожди – в схватке двух начал, светлого и темного, мужского и женского, зарождалась сама жизнь. Но герои основного мифа действовали по прямому подобию с отцом-небом и матерью-землей лишь в самый архаичный период своего существования. Это видно, например, из "Ригведы" – древнейшего индоарийского сборника гимнов и песнопений, где схватка Индры с Вритрой описывается вполне на "земном" уровне, без проникновения в таинственные сферы. Но уже чуть позже позиции усложняются, мир становится "многоэтажным". И нам надо его представлять.Итак, дуалистические силы, имеющие архаическое происхождение, начинают действовать в многомерной Вселенной, порожденной уже достаточно развитым сознанием.

Вселенная эта выглядела в упрощенном виде так:

Три горизонта – трехчленное деление по вертикали со всеми промежуточными деталями. Отсюда три – сакральное число. Три царства, три молодца-сына, три попытки, триада богов, соответствующая по Ж. Дюмезилю, трем основным социальным группам общества.

Но помимо этого мир, Вселенная имели четыре стороны: юг – север, восток – запад, также противопоставленные друг другу. Отсюда – поклоны на "четыре сторонушки", четыре заговора, четыре страны света, четыре времени года и т. д. Четыре – второе сакральное, или священное, число. Складывая оба первых таких числа, мы получаем третье – семь, а умножая три на четыре, получаем четвертое – двенадцать. Все эти четыре священных числа постоянно встречаются в сказаниях и легендах самых разных народов, в том числе, славянских, русского.

Вот в такой довольно-таки сложной системе координат разыгрываются действия основного мифа индоевропейцев.

Змей хитер и коварен. Но основная его функция в мифе – похищение-воровство. Существуют три главные линии: воровство коров и быков, похищение небесного огня. Солнца и затор вод. Во всех случаях громовержец добивается победы: он освобождает угнанных коров с быками, возвращает Солнце на Небо и открывает путь водам, разрушая построенные вероломным врагом плотины. Опять две силы, противостоящие друг другу. Но если одна по-прежнему занимает место на небе, то вторая – это не обитатель земли и, тем более, не сама мать-земля, а владыка подземного мира, властитель преисподней. Смещение происходит и за счет того, что громовержец иногда совершает свои подвиги в обличье, близком к человеческому, то есть, почти на уровне, так называемого, культурного героя, не небожителя, но и не человека, а некоего существа, наделенного качествами того и другого, этакого бого-человека. И мотив смешения функций такого рода для нас очень важен.

Основной миф индоевропейцев реконструирован исследователями с поразительной верностью вплоть

до восстановления первоначальной языковой формы на общеиндоевропейском уровне. Это очень короткие, но достаточно ясные фразы: "поражает чудище скалой" (варианты – камнем, каменным орудием);

"высекает меж двумя камнями (между небом и скалой) огонь"; "ударяет чудище громовержец-бог ск.алы (камня)". В реконструированном тексте, переводы которого приведены, читается совершенно четко и однозначно имя громовержца: Перунт – Перун. Перевода, как говорится, не требуется.

Сюжет мифа возник, по всей видимости, на самой ранней стадии общеиндоевропейского единства или же до возникновения такового. В последнем случае он принадлежал, наверное, тому племени, которое стало ядром общности и сумело в дальнейшем распространить сюжет среди влившихся в него племен и этносов. И поначалу он был достаточно прост и понятен человеку прошлого, далекого прошлого, не обремененному еще в массе развитой, гипертрофированной фантазией.

Проследим трансформацию изначального сюжета, прошедшего первичную обработку в "Ригведе", предельно простого, в сложное, сказочное повествование "Махабхараты".

Итак, "Ригведа", из гимна Индре:

– Он убил дракона, он пробуравил воды,

Он рассек чресла гор.

Разъяренный, как бык, он выбрал себе сому.

На празднике напился выжатого.

Щедрый взялся за ваджру.

Он убил его, перворожденного из драконов.

Напомним, что "сома", или, как называли иранцы, "хаома", – это опьяняющий ритуальный напиток, выжимаемый из чего-то пока не слишком понятного исследователям (много было разных предположений, высказывали даже догадку, что "сома" – это сок мухомора. Но тут мы не будем вникать в тонкости изготовления наркотизирующего зелья, нам это в расследовании не поможет). "Щедрый" – один из многочисленных эпитетов Индры-громовержца, выглядевшего в данном гимне вполне человекообразным существом. "Ваджра", как переводят, метательный снаряд-дубина или же палица, каменный топор, а первоначально просто камень.

Все совершается довольно-таки буднично, без красивостей. Гимну этому не одно тысячелетие – наверняка он был сочинен еще до ухода индоариев с прародины. Но заметим, к слову, сочинен гимн, но не сам сюжет, имеющий более древние корни. Но далее! Переселенцы добираются до полуострова Индостан, точнее, до Северной Индии, оседают там, обустраиваются – промежуток примерно в две тысячи лет – и уже не сдерживают своей фантазии, дают волю ей. И в 98-99-й главах III книги "Махабхараты" мы читаем: "Наконец решились Тридесять богов действовать, дабы уничтожить Вритру. Во главе с Сокрушителем городов предстали они перед Брахмой".

Чувствуете, какой зачин? Здесь Индре явно маловато глотка-другого сомы. Да и не один он – целая армия богов, не считая помощников помельче! Да покровительство и советы самого Брахмы, верховного божества, без одобрения которого не берется за, казалось бы, нужное и полезное дело такое представительное полчище. А начало каково: "Наконец решились…"! Немало, видно, было обдумано, обмозговано! Непросто было решиться!

Но далее. "Им, как один сложившим в приветствии ладони, молвил Всевышний: "О, боги, известно мне все о задуманном вами деле…" И следуют советы, затем долгая и тщательная подготовка и изготовление "святым мудрецом Дадхичей" какой-то необыкновенной "грозной ваджры" при посредстве умельца Тваштри, которому Дадхича по собственной воле для великого дела отдает свои собственные кости…

Но и Вритра-змей совсем не прост. Он окружен сонмом злобных демонов, великанов-калакеев и прочей нечистью. Его так просто не возьмешь! Это не то, что в "Ригведе" – взялся за ваджру и убил его!

Вритра, как и положено повелителю нечистой силы и потустороннего мира, причем, не только для Древнеиндийского змея это характерно, а для всех его индоевропейских собратьев, могуч и силен, он

владеет несметными богатствами, он колдун и чародей. С таким надо основательно побороться!

И поединок начинается: "…закипела у богов с данавами великая, повергшая в трепет мир битва…", то есть, первыми сталкиваются младшие боги с нечистью, главные герои пока не вступают в схватку. Но… "тридесять богов, охваченные страхом, бежали". Близится кульминация. А нам передают душевное состояние героя: "Тысячеокий Разрушитель городов (это тот же самый Индра. – Ю. П.), видя, что они бегут в страхе, а Вритра торжествует, впал в глубокое уныние". Вот такие дела. Здесь мы совершенно явно видим, что пошла в чистом виде литература, а стало быть, приукрашивания и витийствования могут окончательно заслонить основу или замаскировать ее до полнейшей неузнаваемости.

Происходят прочие чудесные дела, все добрые божественные силы вселяют в Индру свою уверенность и пыл, тот собирается с остатками мужества… Но в развязке тот же первичный поступок – "объятый ужасом", Индра бросает палицу в змея и убивает чудище! Причем, тут же бежит, "гонимый страхом", бросается в озеро, чтобы скрыться – он не верит, что убил самого злодея Вритру, могущественного и злобного. Далее его боги-подручные добивают злых данавов, и все заканчивается благополучно. Задействованы все уровни мифологической Вселенной и по вертикали, и по горизонтали, и по прочим направлениям.

Как расцвечен миф по сравнению с первичным (мы называем текст из "Ригведы" первичным условно, не как первичный сюжет или первичное повествование, а как одну из первых записей). Как он красочен и насыщен персонажами! Но мы, как и в отрывочке из "Ригведы", улавливаем важное для нас – чисто человеческие переживания этого бога-громовержца, героя, мечущего во врага каменную палицу или камень. Он совершает подвиг в первую очередь вовсе не потому, что кого-то или что-то освобождает, возвращает на место, а потому, что он преодолевает тем или иным способом самого себя, заставляет себя решиться на мужественный поступок. И эта черта видится нам совсем даже не "божественной", а чисто человеческой. Недаром и сам-то этот бог при всех грозных и красивых эпитетах предельно приближен к человеку. В этом проглядываются не одна лишь фантазия или сопереживания, но и память.

Память о чем? Чья память? Не будем спешить. Подчеркнем лишь тот момент, что все эти мифологические истории отнюдь не имеют "богодухновенно-го" характера и в центре их, в какие бы он ни рядился необычайные и "божественные" одежды, стоит сам человек. "А как же отец-небо и мать-земля? – спросит читатель. – Уж в них-то ничегошеньки человеческого нет, да и быть не может?" В целом, да – в них ничего антропоморфного нет, хотя создатели мифов и легенд зачастую пытаются и их очеловечить. Но это уже обратный процесс, вторичный – от неживого к живому. И в этом нам видится некоторое очеловечивание грозных и могучих сил природы. Это базис основного мифа индоевропейцев, несмотря на то, что многим исследователям кажется, будто существуют сами по себе два различных, отдельных мифа внутри общеиндоевропейской мифологии. Нет, скажем мы, миф об оплодотворении богом-небом матери-земли и основной миф очень сильно проникают один в другой, они связаны и дополняют друг друга. Но если первый миф имеет вполне конкретную природную основу, то второй копирует его на бого-человеческом уровне. То есть, во втором делается попытка путем подражательства приподнять человека, а в ходе развития мифа – бого-человека и бога-громовержца до высот верховных, подлинно всемогущих богов, управляющих стихиями и жизнью на земле. И одним из доказательств служит то, что огонь (по мифу) высекается ударами двух камней, где один камень – небо, а другой – земная скала. То есть, как нам видится, в данном случае поведение или поступок самого человека, высекающего искру при помощи двух камней, проецируются на огромное поднебесное пространство, где то же самое делают всемогущие боги и один бог, но масштабнее, космичнее. Но тут же вступает в силу и обратная связь: человек, пораженный созданными им же кос-

мическими образами, делает попытку и самому вписаться в эту грандиозную картину бытия. Причем, попытка, разумеется,/имеет успех – человек вписывается. Но, вписавшись, постепенно теряет свои человеческие черты, приближается к небу.

Интересно то, что у всех народов рассматриваемой семьи этот герой при всей своей потрясающей карьере – от простого смертного до "громовержца" – отнюдь не забывает своего места – перед верховным божеством он стоит, как говорится, навытяжку и слушает его с почтением, несмотря даже на некоторые свои дерзкие поступки по отношению к "божественной высшей власти". А все это, такая вот расстановка и подобное соотношение сил, говорит за то, что при всех коллизиях в сознании человека-сказителя и человека-слушателя бог верховный, подлинный бог остается именно богом – Вседержителем, а все прочие божества – это всего лишь или обожествленные герои, или героизированные смертные (что не исключает перехода из одного ранга или касты в другой ранг или другую касту).

Остается только выяснить, кого же на самом деле убивает "громовержец" в той историческо-житейской ситуации, которая послужила основой для создания ядра мифа? И в каких отношениях находятся в этой ситуации "убийца" и "убиваемый"? Но это мы сделаем в следующих главах. Сейчас же вернемся к самому мифу в его историко-мифологическом развитии.

Как мы видели, на нашей схемке устроения мира, противники занимают по отношению друг к другу всегда вполне определенные позиции. Громовержец наверху – не обязательно на самом небе. Он может стоять на горе, на скале, на каком-либо возвышении, очень часто на вершине дерева – среди деревьев предпочтение отдается дубу. Змей-чудище всегда внизу. Но опять-таки не обязательно в самой преисподней. Он может таиться в пещере, в расселине, в берлоге, в норе, под корягой, в воде, под деревом. Все распределено, все разыгрывается по определенному стародавнему шаблону.

О роли скалы, камня мы говорили. Не случайно и дерево в сюжете мифа. Мировое древо – как вселенская ось, как вертикаль, соединяющая три основных горизонта Вселенной, – это существенная деталь всей индоевропейской, да и не только индоевропейской, мифологии. Не надо быть слишком догадливым, чтобы сообразить – прообразом мировому древу послужило вполне обычное дерево, уходящее верхушкой и ветвями в небеса, стоящее на земле и как бы упирающееся в нее стволом, а корнями проникающее в подземный мир. В природе не найти лучшего действительно существующего примера связи трех уровней.

Не случаен и тот факт, что таковым священным мировым древом, а точнее, прообразом для него стал дуб. Дубу поклоняются, дуб чтут. Он связан с изначальным сюжетом. Да и с прародиной самих индоевропейцев. Лингвисты едины в том, что нет смысла отыскивать эту прародину в тех местах, где не растет или, по крайней мере, не рос в свое время дуб.

Общеиндоевропейское реконструированное обозначение дуба – "перк-у". Опять знакомое что-то слышится, не так ли? Нет ничего удивительного, в том, что стоящего или сидящего на вершине дуба "громовержца" называют Перуном-Перкуном. Как видим, "небеса", на которых обитало "грозное, громовое божество", не так уж и удалены от земли. Примечательно и то, что опять наиболее близкими теонимами, практически сливающимися с изначальным обозначением, оказались славянский и литовский.

Характерен и тот факт, что следующими по близости звучания опять-таки идут обозначения соответствующих богов и священных предметов у народов, покинувших прародину в отдаленное время и ушедших далеко от нее. Словно бы существует некая незримая нить, связывающая какую-то часть оставшихся и самых первых переселенцев. Но эта нить явно истончается и слабеет, когда речь заходит о связях с переселенцами, уходившими позже и ушедшими сравнительно недалеко.

Мы все ближе и ближе подбираемся к предмету наших изысканий. Но до того, как забрезжит перед нами слабенький свет, намекающий на возможность разгадки одной из сложнейших и запутаннейших проблем, еще далековато.

Вернемся к теме главы. Что еще характерно для индоевропейской мифологии? Близнечность. О ней мы говорили вкратце в главе, посвященной генезису Ко-поло-Аполлона. Близнечность пропитывает все легенды и сказания индоевропейцев. И суть их в том, что от верховного бога, как от Неба-отца, происходят дети-близнецы. Это греческие Диоскуры, древнеиндийские Диво-Напата и многие другие пары, с некоторыми из них мы знакомы.

О близнечности разговор должен идти особый, ибо не все в этих мифах до конца удалось прояснить, в частности те отголоски праиндоевропейского сюжета, что дошли до нас в простеньком повествовании об Иване да Марье, одновременно и наиболее сохраненные по части архаики, и очень засоренные поздними напластованиями, в том числе, и имевшими язычес-ко-христианскую окраску. В истории о близнецах повторялось в какой-то мере основное положение о единстве и противоположности отца-неба и матери-земли, сквозили два начала: светлое и темное, мужское и женское, небесное и земное. Но на первое место уже выходил мотив инцеста – кровосмешения – со всеми последующими событиями. И как мы убедились, отсутствие этого мотива в отношениях между Аполлоном и Артемидой является убедительнейшим доказательством вторичности, привнесеннос -ти образов, утративших частично мифологическую окраску, зато получивших чисто литературную.

Что же касается Ивана да Марьи, тема совершенно не разработана, несмотря на то, что множество мифологов и фольклористов брались за нее. Иван приближается к образу ведийского Яма. Исходную форму имени мы пока не отыскали, но то, что оно не имеет ни малейшего отношения к, возможно, несколько сходному, но привнесенному Иоанну-Ивану, – это бесспорно. Ясно и то, что Иван олицетворяет собой жизнь.

А Марья в этом дуэте – олицетворение смерти. Легко реконструируется первоначальное имя, которое, вне всяких сомнений, к имени Мария также не имеет никакого отношения и невероятно далеко от него. Марья – это Мара, Мора, Морена – смерть или одна из ее опоэтизированных и даже антропоморфных ипостасей.

На Купалу сжигают именно Мару, ее чучело. Мы знаем самые различные производные от издревле бытовавшего обозначения-теонима Мара. Это, например, "мор" – голодная смерть и "уморить" – умертвить. Но одновременно Мара является и олицетворением злого духа, способного "морочить", то есть, обманывать, вводить в заблуждение, запутывать. Она наводит "морок" – наваждение, кошмар или заведомо ложное, сбивающее предсказание.

Образ Мары в глубине индоевропейской общности. Но сохранился как образ он лишь у славян, иные народы его утратили. Хотя у некоторых, например у французов, отзвук его остался в языке – в слове "кош-мар", понятном нам без перевода и по-настоящему заимствованном. Остается добавить, что заимствование в данном случае, видимо, имело круговой характер: с Востока на Запад, тысячелетия назад и с Запада на Восток в XVIII в.

Да и, вообще, образ Мары-Морены невероятно глубок и символизирует не просто смерть, но вечно повторяющийся процесс циклического умирания и воскрешения. Поэтому-то он и неотрывен от образа Купалы-Аполлона. Но в свою очередь Мара-Морена, имеющая свои ипостаси во всех славянских мифологиях, лингвистически сопоставима, как нас уверяет энциклопедия "Мифы народов мира", с кем бы вы думали? С самим грозным и воинственным божеством, несущим смерть и страх, с италийским Марсом. И здесь впору задаться вопросом: кто первичен? Ответ будет однозначным: первичен всегда архаический образ. А литературный, что поделать, вторичен. Как бы ни был он красив и глубок, но есть закон, по которому не литература порождает мифы, а совсем наоборот.

По всей видимости, к италикам Марс пришел с индоевропейской прародины. Первоначально он имел вполне мирные, как и у Мары, аграрные функции… ну, а потом расцвел, пошел в гору – сами италики

или же племена, что принесли образ им, втягиваясь в военные предприятия и все более ощущая вкус в них, сменили пол своему божеству (если только пол был первоначально женским) и сделали из него "профессионального воина", позабывшего про посевы и зерна. Именно Марс – покровитель божественных близнецов Ромула и Рема. Связь прослеживается абсолютно четкая. Но начало – в индоевропейском "мор", "мер", – смерть, и одновременно: море, водоем, то есть, та же связь смерти – возрождения и сырости, влаги. Вспомним, "мать сыра-земля". Таково женское начало. И вновь соединение двух ветвей:

первичной – Матери-Богини и вторичной – дочери-богини, одной из близнецов и, скорее всего, просто героизированной и обожествленной (как и сам "громовержец", что мы уже в общих чертах рассмотрели), земной женщины, человека.

Опять и опять мы возвращаемся к связи богов первичных, богов как таковых, и бого-людей. Но именно в этом видится разрешение также одного из основных сюжетов индоевропейской мифологии – противостояния и взаимодействия богов старых и богов молодых. Люди перекладывали свои человеческие отношения на богов, а потом божеские – на себя. Это многократное копирование, дублирование, происходившее в обе стороны, на каждом новом витке развития мифосюжета давало новый вариант.

Но все это вовсе не означает, что не существовало вторичных, третичных и прочих причин в процессе возникновения мифа. Как мы уже говорили, ни сам мир, ни его составляющие не желают укладываться в рамки какой-либо одной схемы, они всегда сложнее, многограннее и многовариантнее. И потому, как нам кажется, существовало параллельное влияние на сюжеты, причем, по нескольким параллелям.

Возьмем тот же основной миф. В ядре его, как мы убеждаемся, лежит вполне реальный поединок человека с кем-то или чем-то, до чего мы пока не добрались. Но сходные мотивы могут быть вызваны сходными ощущениями в процессе восприятия мира. Более того, сходные ощущения, получаемые при совершении различных деяний, актов, образовывали один мотив, укладывались в один сюжет, отрицая схематизм.

Так, скажем, в последние пятнадцать лет среди специалистов по древним культурам и мифологиям стала довольно-таки популярной теория, связывающая космогонию с эмбриогонией. Особенное развитие она получила среди западных ученых, и в частности у голландского ученого Ф. Б. Я. Кейпера, который считает, что древнейшие представления о мироустройстве и миросоздании теснейшим образом связаны и даже исходят из ощущений, получаемых при акте зачатия, причем, не только зачинающих, и в первую очередь мужчины, но и самого эмбриона, обладающего определенной памятью на уровне даже еще не соединившихся яйцеклетки и сперматозоида. Вопрос этот сложный и далеко выходящий как за рамки нашего исследования, так и за рамки сравнительно-исторической мифологии вообще, находящийся где-то на стыке с генетикой, психоанализом и прочими науками. И потому вдаваться в него не будем. Желающие смогут сами узнать обо всем, прочитав книгу Кейпера "Труды по ведийской мифологии", выпущенную издательством "Наука" в 1986 г.

Мы же лишь сообщим, что Кейпер укладывает в рамки своей схемы и основной миф индоевропейцев – на примере из ведийской мифологии исследуя процесс схватки Индры с Вритрой. Многое у Кейпера звучит достаточно убедительно и может быть принято как одно из слагаемых, составивших основу ядра мифа, возникшую где-то на уровне стыка сознания и подсознания. Во всяком случае действия Индры, пробивающего своей ваджрой изначально дрейфующий в каких-то водах холм, который вместе с тем служит преградой водам (или спрятанным стадам), по Кейперу, соответствуют действиям сперматозоида, пробивающего оболочку яйцеклетки. И это, вроде бы, соответствует испытываемому спящим человеком ощущению качания на волнах. Ощущению, исходящему из области бессознательного, а может быть, и внесознательной памяти, хранящей то состояние покоя в материнской утробе, пока его не нарушило оживляющее отцовское воздействие, после которого начинаются иные ощущения, появляется состояние напряжения, борьбы и соответствующего всему этому развития, роста.

Кейперовские объяснения мифа непросты и гипотетичны. Но и их отвергать не следует, ибо, как мы убеждаемся, любое явление прежде всего совокупность предшествующих явлений разного уровня и разных планов. Но вместе с тем нам представляется, что значительно ярче ощущений эмбриона те чувства, что сопутствуют самому половому акту. А стало быть, именно они в первую очередь – наряду с прочими причинами – могли повлиять на становление мифа. Ведь сюжет поединка очень доступно объясняется из самого факта соития: все эти пещеры и ваджры, сошествия и вознесения, "молнии" и броски – все укладывается в процессы, предшествующие оплодотворению и самому оплодотворению.

И тут мы вновь видим совмещение двух мифов:

соития отца-неба и матери-земли, как первичного и глобального, и любовного "поединка" мужского и женского начала, заканчивающегося, естественно, победой "громовержца", как первично-реминисцентного мифа, занявшего со временем вторичное место. Еще раз подчеркнем, накладывается множество составляющих. Все вычленить мы не сумеем, видимо, никогда. Но выявить основные сможем.

Что же касается самого акта соития-оплодотворения, то ему соответствует индоевропейское "иебхр-" с пропадающими двумя последними согласными (или изменяющимися в зависимости от ареалов употребления). Так, например, как считают некоторые исссле-дователи, название реки Днепр состоит из двух частей: "Дану", что означает "река, вода"*, и "иебр-" в известном нам смысле.

* Фактически "дон-", а точнее, корневая основа "дн-", "дно-" означает не "река", и не "вода", а понятное нам и без перевода "дно", "русло". Именно так и называли реки наши предки, потому что "водой" могли быть и дождевая вода, и талая, и морская, и колодезная, а вот река – это всегда "русло" или, архаический вариант, – "дно". Отсюда и Дон, Днепр, Дунай, Днестр, Иор-дан и сотни других рек (Ю. П.).

По этой версии Днепр имеет "небесное" происхождение. Но для нас тут главное – другое. Мы имеем перед собой еще один довольно-таки яркий пример сохранения именно славянскими племенами древнейшего созвучия в самом первозданном виде, в том, в каком не удалось сохранить его другим индоевропейским народам. И пусть оно дошло до нас, приняв несколько эмоциональную окраску, в качестве того, что принято называть бытовым ругательством, тем не менее, само слово и все его производные в этом не виноваты – его звучание и смысл имеют от роду не менее шести-семи тысячелетий. Прямая передача – еще один факт прямого наследования, пусть и не слишком по нынешним меркам пристойный, но факт, оспорить, который невозможно.

Мы постоянно в той или иной мере затрагиваем аспекты древнеиндийской, и, в частности, ведийской, мифологии. И здесь мы должны сделать одно очень важное отступление, необходимое для понимания существа многих вопросов.

Трудно найти более близкие в языковом и культурном плане группы в индоевропейской семье, чем балто-славянская и древнеиндийская, если, разумеется, последнюю очистить, по мере сил, от наслоений поздних времен и вливаний автохтонного населения Индии.

Но мы бесконечно далеки от подлинного понимания психологии древнего индоария, его мифологии. Причин этому много. Одна из главных заключается в том, что в течение долгого времени, не меньше двух столетий, мы смотрим на древнеиндийскую культуру через английскую призму. И потому мы ну никак не можем узнать того, что не только нам родственно, но и просто наше. Первоначальные переводы с санскрита делались на английский – тому тоже есть причина, хотя бы длительная колонизаторская в самом широком смысле этого слова деятельность англичан в Индии, – ас английского уже на русский. Утрачивалась суть понятий, утрачивалось подлинное звучание слов.

Надо отдать должное английским ученым, они проделали колоссальную работу. Но представьте себе,

что мы знакомились бы с культурой и языком украинского народа посредством переводов сначала, скажем, на немецкий, а потом с немецкого на русский. Что бы произошло? А то, что мы могли бы и не узнать очень многого.

Английская призма или английское зеркало, в котором отражается искаженная для нас древнеиндийская культура, преломляет все по-своему, на свой манер. Это касается даже фундаментальных элементов, из которых состоит все, языковых частиц. Например, мы говорим "ра-дж-а", "ва-дж-ра", повторяя за англичанами. Но у индусов нет этого "дж", у них есть "ж", а точнее "тыц". И мы сами громоздим ошибку за ошибкой, пытаясь понять индоария по-аглицки.

А ведь в звучании многих слов заключено для нас почти все. Какой нам, например, смысл повторять вслед за англичанами, что Агни – это "персонифицированная передача жертвенного пламени, жертвенного костра", когда достаточно сказать: Агни – "огонь" и "бог огня", а образ его дать чистым переводом с древнеиндийского, без искусственных усложнений (типа той же "ваджры" – метательного снаряда-дубины).

Не надо ставить искусственных барьеров. Если какое-то слово можно перевести с санскрита на русский одним словом или словосочетанием, а в большинстве случаев это можно сделать, так зачем же огород городить из английских калек и накручивать многосложные, путаные и совсем не древнеиндийские и не русские в итоге "пояснения"-ребусы. Многое прояснится, если мы не будем, выражаясь попросту и по-русски, мудрить излишне.

Нам без перевода понятно, что "Ваю" – это ветер, что это родственно нашему "веять". Что самоназвание "арии" – это не нечто полуфантастическое и непонятное, а производное от балто-славян-ского "арии-орачи", то есть, мы с большой долей уверенности можем сказать: переселенцы отделились от основного массива в пору, когда уже было в какой-то мере освоено земледелие.

Любой желающий, взявший в руки текст, отпечатайный на латинице ли, на кириллице, обратит внимание на узнаваемость слов: главная книга ариев "Веды" – она и есть веды, поведанья, "свакир" – это свекр, "давар" – дверь, "тамас" – тьма, "вис" – весь, "дам" – дом, "гима" – зима, "гири" – гора, "бхага" – бог, "манса" – мясо, "ватар" – ветер, "вяк" – говорить, вякать, "сравас" – слава, "ро-дас" – рожающая земля, "своям" – сам, "тода" – тогда, "прати" – против, "таноти" – тянуть, "грабх" – хватать (грабить), "жна, жнати" – знать, "вякати" – говорить, "жирати" – глотать, жрать, "ми, минати" – сминать, "ушас1" – страх, ужас, "братар" – брат, "ятар" – ятровка, "матар" – мать, матерь, "кришна" – черный, коричневый, "свади" – сладкий, "прия" – приятная, "ни" – низ, "ади" – один, "два" – два, "три" – три, "чатур" – четыре, и так можно продолжать очень долго.

Но главное даже не в словах, достаточно понятных для нас или совсем непонятных, но переводимых все-таки одним словом или словосочетанием, а в понятиях, играя на которых можно до бесконечности усложнять словесный образ, все дальше и дальше удаляясь от краткости и ясности, что, разумеется, исследователю не даст плодов помимо гонорарных, получаемых за распухшие, но по сути пустые рукописи, перерождающиеся в статьи, книги.

Здесь мы сталкиваемся с уже знакомым нам подходом, с поветрием-модой, имеющим глубокие корни и зиждущимся на двух китах: смотреть на все чужими глазами, ни в коем случае не напрягая свои, и объяснять все свое, местное привнесением извне, а все чужое, дальнее – таинственными и путаными словесами, ничего не передающими, но выглядящими достаточно весомыми. Прием старый, еще жреческий – так маги-жрецы, волхвы у тех же индоевропейцев, чтобы сделать знания недоступными для соплеменников и сохранить свой вес в племени, обществе, облекали их в туманные, многозначительные и глубоко зашифрованные фразы.

Завершая наше краткое отступление, надо признать, что часть нашей науки, занимающаяся изучением Древней Индии и индоарийской проблемы, связанной с общеиндоевропейской проблематикой, пребывает в удручающем состоянии – и это несмотря на подлинно подвижнические усилия отдельных титанов-исследователей, настоящих ученых.

Не следует, разумеется, и излишне упрощать подходы к исследуемым объектам, вдаваться в иную крайность, как не следует и впадать в наивно-ложную простоту "народной этимологии", выводящей все лишь из сходности звучаний, из созвучия иногда совершенно разносмысленных слов.

И для того, чтобы не удаляться от золотой середины, необходимо проверять себя: лингвистические находки – мифологическими образами, исторические данные – археологией и антропологией и т. д. во всех сочетаниях. И, многократно проверяя себя, свои полученные результаты, сверяя их с существующими данными, надо помнить и верить – случайности остаются случайностями до тех пор, пока из них не выстраивается логический ряд, последовательность.

Основоположник сравнительного метода в языкознании и сравнительно-исторической мифологической школе А. Мейе сказал как-то справедливые слова, которые мы обязаны привести:

"Отдельные мифологические или лингвистические совпадения могут быть случайными в силу конвергентного (сходного. – Ю. П.) развития явлений или типологического характера, однако совокупность отдельных мотивов, внутренне не связанных, не может проявиться случайно" (А. Мейе. Сравнительный метод в историческом языкознании).

Памятуя об этом, надо учиться смотреть на мир открытыми глазами, видя причинно-следственные цепи и совокупности объектов, процессов, а не просто пестренький калейдоскопический коллаж.

На многие тысячи километров разошелся в разные стороны от прародины облаченный в плоть сказания простенький сюжет. Не распылился, не забылся он, а, напротив, расцвел и неслыханно обогатился за тысячелетия своего существования. У каждого народа он приобрел свое звучание. В германо-скандинавской мифологии, скажем, в роли бога-громов-ника, борющегося со Змеем, выступает бог-богатырь, бог-воин Top, также явно приближенный к народу, как бы его защитник даже. Здесь мы видим отличное от основного индоевропейского имя-теоним, но тем не менее функции сохранены. А имя в какой-то степени сохранено в наименовании материнского божества – мать громовержца зовут Фьергун. На первый взгляд далековато от изначального "Перк-ун", но, как считают ученые, произошедшее от него. Германо-скандинавская мифология насыщена эпическими сюжетами и вставками, которые затуманивают основу, и потому она не всегда пригодна в качестве инструмента или объекта для исследования первичных мифов.

То же самое можно сказать и о скифо-сарматс-кой мифологии, в которой основной миф просматривается крайне слабо, да и то в большей степени в мифе космогоническом. В иранской мифологии, которая реконструируется, в основном, по "Авесте", змееборчество имеет место. Но видимо, некогда у предков иранцев были серьезные столкновения с предками индийцев: другим способом объяснить их "перевернутое" восприятие мира нельзя. У иранцев Дэвы и Индра – это злобные и злокозненные демоны, а ахуры-асуры, которые олицетворяют у индийцев все отрицательное, напротив, благие божества.

В греческой мифологии "громовержец" сливается с верховным богом, но лишь после того, как на Олимпе покончено со всеми дрязгами, а заодно и с богами старшего поколения, которые отходят на второй план. В греческой мифологии мы также сталкиваемся с необычайной разветвленностью сюжетов и, как говорилось, с бесчисленными напластованиями и литературными обработками, вставками, переработками и пр. Кроме того, греческая мифология наводнена неисчислимым количеством богов, попавших в нее из мифологий соседствующих, а то и дальних народов. Сам регион располагал к этому – ведь в Средиземноморье стекались представители чуть ли не всех земных рас и этносов, неся свои предания и легенды в это благодатное место.

Народы Земли изображают обычно антропоморфных богов по своему подобию. По вазовой живописи

мы знаем, что греки были черноволосы. Однако Зевс, Гера, Артемида, Аполлон, Афина, Деметра, Лето, Дионис, Эрос, Хариты, как, впрочем, и многие герои типа Одиссея, Ахилла, Язона, Пилада, Ореста, Мелеагра, Менелая, Радаманфа и др., златовласы и светлокудры.

Странности происходят и с основными богами Греции. Они почему-то живут в иных местах: Посейдон – в Самофракии, Зевс – в Иде. А Олимп находится и вовсе в Южной Македонии. Что же остается на долю самих греков? Для этого надо выяснить сначала, кто именно подразумевался под "греками", а точнее, кто ими был на самом деле. Тут, похоже, в нас, да и не только в нас, срабатывал и продолжает срабатывать тот же механизм, который заставлял византийцев называть северных "варваров" без разбору "скифами", а нам позволяет всех жителей США, например, называть американцами, хотя кого там только нет!

Но нам потихоньку пора перебираться к нашим предкам – славянам и их мифологии. И для этого надо четко представлять их Вселенную, их мир.

Как мы видим, в жизни славян не последнее место занимали морально-нравственные представления. Во всяком случае, они их очень четко и с большой основательностью вписали в космографическую картину. Совершенно особое отношение к понятиям правды и справедливости во многом определило ход развития славянской истории.

И еще. Именно у славян с особой наглядностью прослеживаются дуалистические принципы и признаки. Дуализм – это характернейшая черта глубокой архаики. Из этого можно судить, что в славянской мифологии сохранена практически в первозданном виде сама архаика – представления 8-7-тысячелет-ней давности. Эти представления – становой хребет славянской мифологии. Они сохранены, но вокруг этого "хребта" наросла могучая плоть, ибо дуалистические представления доведены до высокого совершенства именно с духовной и нравственной точек зрения. И сочетание этих черт, глубочайшей архаики и духовного совершенства, не случайно. У нас будет возможность убедиться в этом.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ В ПОИСКАХ "ЧУДОВИЩА"

Задрожали от его рева стороны света,

небосвод, поднебесье, земля и горы.

Махабхарата

Клянусь, ни львы, ни тигры, ни медведи

Столь не страшны!

Никто б не изобрел Такую тварь,

хотя б в горячке бредя!

А. К. Толстой. Дракон

В главе, рассказывающей о зарождении культа Купалы-Аполлона, мы в деталях рассмотрели механизм проникновения предков славян в Средиземноморье во II тысячелетии до Рождества Христова.

Мы прошли "дорогами богов" вслед за нашими далекими родичами-переселенцами, заложившими в основание античной культуры один из краеугольных камней – культ божества, ставшего покровителем поэзии и искусств. И теперь, не повторяясь и не углубляясь в рассмотренный уже процесс миграции, мы вправе задаться вопросом: а могло ли такое непростое, растянутое во времени вторжение оставить всего один, пусть и необычайно глубокий, след? Могло ли воздействие "северных варваров", столетиями оседавших в средиземноморских краях, ограничиться привнесением одной лишь божественной троицы – Лато, Артемиды, Аполлона, или, как их называли на родине. Лады, Лели, Кололо? Ответ, вероятно, должен быть однозначным – нет, не могло! Пришельцы-праславяне, даже если бы они и задались такой целью, не смогли бы оставить часть своих кумиров на родине, а часть прихватить с собой: народные верования – это не саквояж туриста. И потому у нас есть все основания думать, что при глубинном проникновении в античную, да и в иные мифологии мы сможем выследить собратьев Кополо, как бы тщательно им ни удалось замаскироваться под "греков", "малоазийцев" или кумиров других народов.

КОГО УБИЛ БЕЛЛЕРОФОНТ?

…Беллерофонту убить заповедал Химеру Лютую,

коей порода была от богов, не от смертных…

Гомер. Илиада

Существует мнение, что "Илиада" – это сплав множества вполне самостоятельных мифов и легенд, собранных вокруг одного сюжетного стержня и – более того – искусно подогнанных к нему. Сейчас уже мало кто верит, что все в ней создано одним человеком, будь хоть трижды гением. Так или же иначе – не столь важно. Ведь в любом случае в основе самой поэмы и ее песен лежат предания, сказания, существовавшие в Средиземноморье задолго до Гомера и его возможных соавторов.

Один из таких вставных мифов повествует о герое ахейцев, свершавшем свои подвиги в Ликии. Попал он туда по навету отвергнутой им совратительницы, царской жены. Последняя, извратив события, нажаловалась мужу, и "разгневался царь, таковое услыша, но убить не решился: в душе он сего ужасался; в Ликию выслал его и вручил злосоветные знаки, много на дщице складной начертав их, ему на погибель; дщицу же тестю велел показать, да от тестя погибнет". Знакомая история – слабовольный вождь-монарх посылает неугодного погибать подальше от своего королевства с соответствующей запиской. Примерно так же хотели расправиться спустя много веков с Гамлетом. Ту же схему мы найдем во множестве сказок самых разных народов.

Звали героя Беллерофонтом. Был он внуком знаменитого Сизифа – основателя Коринфа – и сыном Главка. Царский сын и, следовательно, сам по рождению царь – хотя бы в будущем. Рядом с ним еще множество царей – на Пелопоннесе ли, в Малой ли Азии, в Эгеиде. Кругом одни цари! И до и после! И Одиссей хитроумный, и Менелай златовласый, и Агамемнон "пространно-властительный", и Ахиллес благородный…

Мы как-то привыкли к этому титулу "царь" для племенных вождей Средиземноморья – он встречается сплошь и рядом не только в детских переложениях мифов, но и во всех без исключения научных и научно-популярных изданиях. Мы употребляем его легко и бездумно, несмотря на то, что "цари", зачастую, владели войском в пятнадцать-двадцать челядинов и клочком земли в две-три квадратные стадии.

Как читатель догадался, мы делаем небольшое отступление. Но оно необходимо, потому что мы обязаны научиться смотреть на вещи и события трезво. "Взгляд со стороны" и "любование отдаленным" вплоть до обожествления и уж, как минимум, до "оцарствления" всегда играют не на руку исследователю. И мы очень многое поймем, если задумаемся:

почему безоговорочно признаются монархами и самодержцами племенные "царьки" в одних местах и почему ну никак не признают царями властителей других мест? О ком речь? О русских князьях, почти каждого из которых можно было бы сравнить по влиянию и могуществу с римским императором или византийским базилевсом, но которые не удостаивались даже звания царя. Лишь с Ивана Грозного, якобы, пошло "царство" на Руси. А до него?

Разумеется, мы сейчас говорим не о полноте власти и не о классических определениях, под которые, кстати, греческие "царьки" никак не подпадали. А о значимости и об оценке! Святослав! Владимир! Ярослав! И те, кто был до них, и те, кто пришел на смену, ничуть не уступали европейским монархам, а по большей части и превосходили их по всем параметрам. Да что там названные! Практически любой из удельных князей периода раздробленности превосходил и по мощи, и по количеству земли, и по численности населения признанных "царей" и "королей", которые не всегда могли состязаться даже с боярами этого князя, и все же: "князь"! Правда, на Руси существовали свои титулы, и их носители не считали себя обиженными, но опять-таки оценка в нашем восприятии: "царь Одиссей хитроумный" и какой-то там, скажем, князь тверской или рязанский. Первое звучит и порождает гордость. Второе -

так себе, подумаешь – князек. Хотя у этого "князька" в одной какой-нибудь деревеньке, о которой он и сам мог не подозревать, разместилось бы все "царство Одиссея", "царство Агамемнона" да в придачу бы и парочка соседних.

К чему все это говорится? А к тому, что за словами мы должны видеть их содержание. Видеть совершенно четко! Ибо одно дело – читать мифы, предания как беллетристические произведения, восхищаясь, соболезнуя героям, сопереживая, превознося и т.д., и совсем иное – представлять этих героев реальными людьми, не впадая в поэтические восторги и понимая, кто перед тобой, что происходит, где происходит, как и на каком уровне. И еще – необходимо научиться по мере сил и возможностей отделять чисто мифологические персонажи от персонажей вполне реальных, исторических, но вместе с тем видеть и часто встречающееся совмещение тех и других в каком-то герое или группе героев. Сложная задача. Но посильная.

Многое слилось в мифе о Беллерофонте – "воинственном" и "непорочном". Чего стоит хотя бы история о попытке совращения юного героя сластолюбивой женой повелителя ахеян Прета и о всех последующих испытаниях, выпавших на долю юноши, отвергнувшего любовь "Антии младой"! В ней явно проглядывают корни знакомого нам библейского сюжета об Иосифе Прекрасном и о жене начальника охраны фараона Потифара. Правда, в Египте существовала в свое время сходная сказка о двух братьях. Может, и она легла в основу средиземноморского предания, может, было наоборот. Достаточно точно известно лишь, что в Ветхий завет сюжет попал либо из Египта, либо из Эгеиды через Малую Азию, во всяком случае со стороны, как и подавляющее большинство прочих сюжетов этого кладезя народной мудрости древнего мира. Нам и это не столь важно. Мы не будем распыляться, сосредоточим свое внимание на основном.

Ни в одном из достоверных источников мы не найдем подлинного имени нашего "воинственного" героя. Все поименованы: и Сизиф, и Прет, и Главк,ти Антия, и трое сыновей Беллерофонта. Но лишь сам герой вечно скрывается под эпитетом, ибо "Бел-лерофонтос" – это скалькированное греками словообразование "Беллероубийца".

Заметим сразу же, что в более поздних вариациях греческие мифологи и сказители, по всей видимости, пытаясь обосновать прозвище, вводят в повествование некоего "коринфлянина", которого якобы герой убивает еще до начала своих подвигов и приключений. Причем, "коринфлянину" дается явно искусственное имя – Гиппоной. Но мы не будем касаться поздних напластований, чтобы не вносить излишней неразберихи. Нам следует брать пример с кропотливой работы реставратора икон, который слой за слоем смывает наносное, ненужное, добираясь до первоосновы.

Итак, "убийца" известен. Ну а кто же был "убитый"? За что его убили? Где? Когда? При каких обстоятельствах? Зачем? Ни на один из этих вопросов сами греческие сказители ответа не дают ни словом, ни полусловом, ни намеком. Герой ведет самый активный образ жизни: он воюет с племенем драчливых солимов и с воинственными амазонками, одолевает Химеру, совершает множество иных деяний. Но прозывают его при этом почему-то вовсе не Солимо-фонтом, и не Амазонкоборцем, и даже не Химеро-бойцем. Загадка?

Мы знаем, что за тысячелетия литературных обработок мифические образы зачастую претерпевали самые невероятные преобразования: хтонические, ирреальные существа, порожденные самой изощренной фантазией и прежде всего страхом перед неведомым, превращались в безобидных леших, домовых, в гармонических антропоморфных героев или же, вообще, неизвестно во что. И тем не менее, при желании почти всегда можно докопаться до корней.

Исследователи сходятся на том, что в предании о Беллерофонте явно просвечивает основной индоевропейский миф – сюжет о борьбе бога-громовника, грозового конного божества со змеем-чудищем, стремящимся поглотить дневной свет, солнце или совершить прочие пакости, о которых мы подробнее писали в главе "Вечный бой". Одним из первых разработал эту тему немецкий ученый Л. Мальтен, посвятивший Беллерофонту-громовержцу еще в 20-х гг. нашего столетия свой в достаточной степени фундаментальный труд.

Интерес к Беллеру и его прообразу не снижался и не снижается: и в наши дни появляются интересные публикации. В частности, любознательного читателя можно отправить к статье В. Л. Цымбурского о Беллерофонте, опубликованной в сборнике "Античная балканистика", вышедшем в издательстве "Наука" в 1987 г. Мы же не будем приводить всех мнений, оспаривать их или соглашаться с ними. Для нас главное – это то, что ученый мир признает тождество "беллероубийцы" и бога-громовника, во всяком случае, на первоначальных стадиях развития сюжета.

Но тут мы вправе задаться вопросом: как же так, ведь у греков есть свой (или почти свой, то есть, достаточно "усвоенный") бог-громовержец, законный и коронованный, – Зевс?! По логике мифа и народного сознания во втором громовержце нет ни малейшей нужды.

Все так. Но мы уже постепенно, медленно, но все с большими основаниями начинаем проникаться излагавшейся выше "кощунственной" мыслью: если мы замкнемся на сугубо лишь греческом этносе и его, непосредственно его, верованиях, то упремся в такую глухую, замшелую и непреодолимую стену, что никогда ни на один из поставленных вопросов не ответим и будем до бесконечности пребывать в состоянии детей, которые с разинутым ртом слушают волшебные сказки.

Беллерофонт, поймав и оседлав крылатого коня Пегаса, как то и следует грозовому конному божеству, по всем правилам основного мифа совершает свой "подвиг громовержца" – в яростной и опасной схватке побивает стрелами чудовищную Химеру. Породили Химеру ужасный Тифон и жуткая исполинская Ехидна. Чудовище это также по всем правилам выползает именно из пещеры, дышит пламенем и дымом, в неистовстве бьется о скалы и горы, сотрясая их. Так, может, оно и есть тот самый загадочный Беллер?

Все вроде бы сходится. И предположение было бы вполне законным и основательным при одном условии: если бы герой получил свое прозвище после расправы над трехглавым чудищем. Но зовут его Беллерофонтом с самого начала мифа-легенды. Так почему же так случилось, почему возникла такая путаница?

Все становится на свои места, если мы примем в рассмотрение тот бесспорный факт, что дубль-громовержец приходит со стороны (неважно пока, откуда – с Севера или, как предполагает большинство исследователей, из Малой Азии). В олимпийскую иерархию он с ходу, разумеется, не вписывается и действует в сознании тогдашних греков и "греков" где-то на периферии обитаемого мира. Но при всем при том функций своих дубль-громовержец не утрачивает – он вовсю сражается с олицетворением подземного зла.

Греки, усваивая и перерабатывая привнесенный образ, непонятное для них прозвище калькируют и оставляют, как это и бывает в таких случаях, а убиенного и неведомого для них Беллера в сюжете мифа подменяют родной и знакомой Химерой, сочиняя ей тут же приличествующую случаю родословную.

Но оставим до поры до времени всех многоликих "беллероубийц". К ним мы вернемся отдельно, чтобы'рассмотреть со всей тщательностью и вниманием.

Нынешняя же наша цель – установить личность самого загадочного и неуловимого Беллера, скрывающегося под сонмом имен и прозвищ в легендах, мифах, сказаниях и поверьях различных народов.

«ЧУДОВИЩЕ»

Лев головою, задом дракон

и коза серединой,

Страшно дыхала она пожирающим

пламенем бурным.

Гомер. Илиада

Слово "беллерос" не переводится с древнегреческого языка. Оно, как считают лингвисты, более раннего происхождения. Но определить его основное значение исследователям все же удалось. И значение это – чудовище.

Навряд ли даже самая непутевая и злобная "коринфская" мать дала бы своему сыну подобное имя. Так же как и не назвала бы она его ни с того ни с сего и непонятным и неупотребляющимся именем-словом. Нет нужды вдаваться в подробности – сюжет с "коринфлянином" есть искусственная вставка, и ничто более.

В языках Средиземноморского региона, на Балканах, в Северном Причерноморье и в прочих местах расселения протославян мы можем найти сходные формы звучания в словах, обозначающих змей, драконов, чудищ, иногда даже рыб. Что первично, что вторично – сразу определить не удается, слишком уж многое перемешалось в этом этногенетическом и, соответственно, лингвистическом котле. Но связь между этими обозначениями и нашим ускользающим "беллером", разумеется, есть. И не только в словах, обозначениях, но и в понятиях. Недаром же и ли-кийская отвратительная Химера выползает из подземелья, будто какой-то змей, какой-то гад ползучий, шипя и извиваясь.

Нельзя не заметить явного сходства имени Беллера со многими словами живых балканских языков, такими, как румынское "балаур" – дракон, албанское "буллар" – полоз, уж, сербскохорватское "бла-вор" – полоз, уж. Удалось установить, что древнейшим вариантом был северобалканский вариант слова, принадлежавший, по всей вероятности, праславянским племенам, заселявшим Балканы. Отсюда и сам прообраз Беллера, как и Беллерофонта, указывал на Балканы – родину мифа. Такое заключение вполне логично. Но лишь для определенной стадии, то есть, тут можно говорить об очередной промежуточной прародине образа.

Вместе с тем прослеживается и второе значение слова. Оно заключено в корне "бел-, бол-" и в языках индоевропейской семьи тождественно понятиям "раздуваться, расти", а также "блестеть". Например, в русском языке мы встречаем и "бл-еск" и "большой". Причем, слова эти наши – прямая ветвь не только из праиндоевропейского языка, но и из предшествовавшего ему так называемого бореального праязыка. О прямых и самых непосредственных связях русского, славянских, праславянских и бореального языков, как, разумеется, и самого праиндоевропейского, мы еще будем говорить. Сейчас же лишь заметим, что слова "большой", так же как и несколько измененное "вел-икий, вел-икан, вел-ичие", пришли к нам безо всяких кружений, прямым наследованием из бореального корневого сочетания согласных "Б-Л-", означавшего высоту, величину, крупность. Для сравнения скажем, что и в санскрит это сочетание попало, преобразовавшись со временем в "бал-а" с теми же значениями – крупность, массивность, мощь. Но помимо того бореальное сочетание согласных подразумевало "холм", большой "вал" или "насыпь земляную", то есть, опять-таки что-то большое.

Как оказалось в дальнейшем, при рассмотрении разошедшихся слов с общей корневой схемой, почти во всех случаях они несли вместе с новыми значениями и старые. Не зря же мы иногда сравниваем "большого" человека с горой, то есть, "холмом".

Не вдаваясь в лингвистические премудрости, следует сказать, что ученые в результате попыток осмысления частично утраченного праиндоевропейского слова выявили, что за ним проглядывает нечто большое, блестящее (чешуей шерстью? от влажности, намоченности?), раздувающееся, поднимающееся в рост или даже подпрыгивающее, может, взлетающее, живущее под землей или в холме и охраняющее подземные богатства. Если первые определения достаточно конкретны и жизненны, то последнее – по части охраны богатств – конечно же субъективно, это уже чисто человеческое представление. Но в любом случае из описанного наша фантазия рисует нам образ некоего явно злого существа – этакого Змея Горыныча, проживающего в подземных или скальных пещерах и стерегущего там злато в сундуках, то есть, вырисовывается образ того самого "змея", которого по всем понятиям и обязан настичь и убить "громовержец". Но есть одна маленькая загвоздка. Говоря о "беллере" и прослеживая его корни, мы упремся в одно несоответствие: из праиндоевропейского следует, причем, вполне определенно, что змей, противник бога-громовника, обозначается как "*эгхи-" или "*агхи-" (абсолютно точное звучание, само собой, передать невозможно, но для представления о разнице звучаний имеющегося вполне достаточно). Как же так? Почему? Ну конечно, слово могло быть и заменено в процессе эволюции образа – такое происходит сплошь и рядом. Могли быть и иные причины. Могло быть и так, что произошло слияние разных образов, воплощающих абсолютное зло и вредоносность. Слияние образов – путаница их обозначений или же замена, подмена, совмещение. Тут надо разбираться конкретно. И мы со временем увидим, что, как в одно очень краткое сочетание согласных могло вместиться несколько образов, так и в один образ могли слиться два или несколько сходных по "опасности" и "вреду" образов вполне конкретных носителей зла.

И эти носители зла не носились где-то в параллельных вселенных, создаваемых воображением, а жили бок о бок с самим человеком в той самой системе координат, о которой мы говорили – помните: "дом – лес, свой – чужой" и т. д.

Мы знаем, что чудовищ самого устрашающего вида можно встретить в сказках всех народов. А если говорить про Европу, так в ней для Змиев-Драконов никогда не существовало ни границ, ни паспортных режимов, ни языков, ни наречий – эти вездесущие мифологические твари бытовали и бытуют в легендах и сказках от Пиренейских гор до Уральского хребта, от разместившейся чуть ли не на макушке Земли Исландии до вулканического, загубившего не одну цивилизацию древности Санторина. И везде эти злобные твари кого-то умыкают самым непорядочным образом, что-то похищают, уворовывают, с тем чтобы потом стеречь бдительно и со всем тщанием. А кончается дело непременной битвой и поражением злого чудища, получающего по заслугам на радость как рассказчику-повествователю, так и слушателям, жаждущим торжества справедливости.

Нетрудно и запутаться в таком обилии драконов и змеев горынычей! И потому нам надо быть начеку, не поддаваться излишним вывертам фантазии. А иначе она нас заведет в такие непроходимые и гиблые болота, "что не только искомого не найдешь, но и сам заплутаешь да погрязнешь в трясине.

Но вперед – по следам Беллера!

Ближайшие соседи – беллероносцы на Балканах – румыны, албанцы. У первых существует поверье о слепой змее, которая раз в год превращается в злобного драконообразного Балаура. Этот Балаур набрасывается без разбора на всех, сея смерть и панику. Короче, образ соответствующий, не спутаешь. Но и не определишь из него ничего. Почему? Хотя бы потому, что он носит чисто сказочную окраску при-' внесенного, готового сюжета. У албанцев также сохранилась сказка о слепом Буларе, прозревающем с такой же периодичностью и готовом пожрать всех встречных-поперечных. Характерно. Но негусто! Правда, появляется мотив слепоты – вещь для нас немаловажная!

Сделав еще несколько шагов на север, мы потеряем след – никаких беллеров и буларов! Чтобы обнаружить очередного змееподобного и лингвистически сходного родственника, нам придется пересечь весь континент с юга на север – или обогнуть его морским путем – и добраться до Ирландии.

На древней земле, сохранившей отголоски кельтской цивилизации, мы встретим собрата "малоросско-го", гоголевского Вия, подслеповатого и так же убивающего взглядом. Зовут чудище Балором. И он является отпрыском богов, внуком божественного Нета. Балор возглавляет воинство демонов-фоморов. Предание-сага, называющаяся "Битва при Маг-Туиред", описывает бой между фоморами и кельтскими божествами – племенами богини Дану. К тексту саги приложили не в одном поколении руку пересказчики и переписчики – так изукрашены и расцвечены события. И все же сквозь пестрые краски пробивается древний мотив все того же мифа о борьбе бога-громовника со змием. Правда, надо сразу же сказать, что мотив очень измененный – видно, сюжет попал к древним ирландцам не из первых рук. Но тем не менее у исследователей нет сомнений, что описанная битва Балора с Лугом, очень искаженным "громовержцем", – это отголосок все того же основного мифа индоевропейцев.

Сага повествует: "Сошлись в битве Луг и Балор с Губительным Глазом. Дурной глаз был у Балора и открывался только на поле брани, когда четверо воинов поднимали его веко проходившей сквозь него гладкой палкой. Против горсти бойцов не устоять было многотысячной армии, глянувшей в этот глаз… Когда ж подняли веко Балора, метнул Луг камень из пращи и вышиб глаз через голову наружу, так, что воинство Балора узрело его. Пал этот глаз на фомо-ров, и трижды девять из них полегли рядом…" Описание одноглазого Балора впечатляет.

Но Луг, доброе божество кельтов, побеждает чудище, которое, как ему и положено по основному мифу, крадет коров и быков и проживает где-то далеко, в холмах. Свершается возмездие.

Может, Балор и есть тот, кого мы разыскиваем? На роль змея-умыкателя он годится по всем статьям. Но детали свидетельствуют, что сага крайне далека от архаики. Взять хотя бы орудие убийства – здесь таковым является праща. Но это позднее наслоение. Первичен в мифе сам камень, ибо первогерой-громо-вержец убивает врага именно метко брошенным камнем. Брошенным, а не выпущенным из пращи! Хотя, конечно, уже само наличие камня, попавшего Бало-РУ в глаз, говорит за себя. Вспомним, что в греческом варианте мифа герой побивает Химеру-Беллера стрелами, то есть, и в нем прослеживается явная вторичность. Хотя, разумеется, "стрела" может быть в свою очередь образом, ибо стрелы стрелам рознь – "каменной стрелой Перуна" из лука не выстрелишь. Длинные стреловидные камни, и особенно найденные в тех местах, где когда-то ударяла молния, назывались у славян перунами или перуновыми стрелами.

Слепота и убийственный взгляд наводят нас на мысль об упоминавшемся уже Вии. Был ли такой персонаж в славянской мифологии? Или это порождение фантазии Николая Васильевича Гоголя? Сам писатель неоднократно говорил, что ничего почти что не добавил – и само предание было народным, и образ чудовища Вия. Энциклопедия "Мифы народов мира" утверждает: "По русским и белорусским сказкам веки, ресницы или брови Вия поднимали вилами его помощники, отчего человек, не выдерживавший взгляда Вия, умирал". Там же делается вывод о древности образа и его "блуждании по миру". С последним нельзя не согласиться – мы видим разительное сходство с Вием хотя бы того же одноглазого коренастого уродца Балора. Но в том, что не Балор послужил прообразом Вия, сомнений нет.

Есть предположение, которое высказал В. Абаев, что образ Вия восходит к языческому богу славян Вею. А Вей в свою очередь родственен иранскому божеству, которое имеет две ипостаси: добрую и злую. Божество это носит сходное имя – Вайю. Оно не поддается обыденной упрощенной трактовке, ибо, с одной стороны, олицетворяет ветер и посредника между небом и землей (что в общем-то не противоречит функциям именно ветра), помогает героям-богатырям, покровительствует воинам, а с другой – является злобным великаном, привратником в преисподней, злым духом и демоническим чудовищем. Непростое божество.

Этимология теонима понятна без перевода, о близких словах мы уже говорили – это именно Ветер, образованное от "веять, веет". А если вдуматься, то можно понять и двойственность: ветер ведь приносит добро и зло, он может пригнать тучи, орошающие поля, и может разогнать их, высушить все или, скажем, разрушить, снести дома, если он ураганной силы. Эта двойственность реального явления и породила, видимо, двух сказочных существ: помощника и губителя.

В осетинском эпосе существуют злобные существа – вайюги. Они также одноглазы и зловредны по отношению к людям. И ничего удивительного в этом нет. Это не просто совпадения или промежуточные варианты. В индоевропейской мифологии вообще такие черты, как "слепота", "одноглазость", связаны именно с представителями загробного мира во всех их самых разнообразных ипостасях. Нам даже не надо искать примеров, на язык каждому так и просится вполне привычное и бытующее присловье "эх, лихо одноглазое!". А ведь лихо, как мифологическое существо, именно одноглазо. Так же одноглаз и леший в своем собственном облике, если он не прикидывается просто мужиком или еще кем. Вся эта одноглазая, подслеповатая шатия-братия приносит людям беды. Или, как говорится, может "сглазить".

Но как нам кажется, представлять Вея, Вайю или индийского Ваю чистыми богами смерти – а именно такую трактовку предлагают В. Абаев и некоторые другие исследователи – не совсем верно. Данная функция лишь одна из многих, закрепленных за богами-ветровиками и их ипостасями. И сами боги эти лишь одна из ипостасей другого божества-образа, также связанного со смертью. Удивляться здесь нечему. Мы договорились, что схематизм нам должен быть чужд. И мы видим на практике: ничто и нигде не укладывается строго в "периодические системы". Божества и герои не химические элементы. Они переплетаются, сливаются, отпочковываются и снова проникают в прежние "тела" новыми ростками. Все зыбко, расплывчато, все дрожит и переливается в некоем таинственном, мерцающем и колышащемся мареве. Четкость справочников мнима, как мнимы шарики-электроны, вращающиеся вокруг шарика-ядра, в модели атома. НИКАКИХ ШАРИКОВ В ПРИРОДЕ НЕ СУЩЕСТВУЕТ! Энергия и материя перетекают с одного энергетического и материального уровня на другой, сохраняя лишь временную видимую целостность с таким же ядром-призраком.

Почти то же самое и с божествами в мифологиях. Среча, Несреча, Спех, Неспех, Удача, Неудача, Доля, Недоля и множество других полярных и промежуточных, антропоморфных и абстрактных божеств-демонов сливается в одно божество, носящее имя Суд. Но это последнее, в свою очередь, растворяется в каждом из перечисленных и неперечисленных, а также выходит далеко за их пределы и образует группы или подгруппы иного порядка. А перечисленные вбирают в себя множество иных понятий-богов и образов-богов, но тем не менее входят составными частями не в один лишь Суд и т.д., и так до не известного нам предела.

Но разумеется, все наши рассуждения вовсе не отвергают необходимости иметь классификацию и упорядоченность. Мы считаем лишь, что упорядоченность в данном случае достаточно условна и она не должна превращаться в догму.

В древнеиндийской же мифологии бог Ваю, что означает "ветер, воздух", – доброе божество. Но тут другая крайность – он тысячеглаз. Пугаться такого "отличия" не следует. Видимо, нечто из местной почвы-мифологии, вливаясь в индоарийскую, принесенную мифологию, заставило полюбить такую вот многоглазость, многорукость и прочие многочленности и многогранности.

Напомним, что и Индра тысячеглаз, и Вритра и еще уйма божеств и демонов наделены или подобными, или схожими свойствами.

Ваю помогает добрым людям, как Вайю – иранским воинам. Видно, так уж сложилось, что для древних переселенцев этот "ветер" приносил больше благ, чем разрушений и страданий. Тут не грех вспомнить и про несколько особенное положение Индии, и про ее климат. Конечно, все эти природные условия не могли не отразиться в мифологии, не придать специфики божествам, первоначально имевшим несколько иной вид.

Но и у древних индийцев прослеживаются постоянные наложения и переходы с уровня на уровень.

Так, одна из ипостасей Ваю – это бог ветра Вата, упоминающийся в "Ригведе" и других памятниках. Здесь нет необходимости в переводе, так как мы и сами видим: Вата – однокбрневой теоним с Ветром. У Ваты в большей степени прослеживается наличие функций именно ветра как такового. Да и исходя из древности образа, мы можем судить, что. Вата, по всей видимости, первичен. Он и "перворожденный", и "дитя вод и мира", и "дыхание богов". Он управляет колесницей, которая вечно носится между небом и землей. Причем, в его колеснице сидит верховное божество, а коней запрягает для колесницы сам Индра-герой.

И все же где-то, на каком-то этапе наложились два не совсем сходных образа. И теперь их уже не разделишь, можно лишь искусственно расчленить, опускаясь к истокам. Но мы видим двойственность, нас уже не проведешь: Вата – изначально в небе, с богами; Вая уже ниже, причем, он, приближаясь к Вайю, вайюгам, Вею, Вию, прямиком спускается с небес в преисподнюю, становится слеп, зол, вредоносен. И стало быть, это уже не он, так же, как и Вий не Вата.

Таким образом, получается, что мы забрались довольно-таки далеко, а к разгадке не приблизились. Остается вернуться к Балору и компании и попробовать прощупать иные пути.

Отсутствие четких следов "беллеров" в Центральной Европе и лингвистические сходства в теонимах убеждают в том, что у кельтов или их соседей были довольно тесные связи как с античным миром, так и с праславянами еще задолго до времени римско-галльских войн. Однако догадка эта не облегчает нашей задачи. Лишь в одном мы укрепляемся все более – вначале был общий миф: борьба двух сверхъестественных, а может, и не таких уж сверхъестественных сил. Но потом, с веками и тысячелетиями, каждая из этих сил приобрела множественность, стала проявляться в самых разных и порою малосхожих ипостасях.

Где еще мы можем встретить божества с корнем "бел, бол"? У индоевропейцев, на первый взгляд, таковых больше нет. Может быть, заглянуть южнее и восточное – к семитам? Там на довольно-таки обширных пространствах царствует грозный бог бури, грома и молний Балу, он же Бел, он же Баал – в общесемитском значении "владыка, господин". Значение достаточно далекое от "чудовища".

И было бы заманчиво предположить такой поворот истории, при котором две большие языковые семьи сталкиваются как соперники на определенном этапе в глубокой древности – и их верховные боги борются друг с другом, сходятся в решительной схватке. Причем, вполне естественно, что "вражеский" бог проникает в мифологию индоевропейцев как олицетворение зла и соответственно уже одним этим обречен носить звание "чудовища" и "змея". Со временем этот "чужой бог-соперник" врастает в индоевропейские мифы и воспринимается хотя и противником покровителя-громовержца, но все-таки своим божеством, которому тоже не мешает на всякий случай – а может, и в первую очередь – принести жертвы.*

* Как выяснилось при лингво- и мифоанализе генезис Балу, Бела, Баала и пр. "семитских" божеств оказался проще. Все они исходят корнями из архаичного славянорусского Велеса-Волоса. Это подтверждается также и тем, что на землях, заселенных семитами, задолго до них в течении тысячелетий жили индоевропейцы (Ю. П.).

Лучше вспомним про племена богини Дану кельтских сказаний. Луг, победитель Балора, воевал на стороне этих племен. Но сам он, как признают кельты, – чужак, пришелец, новый бог. К тому же, он по какому-то странному стечению обстоятельств – внук убиенного им Балора, которого родственником не признавал. Лугу долго приходилось притираться к племенам, доказывать свою лояльность, проходить разные испытания и показывать путем демонстрации различных полезных ремесел свою необходимость, прежде чем его приняли за своего. Это все интересно и наводит на размышления.

Но сейчас важнее для нас то, что в результате всех передряг племена Дану заняли подземный мир* и обосновались в нем. Странно? Нет. Ведь "дану" для индоевропейцев – это "вода, источник, поток", то есть, влага, исходящая из подземного мира, из земли. Мы говорили уже о Днепре. Нет нужды останавливаться на значении названий Дон, Дунай, Днестр и других сходных – корень все тот же.

И здесь нам придется перенестись в Древнюю Индию, вспомнить о существовании там женского божества Дану, также связанного с подземным миром и подземными водами. Богиня эта имеет индоевропейское происхождение и попала в Индию вместе с переселенцами, за которыми последуем с некоторым опозданием и мы.

ДОРОГАМИ ПЕРЕСЕЛЕНЦЕВ

Индейская глаголемая страна далече бо прилежит Егупта,

велика бо суши и многочеловечна…

Повесть о Варлааме и Иоасафе (XII в.)

Дану пришла в Индию задолго до начала формирования греческого этноса и даже протогреческого праэтноса. Поэтому мы не можем грешить на нее и ее коллег по древнеиндийской и – шире – индо-арийской мифологии, что они, дескать, или их атри-бутика заимствованы из античного мира. Переселенцы – индоарии вышли в свой путь с прародины значительно раньше, чем таковой начал формироваться. Этим коротким вступлением мы хотим напомнить, что между протославянами и индоариями не было никаких прослоек – ни "греческих", ни "скифских", ни тем более, "германских" или "романских".

Итак, переселенцы унесли с собою богиню Дану. Кто она? В этом образе мы сталкиваемся со множеством функциональных обязанностей. Но главная из них в том, что Дану – мать демонов. У кельтов

* Напоминаем еще раз, что Дану – это еще и "дно",

скрытое от глаз русло, т.е., тот самый "подземно-подвод-ный мир".

Дану – прародительница богов. Теонимы обеих связаны с "водой", "потоком". Уже этого сопоставления достаточно, чтобы говорить о невозможности передачи славянам иранцами слова и понятия "дан-река", ибо тогда следует, по логике некоторых исследователей, распространить принцип "привнесения" от иранцев и на кельтов. А это маловероятно, особенно для Ирландии. Этот пример ложности некоторых заключений апологетов "академической" доктрины мы приводим по ходу дела.

Главное же для нас сейчас то, что Дану прежде всего является матерью демона Вритры*, того самого противника бога-громовержца Индры, которого последний убил своей чудесной ваджрой – "палицей грома".

Палица Индры – и серебряная, и золотая, и алмазная в поздних обработках. А первоначально – каменная, а то и просто представляющая собой огромный камень-скалу. Незыблемость и глубина основного мифа, как единодушно убедились в том ученые всего мира, потрясающи!

Да и сам Вритра полностью отвечает всем нашим требованиям. Приглядитесь – чем не "беллерос-чу-довище"? Он – "не-человек" и одновременно "не-бог", "растет во тьме", "лежит в воде и сдерживает воды", он – лютый и хитрый зверь, олицетворение дикости, злобы и хаоса. И внешне он соответствует вполне облику чудовища – без ног, рук и предплечий, змееобразный, издает шипение, вредит всячески – короче, явный враг и разновидность того же дракона-горыныча. Очень важно, что Вритра является одним из немногих "перворожденных".

Героя, одолевшего Вритру, зовут Вритрахан – Вритроубийца. Знакомое словосочетание, не так ли? Правда, имена Беллер и Вритра лингвистически далеки друг от друга. Но не будем спешить с выводами, потому что родной брат и одновременно иная ипостась Вритры – демон Вала. Он также полностью вписывается в основной миф.

* Вполне естественно, что именно "дно" есть мать змея, гада, чудища. (Ю. П.)

Более того, это именно Вала прячет в подземной пещере украденных коров и быков. А Индра-герой с помощью божественной собаки – помните роль собак и волков-оборотней? – отыскивает пещеру, разрушает ее при участии семи мудрейших сподвижников и побивает зловредного Валу без жалости и сомнений. Коровы освобождены, тьма тут же сменяется светом, над миром восходит богиня утренней зари Ушас. Вала перед смертью дико вопит и воет, оглашает окрестности рыком и ревом, но ничто ему не помогает – он посрамлен и уничтожен. Кроме того, как и надо по основному мифу, он разрубается на мельчайшие части, точно так же поступают со всеми его коллегами и в других ответвлениях индоевропейской мифологии – и разбрасывается по белу свету. Все торжествуют.

Древность и даже архаичность демона Валы, который, скорее всего, и послужил прообразом более сложной фигуры брата-Вритры, не вызывает сомнений. В древнейших гимнах индоариев, "Ригведе", той самой, с которой они пришли из Европы, его имя упоминается 24 раза. Почему же этот любитель краденых коров отошел на второй план, уступив место "запирателю вод" Вритре? Ответить на этот вопрос однозначно очень трудно. Можно лишь предположить, что первоначально образ был единым или двуединым. Затем в процессе кочевого переселения и перегона скота, а скот и являлся основным богатством индоариев – главным было сохранение своих стад. И вполне естественно, что по этой причине особо будоражил умы и сердца "злой демон", способствовавший угону или лично угонявший коров, быков. Затем, когда переселенцы осели и более или менее обустроились, поставили надежные ограды и загоны, важнее стала проблема водопоя. Реки пересыхали, воды не хватало, и недовольство людей автоматически переключалось на демона Вритру, чье имя обозначает "затор, преграда".

Индоарии пришли в Северо-Западную Индию во II тысячелетии до н.э. С большой долей уверенности мы можем сказать, что сам переход занял не один десяток лет. Есть основания считать переход столе-

тиями, ибо, как мы уже отмечали и еще раз напомним, движение кочевых пастухов-индоевропейцев было необычайно медленным и ничего общего не имело со стремительными переходами средневековых кочевников-тюрков.

Переселенцы, по-видимому, в течение всего II тысячелетия несли с собой свои предания, храня их и творчески обогащая. Но особый, грандиозный расцвет древнеиндийской мифологии начался уже после освоения пришельцами новой, экзотической, пышной и жаркой родины. Божества прародины были проще, менее поэтичны, не обладали тысячами глаз и рук. Но и они были далеко не просты.

Теоним Вала переводят буквально как "охватывающий, скрывающий". Само санскритское слово "вала" означает "пещера". Все очень созвучно нашему герою- умыкателю. Но могло ведь быть и так, что имя Вала стало нарицательным и тем самым породило соответствующее слово и его значение – такое случается сплошь и рядом.

Что же делать – получается какой-то замкнутый круг? Попробуем еще! Буква "в" переходит в букву "б" не только в непосредственно европейских языках, но и в санскрите. К тому же, сами индоарии называли демона то Вала, то Бала. И тем самым этот вредоносный тип получал дополнительные свойства, так как слово "бала" означает "власть, сила, насилие". Сочетание, соответствующее образу, – и Вритра и Вала самые настоящие насильники, откровенно злоупотребляющие своей силой, и, кроме того, властители над прочими демонами, властелины потустороннего мира, влияние которого распространялось в соответствии с представлениями и на реальный мир.

Все это, конечно, нам дает полноту картины, но, увы, мало приближает к искомому.

Есть в древнеиндийской мифологии персонажи, чьи имена звучат сходно с именем Вала. Это – Вала-кхильи. Правда, в данном случае первое "а" более протяжно, но с учетом того, что "валакхилья" – слово составное и первая его часть почти полностью совпадает с именем нашего демона-умыкателя, мы рассмотрим и этот случай.

Кто они, эти Валакхильи? Колесницу солнечного бога Сурьи сопровождают карлики-мудрецы, напоминающие пчелиный рой. Только "пчелы" эти довольно-таки крупные, размером с "большой палец руки" каждая, и по описаниям больше напоминают мохнатых шмелей. Вот их-то и зовут Валакхильями. Образ усиливается еще и тем, что сам Сурья – покровитель медосборщиков и, выражаясь современным языком, главный специалист по медовой терапии, или медолечению.

Валакхильи, по одним источникам, – дети великого риши Крату и внуки самого Брахмы. Крату как-то уронил в какую-то земляную щель несколько волосков из паха, а через некоторое время из щели народились Валакхильи. Все очень образно и туманно. Такая картина соответствует как некоторым фрагментам процесса зачатия и деторождения, так и устройству бортни, пасеки и разведению пчел. Тут, наверное, слилось несколько мотивов. Но запоминается постоянный намек на какую-то "мохнатость" и "волосатость", так же, как и на щель, которая является своего рода "укрытием", "пещерой" для карликов-мудрецов.

Эти Валакхильи отличаются особой "чистотой" и "праведностью", что также указывает на особенности продолжения рода у пчелиного роя. Если они разгневаются, то и богам не следует ждать от них пощады. И здесь мы видим явный намек на тех же насекомых. Отличаются они от пчел, как мы уже говорили, величиной и мохнатостью.

Далее, по другим источникам, Валакхильи родились из волос самого Праджапати – верховного божества, прародителя всего сущего, "господина творения". К слову, заметим, что солнечный бог Сурья лишь одна из ипостасей Праджапати и теоним "сурья" – один из эпитетов сверхбога, "высшего творца". Здесь мы на очередном примере убеждаемся в верности нашего подхода и зыбкости мифологических образов, сливающихся один с другим и расходящихся.

Очень интересные существа эти Валакхильи. Но еще интереснее, что "вала" – с протяжным, но не

слишком "а" в середине – означает на санскрите "волос". То есть, теоним можно одновременно перевести и как "волосатые или мохнатые мудрецы", и как "волосатики или мохнатики из щели", ведь "кхилья" – именно "щель в сухой земле, глыбе, глине", как, впрочем, и сама "глыба". На ум сразу приходит русское "келья", напоминающее вполне однозначно и щель, и "пещеру" в склоне горы, в которых жили монахи, скажем, в Киево-Печерской (Пещерской) лавре да и во.многих других подобных образованиях. Для нас интересно, что сами Вала-кхильи при всей даже поверхностности нашего обзора сразу наводят на очень характерные и запоминающиеся черты.

Очень важна и этимология "валы". Мы еще не видим ничего конкретного, но уже представляется вполне определенно некое "волосато-мохнатое" существо, "скрывающееся" в "пещере"! Кто же оно, это чудовище?! То, что не пчелы и мохнатые шмели – это наверняка. Змей также не совсем вписывается в складывающийся образ. Но и первые и второй как-то связаны с этим образом. Особенно первые!

Попробуем подвести предварительные итоги нашего путешествия в Древнюю Индию. Итак, демон Вала появился на свет никак не позднее II тысячелетия до н.э., а то и раньше. Древность его совершенно четко подтверждается наличием пастушеских функций… Но первичен ли он? Опять нет! Все есть в этом "пещерном образе" – глубинное, далекое, связанное с борьбой хаоса и гармонии, есть в нем явные хтонические черты, наделен он свойствами обитателя потустороннего, таинственного и жуткого мира. Но не чувствуется в нем почему-то первобытной архаики, то есть, нет именно того, что с огромной долей достоверности дает исследователю право сказать: да, это не вымышленный поэтами и сказителями фантастический герой, это тот самый первобог, перед которым трепетал человек каменного века. Не земледелец и не кочевник, не профессиональный воин и не искусный жрец-волхв, а первобытный охотник и собиратель – изначальный мифотворец.

Стары Беллер и Балор, Булар и Балаур. Древен Вала-Вритра! Но все они юнцы безусые пред своим прародителем, тем самым первосущим "чудовищем", поисками которого мы заняты.

Очень многое нам дало путешествие по следам древних индоариев. И это еще будет постоянно нам помогать: каждый шаг на юго-востоке отзовется цепочкой верных шагов на северо-востоке.

Так уж устроена жизнь, и история подтверждает, что переселенцы-мигранты не могут сохранить в первозданной чистоте образы богов, унесенных с прародины. Множество новых впечатлений в пути, общение с самыми разнообразными и непохожими народами, как и прочие сложнейшие процессы, видоизменяют облик и внутреннее содержание кумиров, отсекают многие стародавние, становящиеся непонятными черты. Прочнее всего держатся теонимы – имена богон, сюжеты мифов подвержены уже большим изменениям, неустойчивы функциональные особенности – расползается, дрожит нечеткая дымка марева.

Племена, оставшиеся на родине, как мы уже отмечали, и не подверженные воздействию всех перечисленных явлений, лучше сохраняют своих богов. Это распространяется также и на сам язык, на обычаи, на изначальные поверья. И потому, побывав на севере, западе и юге Европы, а также совершив краткое путешествие в далекую Индию, мы направим свои стопы в те места, где могла располагаться прародина древних индоевропейцев. И не столь важно, что с точностью до десятка или сотни километров ее границы пока не установлены. Главное, нам известна группа тех народов, которые не уходили от своей земли в заоблачные дали.

И потому – снова вперед, ведь мы почти ухватили за хвост неуловимое "чудовище"!

ДОИСТОРИЧЕСКИЙ ПРАДЕДУШКА БЕЛЛЕРА

Скрипи, нога, скрипи, липовая'

Из русской сказки

На примере демона Валы мы установили, что в имени божества-чудовища первична начальная буква "В", а не "Б", как у средиземноморских и кельтских двойников. И теперь мы можем с полным основанием заняться теми в Европе, мимо кого прошли в первый заход. Круг сужается. Мы почти у цели! В районе расселения германцев и балто-славян. Здесь целый букет противников громовержца и "похитителей скота".

В скандинавско-германском эпосе герой-громовержец Тор сражается с Мировым Змеем Ермунгандом, мечет в него свой молот-палицу-ваджру, у которого есть даже собственное имя Мьелльнир, что может ассоциироваться со знакомой нам "молнией". Но этимологически теоним далековат от тех, с которыми мы пытаемся разобраться. Да к тому же Тор не убивает Змея, как положено по основному мифу, он его должен убить лишь при конце света, когда великаны сойдутся в лютой схватке с богами. Так что этот "змей" отпадает.

Какие еще сходные по звучанию, а может, и однокорневые слова, теонимы, есть у германцев и скандинавов? Божественный кузнец Велунд? Нет, вроде бы образ не тот. Сын Одина и Ринд – ребенок Вали, который должен отомстить за убитого прекрасного Бальдра? Но он – представитель нового поколения богов, самого младшего, и далековат по своим функциям от "перворожденных", хотя в нем уже чувствуется тема мести и смерти. Кто еще? Вель-синги – вожди-короли, ведущие свой род от богов-асов? Пожалуй, нет. Здесь однокорневая составляющая, возможно, и есть, но образы эти очень далеки от исходного, если, вообще, имеют к нему хоть какое-то отношение. Это уже, можно сказать, почти чисто литературные персонажи, пришедшие из позднего эпоса. Кто же еще? Валькирии – девы-красавицы, обслуживающие в загробной стране Вальхалле мужественных воинов, а также собирающие их души по полям сражений? Ближе! Здесь уже четкая связь с потусторонним миром. Да и сама Вальхалла – это, как видится, не просто зал или дворец, в котором собираются павшие герои и ублажают себя вином, яствами, рассказами о воинских подвигах и общением с богами-асами, с верховным богом Одином. Вальхалла – страна мертвых, причем, в самом широком понимании, каковым бы ни было ее происхождение, каковы бы ни были у нее реальные земные -корни.

Известный писатель, ученый В. И. Щербаков считает, что прообразом Вальхаллы послужил один из главных залов во дворце царей-асов, который располагался в Нисе, вблизи от Ашхабада (Асхабада), и что родиной асов была Парфия, из которой уже позже "божественные герои" перебрались на север, сохранив свои воспоминания-предания. Исследования и находки В. И. Щербакова крайне интересны и заслуживают пристального внимания. Но мы в данной работе пропускаем этот этап, для нас он является промежуточным. Подчеркнем лишь, что если представления о загробном мире, как о "вальхалле", бытовали и в Парфии и в Скандинавии, то это, естественно, укрепляет наши позиции и объясняет, каким образом унесенные с прародины поверья и теснимы могли попасть на запад и северо-запад в начале нашей эры или незадолго до начала ее.

Итак, германцы отпадают. Их народы не сохранили архаичных представлений, и любой поиск в их краях заводит'в тупик.

Двигаемся дальше на восток. И тут же натыкаемся на парочку чуть ли не близнецов – на литовского Велинаса и латышского Велняса. В обоих чувствуется жизненность, исконность:

меньше фантастических, пышных описаний и подробностей частного характера, меньше благоприобретенных змеиных и драконовых черт, которые явно вторичны, зато чувствуется близость к природе. Сами Велняс и Велинас напоминают лесных чертей – с рогами и копытами, которые воруют все тех же коров и быков, меняют внешность, оборачиваясь камнем, деревом, человеком, зверем, драконом – последний мотив постоянен, он не исчезает совсем, но при погружении в глубины времени тускнеет.

Черти-велинасы вовсю запруживают реки, преграждая водам путь. Правда, до Вритры им еще далековато, не тот масштаб. И разумеется, они самым непосредственным образом связаны с подземным миром, царством мертвых.

А сходны велинасы-велнясы по простой причине – у них один предок, персонаж балтийской мифологии Вело – бог загробного мира. Балты приносили жертвы этому богу-пастуху, который пас души покойников на "Велсовых пастбищах". На литовском языке слово "веле" обозначает "душа". Бог повелевал душами в свое"' царстве, за это его чтили живые. Но, скорее всего, обозначение души покойника в литовском языке вторично, это производное от божества, которому отведено значительное место в мифологии и жизни, вплоть до посвящения ему месяца – октября, называемого "велю мате".

Но здесь уже четко проглядывают загробные "пастбища" и индоевропейский корень «це». Сам образ дает представление о загробном мире как о богатых, тучных лугах. И на этом моменте мы немного задержимся.

Все слышали про знаменитые парижские Елисей-ские поля, кто-то, наверное, и бывал на них. Но не всякий знает, что они получили свое название от многократно менявшихся при переходе от народа к народу "Велсовых или Влесовых пастбищ". Из наиболее ранних и засвидетельствованных в письменных источниках "лугов-пастбищ" мы знаем: хеттское "веллу". Тохарское "А валу" и лувийское "улант" означают "мертвый". О скандинаво-германских, балтских и других параллелях мы уже говорили.

Одно из самых близких к изначальному слову-обозначению, а может быть, и самое близкое – это русское "воля". Сейчас мало кто знает его первичное значение, но "воля" – это именно "Влесово пастбище", это образ тучного и обширного луга, на котором пасутся кони и который, как повествуют русские сказки, оборачивается кровавым кладбищем. Подробнее пишет об этом известный лингвист В.Н.Топоров в статье "Заметки по похоронной обрядности", напечатанной в "Балто-славянских исследованиях за 1985 г." (издательство "Наука", 1987).

С тем же корнем и с тем же образом связано и понятие богатства – собственности – власти. Это непременные атрибуты как самого загробного мира, так и его властителя. И отсюда такие сходные русг ские слова, как "власть", "волость". Более того, существуют, как пишет В. Н. Топоров, диалектные выражения: "волосить" – "властвовать", "волос" – "власть", "велес" – "повелитель". И не только в русском языке. Тохарское "А вал" означает "повелитель, государь". С этим же корнем связаны и такие слова, как "великий", "велеть", "повелевать".

Мы снова замечаем, что зачастую в одном слове, в одном корне совмещены два или даже несколько понятий. Но главное, что они, понятия эти, каким-то образом свиваются друг с другом, переходят на какой-то грани одно в другое. Вспомните значения корней "бел-, бол-". В них и "величина, крупность, величие", и "холм, гора", и "нечто большое, раздувающееся, страшное, блестящее", живущее в этом холме, а точнее, в пещере, которая находится в холме, или в норе, или в берлоге – короче, в каком-то, если можно так выразиться, переходном месте между миром живых и преисподней.

Древнему человеку этот "вход в загробный мир" представлялся, по всей видимости, достаточно четко. И это не просто "нора", ведущая в подземную страну и имеющая аналогичное значение и в древнеиндийском "нарака", и в тохарском "наре", и во множестве других индоевропейских слов с корнем "нор-, нер-". Это не лаз, не отверстие, не дыра, а главные ворота в преисподнюю. И охраняет их грозный и неумолимый страж – наше искомое "чудовище", которое по совместительству и главный пастух на своих "лугах", и вообще, "властелин, властитель" мира мертвых, подлинный "волос-володетель" загробных душ.

И тут во всем, казалось бы, подходит нам балтс-кий Велс, по всем статьям годится он на роль "чудовища", и можно было бы остановиться на нем. Но нет в этом уфюмом божестве первобытности, не ощущается в преданиях о нем дыхания каменного века! Лишь один мотив проглядывает в балтийской мифологии, и в частности, в теме Велса, – это поверье о "мертвой кости", о древнейшем охотничьем обряде сжигания костей животных в дни поминовения покойников.

Обычай этот характерен и для предков литовцев, и для славян, и для хеттов, обосновавшихся четыре тысячелетия назад вдали от прародины, но называвших жертвенные кости также "веллас хастаи". И у всех "мертвая кость" связана самым непосредственным образом с подземным божеством. Даже зовется она так, что на слух не требуется перевода, и русское ухо расслышит вполне явственно: "Велесова кость".

Вот теперь мы добрались до того, чья древность не поддается измерению, до того первобытно-дремучего божества-чудища, которого даже великий князь Владимир не рискнул поставить в один ряд с русскими языческими богами в своем Пантеоне, украшавшем Киев до знаменательного 988 года. До того, чей идол стоял внизу, на Подоле, как и положено идолу владыки подземного мира. Речь, разумеется, идет о седом и загадочном Велесе-Волосе. В родственности Велса, Валы и Велеса-Волоса сомнений у исследователей нет – это факт установленный.

Велес – "скотий бог", покровитель домашних животных, хранитель богатств. Причем это лишь его отдельные и не самые ранние функции. Но все равно может возникнуть вопрос: почему же "злой бог", "чудище" стал покровителем? Здесь в нас говорит впитанное с молоком матерей христианское мировоззрение, с которым не смогли справиться даже "воинствующие безбожники", несмотря на то, что применяли все доступные им меры, вплоть до физического уничтожения десятков миллионов носителей такового мировоззрения. Христианские начала и мораль остались в нас. Мы сразу отвергаем силы зла, не приемлем их ни под каким видом, как бы ни были они могущественны.

Но у славян-язычников не было деления на "чистых" и "нечистых" – эти два противоположных начала в их сознании сливались в одну сверхъестественную силу, наполнявшую собой всю видимую и невидимую вселенную. Со страхом наблюдая за борьбой, которую вели между собой божества, и поддерживая всей душой и сердцем добрые, светлые начала, язычники пытались задобрить обе стороны, заручиться покровительством и тех и других. "Сила" и "власть" "володетеля" "пастбищ" невольно внушали почтение к нему. Но это почитание и задабривание "злого божества" ни в коей мере не было похоже на зародившиеся во времена античности и развившиеся в средневековье культы Злого духа и Сатаны.

Повальное увлечение "сатанизмом" в наше время вызвано отчасти романтизацией самого образа и неверием в победу добрых сил. Явление, прямо скажем, для России и славянства в целом совершенно чуждое, здесь мы должны полностью признать эффект привнесения.

Уважая в какой-то мере "силы зла", считаясь с ними как с реальным явлением (ураганы, наводнения, моры, засухи), славяне никогда не отрицали "сил добра", всячески подчеркивая их первичность – отсюда и особый нравственный подход, отсюда и резкая дуалистичность. Поклонение дьяволу как таковому могло тысячу, две тысячи лет назад и ранее упрочиться где угодно. Но оно отрицалось с ходу в. местах проживания славянских народов.

Исключением здесь, пожалуй, является лишь наше время – "сатанизм" успешно внедряется в сознание. Причин тому множество, и прежде всего полное разрушение русского и славянского культурного слоя в нашей стране и последующее массированное вторжение американизированной псевдокультуры с ее культом силы и дьявола.

Но мы ведем речь о тех временах, когда ни самой Америки, ни "американизма", ни "сатанизма" в местах расселения славянства не было и быть не могло. И здесь мы видим одну характерную деталь:

славяне и три, и четыре тысячи лет назад, как и в более поздние времена, старались не возводить в степень отрицательные свойства Злого духа, а наоборот – где только можно, очеловечить его, как бы прикрепить к дому, полю, бане, лесной сторожке и т. д., то есть, выделить в этом "злом духе" какие-то добрые и полезные качества, а затем, используя их, приноравливая их по-своему к своим надобнос-тям, приручить этого "злого духа". Конечно, о. полном согласии и любви не могло быть и речи, но все же элементы такого "приручения" налицо.

В Велесе-Волосе сконцентрировано все то, что мы видели в родственных ему "чудищах", а точнее, в расселившихся по миру его потомках. Он и чудо-"•вищный змей, и хранитель подземного золота, и слепец, прозревающий на время и убивающий взглядом, и угонщик скота, вечно воюющий с богом-гро-мовником, вечно погибающий от каменных "перунов" и вечно воскресающий для того, чтобы сразиться вновь. Обо всех этих качествах можно прочитать в книге Б. Успенского "Филологические разыскания в области славянских древностей". Обозначить их все в нашей малообъемной работе просто невозможно.

Но перечисленные функции есть подтверждение лишь "братства", то есть, одновременности происхождения Велеса и самых древних "чудищ" других народов. Мы же взялись доказать его "отцовство", найти ту начальную черту образа, которая не проглядывает у других.

Для этого надо внимательнее приглядеться к лесной ипостаси Велеса-Волоса, к Велесу-лешему и Велесу-медведю, хромающему на своей "липовой ноге" в то самое время, когда старуха варит его "мертвую кость". Из всех реконструированных обликов чудовища эти самые древние, первобытные. Вместе с тем именно они наряду с прочими мифореликтами сохранились на русской земле, во многих, областях которой бытовали сказки о борьбе Перуна-Ильи с лешим, с лесовиком – олицетворением сверхъестественных сил чащобы.

Кроме лешего у Велеса есть множество лесных ипостасей – и лихо одноглазое, и оплетай, и прочая нечисть. Но наиболее ярко Велес проявляется в хозяине леса, в том, кого не называли по имени собственному, чтобы не накликать, а говорили про него вскользь, будто бы мимоходом – дескать, тот, кто про мед ведает.

Не сказочные драконы и не трехглазые химеры вселяли ужас в палеолитического и неолитического охотника-собирателя, а вполне реальные косматые, волосатые обитатели чащоб, спящие подолгу в холмах-берлогах, вылезающие оттуда будто из-под земли, из самой преисподней, огромные, свирепые, полуслепые после спячки, раздувающиеся в ярости и поблескивающие отсыревшей и сальной шерстью, дико ревущие на всю округу и потрясающие ревом не столько небеса, сколько сердца людей, несущие смерть или увечье, а позже, когда охотник научился сохранять в загонах добытый им рогатый молодняк, так и ворующие этих "быков и коров". А если мы копнем еще чуть глубже, так натолкнемся на жутких и свирепых пещерных медведей. Вот уж где воистину соединяются все понятия: и "волосатость", и "пещера", и "укрывательство", и "преисподняя" со всеми утащенными в нее "богатствами", и "величина, величие" и пр.

Ни у одного божества-чудища: ни у Валы, ни у Велса, ни у Балора – мы не находим этих нескрытых изначальных медвежьих черт. Если они и есть, то, как мы имели возможность видеть, проявляются так нечетко, что сразу и не выявишь их. Но они есть практически в самом первоначальном виде у Волоса-Велеса, предания о котором передали русским славяне, праславяне, протославяне, получившие их в свою очередь от ранних индоевропейцев и, судя по всему, от тех общностей, которые существовали до них.

Придти откуда-то со стороны окультуренный и опоэтизированный Белее, наверное, и мог бы. Но не быть бы ему тогда народным "кумиром", продержавшимся тысячелетия, так как не было случая в истории, когда не элита, а сам народ, живущий от земли, поклонялся бы привнесенному литературно-эпическому персонажу и уж тем более наделял бы его медвежьими чертами. Нет, Велес – божество исконное, глубоко первобытное, сохраненное в первозданной свежести лишь славянами, причем, – славянами восточными.

Когда мог появиться на свет доисторический Волос, чьим именем было наречено созвездие Плеяд-Волосынь, сулящих своим блеском удачную охоту на медведя? Шесть тысяч лет назад, десять, двадцать? Неизвестно. Может, именно Волос и было то табуированное, неназываемое имя медведя-чудища? Имя единственного по-настоящему опасного для древнего охотника зверя и обожествленного им. Страшны были волк, вепрь, рысь. Но их можно было как-то "обойти". Сами они также не слишком "навязывались", старались избегать человека. Другое дело – медведь – убийца, вор и разоритель бортей. Вспомните совершенно четко прослеживающуюся связь "волосатости" и Валы с пчелами, медом и прочими характерными вещами. Таких совпадений не бывает.

Медведь, как животное всеядное и не боящееся человека, всегда жил по соседству и всегда что-то "умыкал" или же в отсутствие хозяев выгребал их запасы из дома, кладовок, погребов. Тащил медведь все "награбленное" к себе – по крайней мере, так это виделось, да и должно было видеться, людям. Значит, у него были в "берлоге-пещере-преиснодней" поистине накоплены за долгие годы "несметные богатства".

Уволакивал он и людей – это и "смерть", и "Велесовы души". Вот такой складывался в умах образ "пастуха", пасущего в своем "загробном мире" и души людские, и скот.

Большего соперника и противника у человека не было. Волки? Ну, во-первых, волк был в какой-то мере приручен, его потомки уже "служили" собакой у человека. И ему отводились совсем иные роли, о которых мы говорили. В частности, волчьи стаи были объектом подражательства племенной молодежи – "молодых волков-собак". Во-вторых, человек того времени существенно отличался от нынешнего изнеженного и избалованного субъекта. Археологи находят, к примеру, останки загрызенного волками человека – и это не единичный случай, – а вокруг него лежат изуродованные скелеты дюжины волков с

переломами хребтов, свернутыми шеями, разорванными пастями и т. д. Человек мог и умел защищаться.

Развеяны, кстати говоря, и представления о том, что первобытные люди жили до 20-25 лет, – представления, оказавшиеся ложными, но укрепившимися в сознании стереотипами. Уже многие годы выкапывают из земли останки людей шестидесятилетнего возраста и более, выясняется, что выживали даже уроды от рождения или калеки, получавшие увечья. Племя давало им и пропитание, и защиту, не бросало на произвол судьбы, как это представлялось нам ранее.

Но вернемся к нашему "чудовищу". Индоевропейский праязык сохранил название и другого обитателя пещер – пещерного льва. Но это "чудовище", также грозное и вполне могшее послужить прототипом для божества, исчезло из мест обитания предков праиндоевропейцев значительно раньше пещерного да и простого медведя, не оставило следа, а возможно, и совместилось с основным прототипом в сознании.

Этимологизация Волоса дает ответы на многие вопросы. В его имени заключены понятия "смерть" и "волосатость". Ведь над поверженным, мертвым медведем-волосом разыгрывались целые ритуальные представления, участники которых обряжались в шерстистые длинноволосые шкуры с "головой"-капю-шоном. Отзвуки этих ритуалов попали с прародины и в греческие комедии, само название которых означает "медвежья пляска", и в белорусские комоедицы, и в новогодние болгарские "Велесовы празднества". Есть они в самой непосредственной передаче и во всевозможных великоросских ряженьях.

Волхвы в медвежьих шкурах – это жрецы Волоса – медведя в первую очередь. Потом уже слово стало более емким, распространилось и на прислужников иных божеств.

С волхвами и Волосом-Велесом связано и понятие "велеть, повелевать" именно в жреческом значении, то есть, не просто в смысле "приказать", но в большей степени даже "говорить особым образом", на непонятном для большинства "магическом", "ведовском" языке.

Неотделимы от имени Волоса и "валы" как укрытия. Правда, в более поздних легендах повествуется о том, что валы, и, в частности, Змиевы валы, были пропаханы кузнецом, который запряг в плуг змея-чудище и гнал борозду-вал до самого моря, где и утопил своего врага. Но это уже позднее, "змеиное" напластование. А в "вале" мы видим древнее "бол" и индоевропейское *це1-. Такие совмещения очень характерны.

Мы не будем специально вникать во все тонкости и детали длительного процесса слияния двух образов – "медведя" и "змея". Скажем лишь, что этот процесс протекал еще на уровне древних праиндоев-ропейцев: так, следы его заметны в мифологиях почти всех народов индоевропейской языковой семьи. Достаточно поздний герой былин – Волх Всеславьевич, например, при всей его, судя по имени, вполне однозначной связи с медведем-волосом или его жрецами, был по былине сыном Змея.

Здесь же заметим для полноты сведений, что кроме противников громовержца, чьи теонимы выходят из знакомого нам корня *це1, существует целый ряд "чудищ" с корнем *Budh-. Такие, как древнеиндийский Ахи-Будхнья или уже сильно измененный древ-неиранский Ажи-Дахака. Но здесь первое слово нам знакомо, "ахи" или "агхи" – это и есть индоевропейское "змей". Второе же наиболее сохранено опять-таки в славянских языках – это Бадняк, Бодник, олицетворяющие вредоносные начала. На примере греческого Пифона, который, как считают ученые, также выходит из этого корня, мы наглядно видим, насколько первичное звучание изменено в, казалось бы, столь близком Средиземноморье и как оно почти в точности сохранено теми же индоариями несмотря на впечатляющие расстояния.

Завершая наше короткое расследование-главу, мы выражаем твердую уверенность, что образ праславян-ского Велеса первичен во всех отношениях. Доказательств тому было приведено достаточно. Но главными, наверное, являются те, что лишь славянские языки сохранили первозданные слова и понятия, причем, все – это и "воля", и "власть", и "волоса-тость", и "валы", и "велеть", и "величие, величина", и "большой", и многие другие, сливающиеся в один образ Велеса-Волоса. Ничего подобного и даже близкого в иных языках в отношении противника громовержца не сохранилось.

И уж в самом конце вспомним про нашего убиенного средиземноморского персонажа. Грех о нем забывать, коли мы начали с него.

Нет необходимости пояснять, что из поэтического образа козо-льво-драконообразной Химеры не мог народиться вдруг архаичный В елее. Только наоборот. Лингвистических препятствий в трансформации теонимов не наблюдается. Окончания могут быть разными: "-ос, -ее, -с", даже "-ор, -ер", как у Балора и Белера. В этом проявляются особенности и своеобычность родственных языков. Исходный же корень во всех случаях один – "вел-, вол-". Обращение букв "б" и "в", как мы уже писали, дело обыденное и привычное, достаточно вспомнить "библиотеку – вивлиофику", "Вавилон – Бабилон", "Ваала – Баала" и т.д. до бесконечности. Об удвоении согласной "л" мы также говорили при рассмотрении родственности Кополо и Аполло, это явление типичное, примеры его любознательный читатель сам может найти где угодно, даже и в этой главе, то же происходит с "велесом" и с "белле-росом".

Двойственность пути "чудовища" – с севера почти одновременно в Грецию и Малую Азию – это характерная и знакомая нам "Кополова тропа". Совпадает и время – середина II тысячелетия до и. э. На протокоринфских вазах уже присутствует сюжет борьбы с "беллеросом".

Очень интересный промежуточный сюжет засвидетельствован именно на полпути образа с прародины в Средиземноморье, а именно на Балканах. Там имеются изображения, где всадник-громовержец убивает именно медведя.

Таковы судьбы богов, принесенных в Средиземноморье предками славян. Одни – типа Кополо-Аполло – становились фигурами первой величины. Другие – Лада-Лето и Леля-Артемида – довольствовались вторым рядом, о котором еще пойдет речь в особой главе, гце читатель сможет убедиться в закономерности процесса переноса славянских богов на южную почву.

Но были и те, что прививались к древу античной мифологии слабенькими веточками. Таков, по всей видимости, и Беллер-чудовище, дошедший до нас в греческой легенде благодаря своему убийце. Этакий более чем трехтысячелетний хилый южный внучок-мальчишка, совсем не похожий на своего северного могучего и многоликого доисторического прадедушку.

Хотя арийское племя до разделения своего на отдельные ветви уже знало медь, серебро и золото и умело их обрабатывать, тем не менее несомненно, что и оно должно было прожить свой каменный период.

А. Н. Афанасьев. Поэтические воззрения славян на природу

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. "ГРОМОВЕРЖЕЦ"…

И, хмелясь победным пиром,

За лучом бросая луч,

Бог Перун владеет миром,

Ясен, грозен и могуч.

Сергей Городецкий. Перун

Когда речь заходит о божестве грома и молний, подавляющему большинству читателей сразу вспоминается главный герой греческой мифологии Зевс-громовержец, воспетый и прославленный не только лишь древнегреческими аэдами-певцами, но и бесчисленным множеством поэтов, риториков, живописцев, скульпторов и прочих представителей так называемой художественной интеллигенции от самого раннего Возрождения и до наших дней. Ну и, естественно, если уж громовержец, так непременно Зевс! Такой сложился стереотип, такой образовался шаблон. И он очень хорош для художников пера и кисти. Но не для нас, пытающихся проникнуть в глубины образов, выискивающих истоки.

Казалось бы, сам Зевс! Как можно покушаться на столь незыблемую твердыню, на опорный столп всего "древнегреческого", а стало быть, в понимании людей и античного мира?! Но мы и не покушаемся. Зевс, он и есть Зевс – верховное божество с именем, заметно удаленным от исходного индоевропейского "диева", но чрезвычайно близким к русскому "жизнь".

К тому же, есть вполне достоверные сведения, почерпнутые из кносских табличек, что Зевс в той или иной форме уже бытовал в Средиземноморье в X1I-XIII вв. до н. э., а может быть, и ранее. Чего же мы хотим, чего выискиваем, вот она, основа основ! – так может подумать человек, взращенный на школьных стереотипах. Как нами было показано ранее, Зевс-Жив имеет к грекам лишь то отношение, что они его образ и теоним восприняли тысячелетия назад от праславян-русов, по-своему исказили и опоэтизировали. Но в данной работе мы не будем анализировать образа Зевса-Жива, так называемой "греческой" мифологии наряду с другими древ-нейщими мифологиями будет посвящена отдельная

книга.

К чему же тогда так много о нем? Для того, чтобы понять, надо все время помнить – Зевс, хотим мы это признать или не хотим, – продукт вторичный, ибо в нем мы видим совмещение двух начал: верховного индоевропейского божества и громовержца как такового. А коли нет разделения на два божества, несущие два вида функций в раздельности и лишь изредка совмещающие их, как это происходит во всех мифологиях других индоевропейских народов, то, следовательно, о первичности Зевса как прообраза всех иных громовержцев следует сразу забыть, тем более, что в нем, даже при самом пристальном просматривании образа, совершенно не проглядывается архаика. Более того, Зевса можно смело отнести к поколению "новых", "молодых" богов, занявших места богов "старых", богов подлинных – не эпических, а мифических богов. Причем, сам Зевс, заняв место верховного бога, а последним, например, вполне мог быть и его "папаша" Кронос, не только узурпировал власть, но и стер с "лица Олимпа" предшествующего Верховника, не оставив ему буквально никакого места.

Все это четко прослеживается в той мифологии, которую мы по привычке продолжаем называть "греческой", но которая на самом деле, и это можно сказать с большой долей уверенности, вместила в себя мифологию индоевропейскую, но совершенно догре-ческую или негреческую, мифологию реликтовую – неиндоевропейскую, субстратную, мифологию индоевропейских народов, оседавших в средиземноморских краях примерно в одно время с протогреческими переселенцами, мифологию народов, пришедших позже с последующими партиями протогреков и прагре-ков, и мифологию непосредственно греческую, которая, возможно, и была, но которую вычленить в более или менее чистом виде никому пока не удается. И все эти отдельные мифологии, прошедшие через "котлы" поэтов-сказителей, пользовавшихся преимущественно древнегреческим языком и сплавивших все воедино, принято называть "греческой" или "древнегреческой" мифологией.

Итак, подлинные верховные божества были полностью оттеснены "новыми" богами, и главным среди них – Зевсом. Но в мифологию он попал, разумеется, с определенным опозданием, как и обычно бывает в таких случаях. Важно то, что боги предшествовавших народов были признаны "старыми" и оттеснены, сброшены с Олимпа.

И вот юный Зевс-диева, вобравший в себя двойную сущность – верховника и громовника, воцарился в гордом одиночестве среди небожителей. Вспомним, как стоял громовержец Индра пред Верховным богом – по струнке, не смея дышать. А громовержец Зевс? Приведем из "Илиады" характерную картинку:

Сам он вещал, а бессмертные окрест безмолвно внимали…И никто от богинь, и никто от богов да не мыслит Слово мое ниспровергнуть…

А вот и само слово Зевса:'

– Цепь золотую теперь же спустив от высокого неба, Все до последнего бога и все до последней богини Свесьтесь по ней; но совлечь не возможете с неба на землю Зевса, строителя вышнего, сколько бы вы ни трудились! Если же я, рассудивши за благо, повлечь возжелаю, – С самой землею и с самим морем ее повлеку я, И моею десницею окрест вершины Олимпа Цепь обовью; и вселенная вся на высоких повиснет, Столько превыше богов и столько превыше я смертных!

Тут добавить нечего. Это не тот громовержец, который является подлинным героем основного мифа индоевропейцев. Это совершенно четкий образ неба-отца, жизнедарителя, о котором мы уже говорили во второй главе. И потому временно, за неимением в ней подлинного героя-громовержца (а не бога-верхов-ника-громовержца), мы "греческую" мифологию оставляем.

А для наглядности приведем далеко не полную табличку соответствий в других мифологиях:

Мифология Верховник Громовержец

германо-скандинавская ОДИН ТОР

древнеиндийская БРАХМА ИНДРА.

прусская ДИЕВАС ПАРКУНС

хеттская СИВАТ ПИРВА (ПЕРВА)

палайско-лувийская ТИВАТ-ТИЯТ ПИРУА (ЯРРИ)

кельтская ТЕВТАТ ТАРАН

балтийская ДЕЙВС ПЕРКУНАС

славянская ДИВ-0 ПЕРУН

И лишь в двух мы увидим:

греческая ЗЕВС ЗЕВС

римская ЮПИТЕР ЮПИТЕР

Что касается "греческой" мифологии, то с ролью в ней Зевса мы разобрались. Римская же была в значительной степени выстроена структурно под сильнейшим греческим влиянием. Неудивительно, что Юпитер в ней стал просто местным двойником Зевса. При этом многие основы первоначальной италийской мифологии, имевшей определенную самобытность и значительно большее сходство с праиндоевропейс-кой, были как-то затерты.

Показательно здесь и то, что в этрусской мифологии, которая предшествовала италийской и римской, существовал переходный образ – бог Тин, чье имя восходит к тому же "светлому дню", "деиву". Достаточно хотя бы сравнить со словом "день". Так вот, этот бог полностью выполнял функции громовержца, не был при этом Верховником с абсолютной властью, но по общей договоренности совета богов выступал в роли этакого избранного правителя. Такое промежуточное положение Тина, да еще именно в этом регионе, да именно в то время, когда только лишь начинал формироваться образ громовержца-владыки, заслуживает внимания. Мы уже имели возможность убедиться в существовании переходных образов в местах расселения италийцев на примере Кополо-Купа-вона-Аполлона. Теперь перед нами другой пример.

Правда, существует мнение, что этрусская мифология не входит в общеиндоевропейскую и что сами

этруски – неиндоевропейцы. Но доказательств тому нет. Мнение высказывается лишь на основании общей "загадочности" этрусков и ничем конкретным не подтверждается. С другой стороны, мифологию этрусков, хотя она и недостаточно изучена, нельзя исключать из сферы интересов индоевропеистов уже потому, что она изначально ближе к индоевропейской мифологии, чем, скажем, мифология скифо-сарматс-кая, всеми признанная.

Об этрусках следует писать отдельно, ибо теперь совершенно ясно, что создателями Римской империи от "а" до "я" были именно они – расены-этруски-росы, прямые предки славян-русов или, проще и вернее говоря, русы (безо всяких приставок – Ю. П.). И пришли они с севера и из Малой Азии, то есть, не менее, чем по двум направлениям.

Цикличность и многократные замыкания кольцеобразных перемещений – такой видится нам подлинная древняя история.

Но вернемся к богам-громовникам. Не будем заниматься долгими и утомительными расследованиями. В данном случае мы можем с большой долей уверенности сказать, что нам известны "громовержцы", которые наиболее близки к исходному типу. Это балтийский Перкунас и славянский Перун. Этимологически их теонимы исходят непосредственно из индоевропейского "Пер-к". Причем, сам образ "бога-громовержца, бога скалы, камня" реконструируется лингвистически как "Перун-Перунт". Восстановленная фраза, заключающая в себе основной миф, так и звучит: "Перперти н'агхим Перун(т)"., что переводится: "Убивает (поражает, ударяет) змея громовержец- бог камня".

В исконности праславянского Перуна, казалось бы, сомнений быть не может. Возьмем любой пример, скажем, если индоарии называют своих богов "девами", никому и в голову не придет выводить этих самых "дев" окольными путями из слов сходного значения валлонского или румынского языка, все соглашаются, что "девы" – это и есть индоевропейское "деива". Со славянскими теонимами, да и не

только с ними, дело значительно сложнее: приходится каждый раз доказывать очевидное и в доказательствах не нуждающееся, ибо раз некто провозгласил, что никаких славян до III-IV вв. н. э. не было, то, следовательно, не могло быть у них и слов, вышедших непосредственно из общеиндоевропейского котла словесного. Такая логика приводит к совершенно нелепым объяснениям. Пример такового приведу.

Ряд исследователей с самым серьезным видом утверждают, что никакого "перуна" у славян не было и быть не могло. Это даже при том, что славянское "перунъ" реконструировано и не вызывает сомнений. По мнению этих исследователей, Перун происходит не от славянского "перун" и, тем более, не от пра-индоевропейского "Перун(т)", а от готского "фьергу-ни", что означает "гора". Исходя из их логики, мы могли бы с полным основанием утверждать, что и хеттское "перуна" – "скала" произошло от готского "фьергуни", а может, и прямо от имени матери героя германо-скандинавской мифологии Тора, которую звали Фьоргун. Со славянами исследователи обошлись круто, решительно. Так что ж с хеттами медлят? Смущает, наверное, тот факт, что последние имели дело с "перунами" и всеми производными от них задолго до появления на свет племени готов?

Мы не будем уподобляться тем, кому по самым различным причинам может не очень нравиться славянский род и его мифология. Ибо, что есть, того трудно не видеть. Славянский Перун не просто тождествен праиндоевропейскому Перуну, но это именно и есть индоевропейский Перун в своем развитии. Лингвистически наиболее близок ему балтийский Перкунас. Удивительного ничего в этом нет: славяне и балты – соседи, а в не столь уж и давнем прошлом одна балто-славянская общность, сохранявшая самые древние поверья индоевропейцев.

Близок и хеттский Пирва-Перва. Иначе и быть не могло: хетты проживали во II тысячелетии в Малой Азии, а, как мы уже знаем, в Малую Азию образы божеств и их теонимы приходили в менее измененном виде, чем, скажем, в Средиземноморье с его "громокипящим" этническим "кубком".

Уже не столь узнаваем древнеиндийский Парджанья или – что значительно точнее англизированного варианта – Парчанья. Божество туч, дождя, грома, он лишь одна из ипостасей "тысячеглазого" Индры.

Очень близок прусский Паркунс. Но о нем мало известно.

На примере этого теонима мы видим, что индоевропейский корень в самом первичном варианте сохранился наилучшим образом в местах расселения балто-славян. С отдалением от этого ареала постепенно утрачивается созвучие. Но если оно еще сохраняется в какой-то мере при удалении на восток или юго-восток, то при перемещении на запад и юг практически утрачивается. Германское "тор" уже довольно-таки далеко от исходного, если вообще имеет к нему какое-либо отношение. Кельтское "таран-ас" похоже на нечто промежуточное между германским и славянским звучаниями, но все равно далековато. Мы еще вернемся к этой корневой основе "т-р-" и разберемся, что к чему.

Сейчас же скажем: постепенно, у нас на глазах вычерчивается некоторая местность, точнее, ее контуры, из которой исходит архаика и лингвистическая и мифологическая. Говорить что-либо конкретное пока нельзя, так как эта вычерчивающаяся родина-область могла быть и вторичной, и третичной и т. д., ведь народы перемещались. И все же мы видим, что довольно-таки четкая западная граница "непроникновения архаики" определилась. Все же не будем спешить.

Но попутно разберемся с германскими женскими божествами. Следов Фьоргун или Фиергун на востоке мы не найдем, их нет ни у славян, ни у балтов. Но если мы примем направление распространения теонима не с запада на восток, а с востока на запад, сразу же выстроится очень впечатляющая цепочка, лишенная надуманности и искусственности. С Перуном связано Перуново капище – Перынь, располагающееся на возвышенности, "горе". Существуют предположения, что Перынь – это некое женское божество, жена, любовница Перуна, то есть, "принадлежащая Перуну". Учитывая ее отношения к возвышенности, а также определенные свойства народов приспосабливать перенимаемые чужие словообозначе-ния к своему языку, что также именуется "народной этимологией", можно предположить, что слово "Перынь" было осмыслено как Пер+гынь (гыни) – "гора". Все это соответствует подобным переходным процессам. Вот и выстраивается логичное и взаимоувязанное: Перынь – Пергынь-Перги нь – фергынь – Фи-оргуни-Фьоргуни – Виргини(а) – Вирджиниа. Последние три перехода общепризнаны. Не противоречат законам лингвистики и первые. Во всяком случае, это единственное на сегодняшний день объяснение, не противоречащее логике и имеющимся данным.

Итак, мы, разобравшись предварительно с громовержцами, пришли к простому и небезынтересному выводу, что Перун есть Перун. Но что это нам дало? Мы выяснили приблизительное место рождения "громовержца". Но ни в коей мере не проникли в его образ. Кем был этот "громовержец" в самом начале? Откуда он, вообще, взялся, ведь была же какая-то причина его появления помимо небесных гроз, которые вполне вписываются в отношения неба-отца и матери-земли и не требуют дополнительных "громовержцев"?

Из предыдущей главы мы узнали, кто был первоначальным "чудищем". Теперь нам предстоит узнать, кто это "чудище" постоянно побивал.

Для этого разберемся с богами-громовниками подробнее: они заслуживают внимания.

Известный нам Ж. Дюмезиль разбил верховных богов индоевропейцев на три группы, каждая из которых занимает свой уровень в соответствии с тем социальным слоем, чьи интересы она выражает. Исходя из его концепции, мы должны признать, что Индра, Перун, Перкунас, Тор, Таран, Пирва и их коллеги у других народов принадлежат ко второму Уровню. Это боги войны, насилия, вообще физической силы. Им соответствует в людских сообществах каста или прослойка воинов, дружинников, основных защитников племени-народа, а при случае и бесстрашных налетчиков-добытчиков, нападающих на соседствующие племена или союзы племен. У индоариев такая каста называлась "кшатрии", то есть воины.

Напомним, что первый, и высший, уровень богов выражал интересы касты жрецов-царей, в него входили боги-мироздатели и самодержцы, в основе которых лежал бог небо-отец. На третьем уровне бытовали божества – покровители крестьянства и ремесленничества, на их долю выпадали хозяйственные функции.

Но сосредоточим свое внимание на предмете нашего исследования – на богах-воинах. Повсюду эти самые божественные воины совмещали с чисто военными функциями функцию громовержца. Характерен был и цвет этой прослойки – красный, цвет крови, цвет войны. Этим цветом как бы объединялись сами свирепые и гневные божества с их почитателями, вставшими на "тропу войны" и изукрасившими себя красной краской, татуировкой, а то и просто кровью, причем, не всегда кровью жертвенных животных, но и человеческой. В основном в эту группу на земном уровне входила, как мы писали, племенная молодежь.

Ж. Дюмезиль считает, что представления последних восьми-девяти десятилетий о том, будто бы дружинная прослойка, состоявшая из профессиональных или полупрофессиональных воинов, начала складываться лишь на этапе возникновения раннеклассовых общественных образований, неверны. К нему присоединяется с каждым годом все большее и большее число ученых.

И ничего удивительного в этом нет: примитивное деление совершенно разных по своему историческому развитию общественных формирований на классы есть не что иное, как очень упрощенная схема, которая не может вобрать в себя не только всего мира человеческих отношений, но даже его незначительной части. Этнографические наблюдения, археологические и лингвистические открытия, антропологические находки заставляют исследователей убеждаться в том, что даже в самых примитивных доклассовых структурах существовало, а кое-где и продолжает существовать трехчленное деление: жрецы-цари, воины, работники. И пусть отношения между ними не оформлены еще столь впечатляюще, как это мы видим в эпоху зрелого феодализма, тем не менее, они есть, на них держится племя, союз племен, этнос. Все это распространяется, безусловно, и на славян, праславян и протославян, которых обычно автоматически исключают из рассматриваемых этнических массивов, когда речь идет об истории древнего мира.

Итак, группы или касты воинов существовали с самых незапамятных времен, были они и в каменном веке в первых человеческих сообществах, преодолевших границу, отделявшую эти сообщества от стаи-стада. Возможно, подобное деление существовало и в стае-стаде. Исследователи, занимающиеся изучением поведения животных в первичных коллективах, и в частности, человекообразных, не отрицают зачатков деления на касты. И если низшей касты, как касты работников, у животных еще нет, то "воинская каста" просматривается достаточно четко, но в самом примитивном смысле, конечно.

Все это говорится к тому, чтобы сразу же отвести ту группу вопросов, которая с неизбежностью последовала бы, скажем, в 30-х гг. нашего столетия, да и, прямо скажем, семь-десять лет назад, – вопросов о невозможности какого-либо деления внутри доклассового общества. Теперь мы знаем точно – деление было.

Но значит ли это, что мы ответили на наш вопрос и определили, кто послужил прообразом "громовержца"? Отнюдь нет! Сказать, что прототип бога-громовника и бога-воина – сам раскрашенный и воинственный племенной юноша, вознесшийся в мыслях и обожествивший, разумеется, не самого себя, а какую-то часть себя или представление о себе и своих соратниках, было бы не совсем точно, хотя часть емкого образа "громовержца" заключена и в этом.

Молот Тора, палица Перуна, ваджра Индры – все это какое-то одно боевое орудие, которым быот сверху вниз или которое бросают, мечут в противника. Отбросив все наслоения и исходя из первоначальной "каменно-скальной" сущности бога, мы довольно-таки легко получим искомое – каменный боевой топор. Видимо, именно такими "ваджрами" была вооружена племенная молодежь индоевропейцев. Об этом говорит, например, и археологическая "культура боевых топоров", и множество наскальных изображений людей с булавами-топорами, оставленных на пути расселения индоевропейцев в восточном направлении.

Изначальной территорией размещения "культуры боевых топоров" были южнорусские степи, или Северное Причерноморье, как чаще говорят в последние годы.

Приведенных исторических данных нам на первых порах хватит. Займемся же теперь непосредственно мифологией и сопутствующими ей предметами, так как на вопрос о первоначальном носителе "ваджры" мы пока не ответили, да и с самой ваджрой разобрались лишь в самом первом приближении.

Начнем с Тора. Как и подавляющее большинство германских богов-героев, Тор-Борр-Донар – персонаж, скорее, эпического плана. Его подвиги, приключения и похождения, скорее, напоминают соответствующие деяния какого-нибудь рыцаря Круглого стола короля Артура, чем мифические первосюжеты.

Мы не будем пересказывать свершенного Тором, так как это выльется по большей части в бледный пересказ сочинений раннесредневековых и средневековых германо-скандинавских сказителей и записчиков. Отметим лишь еще одно его имя – древнегерманс-кое Пинра, что буквально означает "громовник" и уже приближается чем-то к общеиндоевропейскому.

Интересен молот Тора, называемый сказителями Мьелльниром. Здесь мы видим громовержца, метателя "молний". В русском и древнегерманском словах заключается один и тот же корень, не требующий перевода. И еще – в сагах проскальзывает, что первоначально молот мыслился каменным, наверное, чем-то наподобие "боевого топора", найденного археологами. И в этом мы видим хоть какие-то следы первомифа, крохотные остатки памяти о чем-то очень далеком, канувшем в бездну времени. Больше таких следов, увы, в германо-скандинавской мифологии мы пока не находим.

Следующий – кельтский Таран, или, как его называют иногда на латинский манер, Таранас-Таранис.

Сведений о нем мы почти не имеем. Существует мнение, что его имя произошло от латинского "та-ранн" – гром. Но сторонники этого мнения не могут объяснить, почему кельты вдруг решили назвать одного из основных своих богов чужеземным словом. Да это и невозможно сделать, так как раннего латинского влияния на кельтов, как культурный и этнический массив, не было, а ко времени позднего влияния – времен римско-галльских войн – Тарану была, наверное, уже не одна тысяча лет, так что о "привнесении" речи быть не может. Тут же следует учесть тот факт, что все почти без исключения "привнесения" делались в направлении север-юг, ведь римские легионеры двинулись с юга на север, осваивая хорошо позабытую родину своих дальних предков, значительно позднее.

Для нас представляет интерес один существенный момент: до наших дней дошла статуя кельтского божества, хранящаяся во Франции. Усатый и бородатый бог (вспомните описание Перуна) держит в правой руке жезл-булаву, а в левой у него зажато колесо с шестью спицами – самый типичный славянский "громовый знак", будто только что снятый из-под конька обычной русской или белорусской избы. Причем, знак этот не приближается еще к стилизованной индоарийской свастике – "колесу жизни", он более прост и понятен для человека тех времен:

это колесо индоевропейской повозки и одновременно щит от молнии. Божество карает одной рукой, посылая молнию, или "перун", но и защищает другой, подставляя щит – "громовый знак". Эта двоичность полностью отвечает как праиндоевропейскому образу громовержца-героя, так и славянскому Перуну-Илье. "Громовый знак" подвешивался под причелиной именно для защиты избы и терема от молнии.

Смущает некоторое несоответствие теонимов по звучанию: Перун – Таран. Есть нечто общее. Но, безусловно, это разные слова. И скорее всего слово с индоевропейским корнем было вытеснено из кельтского и заменено сходным по звучанию и смыслу словом с корнем "Тар-, Тарх-". Возможно, произошло это еще на праиндоевропейском уровне. Почему мы так считаем? Потому что однокорневые слова со значениями "гром, громовник" или же просто "ударить, стукнуть, трахнуть" вошли почти во все языки индоевропейской семьи, включая славянские и русский. Это анатолийское "тархун-тархунт", хеттское "тарху", этрусское "Тархо", кимрское "таран" и др. С этим словом могло слиться и праиндоевропейс-кое глагольное образование "тор". Оно также вошло во многие языки, например литовское "тарти" – говорить, русское "торить". Германский Top – это, по всей видимости, совмещение понятий и звучаний "Тар-, Тарх-" и "тор" в смысле "громкоговорящий-ревущий, ударяющий, пробивающий". Здесь четкое смысловое совпадение накладывается на созвучие – вспомним индоевропейское "перперти" – ударять, пропирать.

Разумеется, следы слова-синонима и значения-синонима сохранены в первую очередь в славянских языках, в том числе русском. Это "трах, трахнуть, тарарахнуть" и все им близкие. Поменялись местами две буквы? Это явление типичное при взаимопереходе. Сопоставьте слова с одним значением, слова-перевертыши: "род-арт", "работа – арбайт". По тем же законам изменяются внешне, но остаются однозначными и "тарх-" – "трах-".

Правда, не всегда скачут и перепрыгивают друг через друга буквы, достаточно вспомнить неизменного былинного Тарха Тарховича – старого богатыря, воевавшего с ипостасью Велеса-Волоса Бабой-Ягой, защищавшего от нее засеянные поля. Как герой первого поколения, он был обречен на уход и замену. Здесь сказалось, наверное, то, что в итоге еще давным-давно, тысячелетия назад, восторжествовало на славянских землях и среди славянских народов первичное название "громовержца" с индоевропейским корнем "пер-к", а вторичное так и осталось при нем, на вторых ролях. Правда, кое-где оно вышло на передовые позиции – возможно, при переносе, возможно, по иным обстоятельствам. Академик Б. А. Рыбаков отождествляет знакомого нам Таргитая, отца трех сыновей "скифской мифологии", с Тархом Тар-ховичем. Во всяком случае, теперь мы ясно видим, что не только имена трех божественных сыновей, но и имя самого отца имеет индоевропейское, а не иранское происхождение. И корни их – где-то в районах расселения праславян и протославян.

Особняком стоит, а точнее, возвышается надо всеми фомовержец Индра, герой "Ригведы" и всех последующих мифоэпических произведений. Мы уже сравнивали Индру "Ригведы" с Индрой "Махабхара-ты". Разница между ними разительная. Со всеми мельчайшими подробностями описывается в последней сказочное царство Индры с фантастической ты-сячевратной столицей Амаравати – городом бессмертных, расположенным на небесах.

"Восхитительный город", населенный сиддхами и чаранами, украшенный священными деревьями и овеваемый благовонными ветрами. Волшебный лес, оглашаемый чудным пением. Тысячи стоящих и сотни тысяч движущихся в разные стороны, летающих, управляемых мысленно колесниц богов. Сонмы мудрецов и прекрасных дев… Чего только нет в необыкновенном царстве! Сам Тысячеокий, Губитель Вритры, Губитель Балы, Держатель ваджры, Щедрый, Даритель, Полководец, Сын силы, Царь, Владыка марутов. Губитель данавов. Владыка рыжих коней, Владыка трех миров, Владыка тридцати богов, Ма-хендра. Сокрушитель вражеских твердынь, Шакра, Магхаван, Совершитель ста жертвоприношений и так до бесконечности, а попросту Индра восседает на пару со своей божественной супругой Шачи-Индрани (вспомните: Перун-Перынь) на высоченном и изукрашенном троне, озаряя величием Зал собраний.

Фантазия сказителя, вернее, целой цепочки сказителей, все более и более расцвечивавших образ при передаче его от одного к другому, безгранична! Здесь каждый смекнет, что речь идет вовсе не о пастухе-перегонщике коров, быков и лошадей, носящем на ремне дубину-палицу. Еще бы, ведь глаз Индры – это солнце! Ни больше ни меньше.

Личность Индры в легендах и поздних обработках не только разрослась до гипертрофированности, но и размножилась. Появилось как бы множество Индр, деяния которых не совпадают, а то и идут вразрез.

Это дело понятное: сколько наделенных фантазией рассказчиков, столько и индр-героев. Но нам нужен, как и в предыдущих случаях, первообраз. Или, по крайней мере, нечто близкое к нему.

Само "индра" не переводится с древнеиндийского, истоки его непонятны. Предполагают, что в корне слова заключено понятие "сила, плодородие", так же как в "ваджре" – "твердость, крепость, плотность". Возможно, и то и другое каким-то образом связано с процессом оплодотворения, с мужским началом и с самим фаллосом. Наверное, это так. Но это лишь одна из частиц образа.

Индра – "культурный герой", он приносит в мир хаоса понятие гармонии, красоты, упорядоченности. Таких героев в мифологиях всех народов хоть отбавляй. С ними все ясно более или менее, в их основе лежит само "культурное" начало человека, преобразующего по своему усмотрению природу, вносящего в нее элемент порядка.

Иногда Индра даже создатель Вселенной и глава богов. Но это, как правило, совмещение образов, наложение гипертрофированного в сознании людей "героя-бога" на подлинного "бога-верховника". Чем это подтверждается? Тем, что Индра наиболее антропоморфен среди прочих божеств – его явно "лепили" с человека. В деталях нам повествуют не только о его "человеческих" качествах: любви, нежности, страхе, пугливости, гневе, раздражительности, сомнениях, переживаниях, искусности, но и о внешнем его виде. Индра имеет свое, только ему принадлежащее тело, у него свои голос, рост, возраст, лицо. Он, в частности, бородат, чем напоминает нам и Тарана и Перуна. Это бог-человек.

И именно этим своим качеством – антропоморфностыо – человекообразностью – он нам и должен запомниться.

Лингвистически Индру сближают с его европейскими прототипами через одну из ипостасей – через Парджанью -Парчанью. Здесь также трудно что-либо сказать, так как божество "дождевая туча" иногда совпадает с образом бога-отца-неба, оплодотворяющего дождем мать-землю. И что первично, что

вторично – Парджанья в Индре или наоборот, из самого древнеиндийского эпоса не определишь.

Наиболее точные сведения о начальном образе может дать, конечно, "Ригведа", в которой и изложена в основном ведийская мифология – та самая мифология, созданная переселенцами-индоариями и принесенная ими на Индостанский полуостров.

Конечно, мифология не могла появиться у переселенцев по дороге – об этом мы писали уже. Она была выношена и обрела свое лицо если не на самой прародине, то, по крайней мере, на вторичной родине, где-то в европейских краях. Как пишет энциклопедия "Мифы народов мира" в соответствующей статье, "сопоставление данных ведийской мифологии в их языковом выражении с фактами других индоевропейских традиций свидетельствует об исключительной архаичности исходных элементов ведийской мифологии". С этим надо согласиться. Но следует добавить – архаика Вед далека от подлинного "начала".

Что мы видим в гимнах "Ригведы" и других трех Вед? Ответ однозначен: жизнь и традиции конных пастухов-кочевников, то есть, индоевропейцев в стадии их подготовки к перемещениям на дальние расстояния и в стадии самих перемещений. Более ранние признаки практически не просматриваются, хотя на них есть определенные намеки – об этом мы писали в главе, посвященной Волосу-Вале.

Но уже на уровне Вед четко видны элементы земледельческих навыков. Предполагать, что они были приобретены в пути, наверное, не слишком серьезно. Но здесь мы вынуждены будем обратиться к иным богам, покровителям работников, то есть, к богам третьего уровня. Это не входит в нашу задачу. Мы не можем удаляться от богов-воинов.

Итак, что же мы получили, исследуя образ Индры? Исходного типажа нет. Образ пресекается на уровне молодого воинственного пастуха, охраняющего стада и сравнивающего свою первоначальную каменную "ваджру" с молнией небесного бога, отца-неба.

Что же касается параллелей в славянской мифологии и эпосе, их не счесть и заимствованиями не объяснить. Мы не будем на них останавливаться, так как это повлечет нас в иные сферы. Приведем один лишь пример. В легенде Индра для того, чтобы расправиться с демоном Вритрой, превращается в муравья и пробирается внутрь укрепления демона узким муравьиным лазом – результат соответствующий: демон посрамлен и побит.

То же самое мы видим в русской сказке "Хрустальная гора". Иван-царевич, пасущий коров, которых у него крадет Змей, дождавшись темноты, оборачивается муравьем и (подобно Индре) пробирается в логово врага и там расправляется с ним. В обоих случаях почти полное совпадение сюжетов и абсолютное соответствие основному мифу индоевропейцев. "Кто у кого позаимствовал?" – такой вопрос тут же задает читатель-исследователь, обладающий поверхностностью суждений. И сам себе отвечает:

"Разумеется, сюжет привнесен в русские сказки из индийских легенд, по крайней мере, получен через иранцев!" Каким образом могли русские сказители позаимствовать сюжет у индийцев и иранцев, такой "исследователь" объяснить не может толком. Что-то говорится о влиянии скифов на славян, об осетинах-аланах, якобы рассказывавших свои сказки славянам, и прочее, прочее, прочее…

Между тем отголоски основного мифа ясно просматриваются в тысячах русских сказок, сказаний былин, преданий. И все эти творения родились и существуют на той земле или рядом с той землей, откуда вышли индоарии, а не наоборот. Потому вполне естественно предположить, что было так, как только и могло быть: корни у эпических произведений одни, никто ни у кого не "перенимал", никто никому не "привносил", мы имеем дело с разветвлением одного сюжета, одного мифа, одного поверья. Иван-царевич и Индра – выходцы из одного гнезда. Если один из них и постарше другого, так совсем не намного. Ну а кто постарше, мы еще разберемся.

Хеттский громовержец Пирва, он же Перва, он же Пируа, обычно изображался конным, как и подобает индоевропейскому всаднику-переселенцу. Но вместе с тем, его имя и образ связаны с возвышенностью: скалой, горой, высоким деревом, обычно дубом. В отличие от большинства других хеттских божеств Перва, как Перун, Индра и Таран, длиннобород. По-видимому, это какая-то общая отличительная черта. А может, быть, и наглядная параллель с самим древним человеком, представлявшимся именно таковым – грозным, насупленным, волосатым, бородатым. Но зачастую Бог Грозы хеттов, Перва, изображался в виде каменной стельгили просто камня, который как бы его олицетворял. Здесь мы встречаемся с тем первичным значением, которое заключено в индоевропейском корне, – "бог скалы, камня".

В хеттском варианте основного мифа первоначальную победу одерживает Змей. И лишь потом, в результате ряда уловок и маневров, громовержцу удается вновь сразиться с противником, но уже в более выгодных условиях, и убить его. Подобные сюжеты мы без труда найдем в славянском фольклоре.

Один из хеттских текстов гласит: "Под небом вы (деревья) зеленеете. Лев спал с вами, леопард спал с вами, медведь же взбирался на вас. И отец мой, бог Грозы, зло отвел от вас. Быки под вами паслись, овцы под вами паслись". Так обращается хеттский царь к Трону – силе, противостоящей царю, которую он стремится изгнать, но беседует с ней. Здесь мы встречаемся с нашим "чудовищем" – с медведем-волосом. Медведь лезет на дерево – он зло. Громовержец это зло отводит. Прочие животные присутствуют в качестве иллюстрации бытия:

быки и овцы – оберегаемые, нужные; львы и леопарды (специфика Малой Азии, с которой хетты были связаны почти два тысячелетия) – не слишком вредные, безопасные. Особое место – дерево!

Громовержец – отец царя, царь-отец народа. Сплошные родственники по прямой линии.

Хеттское государство пало около 1200 г. до н. э. Причиной гибели его послужили все те же переселения на юго-восток индоевропейских племен, что в какой-то мере способствовало подобным процессам и на территории будущей Греции, о чем мы имели возможность говорить. Завоевание в деталях нам пока неизвестно. Да и было ли оно – завоевание? Скорее всего происходило нечто не совсем укладывающееся в наши привычные схемы. Останавливаться на этом моменте пока не будем. Скажем другое: хеттская мифология после 1200 г. до н. э. уже практически не развивалась, то есть, она в какой-то мере донесла до нас отголоски архаики без слишком толстого слоя поздних напластований. Поэтому так четко видна картина.

Для понимания первичного сюжета она нам дает достаточно много. Мы наблюдаем ситуацию, которая полностью отвечает основному мифу в его начальных стадиях, а также полностью укладывается в рамки дуалистических представлений и в бытующую в сознании древнего человека картину мира. Разумеется, "громовержец" в данном случае вовсе не отец-небо, не Верховник, безразличный к человеку, а герой, защитник человека.

Далее вкратце расскажем о балто-славянских богах-громовниках. Эти мифологические персонажи и у славян, и у балтов необычайно схожи. А если быть точным, то это один и тот же бог, раздвоившийся с разделением балто-славян, которые были две с половиной тысячи лет назад одним народом с одним языком.

Можно было бы предположить, что балтский злемент в сообществе более древен и исконен, так как мифологические образы сохранены лучше именно в балтской мифологии, и в частности, такой основополагающий образ, как Перкунас-Перун. Но это не так. Причина здесь совсем иная. Восточные славяне, русские, приняли христианство тысячелетие назад – в 1988 г. мы отмечали этот поистине грандиозный юбилей. В том же году более скромно, почти без церемоний и без сообщений в печати, отмечалось шестисотлетие крещения Литвы.

Разумеется, Литва фактически была знакома с христианством значительно ранее, так как Русь привнесла православие на ее земли еще в Х в., да и затем после обособления Литовского княжества, произошедшего в результате вторжения Батыевых полчищ и ослабления Руси, государственной религией в этом княжестве, как, впрочем, и государственным языком и государственной системой управления, были соответственно русское православие, русский язык и русская система. Но в отличие от католических миссионеров русские православные иерархи, да и сами власти, не внедряли веру огнем и мечом среди литовского населения.

На четыреста лет дольше сохранялись в литовском народе языческие представления. Потому они и дошли до нас в первозданном виде. В те времена, когда русское население в большей или меньшей степени было вовлечено в общемировые процессы, про соседей русский летописец XII в. писал: "А литва носу из болота не кажет и на пни молится". Под "пнями" подразумевались деревянные языческие идолы.

На первый взгляд такое высказывание русского хрониста может показаться кое-кому не совсем тактичным, но для того времени отражение реальности в самых простых, незавуалированных словесах было делом вполне нормальным – вспомним хотя бы, что русские летописцы со значительно большей иронией, сарказмом, а то и просто недоброжелательностью отзывались о самих русских, не блюдущих христианских обычаев, – они и "бесовские игрища творят", и "звериньским образом живут".

Четыреста лет – срок относительный. Если мы рассуждаем о событиях 10-8-тысячелетней давности, то его можно и не брать в расчет. Для 3-4-тысяче-летних глубин это уже солидный период, который не выкинешь запросто так из хронологии. Ну, а для средневековья это целая эпоха: четыреста лет чистой народной языческой памяти – не шутка!

Литовские "перкунас" в значении "гром", "перку-ниа" – гроза, "перкунуоти" – греметь – это, разумеется, производные от теснима "Перкун-ас", а не наоборот. По описаниям несохранившихся изображений, Перкунас, так же как и прусский Паркунс, выглядит разъяренным, атлетического сложения человеком зрелого возраста с густой длинной бородой.

В основном же Перкунас предстает перед нами как герой сказок и народных песен. В них он является слушателю грозным и почти всемогущим, но добрым персонажем. В христианских же хрониках XIII-XVI вв. Перкунас всегда изображается злым духом, дьяволом или одной из его разновидностей – и это естественно, в русских летописях и богословских работах того же и более раннего времени языческие божества, включая и Перуна, рисуются или неодухотворенными "деревяшками", "пнями", или же злокозненными бесами. И потому подход к христианским сочинениям по части показа в них языческого элемента должен быть в высшей степени критическим.

Из фольклора Перкунас, Паркунс и прочие разновидности фомовников балтской мифологии не просто антропоморфны, но и человечны в самом прямом смысле этого слова. Они как бы выступают посредниками между бездушными и всесильными "вер-ховниками" и людьми, всегда защищая людей, наказывая лишь неправедных из них, но помогая и оберегая достойных. И здесь характерно, что Перкунасы, не жалея ни сил, ни времени, гоняются, за "чудищами" Велинасами-Велнясами-Волосами. Как бы те ни прятались, кем бы ни оборачивались, расплата их обязательно настигнет. Бог-заступник вершит справедливость.

Мы уже говорили, кем оборачивались "чудища", чтобы отвести от следа. Сейчас подчеркнем лишь

одну особенность. Из животного ряда противник "громовержца" может выбрать практически любой образ: голубя, змеи, ягненка, коровы, щуки. Он может обернуться, в конце концов, человеком. Но никогда – медведем! Почему? Потому что медведь и есть ипостась Велинаса-Волоса, это и есть он сам – а в самом себе не укроешься, не обманешь таким "перевоплощением" преследователя.

Балтский фомовник использует самое разнообразное оружие. Но, как и повсюду, мы четко видим, спускаясь по временной шкале вниз, как оно меняется: пули, лук и стрелы, бичи-розги, меч, молот, палица-булава, камень. Конечно, любое оружие сравнивается с молнией, с оружием бога неба-отца. Но исходное, как совершенно ясно высвечивается, – камень. Да, это именно из каменного века. Это не простой камешек в руке мальчишки.

И здесь надо вспомнить, что один из самых излюбленных и древних мотивов индоевропейской мифологии – это "каменное небо". И не просто этакий твердокаменный небесный свод, на котором закреплены луна, солнце, звезды, а "небо", то есть, некая доступная возвышенность, где хранится запас камней бога-громовержца, "небо" – кладовая самого простенького, но изрядного числом оружия.

Мы рисовали картину мира, где вершина, "небо", – это крона мирового древа. Прототип "древа" – обычное дерево, а иногда и просто возвышенность – "скала", "гора", "большой камень". На небе "камни", подобные молнии. Внизу – "чудовище" – божество, никогда не имеющее человеческого облика, всегда страшное, зловредное, опасное. В нашем случае это медведь, "лезущий на дерево".

Примерно такова изначальная картинка. Кто же может в данном случае выступать в роли "громовержца", заступника? А тот, кого всегда изображают антропоморфным, и никак иначе, – человек.

Да, громовержец-герой – это именно человек, укрывающийся со своими близкими, детьми на вершине дерева. Ему не страшны ни "леопарды", ни "львы" в этом убежище. Он не боится ни волков, ни кабанов, ни прочих обитателей леса. Ему страшен только лишь "бог смерти и загробного мира" – "волосатый" медведь, способный настичь его повсюду. Остальные запоминаются постольку, поскольку с ними можно сосуществовать безбедно, подражая им, как волкам, например.

От медведя можно укрыться лишь на вершине дерева или скалы, да не просто так, вскарабкавшись на дерево, так медведь достанет, а накопив в укрытии – шалаше или гнезде меж ветвей (то есть, на "каменном небе") – большой запас крупных камней. Вот она, изначальная "ваджра-мьелльнир"! Камень! Тот самый, что за историю человеческую или, вернее, предысторию из поколения в поколение спасал миллионы человеческих жизней.

Тут же оговоримся, что речь идет о предках индоевропейцев, о местах их обитания: ведь у жителей пустыни, скажем, или у индейцев Амазонки, существовавших и существующих в иных условиях, и легенды-сказы иные.

Выискивая истоки героя-"громовержца", мы с вами забрались в доисторические дебри. Но это ничего не меняет – праиндоевропейцы не на пустом месте появились, так же как и славяне, о которых мы уже говорили, не из воздуха возникли. И герой-камневер-жец, может быть, один из самых древних образов, не только неолитических, мезолитических, палеолитических, но вполне возможно, что и из тех, что пришли к человеку еще из дочеловеческого или предче-ловеческого бытия. Ведь подобным образом защищалась – и именно от вездесущего медведя-верхолаза – человекообезьяна, да и обезьяна – мы знаем, что наши четверорукие меньшие братья и доселе используют такую тактику. И представьте себе, как выглядит могучий и бесстрашный вожак стаи в ее глазах, когда он меткими и сильными, молниеносными бросками камней отбивает нападение подбирающегося к самкам и детям медведя! Это же герой, это полубог!

С еще большим восхищением смотрели перволю-ди на тех своих соплеменников-"воинов", которые брали на себя задачу побития "чудовища", несущего смерть, пытающегося уволочь человеческую "душу" на свои "подземные", берложьи или пещерные, пастбища. А каким представлялся ребенку, наблюдавшему с ужасом, как лезет на дерево, к нему, разъяренный, жуткий медведь-"чудовище", его отец-защитник: волосатый, бородатый, сам страшный в гневе могучий полубог, отец-царь, побивающий чудесным спасительным оружием чудовищного врага? Нет сомнения, что это образ отца-героя запоминался миллионам детей на протяжении тысяч, десятков и сотен тысяч лет не меньше, чем образ неба-отца, мечущего молнии в мать-землю.

Дикое, оскаленное, ревущее ужаснее любого грома чудище – волосатое и мохнатое, загубившее на памяти самого племени, да и каждого его члена, не одну "душу", поначалу рвущее когтищами кору и корни у основания "мирового древа", а потом и взбирающееся по стволу древа за жертвой. И полубог, сам дико орущий, ударяющий со всей силой камнем о камень, вызывая подлинный гром, и швыряющий в чудище камни-молнии и в итоге побеждающий (этот момент важен по той простой причине, что проигравшие становятся жертвами и автоматически выбывают из числа носителей памяти), ликующий, а если враг побит окончательно, так разрезающий, разрубающий его на множество частей (а этот мотив обязателен для основного мифа – чудище всегда расчленяют), на весь род, семью или племя. И такая вот картина на протяжении сотен тысячелетий как минимум! Без всяких сомнений, не запомниться, не отразиться в преданиях, легендах, причем в самом первостатейном виде, она никак не могла.

Почему поединок бесконечен? Сколько бы Индра, Перун, Таран и прочие "громометатели" ни побеждали своих противников, все равно им предстоит вновь и вновь повторять подвиг. Потому что враг-чудище не в единственном экземпляре был на свет порожден. Сколько человек жил в лесах или вблизи них, столько ему и приходилось сталкиваться с волосом-медведем.

И побивать его приходилось не только с дерева, но и с любой возвышенности, которая давала преимущества, – на поздних этапах, наверное, даже с крыши хижины или избы, где также было "каменное небо" – запас камней. Отсюда и совмещение "дерево-скала-возвышенность" с абсолютным преобладанием дерева, а именно дуба, наиболее крепкого, толстоветвистого, приспособленного для оборудования на нем временных или постоянных человеческих убежищ.

Тут мы еще раз напомним читателю о ложных стереотипах – о якобы проживании первобытных людей в пещерах. Нет, не жили они там. Именно хижина, полуземлянка, землянка, а до того – шалаш или гнездо на большом могучем дереве.

Надеюсь, что наше представление о первомифе покажется читателю не менее обоснованным и жизненным, чем объяснение того же сюжета памятью эмбриона или даже яйцеклетки в утробе матери до момента оплодотворения, о чем мы писали, давая общие представления о гипотезе голландского ученого и его единомышленников.

Насчет яйцеклеточной памяти можно спорить очень долго. Мы же напомним лишь о том, что не исключаем этого мотива, и о том, что в любых мифологемах спластовано множество изначально различных в природе вещей, но дающих в сознании и памяти сходные ассоциативные отпечатки.

Итак, вот она, тройственность образа. Добавим, что мотив медведя-змея, а потом змея совмещается с мотивом волоса-медведя не только через вредоносность, "подземность" и прочие черты. Но и через орудие побития, то есть, через камень, ибо змея (змею) тот же герой-громовержец побивает все тем же камнем, не рискуя к нему (к ней), как и к медведю, приблизиться.

Нарисованная нами картина совершенно четко вписывается в общую картину мироустроения.

Со временем камень превращался в каменный топор, "боевой топор" (вспомним название археологической культуры), в молот, "ваджру" и т. д. Но в основе всегда оставался самый обычный камень – только им и побивалось "чудовище".

Даже изукрашенный и расцвеченный кельтский предводитель племен Дану по прозвищу Луг убивает кошмарно-чудовищного одноглазого Балора камнем, выпущенным из пращи. Заметьте, не мечом, не копьем, не трезубцем, а именно камнем. В балтской мифологии Перкунаса иногда называют "каменным кузнецом". В этом прозвище отголоски добронзового века. ("

С веками и тысячелетиями образ громовержца-камневержца эволюционировал. Скажем, люди, перешедшие от охоты и собирательства к земледелию или пастушескому скотоводству, уже не могли обожествлять своего предка-камнеметателя в чистом виде. У них появились заборы и загоны, орудия и оружие – пусть и примитивные, но более действенные, чем камень. Праиндоевропейцы дали в руки божеству-герою то, чем сами владели, – топоры-палицы. Но раз они были "божественным оружием", им придавались и свойства необычные – мало того, что "молниеподобные", так еще и "серебряные, золотые, алмазные". Впрочем, простые смертные считали, что не только боги, но и вожди их племен должны иметь атрибуты, приближающиеся к "божественным". Так, в Мариупольском могильнике IV тысячелетия до н. э. рядом с останками предводителя племени, а может, и союза племен, найдена булава из порфирита – ценного и редкого камня.

Дальнейшее развитие образа достаточно понятно, и мы уже касались этого вопроса в предварительных рассуждениях. Закрепим лишь взаимосвязанную триаду: человек-волособорец, камнеметатель или его отец-защитник (так же как и прочие члены рода-племени) отождествляется с грозным молниеметателем отцом-небом, во всяком случае, делается попытка сравнения и уподобления, одновременно закрепляется в сознании существование промежуточного варианта – героя, богочеловека, заступника, не дающего олицетворению зла, "волосу-медведю", уже усложненному и обобщенному образу, одолеть человека. И одновременно, с нарастанием, идет обожествление самого "волоса" и поклонение ему как хранителю и накопителю, а стало быть, и покровителю.

Таковым нам видится главный исток прамифа, его ствол, что не исключает иных "ручейков", влившихся на различных этапах развития сюжета. В. Иванов и В. Топоров, например, считают, что в основном мифе заложен и сюжет наказания "громовержцем" своей собственной жены, детей путем изгнания их с неба или из каких-то особых мест и превращения в змей, жаб, лягушек, мышей, насекомых. В дальнейшем все эти твари побиваются и всячески наказываются дополнительно. Мотив этот просвечивает повсюду – взять хотя бы русскую сказку о "царевне-лягушке" и множество ей подобных – это все те же отзвуки и реминисценции основного мифа, докатившиеся до нас не совсем, прямо скажем, узнаваемыми.

И здесь интересно то, что жена громовержца, обращенная в лягушку, все же остается противником его противника, могущего принять обличье ужа или другой змеи. У русского, белорусского, прибалтийских народов существует поверье, что если человек помог лягушке (жене громовержца), вытащил ее из пасти ужа (а такое случается часто, так как уж заглатывает лягушку или жабу очень медленно и почти беззащитен в эти минуты), то этот человек превращается как бы сам в громовержца на какое-то время и может вызывать дождь и грозу.

Множество всевозможных наложений существует. Но процесс мы должны себе представлять.

Разумеется, изображенное в какой-то мере тоже схема. Но она бесконечно далека от упрощенных шаблонов и предположений-"альтернатив". В ней мы видим отражение реального мира, его проекцию на плоскость. Наша картина может расширяться и углубляться, приобретать многомерность, составляющие могут множиться, уменьшаться по значимости и разбухать. И именно на таких вот многомерных и многоплановых картинах исторического и историко-мифологического бытия придется сосредоточиваться современным исследователям и ученым будущего. Альтернативные схемки-шаблоны типа упоминавшихся:"норманизм – антинорманизм" или "память эмбриона" – "наказание жены" – постепенно канут в прошлое. И уже ныне многие исследователи вынуждены соглашаться с таким положением вещей.

Жизнь нельзя описать однозначной и короткой фразой, ее даже в самых незначительных проявлениях невозможно описать и всеми имеющимися и имевшимися у человечества на протяжении последних шести тысячелетий средствами. Мы можем лишь прослеживать сам процесс преобразования одного

сложнейшего явления в другое, не менее сложное. Но вернемся к нашим "громовержцам". Наиболее интересный для нас герой, человекозащитник – Перун, в чьем имени заключена исходная индоевропейская форма.

Существует мнение, что сам Перун – занесенное к славянам от балтов божество. Дескать, изначально у славян никакого Перуна не было. Это очередной миф. Для тех, кто знаком с этногенезом славян не по школьным учебникам, не секрет, что формирование восточных, скажем, славян происходило непросто. В этом процессе участвовали различные группировки славян, пришедших из самых разных мест Европы. Участвовали в нем и балты, славяне в значительной мере ассимилировали балтов при освоении северо-восточных территорий. То есть, произошло повторное слияние после раздела балто-славянской общности*.

* Процесс ассимиляции балтов славянами в 1 тыс. н. э. можно рассматривать лишь как один из вторичных ассимиляционных процессов. Сами же балты изначально никогда не были самостоятельным, развившимся "с нуля" этносом. Они выделились из индоевропейско-русской общности не ранее начала новой эры, а возможно, и позже. (Ю. П.)

Могли они, славяне, позаимствовать образ у ассимилируемых? Могли. Но дело в том, что Перун был известен полабским и рюгенским-руянским славянам. Маловероятно, что могущественные и многочисленные этнические общности со'всех сторон заимствовали что-то однозначно одинаковое у небольших приморских племен. Скорее, можно предположить обратное. Но еще точнее будет отбросить нелепую теорию заимствования, ведь корни общие!

Ни один из сыновей не может позаимствовать у брата мать – она одна для них всех. Для примера приведу очень распространившееся, но совершенно нелепое мнение из области отношений скандинавов и славян. Отдельные исследователи считают, что этноним "русь" появился в славянских землях вместе с его носителями – скандинавами из племени "русь". Но дело в том, что такового племени у скандинавов никогда не существовало. И тогда "исследователи" нашли сходно звучащее слово у угро-финнов – "ру-отси" – и вывели название Руси, как и название племени скандинавов, из этого слова. Мнение это рассматривается в печати самым серьезным образом. Непонятно лишь одно: зачем захватчикам-скандинавам для самообозначения на осваиваемых землях понадобилось называть себя не своим собственным этнонимом-самоназванием, а брать его у финских племен? И совершенно необъяснимо, зачем славянам понадобилось называть пришельцев непонятным словом "руотси", а потом узаконивать его в качестве названия своего государства? Это выглядело бы примерно так: англичане пришли в Индию с целью ее колонизации и стали себя называть каким-нибудь китайским или кампучийским этнонимом, индусы бы этот этноним, китайский в отношении англичан, приняли, а затем те и другие совместно бы окрестили страну по-китайски, исходя из этнонима. Невероятно? А для России все вероятно, когда о ней берутся писать люди, далекие от понимания закономерностей исторических процессов.

Тут, конечно, надо сказать, что пример с англичанами условен: ибо англичане, придя в колонии, установили там государственным языком английский, так же как и немцы, французы, португальцы и пр. Мы же в Древней Руси не находим никаких следов скандинавских языков. Сравним, когда Англию захватила скандинавско-норманнская династия, там совершенно четко господствовал на протяжении веков язык завоевателей, и автохтонное население не могло понять своих господ. На Руси ничего подобного не было. Более того, никаких скандинавов на Руси до Ярослава не было также (они, возможно, и проплывали по великим водным путям, да жались кое-где у торговых центров приморских земель), именно с этого времени они начали использоваться как наемная военная сила на время походов или усобиц. Но как только боевые действия кончались, от наемников старались избавиться побыстрее, сплавляя их или в самостоятельные походы, или же на службу византийским базилевсам.

Рюрик и его сопровождающие были славянами, ближайшими родственниками новгородских словен, которые были не просто родичами полабским и рюгенским славянам, а непосредственно одним культурно-этническим сообществом или суперсоюзом племен.

Варяги не есть викинги-норманны. И это все более выясняется по мере того, как становится ясным наличие особой циркумбалтийской торгово-экономи-ческой и этногенетической зоны, в которой германцы-норманны стали играть какую-то заметную роль лишь в самое последнее время ее существования и которые в какой-то мере и разрушили целостность этого образования.

Наше отступление не случайно. Наблюдая за продвижением германских племен с запада на восток, в районы вторичной родины индоевропейцев, мы обнаруживаем повсеместное уничтожение одной цивилизацией существенных признаков другой, братской, но уже не очень сходной, имеющей собственное лицо. Разумеется, стереть все признаки невозможно – до сих пор подавляющее большинство топонимов на территории, скажем, Германии или Австрии носит чисто славянский характер. Но часть памяти все-таки утрачена.

Итак, Перун – это одно из древнейших славянских, праславянских и протославянских божеств. Нельзя не сказать и еще об одной попытке "дискредитации" бога-воина и его омоложения. Высказываются соображения, что Перун появился лишь на самых последних этапах развития доклассового славянского, древнерусского общества – с момента появления дружины. И это, мол, подтверждается тем, что в киевском Пантеоне великого князя Владимира его идол поставили в конце Х в. Ну, во-первых, и сам Пантеон появился в то же время. А во-вторых, не надо путать время упрочения положения Перуна со временем его появления. Как считает Б. А. Рыбаков, "культ Перуна-Воителя мы должны отнести к протославянской эпохе и связать с культурой шаровых амфор, когда впервые обозначились черты военной демократии".

Но как мы убедились, и это не противоречит мнению академика, Перун появился значительно раньше, просто он еще не играл той роли, какая ему будет отведена позже.

А особая роль отведена была громовержцу, без сомнения, воинственной племенной молодежью – теми самыми "кшатриями" или "волками-оборотнями", которым был нужен грозный и влиятельный вожак-знамя. На первый же план Перун вышел лишь тогда, когда русские дружины добились поразительных успехов от Балтики до Хазарии и от угорских краев до византийских земель. Вот тогда-то Перун и стал главою Пантеона и официально признанным покровителем не только династии, но и всего государства. С ним произошло примерно то же, что и с Аполлоном в Риме при Августе Октавиане. Он выдвинулся резко вперед и вверх – потому и создалось впечатление, будто он только появился, а доселе его не было. Был!

И князь Владимир поступил с ним достаточно уважительно. Идол Перуна не был сожжен, изрублен в щепки или еще как-либо унижен, опоганен. Его, будто христианин обветшалую икону, пустили по реке вниз, а это совершенно особый образ "устранения" – почтительный. В какой-то мере Перуна заменил святой Илия, чей день празднуется 2 августа по новому стилю и совпадает с Перуновым днем. Помимо того, у Перуна сохранился и свой еженедельный день – четверг. Во многих мифологиях он так и называется – Перундан. Русская пословица-поговорка "после дождичка в четверг" имеет самое непосредственное отношение и к Перуну, и к его дню. Как и у других громовержцев, у Перуна имели особое значение его борода и "золотой ус". Бородатость богов- громовников – непременное их качество.

Народное сознание совместило Перуна не только с Илией, но и прежде всего со Святым Георгием Победоносцем – конным божеством, убивающим Змея-чудовище. Всем известна соответствующая икона – "Чудо Святого Георгия о Змии", где посланец небесных сил пронзает чудовище копьем. О промежуточном варианте – балканском всаднике, убивающем медведя, нашего знакомого "волоса-беллероса", – мы уже говорили. Нет сомнения, что все сюжеты изначально связаны.

Именно в русской мифологии наиболее полно сохранился архаичный образ Перуна с его "камнями" и "каменными стрелами". Первоначальный теоним сохранен и у белорусов, он дошел до нас с незначительным диалектным изменением- Пярун, что также подтверждает неправомочность/ предположения о заимствовании теонима у балтов или кого-то иного. Собственно, белорусский Пярун – это и есть русский, то есть, то, что мы называем древнерусский, – Перун, ибо белорусы как народ обособились лишь в XIV-XVII вв.

У громовержца был не только свой день, но и своя птица – петух. И здесь просматриваются общие корни с германцами. У них, как и у славян, петух служил символом солнца, огня, утренней зари. Его ^ приносили в жертву как Тору, так и Перуну.

Впрочем, символ петуха как птицы, олицетворяющей солнечный свет, известен и кельтам, и роман-цам. Его соответствующие изображения находили даже на Крите. Как пишет В. М. Мокиенко в книге "Образы русской речи", выпущенной издательством Ленинградского университета в 1986 г., для балтов, германцев, славян выражение "пустить красного петуха" означает поджечь что- либо, а сам "красный петух" – это "пожар". Заимствований не прослеживается. Опять мы видим общий корень, но теперь уже со времен славяно-балто-германской общности, которая предшествовала балто-славянской.

Очень важной представляется связь Перуна и прочих громовержцев с дубом, священным для них и их почитателей деревом. Константин Багрянородный (Порфирогенет) в своем сочинении "Об управлении империей" в главе 9, называющейся "О росах, отправляющихся с моноксилами из России в Константинополь", пишет: "На этом острове они совершают свои жертвоприношения, так как там стоит громадный дуб:

приносят в жертву живых петухов, укрепляют они и стрелы вокруг дуба, а другие – кусочки хлеба, мясо и что имеет каждый, как велит их обычай".

Поясним, что моноксилы – это лодки-однодеревки. Дуб же фигурирует везде и повсюду. Под ним закалывают жертвенных животных, под его корни закапывают нижнюю кабанью челюсть, закладывают в дупла всякую снедь.

Надо сказать, что большие дупла в дубе – -это непосредственная принадлежность-атрибутика Перуна и вообще громовержцев. Такой факт вполне соответствует нашим высказываниям и предположениям, ибо, бесспорно, дупло служило укрытием именно для человека, для героя-камнеметателя, прообраза Перуна-велесоборца.

Но не только один дуб был священен. Почитались, в основном, дубовые рощи, расположенные на возвышенностях. Этот немаловажный факт, характерный еще для ранних индоевропейцев, может немало сказать об их прародине – ибо искать таковую в тех местах, где нет холмов или гор, поросших дубом, не имеет смысла.

Индоевропейское "перкуно", "перкунио" означает "дубовый", "покрытый дубовым лесом". В латинской передаче дошло до нас кельтское "х'еркуниа" – дубовая. На этом примере мы видим, как изменяются или пропадают начальные буквы (вспомним: Ко-поло-Аполло). Значительно искаженнее звучит уже упоминавшееся германское "фергуниа" – возвышенность, покрытая лесом.

Все эти формы и многие другие выходят из первоначального индоевропейского "перк-у" – дуб. Очень четкое и многозначное совмещение понятий: дерево-укрытие, оно же "каменное небо", "камень, скала" и "громовержец-камнеметатель". Весь описанный нами реконструированный процесс укладывается в емкий индоевропейский корень "пер-, перк-". Бесспорно, совпадений такого рода по чистой случайности не бывает. Все это – самое лучшее подтверждение нашей правоты.

Древнеиндийское "пракати" уже несколько отдалено от начального и означает "смоковница". Латинское "куеркус" почти неузнаваемо. Мы видим, что изначальное слово опять-таки сохранено в значительно лучшей степени в местах, не слишком удаленных от прародины древних индоевропейцев. Стоит слову "разойтись" по сторонам света, как оно тут же начинает видоизменяться.

В балто-славянской мифологии просматривается мало кому известная фигура божества Прове. Теоним его сохранился лишь в латинской передаче. Исследователи считают, что Прове – одна из ипостасей Пе-руна-громовержца, а именно та, что наиболее тесно связана с дубовыми рощами, с дубом. Одновременно Прове – это как бы эпитет Перуна – от слова "правый". В том самом изначальном понимании "правый" – справедливый. Такое представление полностью укладывается в дуалистические мировоззрения славян и лишний раз подтверждает древность образа, древность теонима.

На наш взгляд, совершенно неслучайна связь рассматриваемого явления и его носителей с индоевропейским корнем "пер-", означающим "через, сквозь, пере-". Последняя приставка-слово полностью совпадает с изначальным и не нуждается в переводе. Праславянское "пер-", а также украинские его варианты и диалектные значат "пронзить, про-переть, проникнуть, прорвать"; возьмем слово "пропертый", то есть, "пронзенный", или "переть", "напирать" в смысле "сильно надавливать". Как все это может сочетаться с нашими Перунами, дубами и так далее?

Дуб-"пер-, перк-" – это дерево, которое верхней своей частью, стволом и верхушкой, "пропирает", "пронзает" небо, воздух, а нижней, корнями, "прорывает" землю, "проходит сквозь" нее, "через" нее.

Камнеметатель-"пер-ун" ударами камней пробивает, бьет, в смысле, "сильно надавливает", прорывает – и до крови – шкуру, покровы волоса-медведя. Сам камень – "скала", "перк", "перун-т" – также оказывает явно "напирающее" и "пробивающее" воздействие на лезущего вверх зверя, одновременно он летит, то есть, "прорывает", проходит "сквозь" воздух, преодолевает расстояние "через" воздушную преграду.

Как мы видим, и тут полное совмещение понятий и их обозначений. И здесь совпадения исключены, мы видим полную этимологичность мифоосновы.

Из всего вышесказанного мы приходим к заключению, что образ Перуна-Перкунаса обладает древностью не ниже уровня ранних праиндоевронейцев, а в истоках своих уходит в глубочайшую древность. Вместе с тем и образ, и сопутствующие ему слова-обозначения в наилучшем виде сохранены в местах расселения балтов и славян, а если быть более точным – балто-славянской культурно-этнической общности. Как нам видится, подобное явление не может носить случайного характера.

На материале четырех глав мы в какой-то степени удостоверились в закономерности некоторых непривычных для нашего восприятия процессов. У читателя уже, возможно, складывается некоторое представление о гипотетических местах нахождения прародины индоевропейцев или, по крайней мере, их второй, основной прародины, а также о самом пра-индоевропейском ядре, носителе древнейших традиций.

Здесь мы, разумеется, должны предостеречь читателя от преждевременных выводов и сказать, что речь, безусловно, идет не о нынешних славянах и балтах, а об их прямых предках, как, впрочем, и о предках иных народов индоевропейской семьи.

Но для того, чтобы исключить саму возможность поспешных выводов, нам надо сопоставить еще некоторые данные.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВТОРОЙ РЯД?

…Славянские историки преодолели пренебрежение своих предшественников к мифологическим представлениям предков и стали собирать письменные и этнографические данные о языческих богах и деталях культа… Необходимо отметить, что при всем различии исторических путей славянства и греческого мира между ними не было непроходимой пропасти, дорийцы до переселения жили в сравнительной близости от праславян…

Б. А. Рыбаков. Язычество древних славян

Гера же гнева в груди не сдержала,

воскликнула к Зевсу:

…Я божество, как и ты, исхожу от единого рода,

И богиня старейшая, дщерь хитроумного Крона.

Гомер. Илиада

"Повесть временных лет" под 980 г. сообщает: "И стал Владимир княжить в Киеве один и поставил кумиры на холме за теремным двором: деревянного Перуна с серебряной головой и золотыми усами, затем Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокошь. И приносили им жертвы, называя богами, и приводили к ним своих сыновей и дочерей, а жертвы эти шли бесам и оскверняли землю жертвоприношениями своими".

Мы не будем акцентировать внимание на оценках летописца-христианина – они соответствующие. Иначе он и не мог отозваться о "поганьских идолищах". Сосредоточимся на тех, кто из божеств был поставлен в первый ряд. Их шестеро. Да еще внизу, на Подоле, как мы писали уже, стоит идол седьмого – Велеса. Почему-то из десятков, если не сотен, общеславянских кумиров всех разрядов была отобрана только эта "великолепная семерка".

Теперь мы можем без сомнения говорить о том, что отбор был произведен авторитарным путем, это было волевое решение великого князя могущественнейшей и обширнейшей в Европе державы – Руси. Здесь, к сведению читателя, заметим, что обитатели и устроители великого государства не знали привычных для нас добавок-эпитетов типа "Киевская" или "Древняя", таковые утвердились в нашем сознании благодаря исследователям и публикаторам новейшего времени.

Русь была Русью, называлась она также Землей Русьской. И каждому было ясно, что речь идет не о племени пришельцев и его самоназвании и не о каких-то иных путаных вещах, а об огромном освоенном и заселенном русскими людьми пространстве – "от моря и до моря", с севера на юг и от "гор до гор" с запада на восток. После разгрома паразитического образования на юго-востоке, каковым являлся Хазарский каганат, ничто и в этом направлении не ограничивало роста державы – многонациональной по своему составу и обеспечивающей для всех народов, народностей, племен и отдельных личностей, входящих в них, совершенно равные права и неограниченные возможности для роста.

Авторитета великому князю Владимиру Первому Красному Солнышку было не занимать. Князь-философ и книжник был в первую очередь князем-воином. Поэтому вполне понятно, что во главе языческого Пантеона он поставил грозного покровителя воинов – Перуна.

Громовержец-герой стал превыше всех прочих богов, в том числе и "верховных". Его возвышение – результат победоносных войн, которые вела Русь на протяжении двух столетий.

Но почему рядом с "божеством-победоносцем" встали вдруг малопонятные для нас Мокошь, Симаргл и Хоре? Почему не возвысились над холмом многославные Яровит и Святовит, Ругевит и древний Ко-поло, не говоря уже о Роде, Диве, Суде? Здесь же следует спросить у сторонников "норманнских теорий": как же так, викинги-культуртрегеры "создали государство" на Русской земле, а где ж хотя бы намеки на их "торов", "одинов", "фьергуний" и пр.? Или, может, эти "завоеватели-преобразователи", насаждая повсюду "государственность" и "культуру", тут же, на местах, из гуманизма и альтруизма немедля отказывались от своих божеств и героев, забывали свои предания и легенды, саги и мифы? Странная история с этими норманнами, непонятно ведут они себя в "покоренных и осчастливленных" землях: до границ с этими землями, у себя в "нормандиях", – расцвет мифоэпоса, буйная фантазия, рост неслыханный в сагосочинительстве; но стоит пересечь границу – все: ни саг, ни преданий, ни памяти, ни языка-ни-че-го-шень-ки! Впрочем, оставим викингов в покое, у них и так дел хватало – и по всей Западной и Центральной Европе, и в местах иных, незачем их искусственно внедрять туда, где нога их без спросу и разрешения не ступала.

Итак, Пантеон был образованием в значительной степени искусственным. Владимир в силу своих личных симпатий и, разумеется, при согласовании и одобрении его нововведений русским "парламентом – государственной думой", то есть "старшей дружиной" и "ближним боярством" выбрал тех, кто, на его взгляд, мог лучшим образом.олицетворять государственные и народные идеалы. Старопрежние боги, при которых Русь и предшествовавшие ей государственные славянские объединения не достигали желаемых высот, были отведены во второй ряд или же вовсе исключались из списков кандидатур на место в Пантеоне.

По правую руку от Перуна стоял идол бога-солнца Хорса. Солнечный кумир просто обязан был занять свое место в Пантеоне "на холме", и, понятное дело, без солнца и его содействия не обойдешься, божество – одно из солиднейших (правда, заметим, что энциклопедия "Мифы народов мира", находя возможным в мельчайших деталях рассказать нам о ритуалах африканских или австралийских племен, одному из важнейших славянских кумиров не отвела статьи – очень показательно).

На протяжении многих десятилетий, а то и двух с лишним столетий Хорса упрямо стремились привязать к какому-нибудь иракскому, скифскому богу, полубожеству или хотя бы понятию. Но так и не нашли ничего толкового, достаточно близкого по смыслу, содержанию и лингвистике. Но не надо быть крупным специалистом, чтобы догадаться – теоним Хоре происходит от "хоро", "хороса", праиндоевропейской формы, закрепившейся у славян, означающей почти то же, что и "коло" (вспомним Коло-ксая), а именно "круг", "округлый".

Такое значение, как никакое иное, подходит для солнечного "диска", чьим олицетворением и является Хоре. А слова "хорошо", "хороший", имеющие тот же корень, первоначально и имели значение "округлый, кругленький", ибо именно такая форма наводила человека на мысли о чем-то добром, "хорошем", круг и шар всегда приятны и "хороши" в отличие от угла или бесформенной фигуры.

Нет сомнений, что Хоре изображался шарообразным, в нем должно было меньше наличествовать антропоморфных черт. Потому он и соседствовал с громовержцем, как бы подчеркивая право этого "выбившегося в боги героя" занимать место всемогущего "верховного бога" – новоявленного "неба-отца". На наш взгляд, Хорса следует считать исконным, древним божеством и одновременно ипостасью Дажь-бога, чье имя, как мы писали, являлось, скорее, эпитетом-прозвищем неназываемого, табуированного у отдельных племен в период, примерно, с середины I тысячелетия до н э. по середину I тысячелетия н. э. всемогущего бога солнечного света, плодородия – Кополо.

Со временем Дажьбог преобразовался в самостоятельное божество, про первообраз позабыли – произошло смещение понятий и обозначений.

Хоре и Вивасват древнеиндийской мифологии – это близнецы-братья, а в самом начале – одно божество. Вивасвата, ипостась солнечного бога Сурьи, так и описывают – дескать, родился без ног и без рук, круглый, шарообразный. Добавить здесь нечего:

солнце оно и есть солнце. Но если индоарии основной упор сделали на "сват" – "свет, сияние", то праславяне – на "округлость" и "хорошесть", на "хо-росо-видность". Попутно заметим – в самом привычном нам слове "хоровод" корень и понятие заключены те же.

Никто, кроме Дажьбога, не мог стоять третьим. Именно между ним, "подателем благ и света", и Перуном должен был "висеть" Хорс-шар. Для любого славяноязычного читателя теоним не нуждается в переводе, смысл заключен в самом словосочетании. "Дающий", "податель", "подающий блага".

И снова параллель с древнеиндийским Бхага – "наделителем". Его имя означает также "доля", "часть" – в смысле "хорошая, полезная часть", что и означает наше слово "счастье", то есть, "у-частие, со-частие" в смысле "наделенность, необделенность". И здесь снова дуализм: "доля" – "недоля", "часть" -…? На первый взгляд, противопоставления нет. Но оно есть. Это мало кому известный злой демон славянской мифологии – Анчутка, Анча. Возможно, вам приходилось слышать: "Анчутка тебя прихвати-побери!" В самом слове заключена "анча" – "маленькая часть", "нечасть", "не-доля" и уменьшительный суффикс-окончание.

Совершенно неправомерно делать вывод, что "ан-чутка" – это "анчи-уте", то есть, по-литовски "маленькая утка". Утки здесь не причем. В этом мы можем убедиться, рассмотрев унесенного далеко от прародины "анчу". Таковым является древнеиндийский абстрактный демон Анша, что с санскрита переводится как "доля, часть". Абстрактность его характерна так же, как характерны абстрактные, от-. нюдь не антропоморфные или, скажем, зооморфные понятия славян, такие, как "часть", "доля", "зло", "кривда", и т. д. Здесь же добавим, что проникновение с Индостанского полуострова на Русь или славянские земли "анши" и преобразование его в "анчутку" исключается. Возможен только естественный ход: от изначального к последующему, от истока к устью, от прародины к новым обживаемым землям. Вторичное эхо докатывается лишь в особо значительных, как мы писали, случаях.

Случайно ли в древнеиндийских языке и мифологии бесчисленное употребление слова и понятия "бха-га"? Например, Бхагавати – "обладающая долей, счастьем", Бхагават – "благословенный", Бхагават-гита – "божественная песнь"? Разумеется, не случайно. "Бхага", авестийское "баха", персидское "бага" и славянское "бог" – это производные от одного первослова.

Необыкновенную древность для славян этого понятия подчеркивает разошедшееся на первый взгляд, но фактически так и не смогшее разойтись понятие глубокой архаики "бог-благо". И потому Даждьбог, или Дажьбог, имеющий аналоги у южных и западных славян – Дабог и Дасбог, – это одновременно Дажь-бог и Дажь-блага, то есть, "божественный податель благ". Но безусловно, это не первоимя, это эпитет. И потому на месте Дажьбога в Пантеоне мы вполне можем себе представить "дающего блага" Рода, или "дающего блага божественного" Кополо, или "бога-подателя благ" Дива… А скорее всего, нечто совмещающее и первого, и второго, и третьего, и наверняка еще многих подразумеваемых "высших" и всемогущих для человека того времени богов.

Понятия "бог", "богатство", "у-божество", "благо" отнюдь не пришли на Русь и в славянские земли с христианством. Это исконные слова-обозначения, так же как, например, "святой", "святость" с корнем "свет-свят-", существовавшие на землях, занятых индоевропейцами, тысячелетия. Конечно, несколько менялось со временем их значение, но слова, понятия оставались и остаются.

Б. А. Рыбаков отмечает в своей книге "Язычество древних славян" тождественность Дажьбога и Аполлона. Такое представление в какой-то мере отвечает и нашим представлениям о Дажьбоге-Кополо, полностью укладывается в функциональные и образные рамки нашего божества-переселенца, прародителя Аполлона.

По правую руку от Дажьбога-Кополо стоит Стри-бог. В его древности и исконности для славян сомнений у серьезных исследователей нет. Первая составляющая теснима "Стри-" восходит к индоевропейскому обозначению "неба-отца" – "птр-еи деи-во" и значительно ближе к исходному, чем, скажем, Иупатер-Юпитер.

Само "Стри-" породило такие слова, как "старый, старик", и "стрый" – дядя по отцу (дядя по матери- "вуй"). Стри-бог-Старый бог, Бог-Отец, Бог-патер, Деива-патер, Зевс-отец, Ю-питер. Такова лин-гвоцепочка. Но у цепочки, отражающей эволюцию божества, иные законы. И потому Стрибог на славянской почве не совместился, подобно Зевсу, с Перу-ном. Перун его оттеснил, оставаясь бого-героем и на "верховном" месте. Но, оттеснив, оставил и ему возможность не покидать Пантеона. Рядом они стоять не могли: это было бы чревато "приближением" Старого бога к молодому Верховнику и соответствующим противостоянием. Князь Владимир и его волхвы, конечно, понимали все это значительно лучше, тоньше и глубже нас. Но, к сожалению, их не воскресить, не пригласить на нашу беседу.

Стрибог, судя по всему, не был антропоморфен. Он олицетворял еще не очеловеченную природу, стихию – в основном, небесную. И потому его внуки (вспомните "стрибожьи внуци" в "Слове о полку Иго-реве") – это ветры: ураганы, смерчи.

Стрибог отдален от человека. Он равнодушен к нему и ко всему человеческому в отличие от антропоморфных богов-героев, порожденных героями-людьми. Ведь его породило "небо", он сам и есть "небо". И потому он не близок Дажьбогу, он может не только "подать блага", но и хорошенько "врезать" сверху, причем, и без причины, по хотению. Конечно, заручиться и его поддержкой следует. Но он слеп, как слепа стихия. И вместе с тем Дажьбог-Кополо, Хоре, а прежде и Перун зависят или зависели от него, ибо они, если так можно выразиться, "в нем самом", во всесильном небе.

Перун, правда, в какой-то мере преодолевает всемогущество Старого бога, возвышается над ним, но это он делает как бого-человек, преодолевающий слепые силы природы, берущий-таки верх над ними. И это не просто игра фантазии древних. Это целое мировоззрение, присущее всем индоевропейцам, ставящее человека, несмотря на его слабость по сравнению с могучими слепыми силами, на главенствующее место. Тут вовсе не гордыня, не хвастовство или желание себя выпятить, тут то качество человеческого характера, без которого он бы не выжил.

Полностью этимологизируются Стрибог и его расселившиеся по белу свету родственники только из славянских языков. Кого бы мы ни взяли – этрусского Сатре, римского Сатурна или "греческих" сатиров, мы не найдем ни у этрусков, ни у древних греков и их соседей созвучных и переводимых слов. Единственное близкое латинское "сат"-сеять – абсолютно не соответствует образу Сатурна. Иных нет.

Зададимся вопросом: "Мог ли сатир, или Сатурн, или Сатре оказаться привнесенным на славянскую почву и превратиться там в Старого бога, в Стрибо-га, возникшего из праиндоевропейской корневой основы?" Ответ однозначный: "Ни при каких обстоятельствах, исключено!"

А мог ли протославянский "Стри-" попасть в Средиземноморье и развиться в соответствии с законами развития языков в Сатре, сатиров и Сатурна, имеющих ту же корневую основу "стр-"? Мог! Вне всяких сомнений. И именно с Севера попасть на Юг, от протославян к средиземноморцам. Ведь если бы Сатурн, сатиры и Сатре самостоятельно в лингвистическом плане развивались из индоевропейской основы, без захода к протославянам, они бы именовались так: Патре, патиры и Патурн. И примеры такого развития есть – это развившееся из "птр-" "патер" и все его производные, так что наше предположение вполне логично.

Проверим себя. Соответствуют ли образы привнесенных в Средиземноморье протославянских божеств первоначальному образу Стри-? Ведь если упомянутые попали в виде "стри-я" в места своего дальнейшего обитания, в них обязательно должны сохраниться отголоски изначального типажа-предка, как бы они ни развивались, как бы бурно и пышно ни разрастались в экзотических краях.

Сатре – "старый бог". Он олицетворяет древние времена, когда царил "золотой век", то есть, допра-индоевропейскую бытность. Мы видим однозначное равенство: Стри=Сатре.

Сатиры – олицетворение дикости и древности. Они покрыты шерстью, волосаты, бородаты, даже козлоноги (это последнее, разумеется, фантазия, но определенно намекающая на неразвитость конечностей и их кривизну у первобытных людей). Сатиры первоначально изображались вообще почти неантропоморфными. Недаром им противостоит "культурный герой" Аполло-Кололо, убивающий зверообразного дочеловека сатира Марсия. Сатиры – это порождение "старого" мира. В их множественности видна приобщенность к Сатиру-Старому богу, они его слуги-демоны и его же ипостаси. Эволюция Стри – Сатре – Сатир – сатиры не может вызвать возражений.

Сатурн также древнейший бог, "старый" бог. Исследователи отождествляют его с Кроносом, отцом Зевса. Здесь мы видим, вообще, самую прямую связь:

громовержец Зевс, сын Кроноса-Сатурна, свергший его и занявший место "верховника", и громовержец Пе-рун, сын Стрибога, также отодвинувший отца на задний план. Сатурн неантропоморфен, это олицетворение стихии, он безжалостен и бесчеловечен, он "пожиратель детей". Никакого отношения к "сеянию" он не имеет. И, повторим, никак не переводится даже в самых отдаленных приближениях ни с древнегреческого, ни с латинского. Это явно привнесенный с Севера бог-стихия. Иного толкования пока нет. Мы видим снова равенство: Стри- = Сатурну.

Такой вот сосед у Дажьбога по Пантеону – Стри-бог, прадедушка средиземноморских сатиров, Сатре и Сатурна, совсем заслонивших от исследователей своего родоначальника-предка пышностью, эпическо-ли-тературной изукрашенностью образов и, разумеется, популярностью, созданной как античными художниками, так и творцами эпохи Возрождения.

Следующий в Пантеоне – не совсем нам понятный Симаргл-Семаргл. Как выглядел идол этого божества, мы не знаем. Можем лишь предполагать.

Одна из наиболее модных и широко распространяемых "гипотез" гласит: Семаргл – это заимствованная у иранцев сказочная птица Сэнмурв. С какой стати князь Владимир приобщил к славянским божествам иранскую птицу, не объясняется. И птица ли вообще Семаргл? Подобные "гипотезы" мы не беремся рассматривать в силу необходимости экономить и бумагу и время, а также ввиду их полной несостоятельности. Можно лишь добавить, что лингвистически "Семаргл" и "Сэнмурв" не более близки, чем уже упоминавшиеся Искоростень и Йошкар-Ола.

Большего внимания заслуживает предположение, что теоним Семаргл восходит к "Седмо-глав" или более древнему "Седмор-голв", что означает "семи-головый" или Семиглав. Семь-число священное для славян и индоевропейцев вообще. Триглав нам в славянской мифологии известен.

Высказывались, правда, предположения, что Семаргл – это некая "священная собака", что.это "крылатый пес" Переплут, а отсюда и собако-птица, и птице-дева, и просто птица с непонятными функциями. Предположения эти, надо признать, ошибочны уже по той причине, что в киевском Пантеоне не было богов второразрядных или даже третьеразрядных, не говоря уже о "собако-птицах" и прочей мелкой живности, относящейся к разряду "мелких бесов-демонов", прислужников богов. Это был не архаичный протопантеон, а продуманное и искусственное, как мы говорили, собрание. И потому в Семаргле-Семигла-ве нельзя усматривать божества даже второго ряда. Он должен быть непременно из первого, из ведущих кумиров. На наш взгляд, Семаргл – это тот единственный представитель полабско-рюгенских славян в киевском Пантеоне.

Нигде мы не встречаем на Русской земле того времени присутствия даже остаточных форм германо-скандинавских кумиров. Но все же было нечто привнесено тем, кого на самом деле по праву родства, -по династическому праву призвали на Русь, а именно Рюриком-Рарогом? В чем-то должно было проявиться и остаться на Руси воздействие, влияние ближайших родичей восточных славян – руян и полабов? Разумеется, да. Они принесли с собой культ высшего для их племени-рода и для большого сообщества славян божества – Руевита-Семиглава. Это бог-воин, наделенный огромной жизненной силой, что исходит из второго составляющего теонима – "вит". Он опоясан ремнем, на котором висят семь мечей. Восьмой меч Руевит держит в правой руке. Так описывается дубовый идол Руевита западными хронистами, сопровождавшими германцев, которые в результате длительного и упорного натиска разрушили цивилизацию полабско-руянских славян. Но главнее для нас то, что идол Руевита имел семь ликов!

Семиглавый бог-воин Руевит прибыл, по всей видимости, вместе с рюриковским родом и его дружиной, вместе с матерью Рюрика Умилой – дочерью новгородского выборного князя-посадника Гостомыс-ла. Это был главный бог руян. Игнорировать столь величественного гостя-родича было никак нельзя. И Руевиту-Семарглу, несмотря на то, что прошло более ста лет со дня воссоединения братских славянских племен и, казалось, могло бы и позабыться, на наш взгляд, многое, благодарные и помнящие родство потомки отвели достаточно почетное место в Пантеоне. Но разумеется, главным божеством, как на Ру-яне-Рюгене, он на Руси не мог быть.

Далее идет богиня Мокошь или Макошь, – единственное женское божество Пантеона. Нам не кажутся убедительными попытки вывести теоним от слов "мокрый", "мокнуть". Также не годятся и якобы исходные "мокушка-макушка", "мякоть-мякушка". И то и другое, на наш взгляд, из разряда откровений "народной этимологии".

Неубедительны и старания представить Макошь как божество чисто женского труда-прядения, вышивания, б готовки и пр. Все эти функции присутствуют в образе Макоши, но они представляют лишь незначительную часть ее "интересов". Хотя, например, прядение как свитие-прядение жизненной нити, разумеется, гораздо более емкое понятие, чем просто рукоделие. И в этом просматривается аналогия с мойрами, прядущими нити судьбы человеческой. Но для Макоши все это узко, очень узко. Трудно представить себе, чтобы Владимир ввел богиню в Пантеон, только чтобы ублажить женщин-рукодельниц, пусть даже и судьбоносных.

Теоним состоит из двух частей: "Ма" – "мать" и "кошь" – "жребий, участь". В этом случае Макошь – "мать жребия", "мать удачи, доли" или даже "мать судьбы".

Но нам представляется, что образ значительно глубже и емче. Во всяком случае, в своей первооснове. Наверняка в нем заключается понятие о Матери всего сущего – и богов, и земли, и людей, и животных – всего, ибо это общий для индоевропейцев образ Ма-дивии – Материнского Божества. Только такая роль могла обеспечить Макоши место в продуманном языческом Пантеоне, где не предполагалось "ячеек" для "домовиков" и "домовух", бесе-нят и ведьмочек, "попутников" и "негодников".

С полным основанием мы можем считать Макошь эволюционированным образом Праматери, восходящим, по меньшей мере, к Рожаницам, а точнее, к Рожани-це-матери (их было две: мать и дочь-Лада и Леля, Лето и Артемида и т. д.). И здесь мы сразу получаем, что Лада, Рожаница-мать, Ма-дивия, Макошь – это, по всей видимости, разные названия одной Богини-матери, и притом, возможно, разные ее ипостаси. Но мы не будем углубляться в проблему Изначального женского божества, Праматери, ибо она неисчерпаема и требует отдельного объемного исследования. С нас хватит пока общего представления.

Попутно следует сказать, что великие государственные деятели Руси, ее устроители заслуживают более уважительного отношения с нашей стороны. Предполагая, что личность, сумевшая сплотить множество племен-этносов – союзов суперсоюзов племен, может по своей прихоти заставить весь "честный люд" в государстве почитать "собачку" или неведомую "иранскую птичку" и поклоняться им, мы тем самым унижаем и очерняем эту личность. И в первую очередь унижаем себя, показывая таким подходом крайнюю поверхностность суждений. Впрочем, "гипотезы" об "иранских птичках" высказывались первоначально в 30-х гг. нашего столетия. Они не нуждались бы в комментариях, если бы не продолжали кочевать из издания в издание, несмотря на то, что, казалось бы, "эпоха Покровского и его школы" давно миновала, оставив после себя зияющие пустоты, искореженную, полувытравленную память и руины.

Каждому божеству Владимирова Пантеона соответствовал свой день недели, причем, не всегда он совпадал с "порядковым номером" в общем ряду. Так, у Перуна, разумеется, был четверг, у Хорса – понедельник, у Дажьбога – воскресенье, у Стрибога – вторник, у Семаргла-Руевита – суббота, а у Макоши -целых два дня: среда и пятница. Насколько естественным было это распределение, нам судить трудно.

Таков был на 980 г. от Рождества Христова первый ряд языческих русских богов. Входил в него и Велес-Волос. Но ему положено было стоять как богу народа, близкого к земле, да и самому к ней близкому, в самом низу, никак не "на холме". О Велесе мы говорили много. Добавим лишь, что и со сменой религий ему стало не лучше, вернее, его прообразу – медведю. Святой Егорий, как называли его в народе, тот самый, что взял на себя обязанности Перуна после христианизации, сразу вошел в фольклор как защитник скота от медведя. Основной миф остался каким и был, только теперь Егорий-Перун воевал с медведем-волосом. Имя Егория вошло во множество заговоров, какими пытались защищать коров от медведя. Такие вещи не бывают случайными.

Итак, с первым рядом богов мы разобрались, более или менее. Переходя ко второму ряду, необходимо упомянуть, что славяне-язычники, как писали летописцы, поклонялись сначала упырям и берегиням, потом им на смену пришли Род и рожаницы и только после этого все остальные боги-кумиры. В таком трехфазном членении мифогенезиса есть своя логика. Но мы не будем специально касаться упырей, берегинь. Рода, рожаниц и пр. Отметим лишь первостепенную важность многоликого божества Рода, чье имя отразилось в таких привычных для нас словах, как "природа", "родной", "родиться", "родичи", "народ", "родина" и многих других. Случайный божок не смог бы оказать на язык подобного воздействия.

Характерно и следующее явление: верховный бог всегда в единственном числе и мужского рода, а сопутствуют ему божества женского рода, их двое или несколько. Например, Див – дивы (девы). Суд – суденицы. Род – рожаницы. Исходя из такого положения, наверное, можно себе представить, что и берегиням предшествовал какой-то бог – предположим, Оберег. Выводить берегинь от слова "берег (реки)" не следует. Ведь если бы работала такая схема, то мы бы знали сейчас и "рощинь" (от "священных рощ"), и "небесынь", и "землинь", и "ду-бынь-деревинь" (от "дуба", "священного дерева") и др. Однако мы таковых искусственных созданий не знаем.

Скорее всего, Суд, Род, Див да и гипотетический Оберег были ипостасями одного Верховного Бога. И это затрудняет поиск.

Исследователи выводят теоним "Род" из индоевропейского "Хорд-ху" или "Хорд-у". И этому отвечают, например, хеттское слово "харду" – потомок и лувийское "харту" с тем же значением. И все-таки изначальной формой нам представляется именно слово "Род". Почему? А потому, что, если бы было иначе, индоарийские переселенцы унесли бы с прародины понятия и культы божеств, обозначаемые как "хорд", "хард". Но у древних индийцев бытовали божества Родаси причем в очень сходном понимании со славянскими Родом и рожаницами, практически совпадающем. Так, в единственном числе Родаси означало "рожающая земля", то есть, полный аналог Рода, но в женской ипостаси. А во множественном числе Родаси – две богини, исполненные благ, то есть, те же славянские рожаницы:

Род (ел.) Рожаницы (ел.)

Род-аси (др.-инд.) Родаси (др.-инд.)

Соответствие полное, случайное совпадение исключается. Все это нам помогает укрепиться в мысли, что культ Рода и рожаниц существовал на прародине индоевропейцев задолго до выделения и переселения индоарийских племен. И культ этот, разумеется, был унесен именно с прародины на новые места, а не наоборот, ибо представить себе, что древнеиндийские Родаси каким-то неестественным образом возвратились на прародину и положили основание культу Рода и Рожаниц, никак нельзя. То есть, и в этом случае мы сталкиваемся со вполне четкой закономерностью: распространение богов, божеств, понятий идет из ядра на периферию, но не наоборот.

Надо сразу сказать о том, что мы не рассматриваем в данной работе вторичных, или обратных, заимствований. Чтобы дотошный читатель не заподозрил нас в некой предвзятости, скажем – они, разумеется, были, и мы их признаем. Так, вполне возможно, что русская птица Сирии – это заимствование от греков-византийцев, в основе которого лежали небезызвестные Сирены. Или же Алконост -райская птица. Она позаимствована также через Византию из греческого мифа об Алкионе. То же можно сказать о Кентавре- Полкане и множестве прочих прижившихся на Руси персонажей. Но во всех случаях это литературные заимствования позднего, средневекового периода. Мы же ведем поиск в глубочайшей древности. А там действовали отнюдь не литературные законы.

Нам может показаться странным, что в Пантеон не вошел такой всемогущий бог стихий, как Сварог, которого по его функциональным особенностям можно смело поставить в один ряд со Стрибогом, Родом, Судом, Дивом как одну из ипостасей Верховного Бога. Но он потому и не вошел, что в Пантеоне уже стоит Стрибог, олицетворяющий и всех прочих.

Сварог, как и Стрибог, – отец Дажьбога. Он олицетворение небесных стихий, самого неба. Его сын Сварожич – огонь и, наверное. Солнце, то есть, это одновременно Хоре и Дажьбог. Сварожич, разумеется, лишь эпитет или, выражаясь более точно, отчество. Можно было бы с полным основанием записать: Дажьбог Сварожич и Хоре Сварожич – это было бы абсолютно верным.

Сварог известен и у западных славян под таким же именем. Но, наверное, выводить Сварога из "огненного духа" славян Рарога, или Рарожека, как это делают некоторые исследователи, было бы неправильно. Ибо его образ полностью укладывается в его теоним – санскрит сохранил слово, которое, видимо, было утрачено на прародине и не оставило заметных следов в славянских языках (этот вопрос о следах еще не разработан). "Сварга" означает "небо" "небесный". Имея такое четкое обозначение, абсолютно точно передающее сущность и лингвистически точное, нам нет смысла выискивать какие-то иные – маловнятные и путаные.

И здесь мы сталкиваемся с интересным, но в то же время и обыденным, нормальным явлением – прародина сохранила образ и утратила понимание теонима, переселенцы утратили образ, но сохранили слово-значение. Это и есть жизненность, отсутствие схематизма.

Славянского Сварога невозможно объяснить никакими заимствованиями ниоткуда. Но унесенное переселенцами понятие "неба" ярким лучом прожектора высвечивает праславянскую древность на рубежах III и II тысячелетий до н. э. Мы снова и снова возвращаемся к изначальному праиндоевропейскому ядру, к этому горнилу кумиров-божеств, разнесенных народами индоевропейской языковой семьи по всему свету.

И все же надо переходить к божествам второго ряда. Они заслуживают самого пристального внимания. Такой ли уж "второй" этот ряд?

Мы уже сопоставляли древнеиндийского бога огня Агни со славянским Огнем. Здесь бесспорно родство, так же как и между древнеиндийскими Ваю и Вата – богами ветра и славянским Ветром. Какие еще соответствия мы можем выявить с ходу, на слух? Разумеется, само название Веды говорит нам о многом: "ведать", то есть "знать". Веды – "знание". А наши "ведь-мы" – "знающие", обладающие каким-то недоступным всем прочим знанием. Откуда принесено это Знание-Веды?

ВОЗРОЖДЕНИЕ ИЛИ ПЕРЕРОЖДЕНИЕ БОГОВ

Ты, Агни светлокрылый,

Спасешь меня, разъединишь со тьмой.

Смотрите, братья, недруги и други,

Как бог, гудя, охватит мой костер,

Отсвечивая золотом в кольчуге!

Смирите скорбь рыдающих сестер:

Бог взял меня и жертвою простер,

Чтоб возродить на светозарном Юге!

Иван Бунин. Агни

Мы не сможем посвятить каждому божеству или демону по главе. Наша задача пока просто обозначить их в системе образов-аналогов, выявить прообраз, если это удастся. Но пойдет уже процесс без красочных описаний. Мы будем лишь намечать вехи, по которым в дальнейшем, в следующих работах, пойдем или мы сами, или иные исследователи. А потому за дело.

Существует мнение, что "ангел" – это перевод с древнееврейского на греческий слова "малак", то есть "вестник". И на самом деле, ангелы по своим функциям посредники между богом и людьми. Но так ли все просто? Такое ли здесь примитивное заимствование? На наш взгляд, нет. Греческое "аггело" близко к просторечному русскому "аггелы, аггел". Казалось бы, все очень просто, цепочка наглядная:

древнееврейский "вестник" – греческий перевод "аггел" – русское заимствование "аггел-ангел".

Но дело в том, что задолго до появления на свет древнееврейского этноса и, тем более, греческих переводчиков уже оформилось и бытовало древнеиндийское, а возможно, и праиндоевропейское "Ангирас" – посредник между богами и людьми.

Ангирас породил целый класс полубогов-ангира-сов, через которых и осуществляется связь между богами и людьми. Самые настоящие "ангелы", только не двухтысячелетней давности, а как минимум четырехтысячелетней. Лингвистическое совпадение также абсолютное: переход "и" в "е"-дело понятное, "л" при переходе из праиндоевропейского и славянских превращается в "р", пример тому мы уже приводили – это "слава" – "сравас". Ангирас=Ангелу. И без всяких посредников-переводчиков! Интересен и тот факт, что Ангирас одновременно сын Брахмы – высшего бога – и сын Агни, одного из наиболее упоминаемых "Ригведой" божеств, идущего следом за Индрой.

Бесспорно, христианство вложило в понятие "ангел" и свою особенность, но сам образ существовал задолго до оформления христианского учения и к древнееврейской мифологии отношения не имел. Агни – Ангирас – ангирасы – ангелы и Огонь. Вот эта "огненная" сущность полубогов-посредников, на наш взгляд, очень характерна, ведь именно она отвечает требованиям к какому-то переходному состоянию между реальной, физической материей, которую можно взять, пощупать, и чем-то "божественным", неощутимым на ощупь. В сознании людей тех времен Огонь и был таковым "посредником", несущим от богов вполне определенные блага. В дальнейшем образ развивался.

Что еще? Богиня Вяч-Вач древнеиндийского, а точнее, ведийского пантеона. Это богиня речи. Вяч-Вач так и переводится – "речь", "слово". Хотя и не следовало бы переводить то, что понятно и так. "Вяк", "вякнуть", "вякать" – это просторечные "говор", "сказать", "говорить". Само древнеиндийское понятие "вякти" – говорить – полностью совпадает со славянским "вякати".

Разумеется, индоарии унесли с прародины слово-понятие вместе с соответствующей богиней. Ничего близкого к славянскому и древнеиндийскому слову у их соседей нет. Латинское "вокс" отдалено и вообще сомнительно. Персидское "ванг" – шум – также не совсем укладывается в образно-лингвистические рамки. Ну и, конечно, всем нам известное новгородское, да и во всех иных славянских местах распространенное "вече". Нет сомнений в том, что оно произошло именно от "вякати", "вакти". "Вече-вяче" – это "говорильня", место, где можно "говорить, обсуждать". Иные предположения нам не представляются серьезными, хотя они, конечно, есть.

Сплошь и рядом мы встречаем в древнеиндийских языках и мифологии образы и слова, унесенные с прародины индоевропейцев. Но ни у одного народа мы не найдем стольких "совпадений", как у славян с индоариями. Взять, например, женское начало, сияющую и парящую жену Индры – Вирадж (правильно Вира-жь). Это сам "женский дух". В славянской мифологии "женские духи" вилы. В единственном числе – Вила, летающая женщина с распущенными волосами, олицетворяющая саму женственность и вместе с тем способная и навредить при случае недругу (чисто по-женски). Совпадение? Случайность? Памятуя о переходе славянского "л" в древнеиндийское "р", это не скажешь. Вила=Вира-жь и лингвистически, и по образу. Снова – прародина и периферия, автохтоны и переселенцы.

Проверим себя. Причем, проверим не на "мелочи" какой-либо, а на 'верховном божестве ведийской мифологии. Кто такой Брахма? Кто такие брахманы?

Ну, со вторыми более или менее ясно, для нас брахманы – это соответствующая категория жрецов, обслуживающих Брахму (в более сложные, многотрудные для понимания значения, развившиеся на поздних этапах, мы вникать не будем). Итак, брахман – жрец, волхв. Ну а Брахма? В слове заключен праин-доевропейский корень "бел", о котором мы уже говорили, еще он звучит "бхел", "бхелг" и означает "раздуваться", "вспучиваться", "разбухать". Знакомые нам вещи, характерные для Волоса-чудища.

Для переселенцев образ начал развиваться в ином направлении, в сторону "верховника", по всей видимости, очень давно, еще до начала переселения. И в него вошло в основном то, что имелось в первоначальном властителе-волостителе "подземных пастбищ", владыке. Но распространилось это "володение" уже на весь обитаемый мир, заключавший в себе и подземные сферы, и земные, и надземные. Все "вредительское" и "злое" полностью ушло в Валу-Балу и Вритру. Осталось всемогущество, величие. Почему мы говорим с такой уверенностью? Потому что такой взгляд отвечает не только самому образу и его эволюции, но и лингвистическим закономерностям. Снова вспомним "слава"-"сравас", вспомним переход "б" в "в". Из первого получим: Брахма – Блахма. Из второго: Блахма – Влахма. Влах – это Волох, так же как "град" – это "город". Дополнение "ма(н)" в слове по естественным причинам, из которых образовалось сложное слово, отпадает, ведь основа – Брах. Получается: Брахма=Волоху. И соответственно "брахманы" это "волхвы". Непривычное толкование, не так ли? Но другого, столь же аргументированного и осмысленного, просто не существует в природе. Все попытки вывести Брахму, да и прочих богов и демонов древнеиндийского пантеона из каких-либо иных языков и мифологий разбиваются вдребезги ввиду отсутствия даже единичных, даже случайных совпадений. В нашем же варианте все укладывается в очень стройную и логичную систему, не входящую ни в одну из бытующих поверхностных схем. И система эта – сама жизнь, сама эволюция на протяжении шести-семи тысячелетий праиндоевропейцев и их потомков.

Много еще придется поработать нашим исследователям, прежде чем им удастся создать доподлинные представления в своем сознании и сознании читателя о древнеиндийском этнокультурном сообществе и его родстве с праславянами.

Изучая древнеиндийскую культуру по отражению в "английском зеркале", это не сделаешь. Нам предстоит начинать почти с самого н-ачала. Да и немудрено, лишь в 1987 г. издательство "Наука" выпустило более или менее системное описание самой архаичной разновидности древнеиндийского языка. Книга так и называется: "Ведийский язык". Но, прямо скажем, маловато.

Продолжим наш поиск. Культ умерших, так называемых "предков", существует у всех народов мира. Славянские деды, дзяды, нави, предки нам отчасти знакомы. У древних индийцев таковых называли "преты", ушедшие. Некоторое время преты продолжали жить среди людей невидимыми. И надо было совершать ряд обрядов, чтобы "проводить" их в мир иной, приобщить к прочим усопшим и успокоившимся. Иначе они превращались в "бхуту"-демонов из свиты злого бога Шивы.

Все, до деталей почти, совпадает с соответствующими ритуалами славян. Вспомните хотя бы "де-вятины", "сороковины" и прочие "юбилеи" усопшего. Все это нехристианские обычаи. Они пришли из древности. Души усопших надо было препроводить по всем правилам, иначе они превращались в навей – злых духов, которые преследовали живых, в бесов.

Древнеиндийское "бхута" так и переводится – бывший. Бесы, нави, бхуты бродили вокруг деревень, могли загрызть человека и съесть его, жили они, как правило, на кладбищах. Слово "предок" можно понимать как "предшествующий". Но одновременно он и "ушедший", так как живых предками называть не полагалось, это достижение лишь последнего столетия – жаргонное выражение.

Понятия-слова "предки" и "преты" полностью совпадают. Совпадает и весь комплекс представлений, связанных с ними. И опять из далекой Индии прийти на- родину индоевропейцев этот комплекс в самом архаичном виде не мог. Он был унесен переселенцами с исконных земель.

Нет сомнения, что и славянский Ядрей связан с древнеиндийским Атри, что переводится как "едящий". В ведийской мифологии образ изукрашен. Но теоним, конечно, не случаен. Ядрей же, разумеется, происходит не от "ядра" и не от "ядрицы". Здесь заключены корни, связанные с едой и "ядрением", то есть "набиранием сил". Недаром ведь Ядрей – дух, отвечающий за урожай. Хотя в данном случае вполне возможны и варианты самостоятельного развития двух слов-образов из общего праиндоевропей-ского или доиндоевропейского корня.

Здесь мы сделаем совсем короткое отступление. У читателя может возникнуть сомнение и даже подозрение – дескать, все эти случаи – самые обычные совпадения. Хорошо, предоставим такому читателю возможность обложиться всеми существующими справочниками, энциклопедиями и соответствующей литературой. И если его многолетние (тут месяцем-другим не отделаешься) старания по нахождению совпадений между какими-либо иными мифологиями, их персонажами и их образной и лингвистической сущностью увенчаются хотя бы десятком более или менее приемлемых примеров, признаем, что бывают и "случайные" совпадения. Но не советуем впустую тратить время.

Все мы слышали про латинскую Аврору – богиню утренней зари. Мало кто знает про древнеиндийскую Ушас, соответствующее божество. И никто наверняка не ведает про славянского Овсеня. Этот бог олицетворяет приход весны, он связан с началом весеннего солнечного цикла. Через балтского Усинь-ша он сближается с.древнеиндийской тезкой. У всех троих был один общий предок. Как звучало его имя? К какому было ближе?

Судя по сохранившемуся и непереводимому древнегреческому "авсон", исходная форма была недалека от Овсеня-Авсеня. Авсон же – сын "хитроумного" Одиссея, фигура, разумеется, достаточно условная. Нам он запомнился лишь как родоначальник древнейшего италийского племени авсонов. Мы знаем, каким образом попадали в Средиземноморье "непереводимые" слова, теонимы, понятия. Но в этом случае могло быть и совпадение – у нас мало данных, чтобы говорить наверняка. Единственный аргумент тот, что иного толкования нет.

Зато в Древней Индии богиня зари Ушас предшествовала божеству рассвета по имени Аруна, что означает "красноватый". Такая этимология соответствует и Авсеню-Овсеню. Возможно, они с Аруной близнецы-братья.

В восточнославянской мифологии, как и во всех индоевропейских мифологиях, существуют образы великанов-богатырей. Эти великаны громоздили горы, меняли русла рек, всячески проявляли свою силу: выкорчевывая деревья, подбрасывая вверх топоры и ралицы (в первоначальном варианте каменные), соперничали с чудовищами и помогали людям. Но, как правило, великаны эти в итоге обязательно сталкивались с богами из-за обуявшей их гордыни и желания помериться силами с высшими существами. Боги наказывают возгордившихся – так уж заведено.

Славянских великанов-богатырей называют Асилка-ми или Осилками (иногда Велетами). Есть предположение, что их имя связано с индоевропейским корнем "ак", что означает "камень". Возможно, в начале образа, при его зарождении, камень играл какую-то роль. Но не исключено, что главным составляющим в теониме все же был не "камень"… Скорее, "сила", "осиливание". Хотя здесь может быть простое созвучие. Но такое толкование совпадает с образом. Из "Авесты" мы знаем, что в иранской мифологии существует некий образ "телесного воплощения великой славы". Телесное воплощение – это в первую очередь физическое совершенство и сила. Образ персонифицирует саму удачу и носит теоним Аши, в котором без труда узнается Аси (а может, и "асы").

От наших Асилков мы можем перейти и к носителям культов, к людям. Связаны ли этнические асы с Асилками и Аши? Или они, асы, стали прообразами богатырей? Или, может быть, именем мифических силачей прозвались сами? И здесь мы можем вспомнить иных асов – "светлых богов" скандинавской мифологии. Они даже не совсем боги, а полубоги, обожествленные герои далекой, утраченной родины.

У иранцев кроме Аши есть еще и божественные существа, называемые ахурами. Ахуры борются против сил тьмы, хаоса, то есть, против мирового зла. Борьба их не словесная, а действенная, если можно так выразиться – "силовая" борьба. Чем не Асилки? Единственная разница между Асилками и ахурами заключается в том, что ахуры выступают на стороне богов, а Асилки противостоят богам. И вот этот очень важный момент сразу сводит на нет желания многих исследователей объяснить теоним и функциональные особенности Асилков заимствованием из иранской мифологии и иранского языка.

Зато у асилков есть близнецы-братья, находящиеся в их же лагере, выступающие против богов. Это древнеиндийские Асуры. Буквально "асура" означает "обладающий жизненной силой" или попросту "силач", "богатырь", "великан". Объяснение теонима как "а-сура", то есть, "небоги", трудно принять, слишком оно поверхностно. Скорее всего, здесь произошла именно та самая, известная трансформация букв "л" в "р" – первоначально слово звучало "асулы" или "асилы". И хотя мы знаем значение древнеиндийского слова, перевода его нет, то есть, оно пришло в Индию готовым, наделенным значением-смыслом, но непереводящимся, как Кополо в Средиземноморье.

И снова мы сталкиваемся с одним и тем же явлением явлением возможности лишь однозначной и односторонней передачи: с запада на восток, с прародины индоевропейцев в Древнюю Индию, минуя места расселения иранцев. Как могли Асуры с далекого Юго-Востока через многие народы, в том числе и ираноязычные, у которых ахуры-асуры наделены противоположными функциями, попасть к славянам и стать великанами-богатырями Асилками-Осилками? Никак! И опять мы видим, что слово-теоним сохраняет свое значение-смысл-образ, да к тому же и переводится на родине, в местах, где обитали первичные индоевропейцы.

Многое откроется нам, если мы взглянем на историю и на мир своими глазами, если мы перестанем воспринимать Вселенную человечества через порядком запылившиеся английские или германские зеркала.

Вот возьмем так называемую древнеиндийскую, а точнее, ведийскую, индоарийскую Яджур-веду. Почему Я-дж-ур, никто объяснить не сможет. Наверное, потому, что так произносят английские исследователи, им так сподручнее по языковым особенностям. Нам же следует, как и индийцам, особенно древним, произносить так, как это звучало и звучит, Ящур-веда! Всем известно, что Ящур-веда – это Веда "жертвоприношений". Но почему Ящур-Яджур связан с жертвоприношениями, опять-таки никто объяснить не может: какой-то непонятный "яджур", неизвестно откуда взявшийся.

Между тем у славян и у их предков, как и у предков индоариев, подземный Змей-чудовище ассоциировался с Ящером, гипертрофированной ящерицей. Еще академик Б. А. Рыбаков заметил, что считалоч-ка про "Яшу" далеко не проста. Вспомним:

Сиди-сиди, Яша, под ореховым кустом, Грызи -грызи, Яша, орешки каленые…

Как пишет Б. А. Рыбаков, по всей России, в самых различных диалектных областях, сохранялась форма "Яша", как приведенная, наверное, в XVIII-XIX вв. к более понятному слову, к имени. Но в основе лежало совсем иное. И удалось это выяснить, обратившись к белорусскому фольклору.

Саде Ящер под пирялущем

На ореховом кусте…

Так звучало у белорусов. Выяснилось, что никакого "Яши" не было и в помине. А был архаичный,

допотопный Ящер – олицетворение загробного подземного мира, крокодилообразный Змей. Ему-то и приносились жертвы. Это уже потом обрядовая песня превратилась постепенно в детскую считалочку.

Б. А. Рыбаков не проводит параллелей между Ящером-жертвопринимателем и Ящур-ведой. Но • мы видим, что и считалочка, и сборник древнейших "жертвенных" гимнов восходят к одному корню, к одной прародине. Надеемся, нет необходимости и в данном случае пояснять, что Яджур-Ящур-веда не могла прийти к нам, в славянские края, из экзотических далей и потом превратиться в обычную считалочку.

Вот такой образ лежит у истоков Ящур-веды.

Многое мы сможем понять и у себя, если будем обращаться к сохранившимся знаниям, тем самым, что оказались как бы законсервированными в древнеиндийской и особенно ведийской мифологиях. В нашем представлении само понятие "праздник" связано с чем-то буйным, вакхическим, истерически веселым, а в последние десятилетия и запойно-дурманным. И это несмотря на то, что в начале еще этого века праздник был совсем иным, не связывался с обильными возлияниями и буйным искусственным весельем. Не говорим уже о веках предшествующих, когда, как нам известно, праздники являлись торжественно-возвышенными событиями – спокойными и величавыми, достойными и несущими умиротворение, когда людские души как бы общались с богами или теми святыми, чьи дни отмечались. Это было единение с "небесной", высокой мудростью и пониманием, с божественным разумом, в который составной частичкой вливался на время того подлинного праздника и ум-душа каждого смертного.

Познание высшего! Проникновение вселенской мудростью! Теперь нам сложно, а подавляющему большинству и вообще невозможно понять того состояния праздника, не угарно-хмельного, не ритуально-помпезного, а высокодуховного и мудрого. Но если мы обратим свой взор на Юго-Восток, в Древнюю Индию, то увидим – там сохранилось слово-понятие в почти первозданной чистоте. "Праджня" – мудрость, понимание. Вот оно, исконное, разумеется, идеализированное, но все равно бесконечно прекрасное и возвышенное понимание "пражни-праздника", которого ожидал и в который верил каждый человек. И везде мы встречаем понятие "белый", "светлый". Арджуна-Арьюна, асы, асуры-Асилки и очень многие другие – светловолосы, белы. В этом нет поисков каких-то "белокурых бестий", и мы говорили уже о своем подходе и о понимании этого вопроса. Здесь речь идет о чисто этнической черте переселенцев, осваивавших далекий Восток и Юго-Восток. Арии и асы так же светлы, как и альвы-лабы, проживавшие в бассейне реки Эльбы-Лабы. Переселенцы сохранили память и о внешнем облике своих предков-сородичей. И "белизна, светлизна" подразумевается в таких случаях не "абсолютно блондинистая и белокожая", нет – все в сравнении определяется. Для освоившихся на новом месте и потемневших древних индоариев, как, впрочем, и для древних греков, светловолосыми и даже белокурыми, светлокудрыми казались темно-русые и русые "варвары". Таковыми же называли "греки" и рыжеволосых кельтов, то есть, все то, что было хоть чуть светлее смоляных черных кудрей, почиталось "светлизною".

Невозможно коснуться всего – безграничен мир славянской и индоарийской культур со всеми их пересекающимися плоскостями, пространствами. Но не столь просто культурное единство индоевропейских народов. Вспомним славянского женского демона смерти Мару-Мору. На италийской почве, как мы уже писали, проживал ее двоюродный внучок Марс. А в жарких краях, за тысячи километров от Италии и России, на небесах восседал на необыкновенном троне Индра – в своей столице Амаравати, которую мы также описывали. А что такое Амаравати? Это город бессмертных: "нет-смерти" – "а-мара". Из "Авесты" мы узнаем о духе растительности "амерта-те", чье имя переводится как "бессмертие". У древних индийцев напиток бессмертия назывался "амри-та" – корень все тот же. Но уже у "греков" мы видим сильно измененное "амброзия". А ведь эта "амброзия" и лингвистически, и по смыслу тот же самый нектар, который пьют бессмертные, называя его "амритой". Круги замыкаются. Но наверное, фигуры эти посложнее, чем круги.

Из "Слова о полку Игореве", в частности, нам знакома богиня печали Карна. Кто такая римская Карна? Богиня подземного загробного мира, богиня тоски и печали. Что ее имя означает на латыни? Неизвестно. Откуда оно в латыни и на италийской земле? Никто не знает. А славянская Карна – это сплав понятий-обозначений: "карить" – оплакивать, "карать" – наказывать, "корить" – упрекать. Все они укладываются в образ. Кто первичнее?

Повсюду пишут, что славянский Коляда – и сам праздник, и типаж-божество – произошел от латинского "календа". Почему? Откуда "календа" у римлян? Непонятно. А само славянское празднование заключает в себе цикличность, смену годов, новогодние обновленческие ритуалы. Оно объяснимо и по сути своей, и из слова. Коляда – это "коля-да", "колода" "круг дающий", "колесо жизни". Как можно еще выразить саму цикличность более точно, образно, верно? Только через круг, через "коло". Так кто первичнее? Где корни прообраза?

ЯРОСТНАЯ ГЕРА И СЛАВНЫЙ ЯРОСТНЫЙ ГЕРАКЛ

Дубовый Ярила

На палке высокой

Под деревом стал,

Глазами сверкал.

Сергей Городецкий. Ярь

Наверное, с каждой третьей, а может, и второй картины мастеров эпохи Возрождения глядит на нас пухленький и розовощекий божок с крылышками – Амур. В руках у него лук и стрелы, коими беспощадно поражаются сердца людей, с момента меткого попадания превращающихся во влюбленных. Нет нужды распространяться на тему "амуровых игрищ" и самого Амура, все это известно и так. Божок прост и бесхитростен. Имя его идет от "амор", что значит "любовь". Римляне без лишних затей перевели имя греческого прототипа "любовного божка" на латынь – Эрос превратился в Амура.

Считается, что сам теоним "эрос" переводится с греческого как "любовь". Но бывает так, что слова приобретают новые или просто более широкие значения по ходу развития языка. Разумеется, слово "эрос" не исключение.

В. Н. Топоров связывает "эрос" с понятием предела. Об этом он пишет в своей статье, включенной в сборник "Античная балканистика", выпущенный издательством "Наука" в 1987 г. "Вожделение, желание того, чего нет, но что нужно, сродни голоду, и оно-то определяет устремленность Эроса к цели – к прекрасному телу, прекрасным телам, прекрасным душам, к обладанию вечным благом, к рождению в прекрасном – к бессмертию" – так описывает исследователь значение самого понятия "эрос". Оно, это значение, постоянно находится в некоем соприкосновении со значением иного слова – "пэрос", что переводится как "предел". Стремление и предел, желание и барьер. И соответственно преодоление. А это уже связано с корневой основой "пер-", то есть "сквозь", "через", "пере".

Мы говорили уже об этом корне, связанном и с Перуном. "Пер-", "переть", "пронзать", "проходить". А отец Эроса – Порос. Это один из "старейших" богов. Его функциональные качества связаны с "богатством", "обилием", "доходом". Греческий Порос не просто двойник или близнец, это само праславянское божество Пор, или, как еще его называют. Пора, а в более поздних вариантах Порей. Именно с этим славянским теснимом, да и с самим понятием, связаны слова "пора", "опора", "подпора", "порить" – наливаться, толстеть, набирать силу и здоровье. Греческий Порос и славянский Порей уходят корнями в индоевропейское прошлое, это понятно.

Богатство и здоровье, достаток и сила порождают Эроса-любовь, Эроса-стремление, Эроса-вожделение. Здесь перечислены далеко не все значения понятия "эрос". Да и мог ли этот самый Эрос быть замкнут в глубокой древности на самом себе? Нет. Мы уже убеждались, что слова-понятия могут переплетаться в невероятных комбинациях и порождать сказочные и вместе с тем реальные, фантастически непредсказуемые и жизненные образы. Наверняка у истоков Эроса были не только "порос" и "эрос" как "достаток" и "любовь". Попробуем немного разобраться.

Эрос рождается сияющим, златокрылым, златово-лосым. Он довольно-таки далек чисто внешне от изображавшихся на древнегреческих вазах "греков" – смуглокожих и черноволосых. Его, скорее, можно сравнить со светлейшим Арьюной или Арьяманом, такими же изначальными божествами первого поколения. Или же с асами, с Асилками и еще множеством подобных героев, имеющих почти наверняка одного общего предка на еще доиндоевропейском уровне. И здесь снова сплетаются и "греки", и ин-доарии, и славяне, как они сплетаются в известных нам славянских Анче-Анчутке, древнеиндийской Ань-ше, древнегреческой Айсе-божестве "доли", "части", "участи" и в какой-то степени "судьбы". Это сравнение не случайно, ибо Порос и Айса имеют самое, непосредственное отношение к Эросу. Последний рождается не из одного "достатка", а из совмещения или сложения противоположностей: "богатства" и "нищеты", "всего" и "ничего".

Но как бы нам ни хотелось, как бы мы ни старались, до конца понять образ Эроса-пэроса из древнегреческого языка и древнегреческой мифологии мы не сможем. Мы вечно будем доходить до какого-то "предела", наталкиваться на него, а вот "пере-"йти через него мы не сумеем. Почему? Да потому, что для подобного перехода мало вторичной и запоэти-зированной "греческой" мифологии, здесь нужно нечто иное.

У хеттов и прочих анатолийцев существовало божество Ярри. Уже на слух мы можем довериться себе и сказать: это нечто, связанное с кастой "кшатриев" воинов, нечто яростное и воинственное. И не ошибемся. Ярри – бог войны, он вооружен луком и стрелами. И как написано в энциклопедии "Мифы народов мира", Ярри непосредственно связан с индо-европейским корнем "йар". С этим же корнем самым тесным образом связаны Яровит и Ярила.

Нам нет надобности переводить имя Ярилы. В нем звучит и "ярость", и "ярь", и "ярение", и множество других производных. В имени-понятии собраны и "ярость" как "гнев", "раздражение", и "ярь" как "яр-жар", "любовное вожделение".

Очень образно передал суть второго замечательный русский поэт Сергей Городецкий в цикле стихов "Ярь". Жрицы Ярилы поют ему "яростно-ярый" гимн-призыв:

Ярила, Ярила,

Высокой Ярила,

Твои мы.

Яри нас, яри нас

Очима.

Конь в поле ярится,

Уж князь заярится,

Прискаче.

Прискаче, пойме

Любую.

Ярила, Ярила,

Ярую.

Ярила, Ярила,

Твоя я!

Яри мя, яри мя,

Очима

Сверкая!

Столь глубокое и точное проникновение в образ, в речь, в слово очень трудно, практически невозможно найти даже у самых признанных наших поэтов. Здесь "яр" – вожделение все время граничит с "юр-ом" – откровенной похотью, но не соскальзывает с этой грани, удерживается на ней. Все ясно, все понятно нам, как все понятно было при употреблении того же слова-образа нашими предками: славянами, праславянами, протославянами, индоевропейцами и, возможно, доиндоевропейцами, населявшими прародину будущей общности.

Вот такой щуп мы запускаем вглубь. И тут же должно последовать: раз это понятно было древним индоевропейцам, следовательно, это должны понимать и все их потомки, в том числе, скажем, и древние греки, и индоарийцы, и пр. Но понимают ли они? Ответ неоднозначен, ибо образ, сохранившийся в слове, в корне, те же "греки" понимают и чувствуют, но само значение слова для них секрет. А раз так, то слово это или было утрачено давным-давно, возможно, до сложения "греческого" этноса, или его в нем не- было вообще никогда, или же оно попало со стороны и было принято непереводимым, но осмысленным. Пример? Пожалуйста.

Гневная, вспыльчивая, раздражительная богиня, чей образ – это сама ярость, нетерпение, вожделение, мстительность и все-все-все связанное с "яром", – кто она? Архаичная, злобная, одна из "перворожденных", олицетворяющая буйство и преследующая "культурного" героя Геракла, связанная с хтоническими силами и из-за своей похоти порождающая чудовищ типа Тифона, богиня Гера. Она предельно понятна и "грекам" и нам. Но ее имя с греческого не переводится, оно недоступно древним грекам. А нам ясно – это богиня Яра, "яростная", "ярая", "взъяренная", а вовсе не "госпожа", как пытаются перевести некоторые. Нет в этом корне, в этом теониме ничего близкого к "госпоже-охранительнице". И недаром именно Гера-Яра порождает самого неукротимого, буйного и кровавого бога войны, молодечества, жестокой удали – Ареса.

Вот она, ниточка-связь: "йар"-Яро-Ярила – Гера-Яра – Аре-с – Яре-с – Яр. Хороша семейка! И опять, как мы видим, корни на Севере – именно там подлинная архаика. Но здесь интересно уже то, что Яро-Ярило-Арес-Яр – это просто-напросто одно и то же, единый образ, сохранивший и лингвистическое единство..

Но Яра-Гера уже немножечко, на полшажочка, отступила от исходного – в ее имени слышится "эрос". Да и просматривается сам Эрос. Мы видим здесь наложение, совмещение: Гера – это уже переходное звено. А может, переходным звеном был "эрос", породивший из Яры Геру.

Деталей и тонкостей мы проследить теперь не сможем. Но взаимосвязанность нам видна: ярость, буйство, вожделение, нетерпение туго сплетены в один клубок. Не сразу поймешь, где что, где чье. Но торчат из клубка, будто кончики нитей, геры, яры, аресы, эросы. И что интересно, концы эти не обрываются, исходя из клубка, а тут же переходят в другой клубок, где сплетены уже иные понятия-образы. И все связано, все взаимопроникаемо – какой конец ни потянешь, он не оборвется, напротив – высунутся еще несколько, и уже не поймешь сразу, что же первично и есть ли эта самая "первичность". Наверное, она относительна, и, говоря о ней, всегда следует четко представлять тот отрезок времени, в который она укладывается именно как "первичность". И все это бесконечно далеко от преподносимых нам схем. Хотя, напомним, схемы для восприятия проще, удобнее.

И Арес не переводится с греческого, не переводится он и с древнефеческого. Еще его называли Ареем. Арей – ближе к исходному. А кельтское "Еремон" – дальше. А ведийское "Арьяман"? А южнославянское "Герман"? А Арьюна-Арджуна?

Теоним "Гера" не был доиндоевропейским. Иначе богиня, носящая таковое имя, не смогла бы занять достойного места в пантеоне ранних "греческих" богов. Мы не считаем, что теоним принесли в Эге-иду "носители греческих диалектов на рубеже II – III тысячелетий до н. э.". Если бы это было так, "Гера" переводилась бы с греческого, или же, по крайней мере, отзвуки ее имени улавливались бы в других теонимах или других словах. Этого нет. Даже знаменитый Геракл – и тот для "греков" и греков непереводим. Его имя пытаются как-то связать с Герой. Дескать, он славен тем, что подвергся гонениям со стороны мстительной богини, и потому его назвали Гера-кл. Такая версия не выдерживает ни малейшей критики, это чисто "народная этимология".

Имя героя можно разбить на две составные части, как это и принято у многих индоевропейцев, и получается: Гера-клеос. "Клеос" – слава. Мы имеем, следовательно, Геро-слав. Учитывая мягкое "г", переходящее в "х", а то и вовсе пропадающее, получаем знакомые нам славянские имена: Йерослав, Ярослав – во всех их вариантах, распространенных у сербов, чехов, поляков, русских и других славянских народов. Мы не будем подробно разбирать всех соответствий и переходов. Напомним лишь, что в латинской передаче теоним "Яровит" звучит и пишется как Геровитус. Показательный пример.

Еще В. Н. Топоровым было отмечено в свое время полное совпадение греческого Софо-клеос со славянским Собе-слав при исходной индоевропейской форме "Суобх-клев-ос". Н. Н. Казанский установил еще три соответствия: Дотиклевоса и Даньслава, Статиклевоса и Станислава, Периклевоса и Переяс-лава и Предслава. Здесь наряду со славянскими именами приведены реконструируемые индоевропейские праимена. Если же сравнивать с "греческими", мы получим следующее:

Софокл тождествен Собиславу

Досиклей " Даниславу

Стисикл " Станиславу

Перикл " Переяславу и Предславу

Какие формы ближе к исходным? На первый взгляд и славянские и древнегреческие примерно равно удалены от индоевропейских. Но если мы сделаем поправку на то, что греческие имена зафиксированы две, а то и три тысячи лет назад, а славянские, в основном, в последней трети нового двухтысячелетия (то есть, они "жили", видоизменяясь и развиваясь вместе со славянскими языками как минимум на тысячу лет дольше "греческих"), то убедимся, что именно славянские имена были наиболее близки первоначальным. Да нам это и так достаточно ясно:

Переслав мог трансформироваться в Перикла, но не наоборот. Собеслав-Собуклев мог превратиться в Софокла, но Софокл в Собеслава – никогда.

Правда, исследователи не берутся устанавливать чье-то первенство. Но, тем не менее, от такого подхода никуда не денешься, он сам собой напрашивается – что-то всегда старше, что-то младше. Мы привыкли считать, что любое "греческое" явление, будь то слово или образ, непременно старше и что это незыблемое положение, константа. Но более детальное изучение вопроса показывает – это не так.

И дело здесь не в гонке за первенство, дело в установлении научной истины и совершенно новой постановке вопроса. Нужна ли такая новая постановка? Ведь и так все расписано по ранжиру, разложено по полочкам? Нет, отвечаем мы, расписано схематично, разложено очень условно и неверно.

Старая схема не дает нам ответов на все прибывающие новые и новые вопросы, она хороша лишь при отсутствии лингвистических, антропологических, этнографических, археологических и прочих данных, умножающихся с каждым годом. Она хороша лишь для усвоения некоторых античных письменных источников, как правило компилятивных, а то и написанных лжеавторами средневековья.

На примере того же Ярилы и его тезки Ярослава мы очень многое начинаем понимать, даже то представляем себе, чего сами древние "греки" не знали о Гере или Геракле.

Но сам корень "йар-" или "яр", на наш взгляд, породил гораздо больше слов и понятий, чем мы привели. По сию пору не стихают дебаты о происхождении этнонима "арии". Много существует различных предположений на этот счет. Но все они достаточно искусственны, ни одно нельзя признать полностью удовлетворительным. Скажем, ставится знак равенства между словами "арии" и "свои". Но смысл, заключенный в слове "свои" и без того входит в самоназвание народов, он уже заключен в этнониме. А зачастую и совсем упрощают: "арии" – это иранцы, а "индоарии" – индоарийцы (то есть – получается, что индоарии – это те иранцы, которые дошли до Индии).

Все это заведомо неверно, ибо с прародины вышли никакие не "иранцы" и даже не "индоарии" – таких-то и слов и понятий не было в те времена. С родины индоевропейцев вышли предки иранцев и предки древних индийцев – арии. Это потом уже они стали "иранцами" и "индийцами". И снова вопрос – кто они, арии?

У самих иранцев и древних индийцев сохранились воспоминания о родине – об "арйане ведже", то есть, "ариевом просторе" (но зовут его персы-иранцы "Эранвеж", ухе по-своему) и об "арьявар-те" – стране ариев, стране благородных. Это обычная идеализация предков, родины предков. А предки пасли скот и пахали землю, слагали песни-гимны и былины. И в их самоназвании заключалось именно то, о чем мы говорим: и понятие "яриться" – созревать, наливаться, и понятие "яр" – жизненный жар, жизненная сила духа, и "ярь" – вожделение, даже шире, сама возможность активного постоянного продолжения рода – этому древние придавали наиважнейшее значение, поутраченное века спустя, без "яри" для них ничего не существовало, лишенный "яри" считался проклятым богами, последним существом на земле.

Но в этом же самоназвании заключалось и понятие "ари", "арати", "орати" – пахать, взрывать землю, прорезать ее, вспарывать этот положенный природой "предел", и тут совмещались и "ар" – взры-вание, и "ярь" – любовное вожделение, то есть, способность к самому "взрытию" самого разного рода:

от оплодотворения женщины до "оплодотворения" взрываемой земли. Туда же вмещались и понятия "эроса", "пероса" – предела, обязательно преодолеваемого, и, возможно, "пороса" – достатка, богатства, ибо "ярение" и "арание-орание" дают именно достаток: прибыль в племени, в стадах, урожаи. Нет сомнения, что все это очень тесным образом переплетено.

Таково наше мнение. Арии – это жизненно здоровые люди, способные и к продлению рода, и к борьбе за свои жизни и свой род. Именно такова, на наш взгляд, первооснова этнонима, распространившегося по белу свету. Именно "жизненная сила, способность" в самых широких смыслах, а вовсе не "благородные" или какие-то "бестии".

Нам видится, что все объяснения этнонима какой-то "особостью" – это романтический налет, порожденный романтическим XIX веком. Все "благородство" ариев заключалось в их исключительной способности "вспарывать" саму землю и держаться за жизнь.

Позже это понятие "взрезания", "вспарывания" стало переходить и на иные занятия, в том числе и

воинские. Племенная молодежь, сыны и внуки землепашцев и скотоводов переносили знакомую "терминологию" в сферу своих занятий и влечений. Именно этим пастухам-"кшатриям" мы обязаны появлением самых разноплановых "яров" и "аресов", как, впрочем, и "Ярославов" и "гераклов". Что же касается упоминавшегося нами славянского понятия "юр", трактуемого как половой инстинкт, мужская половая сила и все, что с этим связано (в отличие от обоюдополых "яра" и "яри"), так и оно не пропало в Средиземноморье, а нашло себе достойного бога. Таковым стал, на наш взгляд. Уран. Да-да, тот самый бесконечно плодовитый Уран, который олицетворяет собою мужское начало и является в "греческой" мифологии "отцом-небом", оплодотворяющим "мать-землю" Гею. Но если "Гея" и переводится как "земля", то для "Ура-на" нет в древнегреческом перевода. Он есть лишь в славянских и, разумеется, праславянском, протославянском языках.

Думаем, читатель согласится, что и в данном случае Уран из Средиземноморья не мог попасть в славянские земли и превратиться там из легендарного и мифопоэтического божества в архаичного, пер-вобытноцелостного и однозначного Юра. Могло быть только наоборот: от первобытности, от архаики к расцвеченному образу, от простоты Севера к пышной витиеватостия Юга.

Можно было бы и дальше знакомить читателя с божествами и демонами, а также с абстрактносмыс-ловыми понятиями славян-праславян-протославян. Но слишком много перечисленных в так называемом "втором ряду". Да и, прямо скажем, где "второй" ряд, где "первый" – трудно разобрать, все слито воедино, нет никаких "корпускул-шариков", нет никаких моделей, есть целостность мифологии и мифологий, есть Вселенная человеческой мысли.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ РАЗГАДКА

Пойми великое предназначенье

Славянством затаенного огня:

В нем брезжит солнце завтрашнего дня

И крест его – всемирное служенье.

Максимилиан Волошин

По поводу периодизации славянской истории и предыстории много спорят. Кое-какие мнения на сей счет мы уже приводили, потому не будем повторяться. Постараемся уяснить для себя лишь одну вещь – коли есть предки, прапредки у германцев и иранцев, индийцев и романцев, то есть таковые и у славянского племени.

Тот гипотетический довод, что первые записки о славянах появились в середине I тысячелетия, а следовательно, и сами славяне тогда появились, мы не принимаем ни в какой форме, ибо от него разит расистским, германофильским душком. И подобную постановку вопроса категорически отвергаем как псевдонаучную, отличающуюся явной притянутостью к "желаемым результатам".

Заслуживает внимания периодизация Б. Горнунга:

языковые предки славян;

протославяне;

праславяне.

V – III тыс. до н.э.

конец III – нач. II тыс. до н.э. с XV в. до н.э.

Последний период занимает приблизительно две тысячи лет и длится до V-VI вв. н. э. Время распада праславянства, а точнее, просто славянства, на наш взгляд, надо уточнить, так как к V в. уже существовали, видимо, какие-то существенные различия между славянами южными, западными и восточными. Мы это видим хотя бы на примере руянских и полабских славян V – VI вв., которые отнюдь не смешивались со славянами – предками поляков.

То есть, на наш взгляд, никакого общего славянства и, тем более, праславянства к началу I тысячелетия н. э. не существовало. Если мы будем спускаться по временной лесенке вниз, то увидим следующую раскладку:

после XIV в. – великороссы, малороссы, белорусы (и соответствующие деления в других славянских группах);

с IV по XIV в. – русские-русичи (сюда включаем все восточнославянские "племена"), племена западных славян и племена южных славян;

с начала I тыс. по IV в. – западные и восточные славяне (а также уже обособившиеся внутри этих групп сообщества будущих южных славян);

до начала I в. н.э. – славяне.

Такая периодизация нам кажется более точной хотя бы потому, что в V в. никакого "общеславянства" уже не было. Не ощущалось и его следов. Языки восточных и западных славян в достаточной степени различались, то есть, эти группы какое-то время просуществовали обособленно, развивались самостоятельно. И мы их с полным правом можем отнести к славянским народам, подгруппам, но назвать славянством не в поэтическом, а в научном плане никак не можем. Так же как различные племена германские мы вправе называть "германцами", но в совокупности их "германством" назвать нельзя, они разнятся между собой очень сильно.

Но и до начала нашей эры мы не видим совершенно определенного единства среди славян. Вникая в суть вопроса глубже, мы снова и снова будем сталкиваться с троичным делением "славянства", например, на кельто-славян, балто-славян, скифо-сла-вян. Каждую из этих групп объединяет лишь наличие в них славянского элемента. Но совокупность этих групп опять-таки "славянством" или "славянами" в обобщенном плане не назовешь.

Здесь мы видим все тот же интересный фактор цементирующей силы. Мы видим опять некое условное ядро, из которого по мере продвижения к периферии выделяются "ядрышки"-этносы: на запад – "кельтизированное", на юго-восток – "скифизирован-ное", на северо-восток – "балтизированное". И на первый взгляд может показаться, что таково влияние на расселяющихся славян, скажем, кельтов, иранцев-скифов и балтов. Но это вовсе не так. Мы ведь знаем, что, например, воздействия славян на балтов и балтов на славян можно принимать в расчет лишь после разделения и обособления как тех, так и других. А до этого разделения существовала общая бал-то-славянская группа, балто-славянская культурно-языковая общность.

То есть, мы постоянно должны иметь в виду, что в приведенной, например, периодизации славянской истории Б. Горнунга или в приблизительно такой же периодизации, используемой Б. А. Рыбаковым, пра-славяне на позднем этапе – это балто-славяне, а на раннем – германо-балто-славяне, ведь именно таким образом шло языковое расслоение, а следовательно, и расслоение культурно-этническое. И снова мы сталкиваемся со знакомым явлением: ядро в германо-бал-то-славянском сообществе, или, как мы говорили "цементирующая" сила, – славяне, они же прасла-вяне. Германцы выделяются из общности лишь тогда, когда начинают осваивать западные земли и приобретать свое культурно-этническое лицо, отличающееся от общегруппового.

Опускаясь еще ниже по временной шкале, мы видим древних "греков", пришедших с севера и принесших в Средиземноморье праславянских кумиров. Кто они эти "греки"? Откуда пришли? Почему принесли то, что оценивается вполне однозначно как

славянская архаика?

"Греки" "грекам" – рознь. Протогреческие племена на протяжении двух тысячелетий переселялись в Средиземноморье. Считать их какими-то одними и теми же "греками" никак нельзя. Мы разбирались уже в этом вопросе. И снова, опять и опять мы подходим к тому же "ядру", из которого шли кумиры и их носители по всей Европе. И в данном случае мы вынуждены будем признать, что до германо-бал-то-славянской общности существовала некая общность, условно называемая нами в данном случае "греко"-германо-балто-славянской или же, что точнее для того отрезка времени, протогреческо-праславянской.

Унесенная индоариями протославянская архаика, как мы имели возможность убедиться, сохранилась у них в более чистом, в более первозданном виде, чем у тех же протогреков и "греков", выделившихся позже. То есть, и здесь мы можем говорить о существовании до протогреческо-праславянской культурно-языковой общности некого индоарийско-праславян-ско-протогреческого сообщества. То, что индоарии по пути своего следования разделились на протоиранцев и индоарийцев, нас занимает в меньшей степени. Важен сам факт переноса культурных праславяно-, или уже протославяно-индоарийских ценностей на новую родину.

Снова и снова мы сталкиваемся с вопросом о существовании некоего обособленного "славянства". Вопрос есть, а самого "славянства" в чистом виде нет. Мы спустились до праиндоевропейских глубин. И что же мы видим? Мы видим тех самых древних индоевропейцев, которых столь долго и безуспешно разыскивают. И опять ядро этого сообщества, его "цементирующую" силу и первооснову составляют те, кого мы в разные времена пытаемся обозначить каким-то конкретным и определенным термином: славяне, праславяне, протославяне.

Сейчас мы видим, что терминология эта остается в любом случае достаточно условной. "Славяне", "русские", "французы", "греки" и т. д. – все это очень недолго живущие этнонимы, которые нас порою сильно запутывают и сбивают с толку. Но мы убедились, что есть слова-значения, корневые основы совсем иного рода. И они практически неподвластны действию тысячелетий. Ну какое, например, воздействие было оказано за восемь тысяч лет на нашего знакомого "волоха"? Да почти никакого. Каким он был у протославян, таким и дошел (лингвистически) почти без изменений до нас. Или Перун-Перкун со всеми его значениями? Сменилось множество самоназваний племен и народов, а сама корневая основа "пер-к" остается.

Но означает ли это, что "славянство" или "про-тославянство" начинается с древних праиндоевропей-цев и в значительной мере и является именно ими?

И да, и нет. Протославяне, на наш взгляд, – это культурно-языковое ядро праиндоевропейской общности, но, "создавая" эту общность, они уже были каким-то вполне конкретным праядром. И следы этого праядра мы четко видим в так называемом бореаль-ном, доиндоевропейском праязыке. Так, бореальная корневая основа "Т-В" – это знакомое нам слово "твердь", то есть "опора"; бореальное "Т-М" – это тьма; "Д-Р" – это "драть", "дыра"; "Д-В" – это "двинуть", "с-двиг"; "С-Р" – струить; "С-Л" – "слизь"; "Н-В" – "новь", "новый" (сохранилось также почти у всех индоевропейцев); "Л-П" – "липнуть" и т. д.

Так сколько же тысячелетий протославянству? Ответить на этот вопрос невозможно по той причине, что славяне – неважно, с какой приставкой или же вовсе без нее, – по всей видимости, на всех этапах своего развития были смешанным народом, то есть, им не грозила судьба замкнутого этноса, обреченного на вымирание в течение макс-имум двух тысячелетий, или даже некоего субэтноса, который должен сойти на нет, по мнению Л. Н. Гумилева, за 1200 лет, пройдя все запрограммированные стадии – от пассионарности до угасания. К слову отметим, что Л. Н. Гумилев предначертал подобную судьбу и русскому народу. Но он не учел того, что русский народ многократно обновлялся за счет постоянных вливаний извне и потому не терял своей "пассионарности"; единственное, что подвело его к роковой черте, – это не некая "программа по Гумилеву", а совокупность невиданного по масштабам геноцида, развязанного против данного этноса в 20-30-х и 80-90-х гг. нашего столетия, алкогольно-химического геноцида, продолжающегося по сию пору и грозящего превращением большей части народа в мутантов, не способных давать здоровое потомство.

Но здесь мы не беремся предугадывать будущее, ибо история частенько смешивала карты предрекате-лям катастроф и гибели наций. Скажем лишь то, с чего начали,при естественных условиях развития крупные смешанные культурно-этнические сообщества практически неистребимы, они могут существовать, внешне изменяясь, но сохраняя первичные формы внутренне, десятки тысячелетий. И примером тому судьбы народов, входящих основными частями в крупные языковые семьи, чьи имена, как правило, эти семьи и носят.

Итак, подводя итоги нашего исследования, мы можем представить себе следующую картину. Как из восточных славян в свое время выделились русские-великороссы, украинцы-малороссы и белорусы, так же из славян выделились до этого восточные славяне, западные, а позже и южные…

Если же мы будем идти от условного начала, а не спускаться по временной шкале вниз, то получится примерно следующее: протославяне-русы, являвшие собой этническое ядро праиндоевропейцев, "породили из себя" сначала расселившихся индоариев и предков анатолийских народов – хеттов, ликийцев, лувийцев и др.

Затем, по всей видимости, началось длительное, растянувшееся на тысячелетия выпускание из ядра порциями протогреческого элемента, заселявшего Средиземноморье. Однотипно, но с большим опозданием произошло такое же "испускание" италийского элемента, преобразовавшегося впоследствии при различных вливаниях в романскую группу. Одновременно с выделением предков анатолийцев и с первыми, еще совсем негреческими переселенцами в Средиземноморье проходило и выделение этрусков – первичное в Малую Азию, вторичное в Этрурию с одновременным перемещением малоазий-ского слоя на италийские земли (что и создало видимость прихода с двух сторон). Но окончательное выделение этрусков в самостоятельный этнос произошло позже, примерно тогда же, когда начали появляться "греки", которых можно было в какой-то степени назвать древними греками, как складывающейся самостоятельной культурно-языковой общностью.

Прагерманские племена выделялись уже не из протославянской общности, а из праславянской (при

нашей терминологии).

В то же время, судя по всему, произошло испускание кельтского элемента. Но по-настоящему кельтским он стал, лишь вырвавшись из праславянской общности и смешавшись с неиндоевропейским элементом, носящим субстратный характер и еще имеющим место на континенте и острогах.

На наш взгляд, мощнейший выброс прагерманского элемента из праславянского ядра-общности был последним сильным выделением, последней крупной ветвью на дереве протославян-индоевропейцев. Следующее ответвление или испускание было уже и тоньше и слабее.

Балты не смогли уйти далеко от ядра – у них также в достаточной степени сохранена архаика. К тому же они время от времени вновь вступали в теснейший контакт с ядром, то вливаясь в него какой-либо своей частью, то вырываясь отростком наружу. Членение внутри самого "славянства" происходило в более позднее время, и мы примерно представляем себе этот процесс.

Разумеется, при выделении каждой новой "порции" народов и племен сжималось и само ядро, теряло часть своей жизненной энергии, часть культурного и генетического потенциала. Стоило накопить новый заряд – и происходило новое испускание-выделение. Именно этим объясняется, на наш взгляд, некоторое отставание "ядра" в социально-культурном плане по сравнению с переселенцами.

Сами переселенцы, получившие мощный толчок, освоившие более благодатные земли и впитавшие в себя новые культуры и народы, постоянно, после каждого "испускания-выделения", оказывались в лучшем положении и развивались в ускоренных темпах. Их можно сравнить, скажем, с предприимчивыми и энергичными сыновьями и дочерьми, которые оставляли своих родителей в деревнях и уезжали в города (с той лишь разницей, что сами переселенцы по большей части и создавали эти "города" на новых территориях, используя, конечно, и достижения бытовавших там малых этносов. Проходило время, и высокомерные и "цивилизованные" потомки забывали своих "бедных деревенских родственников", начинали от них открещиваться.

Вряд ли какой-либо древний грек или же германец, как и германец или грек нынешний признает тот факт, что он вышел из общеславянского или протославяно-индоевропейского лона. Но тем не менее, все именно так и было. Не культуртрегерами и не "белокурыми бестиями-завоевателями" шли по белу свету с протославянской прародины народы-переселенцы, а подросшими и обретшими самостоятельность сыновьями пастухов-земледельцев. Именно в этом и заключалась сущность невиданно живучей общности.

Правда, не всегда потом "сыновья" свято блюли заветы "материнского племени". Но само это "племя" всегда было повернуто лицом к любому народу, к любой народности, не принимало оно теорий об "избранных", привечало всех, всех ставило на ноги.

Таково решение проблемы. Мы выяснили, кем были древние индоевропейцы. Теперь надо попытаться разобраться с прародиной.

Представлять себе местоположение этой прародины на всех территориях, заселенных славянами ныне, было бы неправильным. Мы можем лишь предположить, что прародина была там, где находилось этническое "ядро" протославян-индоевропейцев. На наш взгляд, прародина была "кочующей". В какое-то время она, безусловно, находилась на Балканах и за ними, к северу, какое-то время в Северном Причерноморье. Вполне возможно, что она длительное время "кочевала" по Малой Азии. Мы не беремся выяснять, какая именно "прародина" была первичной или вторичной. Но о циркумпонтийской зоне можно говорить с большой долей уверенности.

И все же, как мы видели из наших розысков, наибольшую и значительнейшую часть времени "прародина" находилась к северу от Балкан и на самих Балканах. Именно в этих местах – как сообщают нам русские летописи – следует искать Первичную Прародину. Наверное, именно там мы сможем отыскать следы той части протославянства, которая никогда и никуда не уходила, а лишь перемещалась то чуть севернее, то чуть восточное или северо-восточ-нее.

Мы уже писали о том, что один из ведущих лингвистов нашей страны и мира, О. Н. Трубачев, считает, что область формирования индоевропейцев совпадает с прародиной славян. Наше исследование также показывает, что славяне как прямые наследники, прямые потомки праиндоевропейцев сохранили больше архаических индоевропейских черт, чем любой другой народ, вычленившийся из их общности, Их язык наиболее близок языку, первичному для индоевропейцев.

Читатель найдёт в наших рассуждениях ответ на множество вопросов, неразрешимых для исследователей, которые опираются на псевдоклассические лжесхемы. В рамках этих схем-стереотипов невозможно увязать даже самые простые и вполне сопоставимые события или явления, постоянно одно противоречит другому или же о чем-то умалчивается. В нашу же логическую цепь эти события и явления укладываются так, будто в ней для каждого существует своя подогнанная по размеру ячейка.

Вместе с тем мы признаем и то, что в какой-то мере сами породили новую схему. Но эта схема уже иного порядка. Это не схема-клетка, в которую при всем желании невозможно впихнуть больше, чем в нее входит. Это – схема-каркас с наращиваемыми и расширяющимися ребрами-решениями, которые если и не пронзают, одновременно охватывая, саму жизнь, то, по крайней мере, существуют в ней, являясь ее же частями. И это принципиальное отличие очень существенно.

И еще раз об уже известном, но наверняка еще не усвоенном. Для того чтобы выработать объективный подход к рассматриваемым проблемам, надо полностью отрешиться от пренебрежительного и уничижительного отношения ко всему славянскому или, скажем, русскому. Мы должны быть беспристрастны по отношению к любому существующему или существовавшему народу. Иногда предвзятость играет злые шутки с исследователями, подверженными ей, как, впрочем, и всеми попавшими в сферу деятельности таковых "исследователей". Не следует впадать и в идеализацию, как это часто случалось с немецкими исследователями в отношении германцев-арийцев.

Из предлагаемой нами гипотезы ни в коей мере не вытекает, что славяне-протославяне являются каким-то избранным народом, какой-то особой нацией, наделенной сверхкачествами. Нет. Но вместе с тем нам надо согласиться, что, оставаясь на протяжении тысячелетий "бедными деревенскими родственниками", отстававшими в социальном развитии, индоевропейцы-славяне все это время были гигантской колыбелью народов.

Как из одной скромной сельской семьи могут выйти инженер, тракторист, преподаватель, военный, художник, так из славянского лона вышли индоарии и протогреки, анатолийские индоевропейцы и предки романских народов, германцы и балты.

Бесспорно, что формировались эти народы или группы, народов и в силу законов собственного развития и под воздействием соответствующих сред, в которые они попадали, оторвавшись от материнского народа, но истоки их – там, в недрах протославянс-кой общности, которую мы пока именуем по установившемуся порядку общностью индоевропейской.

Таким образом, ЗАГАДКА ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ разрешена.

Ничего более стройного, весомого и доказательного на сегодняшний день для обсуждения в научном мире не представлено и, прямо скажем, представлено быть не может по той простой причине, что все выдвигавшиеся гипотезы носили исключительно частный характер, не давали ответов на поставленные вопросы и могли объяснить какой-либо процесс генезиса индоевропейцев лишь на небольшом временном отрезке, но ни в коей мере не на всем многотысячелетнем пути.

Основной проблемы индоевропеистики более не существует. Праиндоевропейцами, породившими практически все народы и народности Европы и значительной части Азии, были те, кого принято называть славянами (это не единственный этноним, праиндо-европейцы и их прямые потомки называли себя также ариями-яриями, венедами, вендами, русами). Прародина индоевропейцев, как первичная, так и вторичная, находилась в местах обитания ариев-русов-славян. А обитали русы-ярии исконно на Ближнем Востоке, в Малой Азии, на Балканах, в Средиземноморье и по всей Центральной и Восточной Европе. Но об этом вы прочитаете в наших последующих публикациях.

Summary

"Retracing the Paths of the Gods: the Ethnogene-sis and Mythogenesis of the Indo-Europeans. Solving the Central Problem of Indo-Europeanist Studies", a monograph by Yu. D. Petukhov, a renowned Russian historian and paleolinguist, answers two important questions that have for centuries challenged the academic community: (1) Who were the ancient Indo-Europeans and what kind of pro-ethnos they were, giving rise to many Indo-European peoples of the ancient times and of the present time? (2) Where was the original homeland of the ancient Indo-Europeans?

The discovery made by the author of the monograph, unparalleled in importance in the science of history, has overturned many of our views on the ancient and modern history. Having made a detailed linguistic analysis and having examined the mythologies of the Indo-European peoples, the author has produced unambiguous and convincing evidence to assert that the genuine and deep-rooted linguo-archa-ics of the proto-Indo-Europeans has survived only in the areas where the proto-Slavs originated and lived initially and are originally characteristic of the proto-Slavs and their offspring. His argumentation on this fact refutes all the hypotheses on this problems published earlier. The author's discovery, in a nutshell, is that the ancient Indo-Europeans, as the pro-ethnos-giving rise to all present-day Indo-European races, were the linguistic and ethnic direct ancestors of the present-day Eastern Slav-Russes. By emitting out of their ethnic massive individual ethno-social groups that were migrating to new places of residence, these proto-Slavs and proto-Russes begot the Hittites, Luvians,

Lycians, Indo-Aryans, Scythes, Etruscans, Pelosgians, the ancient Greek, Celts, Romans, Germans, Baits, Slavs… The original springs of the languages and mythologies of these peoples lie in a common proto-Russian language and a common proto-Russ mythology dating back to the 8000-2000 В. С. The author has convincingly proved that the so called "ancient mythologies" and their mytho-images are nothing but the later literary rendering of the original archaic mythology of the proto-Russes and the "illuminations" of the proto-Russ mytho-images. In his monograph the author has made use of only of the materials that does not lend itself to falsification or any different interpretation. Thanks to his discovery, thousands of facts of ancient and medieval history that have hitherto seemed unrelated can now be linked together and construed into a single logical chain. Alongside, the discovers has solved hundreds of other problems in history, archaeology, anthropology, linguistics and related disciplines, that for lack of a basic historical doctrine have so far remained unsolved.

Yu. D. Petukhov's incontrovertible arguments in his work allow us to state, before his work is discussed widely in the world academic press, that he has made a discovery of global scale. The question of the proto-Indo-Europeans, one of the central problem to Indo-European studies, has at long last been solved. Only one question remains: Is the world academic community ready to accept this discover?

Литература

Авеста. ИРХГИ, СПб., 1997.

Аммиан Марцеллин. Римская история. Пер. Ю. А. Кулаковского и А. И. Сонни. СПб., "Алетейя", 1996.

Аполлодор. Мифологическая библиотека. М., Н., "Ладомир", 1993.

Артхашастра. М., Н., "Ладомир", 1993.

Атхарваведа. Избранное. Пер. Т. Я. Елизаренковой. М., Н., 1989.

Бхагавадгита. Пер. Б. М. Смирнова. СПб., "A-cad", 1994.

Вергилий. Энеида. М., 1971.

Геродот. История в девяти книгах. Пер. Г. А. Стра-тановского. Л., Н., 1972.

Гомер. Илиада. Пер. Н. И. Гнедича. Л., Н., 1990.

Гомеровы гимны. Пер. Е. Рабинович. М., "Carte Blanche", 1995.

Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Пер. И. Алексеева. Ч. 1-6. СПб., 1774-1775.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., Н., 1989.

Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. Т. 1-2. М., "Ладомир", 1994.

Ксенофонт. Греческая история. М., "Алетейя", 1993.

Лев Диакон. История. Пер. Копыленко. М., Н., 1988.

Махабхарата. Кн. 1-8. Пер. В. И. Кальянова. Л., М., Н., "Ладомир", 1976-1996.

Павсаний. Описание Эллады. Пер. С. П. Кондратьева. Т. 1. М., "Ладомир", 1994.

Повесть временных лет. Ч. 1-11. М., Л., Н., 1950.

Полибий. Всеобщая история. Т. 1. СПб., Н., "Ювен-та", 1994.

Прокопий из Кесарии. Война с готами. Пер. С. П. Кондратьева. М., Изд-во АН СССР, 1950.

Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история. Пер. А. А. Чекаловой. М., Н., 1993.

Ригведа. Мандалы I-IV. М., Н., 1989.

Страбон. География в семнадцати книгах. Пер. Г. А. Стратановского. М., 1964.

Тит Ливии. История Рима от основания города. Т. 1. М., Н„ 1989.

Троянские сказания. Л., Н., 1972.

Феофилакт Симокатта. История. Пер. С. П. Кондратьева. М., "Арктос", 1996.

Фукидид. История. М., "Ладомир", 1993.

Доватур А. И., Каллистов Д. П., Шишова И. А. Народы нашей страны в "Истории" Геродота. М., Н., 1982.

Матузова В. И. Английские средневековые источники 1Х-ХШ вв. М., Н., 1979.

Мельникова Е. А. Древнескандинавские географические сочинения. М., Н., 1986.

Подосинов А. В. Произведения Овидия как источник по истории Восточной Европы и Закавказья. М., Н., 1985.

Чичуров И. С. Византийские исторические сочинения: "Хронография" Феофана, "Бревиарий" Никифора. М., Н., 1980.

Щавелева Н. И. Польские латиноязычные средневековые источники. М., Н., 1990.

Алексеев В. П. Историческая антропология и этногенез. М., Н., 1989.

Альбедиль М. Ф. Забытая цивилизация в долине Инда. СПб., Н., 1991.

Андреев Ю. В. Раннегреческий полис (гомеровский период). Л., ЛГУ, 1976.

Андреев Ю. В. Островные поселения Эгейского мира. Л., Н., 1989.

Андреев Н. Д. Ранне-индоевропейский праязык. Л., Н., 1986.

Аникин А. Е. Опыт семантического анализа прас-лавянской омонимии на индоевропейском фоне. Ново-сиб., Н., 1988.

Античная балканистика. Под ред. Л. А. Гиндина. М„ Н., 1987.

Антонова Е. В. Обряды и верования первобытных земледельцев Востока. М., Н., 1990.

Антропологические типы древнего населения на территории СССР. М., Н., 1988.

Ардзинба В. Г. Ритуалы и мифы Древней Анатолии. М., Н., 1982.

Архаический ритуал в фольклорных и раннелитера-турных памятниках. М., Н., 1988.

Археология СССР. Под общ. ред. Б. А. Рыбакова:

– Палеолит СССР. М., Н., 1984.

– Энеолит СССР. М., Н., 1982.

– Эпоха бронзы лесной полосы СССР. М., Н., 1987.

– Степная полоса Азиатской части СССР в ски-фо-сарматское время. М., Н., 1992.

– Степи европейской части СССР в скифо-сар-матское время. М., Н., 1989.

– Славяне и их соседи в конце I тысячелетия до н. э. – первой половине I тысячелетия н. э. М„ Н., 1993.

– Древняя Русь. Город, замок, село. М., Н., 1985.

– В. В. Седов. Восточные славяне в VI-XIII вв. М., Н., 1982.

Афанасьев А. Поэтические воззрения славян на природу: В 3 т. М., "Индрик", 1994.

Афанасьев А. Происхождение мифа. М., "Индрик", 1996.

Балто-славянские исследования (1981, 1985, 1986, 1987) М., Н., 1982, 1987, 1988, 1989.

Бенвенист Э. Словарь индоевропейских социальных терминов. М., Изд. гр. "Прогресс", "Универс".

Бирнбаум X. Праславянский язык. Достижения и проблемы в его реконструкции. М., 1987.

Бонгард-Левин Г. М., Ильин Г. Ф. Индия в древности. М„ Н., 1985.

Боннар А. Греческая цивилизация. М., "Искусство", 1995.

Велецкая Н. Н. Языческая символика славянских архаических ритуалов. М., Н., 1978.

Вернадский Г. В. Древняя Русь. Тверь, "Леан", М., "Аграф", 1996.

Всемирная история. В 12 т. М., 1951-1983, т. 1.

Герасимова М. М., Рудь Н. М., Яблонский Л. Т. Антропология античного и средневекового населения Восточной Европы. М., Н., 1987.

Гильфердинг А. История балтийских славян. М., ВНИИОЭНГ, 1994.

Гиндин Л. А. Население гомеровской Трои. М., Н., 1993.

Голан А. Миф и символ. М., "Русслит", 1994.

Голосовкер Я. Э. Логика Мифа. М., Н., 1987.

Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М., Прогресс, 1992.

Греков Б. Д. Киевская Русь. М., Госполитиздат, 1953.

Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. М., РЯ, 1989.

Дыбо В. А., Замятина Г. И., Николаев С. Л. Основы славянской акцентологии. М., Н., 1990.

Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. М., Н., 1980-1991.

Древности славян и Руси. М., Н., 1988.

Древняя Анатолия. Сборн. тр., М., Н., 1985.

Древняя Русь и славяне. Под ред. Т. В. Николаева. М., Н., 1978.

Елизаренкова Т. Я. Ведийский язык. М., Н., 1987.

Зеленин Д. К. Восточнославянская этнография. М., Н., 1991.

Иловайский Д. Изыскания о начале Руси. М., 1882.

История Древнего Востока. Под ред. И. М. Дьяконова. М… Н., Ч. I – 1983, Ч. II – 1988.

История Европы, т. 1. Древняя Европа. Под ред. Е. С. Голубцова. М., Н., 1988.

История Рима. т. 1-2. М., Н., 1982.

История человечества. Всемирная история. В 9 т. Под ред. Г. Гельмольда. т. 1-2, СПб, 1903.

Калыгин В. П., Королев А. А. Введение в кельтскую филологию. М., Н., 1989.

Кёйпер Ф. Б. Я. Труды по ведийской мифологии. М„ Н., 1986.

Классен Е. Новые материалы для древнейшей истории славян вообще и славяно-руссов до рюриковского времени в особенности с легким очерком истории руссов до Рождества Христова. М., 1854, СПб., "Андреев и согласие", 1995.

Колесов В. В. Мир человека в слове Древней Руси. Л., ЛГУ, 1986.

Кондрашов Н. А. Славянские языки. М„ 1986.

Кочергина В. А. Санскритско-русский словарь. М., РЯ, 1987.

Ламберт Д. Доисторический человек: Кембриджский путеводитель. Л., "Недра", 1991.

Ломоносов М. В. Древняя Российская история от начала российского народа до кончины великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года. М., 1992.

Лосев А. Ф. Античная мифология в ее историческом развитии. М., 1957.

Лосев А. Ф. Мифология греков и римлян. М., "Мысль", 1996.

Мавродин В. В. Происхождение русского народа. Л., ЛГУ, 1978.

Майяни 3. Этруски начинают говорить. М., Н., 1966.

Маккуин Дж. Г. Хетты и их современники в Малой Азии. М., Н., 1983.

Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М., ВЛ-АДОС, 1996.

Марченко К. К. Варвары в составе населения Бе-резани и Ольвии. Л., Н., 1988.

Массой В. М. Первые цивилизации. Л., Н., 1989.

Мейе А. Общеславянский язык. М., 1951.

Мифы народов мира. Энциклопедия, т. 1-2, М., 1980, 1982.

Мокиенко В. М. Образы русской речи. Л., ЛГУ, 1986.

Немировский А. И. Этруски. От мифа к истории. М., Н., 1983.

Никулицэ И. Т. Современные фракийцы в VI-I вв. до н. э., Кишинев, "Штиинца", 1987.

Орбини Мавро. Книга историография початия име-не, славы, и разширения народа славянского. Собрана из многих книг исторических, через господина Маро-урбина Архимандрита Рагужского. СПб., 1722.

Откупщиков Ю. В. Догреческий субстрат. Л., ЛГУ, 1988.

Очерки истории СССР. Кризис рабовладельческой системы и зарождение феодализма на территории СССР. III-IX вв. Под ред. Б. А. Рыбакова. М., Н., 1958.

Очерки истории СССР. Первобытно-общинный строй и древнейшие государства на территории СССР. Под ред. П. Н. Третьякова, А. Л. Монгайта. М., Н., 1956.

Палеобалканистика и античность. Сб. науч. тр. М., Н., 1989.

Петрученко О. Латино-русский словарь. М., 1994.

Петухов Ю. Д. Дорогами богов. Монография, М., "Мысль", 1990.

Погребова М. Н., Раевский Д. С. Ранние скифы и древний Восток. М., Н., 1992.

Потебня А. А. Слово и миф. М., 1989.

Романия и Барбария. М., Н., 1989.

Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. М., Н., 1981.

Рыбаков Б. А. Геродотова Скифия. М., Н., 1979.

Рыбаков Б. А. Язычество Древней Руси. М., Н., 1987.

Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества в XII-XIII вв. М., Н., 1982.

Рыбаков Б. А. Ремесло Древней Руси. М., АН, 1948.

Рыбаков Б. А. Русское прикладное искусство X-XIII веков. Л., 1971.

Свод древнейших письменных известий о славянах. Т. I. Сост. Л. А. Гиндин и др. М., Н., 1991.

Славяне и Русь (в зарубежной историографии). Сб. науч. тр., Киев, Наукова думка, 1990.

Славянские древности. Этнолингвистический словарь под ред. Н. И. Толстого. М., "Международные отношения", 1995.

Словарь древнерусского языка (XI-XIV вв.). Под рея. Р. И. Аванесова. Т. I-V. М., РЯ, 1988.

Словарь русского языка XI-XVII вв. Под ред. С. Г. Бархударова. М., Н., 1975-1996.

Соловьев С. М. Сочинения: В 18 т., Т. 1, М., "Мысль", 1988.

Срезневский И. И. Словарь древнерусского языка. М., "Книга", 1989.

Тавлай Г. В. Белорусское купалье: Обряд, песня. Мн., Наука и техника, 1986.

Татищев В. Н. История Российская: В 7 т., Т. 1, М., Л., Н., 1964.

Третьяков П. Н. Восточнославянские племена. М., АН, 1953.

Успенский Б. А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982.

Фаминцын А. С. Божества древних славян. СПб., "Алетейя", 1995.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. Т. I-IV, М., "Прогресс", 1986.

Федотов В. В. Историческая география античного мира. М., МЭИ, 1996.

Федотов В. В. Историческая география Северо-Восточной Евразии в эпоху античных цивилизаций. М., МЭИ, 1996.

Хомяков А. С. Сочинения в 2 тт., М., МФФ, 1994.

Цивьян Т. В. Лингвистические основы балканской модели мира. М., Н., 1990.

Черных П. Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 1-2, М., РЯ, 1993.

Чертков А. Д. О языке пелазгов, населивших Италию, и сравнение его с древнесловенским. Временник Моск. общ-ва истории древностей Российских, кн. 23, М., 1855. •

Шкунаев С. В. Община и общество западных кельтов. М„ Н„ 1989.

Щербатов М. М. История Российская с древнейших времен. СПб., 1901.

Этимология. Сб. 1972, 1979. 1980, 1982, 1986-1987, М., Н., 1974-1989.

Этимологический словарь славянских языков. Прас-лавянский лексический фонд. Под ред. О. Н. Труба-чева. Вып. 1-16, М., 1974-1989.

Этнические процессы в Центральной и Юго-Восточной Европе. Под ред. Е. П. Наумова. М., Н., 1988.

Этногенез народов Балкан и Северного Причерноморья. М., Н„ 1984.

Этнография восточных славян. Под ред. К. В. Чистова. М., Н., 1987.

Этносоциальная и политическая структура раннефе-одальных славянских государств и народностей. Под ред. Г. Г. Литаврина. М., Н., 1987.

Этруски и Средиземноморье. Язык. Археология. Искусство. М„ 1994.

Яйленко В. П. Архаическая Греция и Ближний

Восток. М., Н., 1990.

План издания серии "Подлинная История"

Серия научных и научно-популярных трудов (монографий и сборников статей) "Подлинная История Русского Народа" задумана как составная часть более широкой и емкой издательской серии "Подлинная История". Вопрос об издании, как первой, так и второй, давно назрел, т. к. "академическая" наука со своей версией всемирной истории оказалась в тупике, из которого нет выхода. Широкая научная и научно-просветительская общественность еще не вполне созрела, чтобы переписывать учебники заново… Нужен срок, чтобы неоспоримые истины, сменяющие привычные заблуждения, внедрились в головы людей думающих. Но необходимая разъяснительная работа в среде интеллектуалов должна вестись уже сейчас. Истины постигаются не сразу и не всеми. Это процесс поэтапный, ступенчатый. И все же анализ подготовленности нынешней мыслящей прослойки общества позволяет утверждать, что уже на данном этапе Подлинную Историю земной цивилизации только в России смогут понять и воспринять до 3-5 тысяч человек. В ближайшие десять-пятнадцать лет это число увеличится до 20 тысяч наиболее развитых в интеллектуальном отношении россиян… соответственно, через одно поколение смена исторических концепций и версий произойдет на официальном уровне.

Выражаясь проще и короче, мы уже сейчас даем возможность единицам познать то, что через тридцать лет станет достоянием масс (разумеется, если Подлинная История не будет запрещена в той или иной форме по политическим соображениям). В любом случае, труды наши не бесплодны, т. е. перед запуском данной серии читательская аудитория уже была достаточно подготовлена множеством наших публикаций по данной теме. Решающую роль в этом сыграл выдающийся ученый нашего времени, историк, философ, подвижник – Ю. Д. Петухов. К слову следует отметить, что в последнее десятилетие появилось множество авторов, которые так или иначе в десятках и сотнях публикаций, книг используют положения трудов Ю. Д. Петухова, не всегда при этом ссылаясь на него и его приоритет. Впредь наше издательство намерено решительно пресекать подобные попытки в соответствии с действующим законодательством, которое целиком и полностью на стороне автора и издателей.

Памятуя о решающем вкладе в современную историческую науку Ю. Д. Петухова, серию "Подлинная История" мы открываем его книгами:

– "Дорогами Богов. Этногенез и мифогенезис индоевропейцев";

– "Колыбель Зевса. Сборник статей и очерков";

– "Русские Боги Древнего Мира. Анализ мифологии русов – первомифологии народов нострати-ческой языковой семьи".

Затем мы планируем издание нескольких выпусков настоящей серии с трудами других авторов, разрабатывающих соответствующие направления Подлинной Истории. Тематический план данных книг составляется в настоящее время – и при желании в него может попасть любой из историков-профессионалов (археологов, лингвистов, этнологов, антропологов и т. д.), готовых объективно освещать события прошлого, не взирая на конъюнктурные соображения, давление извне и т. д.

К середине 1999 г. мы планируем выпустить фундаментальный научный труд "Подлинная История Человечества. Часть 1. Древняя История Русов с XXXIV тыс. до н. э. по Рождество Христово". Вторая часть по плану должна быть завершена до 2000 г. В ней планируется осветить новую и новейшую историю русов с 1 г. н. э. и до наших дней.

Мы приглашаем к участию в серии "Подлинная История" лучших ученых, соотечественников и их зарубежных коллег.

Издательство

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Да, так уж. сложилось, я повторюсь: историю пишут победители, пишут под себя, свою историю – и навязывают ее всем. Мы, русские, славяне, большинство индоевропейцев, не оказались в числе, таковых победителей. И потому нас просто-напросто растоптали, отбросили, что называется, на "задворки истории", лишили прошлого, лишили памяти. Подавляющее большинство населения, не осознающего, что происходило и происходит, послушно приняло переведенную на русский язык концепцию-схему "классической истории", спущенную нам по директиве с запада. Да, догадливый читатель уже понял намек. А я скажу прямо: вся наша советская и российская "историческая академическая школа" {за исключением немногих титанов мысли и духа типа академика Б. А. Рыбакова, Л. Н. Гумилева и др. историков-подвижников) есть ни что иное, как собрание очень добросовестных переводчиков-переписчиков, работающих не с фактологическим материалом и первоисточниками, а переводящих нам "историю" с английского, немецкого, шведского и т. д. Что ж, за приглашения на международные симпозиумы и конгрессы, за публикации на западе надо платить. И наши "академики" платят, добросовестно и старательно. Доходит до смешного, частенько эти, с позволения сказать, ученые, не имея прямых переводов, скажем, "Ригведы" с ведийского языка на русский, или "Махабхараты" с санскрита на русский, вершат свои "открытия", переводя эти бессмертные творения русов-ариев с английского (двойной перевод, полностью искажающий все), "академикам" безразлично, каков уровень подобных "научных" изысканий, главное, чтобы германские и американские коллеги были ими довольны. Те, разумеется, вполне довольны своими послушными учениками. Иногда доходит до смешного, иногда академики, типа всеми глубокоуважаемого телевизионного академика Д. С. Лихачева, переводят нам и с русского на русский на аглицкий манер: в Повести временных лет наш князь достославный Святослав, перечисляя, что и кто откуда стекается в средину его империи, ясно и четко говорит: "…а из Руси челядь", то есть, люди, но Лихачев переводит: "рабы"! Что тут можно сказать? Научная братия кивает головами, западный ученый мир благосклонно улыбается, похлопывает по плечу, мол, все верно. Народ безмолвствует. Народ все принимает за чистую монету. Народ привык доверять вершащим его судьбы. Да, я не оговорился, именно вершащим его судьбы, ибо написатели "истории" по своим соображениям, зачастую чисто политическим, отводят каждому народу свое, определенное не Историей, а ими, место, постепенно вычеркивая из истории неугодные народы, или приписывая их в составы других народов, или придавая им явно негативное значение (что, например, сотворили псевдоученые-политики с целым народом вандалов-русов). С подобными "академиками-переводчиками, всегда занимавшими главенствующие позиции в государстве нашем горемычном, пытались бороться еще В. Н. Татищев, М. В. Ломоносов, Е. И. Классен, А. Д. Чертков, А. С. Хомяков и многие другие подлинные ученые-подвижники, вплоть до ученых-подвижников наших времен. И если бы научный процесс протекал бы по своему естественному научному руслу, если бы принимались и рассматривались, как и должно в науке, неоспоримые аргументы – давно бы уже стихли, к примеру, споры о пресловутых "норманнах" и их влиянии на Русь, ибо о каких "норманнах-викингах" в IX веке можно говорить, если вся Восточная, Центральная и Северная Европа, включая и Скандинавию, была заселена славяна-ми-русами, а все "хроники" и "песни" викингов были сочинены (на основании славянских былин) в XVI-XIX веках? Здесь приросту нет вопроса. Но нас заставляют играть по чужим правилам, отвлекая бесконечным рутинным диспутом "норма-нистов" и "антинорманистов"… Это один лишь маленький пример, говорящий о методах отвлечения серьезных исследователей от изысканий, от необходимейшей работы – достаточно их растравить и втянуть в бесконечные споры, пусть доказывают, пусть оправдываются – кто их слышит, кто их видит… а тем временем учебники и энциклопедии пишут черным по белому то, что угодно "западной школе". И потому мы призываем подлинный российский научный исторический мир отказаться от пустопорожних перепалок-дискуссий, они бесплодны, они бесцельны… вернее, у них одна цель: раздробить наши силы, отвлечь нас от подлинных изысканий. Хватит заниматься болтовней! Все уже доказано, еще нашими предшественниками-титанами доказано. Мы должны идти дальше, открывая нашему народу, всему миру Подлинную Историю – доходчиво, четко, уверенно, а оправдываться и объяснять свои позиции должны те, кто уводит нас в сторону, кто переводит историю с иноземных языков. И потому я призываю: довольно уже дискутировать с невеждами и исполняющими чужую волю переписчиками. В спорах с предвзято относящимися к предмету изучения субъектами не родится истины! За нами гении русской исторической мысли, вокруг нас целый океан фактов, подтверждающих их и нашу правоту. И наше дело – лишь обобщить эти факты.

Нам все время говорят – вы еще молодые, вы еще не прошли того пути, который прошла Европа, тем более, древнейшие народы Востока ассирийцы, иудеи и т. д. А мы покорно киваем головами и пишем романы "Русь изначальная" (это в V-mo веке!) и "Россия молодая". Ложь! Отец-предок наш Иафет, родоначальник иафетитов-индоевропейцев, основал город русое Яффу за три с половиной тысячелетия до того, как на Святую землю пришли предки иудеев. Племена кочевников-скотоводов разрушили наш древний Иерихон, когда тот насчитывал уже шесть тысячелетий… Да, друзья мои, это не секрет, это известно каждому историку, просто об этом почему-то не принято писать, Ближний Восток в древности населяли сыны Иафета, бореалы-ин-доевропейцы – наши непосредственные и прямые предки русы, ибо индоевропейцы и были русами. Мне довелось побывать на развалинах Иерихона, в Яффе и других местах в те дни, когда в Иерусалиме прозвучали очередные взрывы: три палестинских террориста-самоубийцы, взорвав себя, уничтожили троих израильтян-евреев, покалечили сто пятьдесят четыре человека – мы проезжали в тот момент по дороге, соседствующей с улицей Бен Иегуды, где прогремели взрывы. И я знал тогда, что ни у кого в мире не возникло мысли: почему эти два симитических народа, евреи и арабы убивают друг друга на земле, которая изначально принадлежала совсем иному племени? Ни у кого! Разумеется, я не призываю возвращать нам силой утраченные нами в древности земли, нет. Но знать свое прошлое мы обязаны. Провидение чудом уберегло нас от взрывов – тени предков, витающих над Святой землей, оберегли нас. Да, теперь мы должны сказать прямо: мы – русские, мы – русы, мы – прямые наследники иафетитов-индоевропейцев, древних русое. Мы те, кого народы молодые и окрестные, зачастую вторгающиеся на наши исконные земли и изгоняющие нас, называли филистимлянами, хананеянами (не путать с поздними • хананеянами-симитами). Мы должны помнить, что это нашего витязя-богатыря, возможно, князя Голиафа (подлинное имя Галат, "ф" переходит в "т" – пример, "вивлиофика"=" библиотека", а "галат"="клт-", т. е. "кельт", "с-колот" и т. д.) убил, уклонившись от честного прямого поединка, хитроумный метатель камней Давид. Мы должны помнить, что наших богов, пусть и в своем переложении приняли пришлые народы. Ибо Баал или Ваал – это наш Вол-Волос, с тем же заимствованным у русое значением "владыка, хозяин", с русской корневой основой "ел-", а известный Саваоф – всего лишь искаженный Сварог (долгое первое "с", утрачиваемое при произношении иудеями "р" и мягкое, переходящее в "х" и "ф" согласная "г" – сомневающийся может предложить нынешнему арабу или израильтянину произнести русское слово "сварог" – в ответ он услышит "саваоф", таковы уж особенности языков). Я не буду надолго останавливаться на данной проблеме, ей будет посвящена отдельная работа. Сейчас же надо сказать о том, с чего мы начали: народ русое невероятно древен, практически извечен, он породил множество других народов. Но мы будем просматривать лишь прямую линию. И мы повторим: да, мы – русы-индоевропейцы, мы – филистимляне, мы – хана-неяне, мы – шумеры (ранние "сумеры", но не поздние, симитизир о ванные), мы – венеды-финикийцы (ибо топоним "Финикия"="Венеции"="Ве-недии"), мы – первые сыны Хора и Ра, основатели древнеегипетских династий, мы – безымянные пока древнейшие обитатели Кипра (селение Хирокития) и Малой Азии (селения Алача и Ча-тал-уюк), мы – ярии-переселенцы в далекую Индию, мы – "народы моря", мы – хатты-хет-ты-готы, мы – троянцы и жители прочих городов еще не разгромленной ахейцами Малой Азии, мы – пелазги, положившие начало так называемой "греческой цивилизации", мы – этруски-ра-сены, основавшие и создавшие Римскую империю, мы – скифы-скиты, сколоты, покорившие весь восток, мы – основатели Минойской цивилизации Крита, русы-минойцы, мы – венеды поздние, одно из племен коих вошло в историю как вандалы, великое племя русое, прошедшее всю Европу, разгромившее прогнивший насквозь, выродившийся Рим и обосновавшееся в Северной Африке, мы – кельты древние, мы – основатели всех княжеских и королевских династий Европы, мы – древние (не нынешние) персы (сам этноним "персы" = "пруссы" = "по-русы"), мы – коренные обитатели древней Сирии-Сурии (этноним-перевертыш "Сурия"= "Русия", а "сур-", "шур-"="рус" – пример, вспомните, как называют русских в Афганистане – "шур-ави"), мы – варяги, мы – подавляющее большинство тех древних русских племен, которые "классческая история" ложно называет "германцами" (германцы подлинные, "дойче", как сыновний народ, вычленившийся из этноса русое, появился значительно позже), мы – славяне и ранние, неонемеченные балты, мы – русские, мы – русы. И ни от одного народа-предка мы, русские, отказаться не можем, не имеем права, ибо связь с перечисленными ниже этносами (и не перечисленными пока) неразрывна. Нам долгие десятилетия внушали, что наши "младшие братья" это узбеки, казахи, азербайджанцы и эвенки с чукчами. Надо сказать правду – эти уважаемые народы этнически нам вообще не братья. Наши младшие братья – поляки, чехи, словаки, сербы, литовцы, латвийцы, болгары, немцы, шведы, норвежцы, датчане, англо-саксы, французы, испанцы, итальянцы, греки, иранцы, индусы белые. Наши двоюродные младшие братья – эстонцы, финны, венгры и прочие народы угро-финской языковой семьи. Наши далекие троюродные младшие братья – симиты: белые арабы и белые евреи, это родство дальнее, но и оно есть, оно прослеживается на уровне старшего брата Иафета и младшего Сима, сыновей легендарного Ноя.

Все вышесказанное отнюдь не означает, что представители одних народов чем-то лучше представителей других, нет, юридически, по международному праву и общепринятой морали, все люди абсолютно равны. Но тот факт, что на Земле проживают народы древние, если можно так выразиться, и молодые, неоспорим. Мы, русы, принадлежим к наидревнейшему этносу Земли – к пранароду праотцов, мы породили большую часть народов планеты, наш древний язык стал основой всех индоевропейских и части симитских языков. Так распорядилась История. И мы не в праве ее переписывать в угоду политикам и нынешним победителям, ибо и политики и победители тленны, а История и вершащие ее народы вековечны.