sci_politics Борис Юльевич Кагарлицкий Сборник статей 2008гг. ru Book Designer 5.0 28.02.2009 BD-4AE6F1-72BD-7948-3B94-4D29-4142-28EE0A 1.1

Борис Кагарлицкий

Сборник статей и интервью 2008г.

Оглавление: 01.01 - Провожая старый год 07.01 - Перешагнув через порог 09.01 - Кризис неизбежен 10.01 - Судьба президента 17.01 - Интервью «Новому региону» - Британский совет - это полезная организация 17.01 - Повестка дня на 2008 год 21.01 - Апокалипсис в Жилкоммунхозе 24.01 - Сорок лет спустя 25.01 - Обзор - В реализации «суверенного интернета» заинтересован Дмитрий Медведев 25.01 - Интервью «Новому региону» - На что рассчитывал Касьянов? 28.01 - Добро пожаловать в Ад! 29.01 - Обзор - «НАШИ» превратятся в оппозицию 31.01 - День недовольства 0108 - Интервью «Росбалту» - Общественное движение Левый фронт не будет участвовать в выборах 01.02 - Отрицание отрицания 04.02 - Проблемы с географией 05.02 - Обзор - Новой волны эмиграции из России не будет 06.02 - Круглый стол на «Новом Регионе» - Во главе забастовок 21-го века станут молодые рабочие 07.02 - В ожидании Медведева 08.02 - Обзор - Мы не уедем… 11.02 - Американские гонки 14.02 - Баста! 14.02 - Рабочее движение и гражданское общество 15.02 - Периферийная империя 18.02 - Буксующая революция 21.02 - Проигравшие победители 25.02 - Обзор - В России нет ни одной левой партии, зарегистрированной официально 25.02 - Косовский узел 27.02 - Интервью «Новому региону» - Путин и Ющенко заключили союз против Тимошенко 28.02 - Добрый полицейский 29.02 - Обзор - Юлия Тимошенко получила новое прозвище 03.03 - Несостоявшийся Майдан 05.03 - Круглый стол на радио «Свобода» - Фашизм: знакомый враг или новая угроза 06.03 - Охотники за привидениями 07.03 - Интервью «Новому региону» - Украина проиграла газовую войну 10.03 - Выстрелы в сельве 11.03 - Интервью «Новому региону» - Саакашвили - не Александр II 13.03 - Уроки мартобря 14.03 - Бархатный расизм 17.03 - Доклад ИГСО - Репрессии против свободных профсоюзов 17.03 - Обзор - Забастовки вне закона 17.03 - Перезапись 20.03 - Дом, который построили президенты 23.03 - Обзор - Все равно заставим слышать 24.03 - Уличная война 26.03 - Обзор - В День дурака Украине ничего не угрожает 26.03 - Обзор - Россия ведет против Грузии «психологическую войну» 27.03 - Почему фашизм не пройдет 28.03 - Выступление на «Радио России» - Назрела пора менять Трудовой Кодекс 28.03 - Наваждение 31.03 - Отповедь разозленного «молчуна» 07.04 - Наш ответ либералам 07.04 - Невроз в офисе 10.04 - Три поросенка из экономического блока 11.04 - Страна городов 14.04 - Америка: картинки с кризиса 17.04 - Как бороться с НАТО 21.04 - Обзор - Мировой кризис породит революцию в искусстве 21.04 - Над Канадой небо сине… 24.04 - Уйти или остаться? 28.04 - Первомайские размышления 30.04 - Трудовой кодекс как инструмент социальной революции 05.05 - Обзор - На пенсию хотят только в молодости 05.05 - Удивительное поражение Кена Ливингстона 07.05 - Кризис банковского жанра 08.05 - Худший вариант 08.05 - Все на продажу 12.05 - Интервью «Новому региону» - Кремль и Белый дом ждут аппаратные войны 12.05 - Неюбилейный Маркс 14.05 - Доклад в Политклубе «Главреда» - Периферийный капитализм в Украине и России 15.05 - «Угадай начальника!» 19.05 - Поездка в Глобалию 22.05 - Кремлевская двусмысленность 22.05 - Два мира в зеркале 1968 года 26.05 - Американский марафон 29.05 - Хохлофобия 29.05 - Передача на «Эхо Москвы» - Хлебом за зрелища 02.06 - Слово из трех букв 02.06 - Нацпроект со скрипкой Страдивари 08.06 - Обзор - Нелегки на подъем 08.06 - Доклад ИГСО - Кризис глобальной экономики и Россия 09.06 - Государство предпенсионного возраста 11.06 - Провал в памяти 16.06 - Социальный форум: как будто едем… 19.06 - Ирландское счастье 19.06 - Пьяный термидор 19.06 - Интервью ИА МиК - Для того, чтобы улучшить имидж России на Западе, требуются действия не внешнеполитические, а внутриполитические 23.06 - Европа: от Лиссабона до Вильнюса - 1 26.06 - Синдром жертвы 30.06 - Европа: от Лиссабона до Вильнюса - 2 03.07 - В чем разница между Михаилом Ходорковским и Джоном Талботом 03.07 - От кошмара к стабильности 07.07 - Инфляционные ожидания 08.07 - Обзор - С сентября отменяется тарифная сетка для бюджетников 10.07 - Без царя 11.07 - Интервью «Новому региону» - Россия и Грузия не намерены прекращать конфликт 14.07 - Обзор - Биотопливо окажется не выгодно 14.07 - Немного о неприятном 15.07 - Интервью «Новому региону» - Почему Россия выбирает Сталина и Николая II? 17.07 - По кругу 21.07 - Предчувствие ненужной войны 24.07 - Она обвалилась 28.07 - Путешествие в Дамаск 31.07 - Караджич под судом. А судьи кто? 04.08 - Обзор - Война между Грузией и Южной Осетией может начаться в любой момент 07.08 - Триумф и крушение Поднебесной империи 11.08 - Ловушка 12.08 - Обзор - Легче уволить, чем мотивировать 12.08 - Кризис и мы 14.08 - Венесуэла Чавеса: между революцией и прагматизмом 14.08 - Дурной пример 15.08 - Обзор - Страхи аборигена 18.08 - Предварительные итоги 18.08 - Обзор - В России начинается экономический кризис 21.08 - Несколько слов о пользе международных конфликтов 25.08 - Противовес 26.08 - Обзор - Медведева вынудили признать Абхазию и Южную Осетию 27.08 - Разгадка сфинкса 28.08 - Несостоявшееся помилование Михаила Ходорковского 0908 - Интервью журналу «Что делать?» - Уроки перестройки и формирование классовых блоков 0908 - Обзор - Благодаря военной афере в Юго-Осетии революционная ситуация сложится в РФ уже к весне 2009-го года 01.09 - Признает ли Южная Осетия независимость Косова? 02.09 - Обзор - Весна принесет россиянам массовые увольнения и сокращение зарплат 04.09 - За кулисами конфликта 08.09 - Проблема ВТО 10.09 - Дорогая моя М. 11.09 - Лидер КПРФ Зюганов и политолог Кагарлицкий примирились 11.09 - Как поссориться с соседом 16.09 - На распутье 17.09 - Обзор - Госдума приглашает бывших соотечественников обратно 17.09 - Бутафория и жизнь 17.09 - Последствия Грузинской войны 18.09 - О вреде национальной консолидации 18.09 - Смысл политики 22.09 - Обзор - Microsoft пугают, но ему не страшно 22.09 - Хаос по-скандинавски 25.09 - Медведев-2 29.09 - Интервью «Новому региону» - Нынешний экономический кризис может оказаться страшнее Великой Депрессии 29.09 - Большие уроки маленькой кампании 29.09 - Дружба по расчету 02.10 - Горе победителям 06.10 - Список жертв 08.10 - Интервью РИА «Новый Регион» - Нынешний экономический кризис может оказаться страшнее Великой Депрессии 08.10 - Маленькая гражданская 09.10 - Кто ответит за базар? 09.10 - Предисловие к кризису 14.10 - Две Америки для одного президента 16.10 - Пророчество сбывается 17.10 - На волне экономического кризиса в Россию придут политические перемены 20.10 - Китайский порядок 20.10 - Интервью РИА «Новый Регион» - Россия похожа на тонущий «Титаник»: Стабфонд иссякнет к лету 2009-го, но всех не спасет 22.10 - Передача на «Петербургском часе» - Кому в кризисе жить хорошо? 23.10 - Войны не будет 24.10 - Кризис и альтернатива 25.10 - День гнева на одной отдельно взятой площади 27.10 - Странные решения чиновников 30.10 - Момент неизвестно чего 31.10 - Обзор - Бюджет на 2009 год будет дефицитным из-за падения цен на нефть 05.11 - Интервью РИА «Новый Регион» - Чем обернется победа Обамы? 05.11 - Интервью «ЗАКС.ру» - В России сегодня нет коммунистической партии 05.11 - Эпоха Кинг Конга 06.11 - Жертвы кризиса 07.11 - О чем спорим, господа? 10.11 - Обзор - Антикризисная политика России - выжидательная 10.11 - Загадка Обамы 13.11 - Обама, расизм и Россия 17.11 - Берегись! Начинается спасение экономики! 20.11 - Безнадежное дело 21.11 - Обзор - Американская разведка: влияние США в ближайшие 20 лет резко сократится 21.11 - Интервью на «Радио России» - Первые результаты кризиса уже есть 24.11 - Разговор с чиновником 25.11 - Динозавры и испытание кризисом 26.11 - Интервью журналу «Наши деньги» - Глобальная ломка 26.11 - Обзор - Кризис отбил у москвичей охоту к здоровому образу жизни 26.11 - Интервью ИА МиК - Титаник должен утонуть? 26.11 - Обзор - Что россияне считают признаком благополучия 26.11 - Пока Титаник плывет 27.11 - Интервью АПН - Глобализация левых 28.11 - Интервью РИА «Новый Регион» - Прогноз накануне съезда КПРФ: партия развалится, ее смерть предрешена 02.12 - Последнее прибежище экономиста 03.12 - «Круглый стол» ФНПР - Бастовать не выгодно 03.12 - Антиуспех 04.12 - Ленинградское дело 08.12 - В КПРФ нарастает новая волна конфликтов 09.12 - Русоц 11.12 - Управляемая катастрофа 15.12 - Обзор - Попали под оптимизацию 16.12 - Интервью РИА «Новый Регион» - Геннадий Зюганов мечтает о революции, но делать ее будет не он 16.12 - Медицина 17.12 - Год в истории 18.12 - Автомобильный кризис 18.12 - Интервью «Росбалту» - Второе издание монетизации льгот 18.12 - Управляемая катастрофа 19.12 - Ладонь превратилась в кулак: восстание «среднего класса» в Приморье 21.12 - Обзор - В 2008 году ВВП России снизился 22.12 - Обзор - Официальная статистика не отражает реальной ситуации в экономике России 23.12 - Как поделить тощих коров 24.12 - Победа дальневосточников 24.12 - Выбирать губернаторов будет «Единая Россия» 25.12 - Печальные последствия правительственной победы 25.12 - Обзор - Российской экономике нужно готовиться к худшему 25.12 - Обзор - Европа и Россия, бросившиеся из-за кризиса выдворять гастарбайтеров, уже столкнулись с проблемами 27.12 - Политические итоги 2008 года 28.12 - Обзор - Нанотехнологии не вытащат экономику 29.12 - Обзор - Нанотехнологии не спасут Россию 30.12 - Политические прогнозы на 2009 год 30.12 - Конец старого мира

ПРОВОЖАЯ СТАРЫЙ ГОД

Мы простились с 2007 годом без особого сожаления, но и без большой радости. Год был «как все предыдущие». Ничем особым не был отмечен - не было ни великих достижений, ни героических побед.

Но и бедствий народных, катастроф, потрясений и серьезных несчастий тоже не было, и слава богу. У отдельных людей были свои маленькие победы и поражения, несчастья и радости. Кто-то женился, родился и умер. Нашел новую работу, поссорился с друзьями, закончил школу, прочитал умную книгу.

Короче, нормальный год, идеально пригодный для частной жизни, которую каждый из нас строил, как мог.

Восьмой год подряд продолжался экономический рост. Дорожала нефть. Входили в строй новые автомобильные заводы. Бастовали рабочие.

Хозяева устраивали локауты. Классовая борьба была осознана обществом. Нормальный капитализм.

Международные новости были поинтереснее. Массовые протесты почти сорвали саммит «Большой восьмерки» в Ростоке. Уго Чавес в Венесуэле неожиданно проиграл конституционный референдум.

Украина избрала очередной парламент и погрузилась в очередной политический кризис, что, впрочем, стало настолько нормальным делом для братской страны, что никто уже не обращает на подобные мелочи особого внимания. Если в течение пяти месяца на Украине не разразится никакого нового кризиса или политического скандала, мы начнем думать, что там случилось что-то ужасное.

В самые последние, предновогодние дни, когда западный мир уже отмечал Рождество, а наши люди покупали шампанское, пришла весть об убийстве Беназир Бхутто. Плохое предзнаменование для будущего Азии, плохой конец года. Но, к счастью, на российское общество это событие не окажет прямого влияния…

Если у нас в стране чем-то уходящий год выделился из череды предыдущих в экономическом отношении, то главным образом внезапным всплеском инфляции, который случился в самый неподходящий момент - как раз перед парламентскими выборами. Про выборы почти сразу же забыли, а про инфляцию помнят. Тем более, что выборы в декабре закончились, а рост цен - нет.

Правительственных чиновников, как и простых граждан, такой поворот событий застал врасплох. Ведь, вроде бы и промышленность росла, и правительство успешно работало. Однако государственные и частные инвестиции в долгосрочные проекты развития, научные исследования, инфраструктуру и социальную сферу оказались, несмотря на формальное улучшение показателей, недостаточными, чтобы эффективно освоить массу прибывающих в страну нефтедолларов, которые постепенно обесценивались. На протяжении большей части 2000-х годов Министерством Финансов РФ проводилась политика по «стерилизации» экономики. Поступавшие в казну средства не инвестировались внутри страны, что сдерживало и частные инвестиции. Сдерживать цены при постоянном росте наличности и слабости инвестиционных программ можно лишь до известного предела. Результатом такой политики оказалось создание своего рода «инфляционного навеса», который начал рушиться осенью 2007 года. Падение курса доллара в сочетании с очередным подорожанием нефти оказалось своего рода «спусковым механизмом» для инфляционного взрыва. По различным оценкам с начала 2007 года цены в России выросли на 11,1-12,5%. А цены на товары народного потребления поднялись еще больше. Это заметил всякий, кто ходит по магазинам. Стоимость некоторых товаров увеличились на 25-50%.

Но как бы ни был неприятен для граждан страны неожиданный осенний рост цен, эта новость была недостаточно плохой, чтобы безнадежно испортить нам настроение в преддверии новогодних праздников. Так же, как и мокрая теплая погода под конец декабря, напоминающая нам о глобальном потеплении и откровенно бросающая вызов привычным представлениям о новогоднем пейзаже.

Мы будем провожать старый год с благодарностью именно потому, что он был довольно скучен, не богат великими событиями, а потому и великими потрясениями. В глубине души мы понимаем, что это, скорее всего последний год предсказуемости и стабильности. События, случившиеся в этом году, принятые решения, услышанные, но ещё не осмысленные новости, всё это свидетельствует о том, что мы на пороге перемен, но в чем будут состоять эти перемены, насколько они будут драматичны, в атмосфере предновогодних праздников не хочется думать.

Кризис недвижимости в Соединенных Штатах, неустойчивость на бирже, падение курса доллара - всё это свидетельствует о надвигающемся кризисе мировой экономики. В какой форме он затронет Россию, как он отразится на нашей жизни?

Нам обещают новые налоги на недвижимость и продолжение реформ в социальной сфере, что на практике, скорее всего, обернется, экономическим геноцидом среднего класса. Но с другой стороны, защита от дурных законов состоит в дурном исполнении. Увлеченные бюрократическими перестановками, правительственные чиновники могут просто забыть про свои планы или отложить их на потом. Первый этап жилищной реформы ударил по карманам граждан весьма болезненно, но не надо забывать, что между угрозой и её исполнением прошло более трех лет.

Цены на транспорт в Москве и в других городах повысятся наверняка, это уже объявлено. Но с таким подорожанием жить можно - лишние 4 рубля на поездку в автобусе как-нибудь найдутся.

Диггеры обещают, что в скором времени половина Москвы провалится под землю, будет затоплена или иным способом разрушится. Время от времени дома действительно падают, а дороги проваливаются. Но ведь не все сразу!

Пробки на дорогах столицы останутся прежними, независимо от количества новых дорожных сооружений, вводимых в строй или планируемых мэрией (скорее, прямо пропорционально их количеству). Но к этому мы уже привыкли.

Политика кажется более предсказуемой, нежели экономика. Нам уже назвали имя будущего президента и сообщили, кто будет премьер-министром. Для тех, кто мечтает о стабильности и надежности, «тандем Медведев - Путин» выглядит гарантией «неизменности курса» и «политической стабильности». Для людей, склонных задавать критические вопросы, всё не столь очевидно - мы ещё не знаем, как будет этот тандем работать, и состоится ли вообще. Мы не можем однозначно предсказать, как будет реагировать власть на новые явления в экономике, как уживутся между собой администрация президента и правительство, кто и как будет принимать стратегические решения. Корче, говоря о продолжении курса, мы стараемся не задумываться о том, какой именно курс будет проводиться, и кем.

Задавать лишние вопросы - неблагодарное дело, тем более во время праздника. Мы провожаем старый год. Мы ничего не знаем наверняка о будущем. Но мы можем оглянуться назад и подумать о том, что уходящие 12 месяцев сложились для нас не так уж плохо.

Короче, до свиданья старый год!

Спасибо за всё!

ПЕРЕШАГНУВ ЧЕРЕЗ ПОРОГ

Вот и наступил 2008 год. Этот год на своем политическом календаре заранее отметили представители самых разных сил, но странным образом все равно оказались не готовы.

Мы глядим на раскрывшиеся страницы календаря как на внезапно открывшуюся дверь в неизвестное будущее, не осознавая того, что на самом деле давно уже переступили порог.

Либеральная оппозиция еще в начале 2000-х годов объявила нынешний год историческим рубежом, ради штурма которого она, собственно, и формировала свои структуры, писала свои программы и выдвигала своих лидеров. Не случайно Гарри Каспаров первоначально называл свою организацию «Комитетом-2008», заявляя, что проходящие в этом году выборы президента России решат будущее страны. Однако сейчас, когда до президентских выборов осталось меньше трех месяцев, банкротство либеральной оппозиции очевидно как никогда.

Несмотря на многолетнюю подготовку, она не смогла предложить ни внятной программы, ни единого лидера. Вместо мобилизации сил мы видим дезорганизацию и растерянность, поверхностно маскируемую жалобами на «репрессивный режим», из-за которого ничего не получается.

И в самом деле, российские власти не слишком снисходительны к оппозиции, но все же уровень репрессивности в нашем отечестве далеко не таков, чтобы полностью подавить всякую возможность протеста.

Демонстранты, нарушающие - порой вынужденно - запреты властей, сталкиваются с ничуть не менее жесткими мерами в Германии или Италии, не говоря уже о странах Латинской Америки или Азии. Но в отличие от России, в западных странах речь идет о действительно массовых выступлениях. Главная проблема российской либеральной оппозиции не в том, что ее притесняют, а в том, что она не имеет массовой поддержки.

Если бы такая поддержка была, притеснения властей только укрепляли бы движение, придавая ему моральный авторитет. Но этого нет, поскольку люди, вопреки общепринятому мнению о готовности россиян всегда сочувствовать гонимому, не отождествляют себя с оппозиционерами.

Точно так же знаменитая неспособность либералов и их союзников договориться между собой о едином кандидате или лидере вызвана не амбициями политиков, а все тем же отсутствием массовости. Там, где движение становится массовым, оно стихийно выделяет наиболее сильную организацию или вождя, которые резко отрываются от своих союзников-конкурентов и заставляют их сплотиться вокруг единственно «перспективных» лидеров. Неспособность нынешней российской оппозиции к сплочению вызвана ее очевидной бесперспективностью.

Однако и у власти далеко не все в порядке. Проблемы российской власти связаны не с действиями оппозиции и даже не с ошибками, которые она сама регулярно допускает, а, как ни парадоксально, с ее нынешними успехами.

Российский капитализм перешел в новую фазу развития. Эпоха Путина была временем стабилизации. После хаоса ельцинских лет любой порядок был благом. После чудовищного падения производства и массового обнищания любое экономическое развитие воспринималось как достижение. Рост производства и доходов населения начался, политическая и социальная ситуация в основном стабилизировались. Значительная часть населения выбралась из беспросветной нищеты. Оппозиционные эксперты ссылаются на нежданное счастье в виде доходов от нефти, правительственные чиновники - на собственную мудрость. Но в капиталистическом обществе фазы экономического подъема и спада закономерно сменяют друг друга, а потому любое объяснение представляет собой не более чем упоминание конкретных (более или менее случайных) обстоятельств, через которые реализуется эта общая логика системы.

Разумеется, высокие цены на нефть имеют такое же значение для сегодняшней Российской Федерации, как для царской России - европейский спрос на зерно. Либеральные экономисты из оппозиционного лагеря злорадно предрекают катастрофу, которая непременно наступит после того, как цены упадут. Между тем цены продолжают расти, достигнув в начале нынешнего года нового рекордного уровня - 100 долларов за баррель. Либеральные экономисты, сочувствующие правительству, пугают нас «голландской болезнью», которая развивается оттого, что в стране слишком много денег и слишком хорошо идут дела. В чем состоит пресловутая «голландская болезнь» - никто толком объяснить не может, поскольку Голландия, независимо от колебаний экономической конъюнктуры, оставалась одной из самых эффективных европейских стран.

Если речь идет о «чрезмерно высоких» заработках трудящихся, из-за которых снижалась конкурентоспособность местной продукции (а именно так определяли «голландскую болезнь» правые экономисты, придумавшие этот термин), то нам это совершенно не грозит: в сфере производства отечественные зарплаты остаются скандально низкими.

Реальная проблема состоит не в том, что цены на нефть упадут (хотя рано или поздно они действительно упадут) или доллар окончательно обесценится, а в том, с чем придет отечественная экономика к этому моменту, как будут использованы финансовые ресурсы в период подъема. От того, какие будут приняты решения в ближайший год-полтора, зависит то, что произойдет с нами, когда на смену глобальному подъему придет мировой экономический кризис.

Время еще есть, но его не так уж много. А главное, для того, чтобы государство почувствовало нарастание проблем, нет необходимости ждать наступления мирового кризиса. Население страны уже привыкло к стабильности. Оно надеется на дальнейшее улучшение. А его обеспечить труднее. Зарплаты выросли, но не у всех и неравномерно - встает вопрос о справедливом распределении. Инвестиции увеличились, но возникает дискуссия о том, на что направлять основные усилия. Общество стабилизировалось, но в результате сложились устойчивые классовые отношения и выросло классовое сознание - трудящиеся многих предприятий продемонстрировали это в 2007 году, организуя забастовки и вступая в свободные профсоюзы.

Иными словами, успех 2000-х годов порождает новые ожидания, проблемы, требования и конфликты. Готова ли власть справиться с этими задачами?

Одно дело - преодолевать кризис, совершенно другое - управлять обществом после того, как кризис в целом преодолен.

Требуются другие методы, а зачастую и другие люди. К тому же улучшение ситуации в стране вовсе не означает, что разрешены все структурные противоречия. Например, противоречие между достаточно высоким уровнем образования населения и сырьевой экономикой, которая не особо нуждается ни в образовании, ни в науке. Успех создает иллюзию того, что специально заниматься подобными вопросами не обязательно - положение и так улучшается. А стихийный рост промышленности воспринимается как доказательство «диверсификации экономики», происходящей естественным образом, без всяких специальных усилий.

С формальной точки зрения выдвижение Дмитрия Медведева на пост президента может трактоваться как свидетельство осознания властью новых задач. Если Путин вышел из силовых структур, воплощая решимость «наводить порядок», то Медведев является человеком, отвечающим за национальные проекты, иными словами, за долгосрочное развитие, за то, чтобы открыть для страны новые перспективы.

Беда лишь в том, что четкая стратегия развития не сформулирована. Вернее, она сводится к лозунгу преемственности, продолжения курса, к обещанию не отказываться от политики, которая принесла успех. А вопрос в том, чтобы достичь успеха на новом уровне, за счет новой политики. Корабль, который никогда не меняет курса, рано или поздно непременно налетит на рифы.

Понятно, что и для бюрократии, и для большей части населения будет спокойнее, если Путин в роли премьер-министра будет присматривать за новым президентом: как бы чего не вышло. Но с управленческой точки зрения это вариант далеко не лучший. Президент с ограниченной реальной властью (но формально неограниченными полномочиями) - это слабый и неэффективный президент. А у премьер-министра есть куча собственных обязанностей кроме того, как выступать в роли советника при президенте.

Для значительной части жителей России президент Путин превратился в своего рода тотем, магически-символическую фигуру, с которой связывают достигнутые успехи. Каким образом эти успехи достигнуты, за счет чего, не вполне ясно, но это и не имеет значения - до тех пор, пока магия действует. С уходом Путина из Кремля может прекратиться действие магии. Что и пугает.

Но с другой стороны, новая ситуация требует нового поведения. Переставая надеяться на магию, люди обречены осознать собственную ответственность и начать делать рациональный выбор. Понимание того, что твоя судьба находится в твоих собственных руках, - важнейшее условие полноценного гражданского сознания. Связанный с ним груз ответственности может быть неприятен, порой даже страшен. Но, увы, бывают ситуации, когда уклониться от него оказывается невозможно.

В 2008 году мы вступим в новый этап нашей истории. Хорошо это или плохо, мы узнаем позже. Сегодня мы знаем только то, что страница перевернута.

КРИЗИС НЕИЗБЕЖЕН

Приблизительно через полтора-два года российскую экономику ожидает серьезный кризис. Причиной остановки роста отечественной экономики и, возможно, затяжной депрессии послужит общий кризис мирового хозяйства. Усугубляющим моментом для России явится ее экспортно-сырьевая ориентация. Падение цен на нефть, неизбежное при сокращении производства, парализует крупнейшие отечественные компании и приведет к обвалу всего внутреннего рынка страны.

О приближении мирового экономического кризиса говорит целый ряд фактов. Рост производства в «новых промышленных странах» должен прежде всего обслуживать потребление в богатых США и ЕС. Однако в связи с выносом из этих «старых промышленных стран» многих производств в них неуклонно снижается реальная заработная плата, усиливается тенденция к неполной и нестабильной занятости. Если во времена социального государства политика занятости, проводимая правительством, в сочетании с высокими пособиями по безработице обеспечивала устойчивый спрос при стабильном жизненном уровне, то в современной западной экономике даже в работающих семьях характерна тенденция к нестабильности доходов. Отчасти на протяжении первой половины 2000-х годов это компенсировалось ростом потребительского кредита, но к концу десятилетия задолженность семей в США и Великобритании достигла критической отметки.

В Соединенных Штатах нарастает кризис неплатежей - «народный дефолт», в ходе которого частные лица задерживают или прекращают выплаты по банковским кредитам. Таким образом, ресурс поддержки потребления за счет банковского кредитования, охваченного кризисом, практически исчерпан. С другой стороны, само потребительское кредитование (часто не способное за счет процентов покрыть инфляционные издержки банков) является следствием перенакопления капиталов, которые некуда больше вкладывать. Оно также стимулирует инфляцию, причем у государства исключительно мало средств, чтобы влиять на этот процесс. На предкризисное состояние экономики указывает и рост цен на золото, всегда обратный росту инвестиций в реальный сектор экономики. Одновременно набирают оборот спекуляции ценными бумагами. Рассчитывая на прибыль от продажи акции, многие корпорации скрывают убытки.

Несмотря на эти негативные симптомы в мировом хозяйстве, российская экономика сохраняет уровень прироста ВВП в районе 10%. Отечественный внутренний рынок расширяется, а приток иностранного капитала в сферу производства дает дополнительную почву для позитивных прогнозов. Однако состояние бума на российском рынке вызвано не только высокими ценами на энергоносители, но и исчерпанностью возможностей других рынков. Рассчитывая на стабильное развитие в ближайшие годы, отечественные корпорации увеличивают свою задолженность иностранным банкам. В свою очередь последние охотно кредитуют российских корпоративных клиентов, даже не имея четкого представления об эффективности их бизнеса (в качестве гарантии выступает не столько достоверная информация о перспективах конкретной компании, сколько общая позитивная оценка перспектив российского рынка). В случае если рост экономики сменится кризисом, покрыть эту задолженность не сможет никакой Стабилизационный фонд.

Вызревающий кризис откроется сразу, как только всеобщее перепроизводство станет очевидным. Предположительно первыми жертвами обвала будут США и Китай. Приход кризиса в Россию может несколько задержаться из-за ресурсов внутреннего рынка. Но как только произойдет крупное падение цен на энергоносители, отечественная экономика окажется в кризисе, переходящем в продолжительную депрессию. Никаких механизмов предотвращения кризиса или его смягчения у нынешней российской власти нет. Она даже не пытается структурно переориентировать экономику страны, сделав ее менее зависимой от сырьевого экспорта.

Предстоящий кризис для России обещает быть особенно тяжелым. Мировую экономику охватит не просто очередной циклический кризис перепроизводства, но и кризис всего способа эксплуатации периферии. Выход из него будет, скорее всего, связан с крупными социально-экономическими переменами, технологической революцией и, возможно, даже отказом от повсеместного применения углеводородного топлива. Преодоление кризиса, по всей вероятности, будет сопряжено со сменой власти и радикальным изменением всей структуры управления государством.

СУДЬБА ПРЕЗИДЕНТА

Выходя из новогодних праздников, возвращаясь к повседневным делам и заботам, страна постепенно осознает, что в ближайшее время у неё будет новый президент. Те, кто не хочет этого понимать, могут успокаивать себя обещанием Владимира Путина остаться во власти на посту премьера. Хотя к обещаниям политиков надо относиться осторожно, тем более, когда речь идет сразу о двух политиках. Медведев пообещал предложить Путину этот пост, а тот обещал согласиться. Что если один из них после выборов забудет о своем обещании?

По правде говоря, так было бы лучше для обоих. Что бы ни говорили придворные комментаторы, «блестящего тандема» не получится. Сильный премьер может только мешать президенту. А слабый президент парализует работу любого премьера.

Но главная проблема всё же не в административных неурядицах, которые грозят стране в случае, если обещания, которые были даны для ублажения чиновников и успокоения народа, всё же будут выполнены. Вопрос не только в том, как будет работать бюрократическая машина, а в том, что она будет делать.

Дмитрий Медведев - кандидат удобный либеральному крылу власти, популярный на Западе и способный вернуть российской власти демократическую репутацию. Разумеется, демократическая репутация Медведева - такой же миф, как и «диктатура Путина». Реальная политика осмысливается и формулируется в совершенно иных категориях. Но репутация - это тоже ресурс, который можно использовать лишь в том случае, если есть готовность его поддерживать. Иными словами, Медведев должен будет предпринять некоторые меры по либерализации политического процесса и усилить «рыночные реформы» для ублажения либералов в экономике. На данном этапе никто не задумывается о том, что подобные меры находятся между собой в очевидном противоречии. Большинство населения «рыночными реформами» сыто по горло и любое смягчение режима будет использовать, чтобы этим мерам более активно сопротивляться.

Если всерьез воспринимать речь, произнесенную Медведевым в Давосе (где, собственно, его и презентовали в качестве кремлевского наследника), то Россию ожидает новое издание перестройки. Но самое забавное то, что технически выполнять все эти взаимоисключающие и заведомо обреченные на провал меры предстоит на посту премьера Владимиру Путину!

Представьте себе Михаила Горбачева, который бы проводил политику перестройки при живом Брежневе, да ещё и давал бы ему указания. Не получается?

Разумеется, на данный момент Медведев и его окружение могут не отдавать себе в полной мере отчета о том, с чем им предстоит столкнуться после передачи власти. Осознание масштабов проблемы придет не сразу, на первых порах куда большее значение будут иметь административные неувязки и конфликты, связанные со сменой кремлевской команды и преобразованием бюрократической структуры. Но Путин, будучи куда более опытным политиком, должен это понимать. Как и то, что народная любовь преходяща: это тот самый случай, когда от любви до ненависти один шаг.

Выбор, который стоит перед всё ещё действующим президентом, прост: принять ответственность за осуществление нового пакета реформ, превращаясь из «национального лидера» в козла отпущения (тоже, кстати, общенациональная роль), либо использовать свои премьерские полномочия для того, чтобы гасить инициативы нового президента, сдерживать его пыл и саботировать его курс. Иными словами, спровоцировать внутриполитический конфликт, который вполне возможно проиграть. Ибо никакая популярность не гарантирует от отставки. Популярность Евгения Примакова в момент, когда Борис Ельцин разогнал его правительство, была не меньше, нежели сегодня у Путина, но это не спасло премьера от политической катастрофы. Публичным политиком Путин не является, на роль вождя оппозиции не годится.

В общем, будет лучше для всех, если обещание насчет передачи поста премьера бывшему президенту просто не будет выполнено.

Специально для «Евразийского Дома»

ПРОБЛЕМЫ ЕСТЬ, НО В ЦЕЛОМ БРИТАНСКИЙ СОВЕТ - ЭТО ПОЛЕЗНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ

Татьяна Красногорова

Сегодня в России одновременно прекратили работу отделения Британского совета при консульствах в Санкт-Петербурге и Екатеринбурге. Как пишут российские СМИ, назревает эскалация конфликта. Не исключено, что в качестве ответной меры англичане могут прибегнуть к крайнему средству: прекращению дипломатических отношений с Россией.

Между тем, эксперты, опрошенные сегодня корреспондентами «Нового Региона», считают, что никакого существенного повода для международного конфликта не существует: БС изначально работал в РФ с нарушением действующего законодательства (в частности без лицензии на образовательную деятельность). Однако ни в каких шпионских или экономических скандалах данная организация замечена не была, а, значит, после соблюдения всех необходимых формальностей БС вполне может возобновить свою работу в России.

Директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий:

«На первом этапе развития конфликта Россия и Великобритания сделали ряд необдуманных шагов. Британцы неоднократно публично выступали с критикой российской власти, не задумываясь о последствиях. А Россия в свою очередь не учла высокого статуса Британского совета, избрав его в качестве объекта отмщения за хамское поведение англичан.

Британский совет - это организация, которая имеет в Англии очень высокую репутацию. Традиционно совет не был связан с крупными скандалами и шпионскими историями, в отличие от других британских структур. Поэтому удар был нанесен по заведомо неудачному объекту. Именно высокая репутация Британского совета заставляет англичан упираться, по другому объекту они бы уступили.

Кто прав и виноват в этом конфликте, значения не имеет. Так как вопрос стоит совсем не в англо-российских отношениях. Каждая из сторон с помощью этого конфликта пытается решить внутренние проблемы, что и стало причиной тупиковой ситуации. Если бы стороны занимались двусторонними отношениями, конфликт давно был бы исчерпан. Но и Англия, и Россия сейчас находятся в предвыборном цикле. Премьер-министр Гордон Браун еще не прошел народное голосование, поэтому фактически там, как и в России, проходит операция «Преемник. Кроме того, Браун слабо разбирается во внешней политике, поэтому он должен был показать жесткость и решимость в этом вопросе. Впрочем, рано или поздно в Англии пройдут парламентские выборы, а в России - президентские выборы, и конфликт будет исчерпан. Но пока он будет тянуться минимум до лета».

Замдиректора Института стран СНГ Владимир Жарихин:

«Британский совет не зарегистрировался, как это положено по российскому законодательству. Раньше на это закрывали глаза, сейчас перестали. В России долгие годы смотрели на многие вещи сквозь пальцы, в том числе и на деятельность коммерческих организаций, которые не платили налоги, но потом с них налоги потребовали. И неправительственные организации сначала работали так, как хотели. Но когда власти решили привести их работу в порядок, выяснилось, что Британский совет нарушает российские законы. Например, Центр Карнеги продолжает работать в России, его никто не трогает, потому что он соблюдает российское законодательство. А английские власти пытаются навязать всему миру свой внутренний закон. Они говорят: у нас в стране другой порядок работы, и нам плевать, что у вас так нельзя. В этом и состоит весь конфликт.

Но в итоге, я думаю, что Британский совет зарегистрируется как нормальная неправительственная организация в соответствии с законодательством РФ. Хотя сам конфликт может тянуться довольно долго - год; его продолжительность будет зависеть от того, как долго англичане будут стоять на своем. Но нам от этого ни жарко ни холодно. В России что, нет других курсов английского языка или библиотеки иностранной литературы, кроме как в Британском совете?».

Директор Института политических исследований Сергей Марков:

«Несмотря на то, что в отношениях между Россией и Западом есть некоторая напряженность, проблемы с Британским советом могут быть решены. Британскому совету достаточно выполнить ряд формальных процедур. Он нарушает российский закон, занимаясь образовательной деятельностью без лицензии и соединяя в себе характеристики государственного учреждения, неправительственной организации и бизнес-структуры…

Однако в целом, это полезная организация. При желании все проблемы могли бы быть решены. Но такого желания у английских властей почему-то не возникает, они, наоборот, хотят эскалации конфликта. Мотивация их действий является для нас загадкой. Возможно, причина кроется в непрофессионализме нового руководства страны, которое возглавляет Гордон Браун…

Но, в конце концов, я думаю, что мы придем к компромиссу. Правда, встает вопрос, сколько для этого нам понадобится времени».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ПОВЕСТКА ДНЯ НА 2008 ГОД

На протяжении новогодних праздников российские средства массовой информации предпочитали не напрягать публику. Отечественных новостей не было вообще, если не считать за новость сообщения об очередных светских мероприятиях и концертах. Большинство отечественных информационных сайтов добросовестно проигнорировали события в Кении, где фальсифицированные выборы спровоцировали межплеменную вражду, погромы и изгнание четверти миллиона человек с насиженных мест (всё это происходило в стране, считающейся самой стабильной в Африке). Жителям южной Италии праздники были испорчены «мусорным кризисом». Улицы города оказались завалены горами гниющего мусора, в школах прекратились занятия, разгневанные жители на улицах дрались с полицией. Возникновение подобного - многонедельного - кризиса в одной из ведущих европейских стран было бы просто немыслимо ещё лет десять назад, свидетельствуя уже не просто о развале управления, а о разрушении элементарных основ современного цивилизованного существования. Однако в российских изданиях катастрофа, разразившаяся в Неаполе, не только не была воспринята в качестве сенсации, но, по сути, вообще прошла незамеченной.

Возвращение к реальности произошло, когда отключилось электричество в Махачкале. Почувствовав, что им грозит провести выходные дни в непригодных для жизни холодных домах, жители города последовали примеру неаполитанцев - вышли на улицы, начав строить баррикады.

Добро пожаловать в 2008 год!

В этом году нам предстоит получить нового президента России, продолжение пенсионной и жилищно-коммунальной реформы и новую администрацию США. Ещё мы получим, скорее всего, мировой экономический кризис, но об этом лучше не говорить. Прогнозировать экономические рецессии дело неблагодарное - они случаются именно в тот момент, когда все начинают думать, что тревога была ложной.

Повестка дня российской власти сформулирована заранее, и она просто как арифметическая задачка в учебнике для младших классов. Обеспечить преемственность, сменить одного президента на другого и реорганизовать аппарат управления, но так, чтобы при этом принципиально ничего не изменилось. В процессе практического решения, однако, задача, столь просто выглядевшая на первый взгляд, усложняется до чрезвычайности, не только потому, что бюрократические перестановки и побочные политические комбинации могут обернуться совершенно неожиданными последствиями, но и потому что в процессе решения главной стратегической задачи встает множество других, на первый взгляд - побочных. И, увы, чем более консервативен стратегический курс, тем больше вес и значение этих побочных задач, тем больше они выходят на передний план, заслоняя саму провозглашенную перспективу.

Надо справиться с инфляцией или, наоборот, научить экономику и общество жить в условиях, когда деньги постоянно обесцениваются. Нужно подготовиться к мировому кризису, одновременно убеждая себя и других в том, что и кризиса никакого не будет, а если будет, то нас это не касается. Необходимо, наконец, обеспечить правительству репутацию либерального, не теряя при этом контроля над политической ситуацией.

Каждую из перечисленных задач в отдельности решить, несомненно, можно, а вот что получится, если решать их все одновременно - вопрос особый.

Строго говоря, в комплексе эти задачи неразрешимы. Хуже того, любое действие ставит правящую элиту перед выбором: «или - или». Выбор, порой, совершенно не принципиальный, тактический. Но именно с тактических разногласий нередко начинаются расколы.

Сильная сторона путинского президентства состояла в том, что власть была способна на протяжении нескольких лет свести к минимуму принятие решений. Чем меньше выбираешь, тем меньше несогласных. Чем меньше делаешь, тем реже ошибаешься. Экономический рост позволял удовлетворить все противоречивые интересы, либо, на худой конец, создавать у людей иллюзию, что их интересы уважают, а их запросы рано или поздно будут удовлетворены, не сейчас, так потом.

Увы, инфляционный всплеск 2007 года показал границы подобной практики. На очереди новый виток инфляции в 2008 году, когда с корпораций будут сняты добровольные ограничения, на которые они пошли по политическим мотивам (не раскачивать лодку, не мешать выборам). А мировой кризис уже сказывается на российской экономике, несмотря на растущие цены на нефть: западные банки менее охотно стали давать кредиты отечественным корпоративным клиентам, которые набрали рекордные долги. Деньги приходится заимствовать на внутреннем рынке под гораздо более высокие проценты. Не удивительно, что они дорожают.

Обывателю трудно разобраться в тонкостях финансовой системы, к тому же ещё и международной. Да и политики в этом отношении не далеко ушли от обывателя. Но, так или иначе, рост цен становится реальностью.

Инфляция в сочетании с продолжающейся жилищно-коммунальной реформой больнее всего ударяет по среднему классу, который в общем и целом был удовлетворен итогами путинской восьмилетки.

Иными словами, чем более настойчиво и полно будет власть реализовывать свою повестку дня, тем более негативными будут последствия, и тем более будут создаваться условия для дестабилизации. Разумеется, власть может и отступить, пожертвовав одними задачами ради других. Но такое отступление само по себе провоцирует раскол в элитах: каждый хочет, чтобы пожертвовали не его задачами, а чужими. Путинская гармония заканчивается примерно тогда же, когда и завершается срок его президентства. В этом плане история справедлива.

Однако вместе с окончанием президентского срока Путина приходит конец старым правилам игры, а возможно, и старым игрокам. После ухода Ельцина администрация Путина сумела прижать старую олигархию, лишив её неограниченной свободы, которой она пользовалась в предыдущую эпоху. Но именно благодаря этому старая элита, полностью обанкротившаяся уже в 1990-е годы, сохранилась на лишние 10 лет. Не только в экономике, но и в политике. Люди типа Бориса Немцова и Михаила Касьянова могут обижаться на Путина за то, что их отстранили от государственного руля, а Геннадий Зюганов может сетовать на то, что Государственная Дума сделалась менее выгодной кормушкой, чем при Ельцине. Но если бы не Путин с его стабильностью, мы давно забыли самые их имена.

Новая политическая ситуация потребует новых решений, которые станут практически возможными лишь тогда, когда начнется новая политика. И это реальный шанс для левых. Социальный кризис не только провоцирует недовольство, но и способствует развитию критического мышления. Классового сознания, в конце концов. Объективные предпосылки для появления нового левого движения будут созданы самой властью, если не в 2008, то уж в 2009 году точно. Беда лишь в том, что люди сами делают свою историю. И никто не умеет так замечательно, как левые, упускать предоставляющиеся им возможности.

Специально для «Евразийского Дома»

АПОКАЛИПСИС В ЖИЛКОММУНХОЗЕ

К тому, что каждую зиму у нас что-то лопается, замерзает и взрывается, мы привыкли уже давно. Но нынешний январь выделяется даже на этом фоне. Особенно если учесть, что страна живет девятый год в условиях экономического роста и политической стабильности.

Увы, к ржавым трубам и изношенным бытовым сетям электроснабжения это не относится. Подобное оборудование может служить долго, как показывает опыт, даже чрезвычайно долго. Но при одном условии - если о нем постоянно заботиться, хоть и по мелочи, но регулярно что-то чинить, подновлять, проверять и подкрашивать. А вот с этим как раз плохо. Рутины наш человек не выносит. Особенно в эпохи больших перемен.

Взрывы газа в домах и обесточенные кварталы Махачкалы - не более чем симптомы более общего кризиса, который развивается уже в течение длительного времени. Началось это не при Путине и даже не при Ельцине, а уже в последние годы советской власти, если не раньше. Стране постоянно не хватало инвестиций, и «второстепенные» сферы, такие как жилищно-коммунальное хозяйство, регулярно недополучали необходимые средства.

В 1990-е годы инвестиционный «недокорм» в сфере коммунального хозяйства сменился полномасштабным голодом, но это уже никого не волновало, поскольку разваливалась вся экономика страны. В условиях, когда без капитала остались промышленность и транспорт, никто особенно не заботился о бытовых сетях. Они просто разрушались вместе со всей остальной советской инфраструктурой.

Проблема в том, что и тогда, когда спад производства сменился экономическим подъемом, положение в этой отрасли радикально не изменилось. Нет, будет несправедливо и нечестно утверждать, будто вообще ничего не делалось. Но в целом, было как-то не до того. Частный сектор вкладывался в то, что выгоднее, государственный - в то, что престижнее.

Разрушение советской промышленной и транспортной инфраструктуры, начавшееся уже в конце 1980-х, тоже в полной мере не остановлено. На протяжении двух десятилетий страна испытывала дефицит капиталовложений, здания не ремонтировались, техника не обновлялась. Тяжелые последствия поздних 80-х и 90-х будут сказываться на российской экономике еще весьма долго. Однако в целом за последние пять-шесть лет было хоть что-то сделано.

В централизованной российской экономике доминируют крупные корпорации и государственная бюрократия. И те и другие тяготеют к большим, масштабным проектам. Тут можно освоить крупные суммы, получить значительные прибыли, заслужить награды. Масштабными проектами легче управлять из единого центра, они «соразмерны» корпорациям. К тому же легче строить новое, чем чинить старое.

Мы видим, как планируются и сооружаются трансконтинентальные газопроводы, скоростные железнодорожные трассы. Даже в бытовой сфере можно наблюдать развертывание впечатляющих программ - во многих регионах происходит газификация села. Но старые структуры и сети, с которыми живет подавляющее большинство населения России, безнадежно заброшены.

А теперь - хорошие новости: всё могло бы быть еще хуже.

О предстоящих авариях и разрушении инфраструктуры, о катастрофической запущенности материальной базы жилищно-коммунального хозяйства много писали еще в конце 1990-х. Тогда же были сделаны расчеты, показывающие, что пик аварий и катастроф придется на 2007-2008 годы.

Этот прогноз, увы, оказался в целом верен. Но если сравнить реальное положение дел с предсказаниями аналитиков, можно сделать на удивление оптимистический вывод: всё еще развивается по наилучшему из возможных сценариев. По пессимистическому прогнозу аварий должно было случиться в несколько раз больше!

Инфраструктура, заложенная в советское время, оказалась на удивление - сверх любых расчетов - прочной. Один мой знакомый объяснял это тем, что страна готовилась пережить атомную войну. К счастью, войны не случилось, но либеральные реформы мы всё-таки пережили.

Тем не менее вопрос остается открытым. И нет худа без добра: не исключено, что аварии января 2008 года послужат для кого-то из чиновников предостережением. Ведь главный вопрос - не технический, а экономический и политический: что делать с жилищно-коммунальным хозяйством.

Несчастья последних недель в очередной раз демонстрируют всю утопичность (или демагогичность) идеологии, положенной в основу жилищно-коммунальной реформы. Как может этот сектор быть переведен на рыночные основания, если находится, по сути, в чрезвычайном положении? Ожидаете ли вы, что частные собственники, вложив деньги в приобретение соответствующих организаций, откажутся от прибылей и все свои средства на протяжении многих лет будут тратить исключительно на ремонты и замены труб, оборудования, окраску зданий и ликвидацию аварий? Бизнесмены вообще не сильно похожи на Армию спасения, а уж российские - тем более. Или за всё это будет платить население?

Но у массы населения таких средств нет, тем более что не вполне понятно, кому и за что платить. Значительная часть инфраструктуры находится в общем пользовании, работает для жильцов маленьких и больших квартир, богатых и бедных одновременно. Да и несправедливо это. Ведь сложность и дороговизна работ усугубляется тем, что жилищное хозяйство находится в запущенном состоянии.

Должны ли граждане платить дополнительные деньги за то, что на протяжении предыдущих 10-15 лет их подъездами, водопроводами и электросетями не занимались те, кому это было теоретически положено?

Самоочевидно, что без крупных государственных вливаний изменить положение в жилищно-коммунальном хозяйстве невозможно. Приватизация ведет только к тому, что новые частные хозяева требуют от государства дотаций, шантажируя чиновников серьезными проблемами в социально значимой сфере. Причем дотации и субсидии должны обеспечивать и прибыль частного предпринимателя - иначе ему вообще нет интереса подобным бизнесом заниматься.

Могут возразить, что зато в государственном секторе воруют. Охотно верю. Судя по опыту, правда, в частном секторе у нас воруют ненамного меньше (а в Швеции почему-то и у государства красть толком не научились). Но даже если предположить тотальную вороватость чиновников, заранее ясно, что получится - в лучшем случае - так на так. При расчете субсидий заложена будет как раз та сумма, которая в противном случае была бы украдена, плюс определенный процент на откаты и взятки людям, принимающим решения.

Но с другой стороны, если государство снова вернется в жилищный сектор и примет на себя ответственность за происходящие там процессы, возникнет вопрос со сложившимися структурами власти. Для эффективной работы в этом секторе нужна децентрализация. Надо принимать не только одно-два принципиальных решения, но и тысячи мелких. Где чинить трубу в первую очередь, куда протягивать кабель, кому поручить замену лифтов. Подобные решения лучше всего принимаются в условиях децентрализации. А государственный аппарат и его финансы жестко централизованы.

Парадоксальным образом, кризис в жилищно-коммунальном хозяйстве может оказать весьма благотворное влияние на общественную жизнь, вызывая не только общественную потребность в ответственной социальной и экономической политике, но и способствуя изменению - децентрализации, демократизации - системы управления.

Однако это всё не более чем теория. На практике первые симптомы кризиса могут быть просто проигнорированы. В таком случае нам предстоит дожидаться новых аварий, за которыми последуют новые дискуссии, в основном повторяющие то, что было уже не раз сказано, но так и не было сделано.

СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ

Вообще-то сорок лет не лучшая цифра для юбилея. Но значение событий, происходивших по всему миру в 1968 году, столь велико, что не хочется откладывать обсуждение ещё на десятилетие. Не удивительно, что на ближайший год запланировано изрядное число конференций, семинаров и дискуссий, посвященных анализу революционных потрясений сорокалетней давности.

То был, действительно, выдающийся год. В Польше бунтовали студенты, в Чехословакии коммунистическая интеллигенция, возглавив процесс перемен («Пражская весна»), пыталась построить «социализм с человеческим лицом». Во Вьетнаме война достигла своего пика, и американские войска с трудом сдерживали наступление повстанцев - именно в этот момент общественное мнение в Соединенных Штатах начало осознавать, что борьба в Юго-Восточной Азии будет проиграна. Выступления радикальной молодежи стали приобретать широкий резонанс, антивоенные демонстрации с каждым днем делались всё более массовыми.

В Перу к власти пришел генерал Веласко Альварадо. Хотя начатые им преобразования не выходили за рамки социальных реформ, на фоне тогдашней консервативной Латинской Америки это воспринималось как революция, да и сами лидеры республики не стеснялись произносить радикальные речи. Позднее перуанский опыт был почти забыт, но не остался без продолжения - на него ссылается сегодня президент Венесуэлы Уго Чавес.

Кульминацией 1968 года стало майское выступление парижских студентов. Это невооруженное восстание, баррикады Сорбонны, революционные плакаты в Латинском квартале, бегство президента де Голля из Парижа, стали мифом, вдохновлявшим левых на протяжении нескольких последующих десятилетий. Культурная традиция 1968 года превратилась в норму «контркультурного» поведения. Идеи новых левых воплотились в кино, музыке, литературе.

Увы, политические итоги «великого года» оказались куда более скромными, чем можно было ожидать, судя по размаху событий. «Пражская весна» закончилась вторжением советских танковых колонн в Чехословакию, после чего восточноевропейская интеллигенция, восторженно поддерживавшая коммунистических реформаторов, дружно сменила ориентацию, найдя себе новый идеал в лице генерала Пиночета, истребившего в Чили всех сторонников социализма (хоть с «человеческим лицом», хоть без оного).

Романтики студенческой революции во Франции и Германии вернулись к буржуазной жизни и принялись делать карьеру в соответствии с её требованиями. Многие стали депутатами, министрами, профессорами. Спустя лет тридцать новое поколение бунтовало уже против них.

Культура протеста, растиражированная коммерческими сетями, растворилась в массовой культуре, сделав её немного менее пресной. Музыкальная эстетика МТВ была бы невозможна без молодежного бунта 1968 года. Только служит эта эстетика совершенно противоположным целям.

В Перу и по всей Латинской Америке попытки социальных реформ и революций сменились (хотя и не легко и не сразу) приватизацией и восторгами по поводу свободного рынка.

Можно сказать, что старый мир не только выдержал бунт 1968 года, но до известной степени воспользовался его плодами - укрепившись и перестроившись за счет новых идей, кадров и методов. Если взглянуть на сегодняшний мир с точки зрения бунтарей конца 60-х, трудно представить себе что-либо более противоположное их надеждам и ожиданиям. Но значит ли это, что опыт того «великого года» не имеет для нас сегодня никакой ценности? Нет, скорее это урок, к которому нам придется возвращаться снова и снова. Как говорил философ французского Сопротивления Жан-Поль Сартр, от поражения к поражению идет вперед прогресс человечества.

Специально для «Евразийского Дома»

В РЕАЛИЗАЦИИ ПРОЕКТА «СУВЕРЕННОГО ИНТЕРНЕТА» ЗАИНТЕРЕСОВАН ДМИТРИЙ МЕДВЕДЕВ

Татьяна Красногорова

Накануне в блоге Ильшата Саетова Saetov.com со ссылкой на другой блог - Moska.livejournal.com - появилась информация о том, что депутат Государственной Думы РФ Константин Рыков с помощью группы юристов разрабатывает концепцию «Суверенного Интернета».

По словам автора публикации, суть идеи состоит в том, чтобы изолировать Россию и её наиболее независимую и думающую часть населения - молодёжь - от остального мира, дабы противостоять его тлетворному влиянию, а также усилить промывку мозгов, избежав западной пропаганды ввиду предстоящего курса на конфронтацию с Западом, вплоть до новой Холодной войны.

Слухи о введении цензуры в рунете циркулируют постоянно. Однако до сих пор было непонятно как это может быть выполнено технически. Некий «сырой проект» на эту тему был обнародован накануне.

Предлагаемые меры включают организацию национального домена .rf и государственную монополию на регулирование Интернета. Раздачей новых доменных имён займётся новая организация ICANN, предложение войти в наблюдательный совет которой уже получили некоторые лояльные Кремлю Интернет-деятели.

Кроме того, предполагается ликвидация доменов .ru и .su, перевод сайтов, которые лояльны власти, в домен .rf. Данная мера, под видом «лицензирования» и «аттестации», при переводе сайтов из доменов «ру» и «су» в «рф», позволит провести широкомасштабную цензуру в Рунете, нелояльные Кремлю сайты просто не получат новых доменов и перестанут существовать.

Система позволит оперативно отключать сайты от трансляции в Интернете, о чём давно мечтают некоторые кремлёвские деятели. Ожидается и кириллизация нового домена .rf с помощью технических средств разработанных и опробованных компанией РБК: сами доменные имена будут на кириллице, а не на латинице, как весь остальной цивилизованный Интернет.

Специальные программные продукты РБК, которые будут установлены на роутерах и хабах всех интернет-каналов, изолируют новый кириллический Интернет от всего мира и наоборот.

Блоггеры, обнародовавшие данную информацию, утверждают, что в Госдуме чуть ли уже не готов законопроект, регламентирующий реформу Рунета.

Эту информацию категорически не подтверждает депутат-единоросс, политолог Сергей Марков.

«В Госдуме я ничего не слышал о законопроекте «российского суверенного Интернета», - говорит он. - Но о том, что такой закон нужен и обязательно появится, говорится уже давно. Лично я считаю, что мы должны повысить суверенитет Интернета и создать некие формы контроля за криминальными ресурсами, специализирующимися на педофилии и продаже наркотиков. Этот контроль должно устанавливать государство».

В беседе с корреспондентом РИА «Новый Регион» Марков отметил, что, по его мнению, «Интернет должен остаться пространством свободы, и нам нельзя перегнуть палку».

«Хотя сделать это в данном случае будет трудно. Даже Китаю не удается полностью контролировать Интернет, - отмечает политолог-единоросс. - Ясно одно, что монополия Интернета подходит к концу - он превратился в огромную информационную свалку. Сейчас система подошла к созданию новых, более качественных виртуальных сетей, где спама и хакерских атак было бы меньше. Поэтому если в Госдуме кто-то решит инициировать закон о новом российском Интернете, и речь там пойдет об укреплении суверенитета России и некотором увеличении контроля над криминалом, я поддержу данный законопроект. Если разговор коснется ограничения фундаментальной свободы слова, я буду против него. Но мне кажется, что до этого дело у нас не дойдет».

Политолог Станислав Белковский оптимизма своего коллеги не разделяет. По его словам, сейчас заканчивается эпоха Путина и начинается эпоха Медведева, который технически более продвинут и поэтому заинтересован в контроле над виртуальными источниками информации.

«Для меня очевидно, что при президенте Дмитрии Медведеве чиновники будут стараться установить серьезный контроль над Интернетом, - говорит Белковский. - Владимир Путин не был интернет-человеком, он не пользовался виртуальной сетью, и считал, что все, что происходит в Интернете, маргинально и не влияет существенно на умы людей. Дмитрий Медведев думает иначе. Он ежедневно заходит в Интернет и изучает, что о нем пишут. У него нет никаких иллюзий, что за последние годы Интернет превратился в чрезвычайно влиятельную среду».

Белковский добавляет, что автор проекта «суверенного Ррунета» - депутат «Единой России» Константин Рыков является помощником Владислава Суркова.

«Правда, помощником третьего уровня, мелким членом сурковской команды. Поэтому я не знаю, насколько серьезны его попытки создать «суверенный российский Интернет». Но для меня очевидно, что Интернет ждет закручивание гаек, он перестанет быть вольницей информации. И инициатива Константина Рыкова - первая ласточка в этом направлении», - отмечает Стас Белковский.

Лидер парламентской фракции «Справедливая Россия» Николай Левичев вопросом корреспондента «НР» о реформировании Рунета был застигнут врасплох.

«Я ничего о таком законе не слышал и в плане его не видел. Но в целом к государственной монополии Интернета мы относимся плохо», - отметил лидер фракции «эсеров».

Директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий говорит, что сегодняшняя Госдума может принять любой, самый безумный законопроект в интересах власти.

«Если в Госдуме была группа депутатов, которая хотела отменить в России иудаизм, нет, ничего удивительного, что в стране хотят отменить свободный Интернет, - отметил Кагарлицкий. - Впрочем, я не думаю, что думское большинство примет проект «суверенного Интернета». А если и примет, то с большими корректировками».

При этом Кагарлицкий считает, что, если бы затею удалось реализовать, это бы стало настоящим технологическим прорывом. Так как для создания «суверенного Интернета» нужно найти огромное количество нестандартных и новаторских технических решений.

«Это очень интересная и увлекательная задача, но абсолютно бессмысленная в содержательном плане. Примеры госмонополии на Интернет есть в Северной Корее и Китае. Однако в этих странах Интернет изначально подключался через систему государственных фильтров. Там задача была проще. У нас поставленных целей власть не достигнет. Так как у индивидуальных пользователей есть много способов выхода в Интернет, данная ситуация может привести только к существованию в России двух сетей: легальной и нелегальной. Причем, россияне будут пользоваться двумя одновременно. Задачи по регистрации нового домена .rf и удалению зон .ru и .su в принципе выполнимы. Но нужно учесть, что сайты, которые не пройдут регистрацию, переедут на Украину, в Финляндию или на Багамские острова и будут работать для российской аудитории.

Я сам столкнулся с проблемой, когда провайдер стер старый сайт Института проблем глобализации. Но мы его тогда переименовали и перевезли на Украину. Подобные вещи происходят уже сейчас, и никакого закона для этого не надо», - отметил Борис Кагарлицкий.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

НА ЧТО РАССЧИТЫВАЛ КАСЬЯНОВ?

Софья Кораблева, Арина Морокова

Накануне Центризбирком официально проинформировал о недопустимо высоком проценте брака (13,38%), выявленном в ходе экспертизы подписных листов, заполненных в поддержку кандидата в президенты РФ Михаила Касьянова. И, хотя представители избирательного штаба Касьянова в пятницу проинформировали о своем намерении оспорить вердикт экспертов, сегодня практически очевидно, что господин Касьянов, которого поддерживают всего 0,8% россиян, выбывает из избирательной гонки.

Эксперты РИА «Новый Регион» и ранее выдвигали версии, что Михаил Касьянов не будет зарегистрирован кандидатом в президенты по подписным листам.

«Три кандидата на президентских выборах России - Медведев, Зюганов и Жириновский - неприлично мало. Поэтому ЦИК зарегистрирует лидера ДПР Андрея Богданова. Михаила Касьянова - вряд ли, его нет в кремлевском сценарии», - заявил еще в начале января в интервью РИА «Новый Регион» директор Международного института политической экспертизы Евгений Минченко.

Как оказалось, он был прав, - для Касьянова роли в инсценировке президентских выборов-2008 не нашлось.

Корреспонденты «НР» сегодня провели новый опрос экспертов, с тем, чтобы выяснить, на что же все-таки рассчитывал Касьянов, выдвигаясь кандидатом и инициируя сбор подписей.

Директор Института национальной стратегии Станислав Белковский:

«Михаил Касьянов был твердо уверен, что его зарегистрируют. По всей видимости, кто-то из администрации президента сознательно его дезинформировал, с тем, чтобы подвести экс-премьера к скандалу с подписями. Администрация президента очень любит такого рода разводки. На думских выборах 2003 года она, например, пообещала коммунистам в обмен на отсутствие жесткой критики Путина значительно больше процентов, чем они получили.

Администрация президента на политической арене давно ведет себя как шулер. Поэтому достойно удивления, когда крупные политики ведутся на ее уловки. Почему Михаил Касьянов считал, что Кремлю выгодно его участие в выборах? Наверное, как и все думал, что это позволит легитимировать их результат на Западе. Но он не учел, что Кремль давно не рассуждает в таких категориях. Сегодня Кремлю не так важно, что думают на Западе о российских выборах.

Впрочем, главной целью своего участия в выборах он считал задачу стать фигурой «номер один» в либеральном лагере. И, несмотря на скандальный финал, я думаю, он приблизился к цели. В этом смысле участие в кампании было для него полезным.

Директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий:

«Я не думаю, что Касьянов знал, что его не зарегистрируют. Потому что считал, что с точки зрения власти, его участие в выборах выгодно. Трудно представить себе, чтобы он получил больше 5-6 процентов голосов даже при полной легализации всех его сторонников. Но если бы он участвовал в выборах, это стало бы показателем терпимости по отношению к либеральной оппозиции.

С другой стороны это бы не поменяло итоговый расклад. То есть политического смысла в выдвижении все равно не было. Впрочем, может, он и знал, что его снимут с президентских выборов, и специально решил участвовать. Так как быть кандидатом, которого целенаправленно сняли с выборов, намного выгоднее, чем кандидатом, который бы набрал 5 %, если не 1,5-2% голосов избирателей».

Директор Международного института политической экспертизы Евгений Минченко:

«Я думаю, что Михаил Касьянов верил, что его зарегистрируют и реально рассматривал свою возможность участия в президентских выборах. Но оказалось, что власти дополнительная легитимизация выборов не нужна, несмотря на то, что некоторое время назад между Россией и Западом нагнеталась обстановка. Если бы Касьянов принял участие в президентских выборах, это было бы ему большим плюсом. Так как при получении минимального результата, он мог бы заявить о фальсификации результатов выборов, и начать муторную историю обжалования результатов голосования. Впрочем, если бывшего премьер-министра не зарегистрируют, никакого резонанса в стране это не вызовет. Так как он действительно не смог качественно собрать 2 миллиона подписей».

Лидер Движения против нелегальной иммиграции, политтехнолог Александр Белов:

«Я думаю, что в душе Михаил Касьянов думал: «А вдруг получится, и меня зарегистрируют». Я знаю такой тип людей. Когда вероятность их регистрации из 100% составляет 10%, они все равно надеются на удачу: вдруг в последний момент подтянутся какие-нибудь силы? Кроме того, может быть, он хотел таким образом получить доступ к эфиру в России, чтобы донести свою позицию.

В тоже время нельзя исключать, что Касьянов хотел поддержать имидж самого главного борца с режимом, чтобы сконцентрировать в своем направлении большое количество ресурсов. Но основной причиной его желания зарегистрироваться, мне кажется, была надежда на авось».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!

На прошлой неделе кризис мировой экономики был объявлен официально. Нет, с точки зрения нормального, среднестатистического обывателя ничего особенного не произошло ни у нас, ни на Западе.

Проблемы и неприятности были и раньше, причем в изрядном количестве, но это никто не называл кризисом. Однако в прошлый понедельник все эти проблемы, накопившись, превратились в негативный информационный поток, который обрушил курсы акций в США, а затем и на биржах других стран. После чего слово «кризис» произнесли все.

Что произошло? В сущности, лишь одно: неприятности, наконец, затронули тех, кто сам является их главной причиной.

Периодические спады производства и кризисы - явление в капиталистической экономике принципиально неустранимое. И всё же нынешние события явно выходят за рамки обычных колебаний рыночной конъюнктуры. Экономическая диктатура крупных корпораций и финансового капитала предопределила тяжелейшие диспропорции в мировой экономике.

Эти диспропорции привели к тому, что на протяжении длительного времени даже в странах, гордящихся блестящей статистикой роста, заработная плата большинства трудящихся не повышалась, а порой и падала. Снижалась покупательная способность населения, росла его задолженность перед банками. Деньги из реального сектора перемещались в сферу биржевых и финансовых спекуляций, торговать акциями компаний становилось более выгодно, чем продукцией, которую эти компании производили (если они вообще что-либо производили).

У нынешнего спада есть одна удивительная особенность, которая отличает его от большинства предыдущих. То, что мы сейчас определяем как кризис, есть не более чем оборотная сторона того, что мы все предшествующие годы определяли как процветание.

Корпорации торжественно демонстрировали высокие прибыли, которые не имели ничего общего с повышением их эффективности. Пока в мировой экономике сохранялась инерция роста, потоки денег вливались в банковскую сферу, позволяя крутиться механизму обогащения. Мировая финансовая пирамида начала обрушиваться уже некоторое время назад, но потребовалось больше года, прежде чем это стало общепризнанным фактом.

О диспропорциях и накоплении нерешенных проблем в мировой экономике говорили с начала 2000-х годов исследователи, которым пресса наспех прилепила ярлык «критиков глобализации» - Уолден Белло, Сьюзан Джордж, Мартин Хор и другие. Как, впрочем, и крупнейший финансовый спекулянт Джордж Сорос. Однако надо признать, что их мрачные прогнозы долгое время не подтверждались текущими новостями. Вопрос не в том, почему наступил мировой кризис, а в том, почему он не наступил много раньше?

В течение прошедших полутора десятилетий нарастали не только диспропорции и противоречия в мировой экономике, но и совершенствовались инструменты, позволяющие подобные проблемы игнорировать. Обладая огромным количеством свободных - не инвестируемых в «реальный сектор» - ресурсов, государства и финансовые корпорации имели возможность регулярно тратить эти средства на борьбу с симптомами надвигающегося кризиса, принципиально отказываясь заниматься его причинами.

Это напоминает поведение врача, который реагирует на болезнь исключительно тем, что прописывает пациенту всё более мощные дозы болеутоляющих таблеток, причем качество таблеток становится всё лучше и лучше. С точки зрения самочувствия больного такое лечение может казаться успешным, но лишь с оговоркой, что организм постепенно разрушается. Причем подобное «лечение» само способствует разрушению организма - к собственно болезни добавляется медикаментозное отравление.

Однако «врачи» гордо заявляют об успехах, демонстрируя, что пациент продолжает вести активный образ жизни и регулярно обращается к ним со словами искренней благодарности.

На прошлой неделе ситуация вышла из-под контроля. Настолько, что отрицать наличие структурных проблем стало уже невозможно. Руководство Федеральной резервной системы США явно запаниковало. Не дожидаясь заранее назначенной даты, когда положено было пересматривать учетную ставку, ФРС понизила ее на 0,7%. Иными словами, предоставила частным банкам и корпорациям дешевый кредит за государственный счет. Биржи более или менее стабилизировались. Но по существу ничего не изменилось. Больному дали очередную лошадиную долю болеутоляющих таблеток.

Правительства и центральные банки всего мира сейчас борются с биржевым кризисом. Между тем биржевой кризис есть не что иное, как результат проблем, не решенных в реальной экономике. Выбрасывая деньги на стабилизацию бирж, мы продолжаем обескровливать реальный сектор. А это значит, что через некоторое время всё повторится сначала, курсы опять упадут, на стабилизацию опять потребуются деньги и так далее.

Финансовые ресурсы, используемые подобным образом, просто сгорают. И даже если в центральных банках, государственных бюджетах и стабилизационных фондах накоплены изрядные средства, средств все равно не хватит. В этой яме нет дна.

Особое спасибо надо, разумеется, сказать господину министру финансов РФ, Алексею Кудрину, который уже пообещал в Давосе использовать наш стабилизационный фонд и вообще финансовые запасы России для борьбы с мировым кризисом. Такой вот буржуазный интернационализм. Ради братьев по классу ничего не пожалеем! Принесем себя в жертву на алтарь мирового капитализма!

А что? Очень даже по-русски. Знай наших!

Нынешней зимой в Давосе самоуверенность российских бизнесменов и чиновников разительно контрастировала с озабоченностью и растерянностью их западных коллег. Похоже, что наши деловые люди искренне не понимают, что происходит и в какой ситуации они оказались - вместе со всем остальным прогрессивным и не очень человечеством.

Дальнейшее развитие кризиса предсказать несложно. Вопрос вызывают только темпы и конкретные комбинации событий. Снижение покупательной способности населения в США и Западной Европе приведет к сокращению спроса на товары, производимые в Восточной Азии. Не получая притока новых средств, начнут испытывать трудности и закрываться банки. Рухнут цены на недвижимость (хорошо бы только знать, что упадет раньше - банковский сектор или рынок недвижимости!). Вслед за этим начнет снижаться и цена на нефть.

Аналитики успокаивают себя тем, что Китай и Индия продолжают расти, тем самым поддерживая рост мировой экономики. Но в обоих случаях речь идет о производстве, ориентированном на экспорт. Закроется рынок США и Европейского союза - обрушится и производство в Китае.

Разговоры о том, что китайская экономика теперь будет сама потреблять собственную продукцию - не более чем попытка самоуспокоения. Да, китайцы потребляют сейчас куда больше товаров, чем десять лет назад. Но активными потребителями является лишь небольшая часть населения. Китайский средний класс может составлять около ста миллионов человек, но китайцев-то больше миллиарда! Рост потребления среднего класса в Поднебесной империи (народной республике) был профинансирован доходами от экспорта.

В этом, кстати, принципиальное отличие китайской модели от японской или южнокорейской. Две последние страны в первую очередь развивали производство для внутреннего рынка, и, лишь насытив его, выходили с соответствующими товарами на мировой. В подобной ситуации производству была гарантирована массовость и стабильный спрос независимо от колебаний мировой конъюнктуры. В Китае всё наоборот. Несмотря на коммунистические лозунги, здесь была принята именно либеральная модель развития, делающая страну предельно уязвимой.

Для Соединенных Штатов трудности китайской экономики - шанс на возрождение собственной. Заработная плата американского рабочего продолжает падать? Это хорошая новость. Снижается курс доллара? Это тоже хорошая новость. Американские товары становятся конкурентоспособными. Следующий шаг - реиндустриализация в США. Раньше производство выводили в тот же Китай, в страны «третьего мира». Но не исключено, что итогом нынешнего кризиса станет обратный процесс. Дешевая рабочая сила в стране, обладающей новейшими технологиями - что может быть лучше?

Кризис - это не только бедность, потерянные средним классом сбережения, политическая нестабильность и массовое недовольство. Это еще и механизм реструктурирования капиталистической экономики.

Во время кризиса правительства вынуждены закрывать рынки своих стран. Капитализм - это отнюдь не обязательно «открытая экономика». Колебания между открытыми и закрытыми рынками наблюдаются на протяжении всей его истории. Идею «протекционизма» (защиты своего рынка и своего производителя) придумали отнюдь не социалисты. Она так же стара, как и сам капитализм.

В период мировой экспансии крупнейшие западные державы получали выгоды от открытых рынков (особенно - заставляя другие государства открываться для западных товаров и услуг). Во время кризиса ситуация меняется.

От кризиса конца 1970-х годов Соединенные Штаты выиграли, поскольку основной удар пришелся на Западную Европу, Японию и СССР. Сегодня способность американских элит добиться успеха в аналогичной ситуации вызывает сомнения, но очевидно то, что действовать будут в том же духе.

Впрочем, чтобы запустить процесс реиндустриализации в США, недостаточно понижения заработной платы и снижения курса доллара. Нужен еще один элемент: резкое снижение цен на сырье. В первую очередь - на нефть.

В течение прошедших пяти-шести лет бурный рост цен на нефть объясняли дефицитом топлива и растущим спросом. Хотя не могло не бросаться в глаза, что рост цен в разы опережал рост спроса. При подобном положении дел, высокие цены на сырье давно должны были бы придушить производство, но этого не происходило. Почему? В нефтяной сектор сбрасывались излишки долларов, он поглощал глобальную инфляцию. Иными словами, деньги, накопленные в нашем Стабилизационном фонде, - это как раз и есть инфляционные доллары, которые надо было изъять из обращения (не ради наших интересов, а в первую очередь ради стабилизации американской экономики). Эффективно потратить их на мировом рынке невозможно - они сразу же обесценятся. Правда, их можно было в середине 2000-х инвестировать в отечественную экономику. Обесцениваясь, они бы хоть как-то работали. Но, видимо, господин министр финансов накапливал их не для нас, а для того, чтобы оказать братскую поддержку мировому капиталу. В первую очередь, опять же, американскому.

Если бы только можно было в подобных делах надеяться на благодарность!

Мировой кризис для России означает, скорее всего, не только падение цен на нефть, но и сгорание Стабилизационного фонда. Причем последнее может произойти даже быстрее, нежели первое.

Но переживать не надо. Кризис тем и хорош, что заставляет искать новые возможности. Нефть и ресурсы в России не кончатся. Кончится только возможность жить, бездумно транжиря их.

ЕСЛИ КРЕМЛЬ НЕ УТИЛИЗИРУЕТ КОМИССАРОВ ИЗ ДВИЖЕНИЯ «НАШИ», ОНИ ПРЕВРАТЯТСЯ В ОППОЗИЦИЮ

Владимир Инютин

Призрак цветной революции, бродивший у границ Российской Федерации последние годы, окончательно рассеялся. Поэтому, все молодежные проекты, придуманные для борьбы с «оранжевой чумой», в настоящий момент оказались не у дел и постепенно будут закрыты. В первую очередь речь идет о самом затратном проекте, патронирование которого приписывают лично замглавы кремлевской администрации Владиславу Суркову, - об антифашистком движении «НАШИ».

Директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий считает, что «никакой оранжевой угрозы не существовало никогда, но сейчас это стало настолько очевидно, что для выбивания денег возникли серьезные проблемы».

«Такие проекты, как движение «НАШИ», изначально создавались как краткосрочные и временные. Поэтому проект закончился - люди расходятся», - отмечает эксперт.

Его поддерживает руководитель региональных программ Фонда развития информационной политики Александр Кынев, который говорит, что тема готовящегося цветного переворота в РФ была надуманной от начала до конца.

«Это тот самый случай, когда обжегшись на молоке, дуют на воду, - отмечает политолог. - Те события, которые произошли на Украине, были следствием неадекватной политики России в бывших советских социалистических республиках. И как у нас водится - все свои проблемы мы пытаемся объяснить происками врагов. Это тот самый случай».

«Что касается «Наших», это был изначально очевидно пиар-проект, - продолжает Кынев. - Никаких сомнений в том, каким способом собирались тысячные массовки на митинги в Москве, ни у кого никогда не было. И судьба лидеров движения очень показательна: руководители свои личные карьерные задачи решили, а необходимость в массовке отпала вместе со страхами перед «Оранжевой революцией».

Вместе с тем, политолог не склонен думать, что проект «НАШИ» будет закрыт в одночасье, а «комиссары» распущены по домам.

«В РФ сейчас существует проблема утилизации множества молодых людей с амбициями. Власти нужен некий отстойник для молодых карьеристов, нужна имитация социального лифта, которая позволяла бы получать определенные электоральные дивиденды. Я делаю акцент на слове «имитация», потому что никакого социального лифта для молодежи, конечно, не было и нет. Карьеры делают незначительное количество избранных людей, которые как правило являются либо друзьями высокопоставленных товарищей, либо их прямыми родственниками, но никакого социального лифта для человека из низов ни один кремлевский проект не предлагает», - говорит Александр Кынев.

Гендиректор Совета по национальной стратегии Валерий Хомяков считает, что все молодежные движения, созданные Кремлем, ждет печальная судьба. «Думаю, что не только «НАШИ», но и «Молодая гвардия Единой России» будет сокращена и заморожена. Финансировать такие масштабные проекты в нынешних условиях бессмысленно», - отметил он в разговоре с корреспондентом РИА «Новый Регион».

В то же время эксперт видит в этой ситуации серьезную угрозу для власти. «Те молодые люди, которые вкусили политики и почувствовали к ней интерес, наверняка могут обидеться и в знак протеста отправиться в оппозиционные молодежные структуры, которые финансирует «Яблоко», СПС и так далее. Кремлю они не нужны, и оппозиция может этим воспользоваться», - заявил в интервью РИА «Новый Регион» Валерий Хомяков.

Как отмечает корреспондент «НР», первый прецедент подобного рода уже случился: из «Молодой гвардии» со скандалом вышел один из активистов движения Алексей Радов, призвав и других «молодогвардейцев последовать его примеру.

По словам экс-активиста «МГ», деятельность «Молодой Гвардии» стала не более чем, действием для «картинки», а «все обещания кадровой революции и «политзаводы», оказались обычной политтехнологией, блефом».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ДЕНЬ НЕДОВОЛЬСТВА

Весной прошлого года, когда международный комитет Всемирного социального форума решил провести глобальный день протеста 26 января, я отнесся к этой идее крайне скептически. Я был не единственным скептиком. Как заметил один латиноамериканец, участвовавший в дискуссии: «В России будет слишком холодно, а в Бразилии в это время карнавал».

Дело, разумеется, не в дате. Мысль о том, что какой-то комитет из нескольких человек, никем не избранных и не уполномоченных принимать подобное решение, может инструктировать социальные движения по всему миру о том, что и когда им надо делать, находится, по моему глубокому убеждению, в явном противоречии с принципами демократии и сетевой координации, провозглашенными антиглобалистскими идеологами. Однако, неожиданным образом, дата, провозглашенная международным комитетом ВСФ без всякой связи с конкретными проблемами и раскладами российской жизни, пришлась ко двору. Активистам социальных движений на местах дата - несмотря на зимний сезон - понравилась. С одной стороны, зима выдалась не самая суровая. А с другой стороны, трубы всё равно лопаются, газ взрывается, электричество отключают, дома рушатся. Недовольство растет.

Координацией акций Всемирного дня протеста в России занялся Совет координационных советов (СКС), возникший в 2005 году после массовых волнений, вызванных «монетизацией льгот». С тех пор отдельные организации, входившие в СКС, периодически проводили акции протеста против социальной политики властей или жилищно-коммунальной реформы. Однако на сей раз произошло нечто выходящее далеко за рамки повседневного социального сопротивления. В 24 регионах России люди вышли на митинги, пикеты и демонстрации. Во многих случаях - несмотря на официальный запрет. Некоторые акции были малочисленными, но другие собирали на удивление много народа. Общим было то, что подобные выступления были повсеместно проигнорированы «серьезной» прессой, кроме митинга в Назрани, который закончился стычками с ОМОНом и стрельбой по протестующим. Показательно, однако, что из огромного числа изданий, сообщивших о волнениях в Назрани, практически никто не упомянул о связи между местными протестами и двумя десятками других протестов, происходивших по всей стране от Южно-Сахалинска до Петербурга.

По иронии случая, дата, назначенная западными антиглобалистами, совпала с президентской избирательной кампанией в России. На тот же день 26 января были назначены митинги, проводимые КПРФ в поддержку Зюганова. В некоторых случаях сторонники партии просто использовали акции протеста в качестве площадки, на которой они агитировали за «единственного настоящего оппозиционного кандидата». Участие КПРФ, вероятно, добавило численности некоторым акциям, но сделало их безнадежно скучными, формальными и откровенно бессмысленными. Особенно, когда лидеры партии, проигрывающей с 1995 года все выборы подряд, рассказывали ошалевшей публике о радужных перспективах, которые откроются после победы Зюганова.

В большинстве случаев, впрочем, собрания и митинги не имели ничего общего с политическими партиями. Люди протестовали по поводу местных безобразий и притеснений, жаловались на положение дел в жилищном хозяйстве и возмущались тем, что власти всячески затрудняют проведение уличных акций. Готовность, с которой множество людей по всей России отозвалась на призывы СКС, свидетельствует о том, что население провинциальных городов обозлено и обижено. Постоянные мелкие провалы местных властей, которые никто не собирается не только исправить, но даже признать, мелочные запреты и просто глупости чиновников создают своего рода критическую массу недовольства.

В этом смысле акции 26 января можно считать своего рода предупреждением. Они не достигли таких масштабов, которые могли бы напугать или встревожить власти, но обозначили нарастающую тенденцию. Правящие круги, занятые другими делами, могут до поры подобные тревожные сигналы игнорировать. Но общественное настроение меняется, и в один прекрасный день отечественные начальники могут с неудовольствием обнаружить, что управлять им приходится совсем другим обществом.

Специально для «Евразийского Дома»

ОБЩЕСТВЕННОЕ ДВИЖЕНИЕ «ЛЕВЫЙ ФРОНТ» НЕ БУДЕТ УЧАСТВОВАТЬ В ВЫБОРАХ

Общественное движение «Левый фронт» не будет участвовать в выборах, поскольку оно создано только для отстаивания леворадикальных интересов общества. Об этом в пятницу в интервью корреспонденту «Росбалта» заявил член инициативной группы по созданию «Левого фронта», глава Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий.

«В обществе усиливаются леворадикальные настроения, но старые оппозиционные силы не способны их выразить», - сказал Кагарлицкий. Он подчеркнул, что «например, КПРФ зачастую приходит только тогда, когда все уже погасло». По словам Кагарлицкого, задача нового движения заключается в том, чтобы сформулировать некую общественную позицию и отстаивать ее. При этом он подчеркнул, что «Левый фронт» еще не создан как организация, однако активисты движения работают в регионах. «Возможно, в наши ряды вступят отдельные студенческие организации, но вообще к нам вступают индивидуально, поскольку если мы объединим хотя бы несколько разных организаций, то между ними возникнет соперничество и это не пойдет на пользу нашему движению», - сообщил Кагарлицкий. По его словам, в «Левом фронте» будет участвовать общественный актив, который связан с протестами политики правительства, а не с карьерой на левом фланге.

Также Кагарлицкий сообщил, что в настоящее время движение только начинает создаваться на местах, а уже потом оно должно принять характер общероссийского движения. Напомним, что ранее группа политиков провозгласила создание «Левого фронта» на волне стихийных протестов, возникших из-за непопулярных либеральных реформ Правительства. Члены инициативной группы сообщили, что намерены в течение трех месяцев сколотить костяк нового проекта на базе советов протестных действий, возникших в регионах на волне закона о монетизации льгот. Как ранее сообщили организаторы движения, обращения «Левого фронта» разосланы почти во все левые партии, за исключением «Родины» и лимоновцев, поскольку «левофронтовцев» не устраивает национализм этих партий, которому они противопоставляют интернационализм и социальную солидарность. Инициативная группа, в которой состоят член КПРФ и создатель антиолигархического клуба Илья Пономарев, лидер РКП-КПСС Алексей Пригарин, активист независимых отраслевых профсоюзов Борис Кравченко, выступает против альянсов на правом фланге, хотя и допускает координацию действий с создаваемыми либеральными проектами.

ОТРИЦАНИЕ ОТРИЦАНИЯ

О колебаниях генеральной линии

Интеллигенция в России постоянно ощущала себя лишней. Но в то же время страшно необходимой. И даже самой главной.

История русской интеллигенции начинается в середине XIX века, когда масса образованных людей внезапно осознает себя особой группой, противостоящей официальному обществу. Речь не об отдельных диссидентах, подобных Радищеву, или критически мыслящих просветителях, таких как Новиков. Речь о целом общественном слое с собственной культурой, самосознанием, традицией. Почему «лишние люди»? Почему в конфликте с системой? Да просто в силу материальных причин: система образования производила больше европейски образованных людей, чем общество могло использовать. Вернее, место для этих людей находилось, но - по их собственным критериям - не достойное знаний, навыков и душевных качеств, им присущих. Университетская и академическая системы работали в значительной мере на себя (что, впрочем, и предопределило высокое качество русской образованности уже сто пятьдесят лет назад - для тех, кто это образование мог получить).

Результат - самые передовые знания и теории, распространяемые в самой отсталой европейской стране. Хотя, не совсем так. Контраст между собственной передовой образованностью и национальной отсталостью высвечивается именно в интеллигентском сознании. Чем более передовой осознает себя интеллигенция, тем более дикой и отсталой кажется страна. Однако в духе просветительского пафоса интеллигенция приспосабливаться к «диким нравам» не пытается, она стремится поднять до своего уровня народ. А препятствием является власть, охраняющая status quo, сама вполне европейская (вспомним Пушкина: правительство - единственный европеец в России), но злонамеренно и корыстно поддерживающая страну в состоянии дикости. Власть - в силу своей европейской ориентации - порождает интеллигенцию, интеллигенция в силу природы европейского образования и культуры - вступает в борьбу с властью.

Самосознание интеллигенции изначально авторитарное, просветительское, демократичное и народническое. Здесь еще нет противоречия. Демократия - власть народа. Но она опирается на знания. Народ дик и к демократии неспособен (потому-то власть и заинтересована держать его в невежестве). Надо просвещать. Сверху вниз. Насаждать знания, передовые идеи.

Интеллигенция XIX века народ не уважает, но любит. Критикует его, но не боится. Это как бы масса взрослых детей. Дурно воспитанных, безграмотных. Но зло - в официальных наставниках. Надо с ними разобраться. Поставить себя на их место.

Интеллигенция из либеральной становится революционной. Из народнической превращается в марксистскую. Логичное и последовательное развитие. Каждый следующий шаг - влево.

Левый марш интеллигенции оборвался в 1905 году, когда народ, который так долго будили, вдруг действительно проснулся. И действительно проникся (в значительной мере) теми идеями, что пропагандировали интеллигенты. Настолько проникся, что старая интеллигенция почувствовала себя ненужной. А свои привилегии, поддерживавшиеся ненавистным старым режимом - под угрозой. В революционных митингах профессорам-марксистам внезапно почудился «сатанинский дух».

Внезапный приступ страха перед революцией выразился в сборнике «Вехи». Но авторы «Вех» были лишь меньшинством, хотя и выразившим новую, набиравшую силу тенденцию. Им отвечала партийная интеллигенция всех прогрессивных партий. От либеральных кадетов до большевиков. Основная масса интеллигенции была верна традиции XIX века.

События 1917 года в значительной мере подтвердили опасения авторов «Вех». Представления интеллигентов об их роли в революции оказались совершенно неоправданными. Народ начал творить свою историю сам, подтверждая на каждом шагу горькую шутку Ленина о том, что во время революции глупостей совершается не меньше, а гораздо больше, чем в обычное время. А чего вы хотите? Миллионы людей, которых раньше в образованное общество не пускали, вовлекаются в политику. Демократия - она в том и состоит, что кухарка должна управлять государством. Это и есть свобода. Для всех. И равенство. Не нравится?

Революции были нужны не интеллигенты, верящие в самоценность своей культуры и собственную избранность, а люди, которых Антонио Грамши задним числом назвал «органические интеллектуалы», политические медиумы, устами которых начинает говорить еще недавно немая, безъязыкая масса трудящегося класса. Те, кто не могли или не хотели стать «органическими интеллектуалами» рабочего класса, но сохраняли верность народнической традиции, могли превратиться в «специалистов», «спецов». Их знания по-прежнему были востребованы. Но идеологической, лидерской роли у них не было.

Впрочем, сами большевики были слишком интеллигентами, чтобы отказаться от идеологии Просвещения. Значит, сверху - вниз, от знающих - к темной массе распространяется свет истины. Авторитаризм большевиков весь вышел из интеллигентской традиции. Из идеалов Просвещения. Из мифов Французской революции. Из европейской идеи о долге, о цивилизаторской деятельности в отсталой стране. Бремя белого человека превращалось в миссию марксистского интеллектуала.

В 1937 году все кончилось. На политическом уровне смысл чисток - в том, чтобы уничтожить старую революционную партию и поставить на ее место (под тем же названием) новую, тоталитарно-бюрократическую. Покончить с демократическо-просветительской культурой, заменив ее новой дисциплиной. Сменить теорию марксизма на доктрину «марксизма-ленинизма», четко прописанную в старательно отцензурированных учебниках. Такие перемены не делаются одними политическими усилиями. Носители старой культуры и политики уничтожаются.

На социальном уровне, впрочем, «чистки» имели другую функцию. Они были кровожадно-демократичны. Выросло новое поколение образованных советских людей, которым старая интеллигенция мешала. Занимала посты, кафедры, квартиры. А новые и сами уже могли справиться. И, кстати, как показал опыт, справились неплохо. Выиграли войну, построили индустрию, запустили спутник. Не без помощи уцелевших «старых», конечно. Но факт остается фактом: демократическая масса, сев на место старой интеллигенции, оказалась впечатляюще эффективна.

Другое дело, что, заняв место старой интеллигенции, новая восприняла ее традицию и самосознание. Новая интеллигенция в значительной мере была порождением чисток, но отождествляла себя с их жертвами. Что по-человечески вполне понятно.

После смерти Сталина и разоблачения культа личности советская интеллигенция дружно принялась разоблачать преступления прошлого. Так возник интеллигентский миф о 1937 годе. Не в том смысле, разумеется, что ужасов не было - были, да еще какие - но интерпретация этих ужасов полностью подчинялась законам мифотворчества. Почему именно 1937 год? Потому что это нечто вроде коллективной исторической травмы интеллигентов. Для старых - ужас гонений, для новых - изживания ответственности за счет отождествления себя с гонимыми. Для молодых - присоединение к прошлому, ритуальное искупление вины отцов.

В 1931 году во время коллективизации погибло куда больше людей. Вымирали целыми селами. Но в историческом сознании засел именно 1937 год. Его жертв мы знаем поименно. А в 1931 году исчезали мужики. Кто их знал? Кто считал?

Советская интеллигенция послесталинской эры осознала себя в движении «шестидесятников». Носили это название не без гордости, признавая себя выразителями общественных настроений, типичных для самого, быть может, успешного десятилетия в истории современной России. А пожалуй, и современного мира.

Многие из шестидесятников сформировались как личности значительно раньше. По существу, речь идет не об одном, а о двух поколениях, объединенных общими идеалами и надеждами, общим политическим опытом.

Старшие прошли войну. После войны поступали (возвращались) в университеты. Но мирная жизнь оказалась не совсем такой, как ожидали. В конце 1940-х годов началась новая волна репрессий, гонения на «космополитов» (интеллектуалов с еврейскими фамилиями). К 1956 году, когда Хрущев на ХХ съезде КПСС выступил с разоблачительным докладом о культе личности Сталина, «старшие шестидесятники» были уже вполне сложившимися людьми с богатым жизненным опытом.

«Младшие шестидесятники» войну не пережили. Это было первое поколение советских людей, которое, хоть и застало войну в детстве, получило возможность мирной жизни. Их взгляды сложились под влиянием идей ХХ съезда и опыта «старших шестидесятников».

Это было время безусловного оптимизма.

Шестидесятники верили в социализм и истинный ленинизм, противопоставляемый ими «культу личности», всему комплексу явлений 30-40-х годов, получившему название «сталинизма». Идеология социализма, революционная и марксистская традиция были их опорой в диалоге и полемике с властью. Да, они были выращены в традиции социалистической мысли, но именно поэтому становились критиками системы, инакомыслящими и диссидентами.

Правда, Маркса шестидесятники в большинстве своем знали неважно. Михаил Лифшиц, Эвальд Ильенков и Григорий Водолазов были на этом фоне исключениями. Большинство ограничивалось работами Ленина, входившими в обязательный курс любого гуманитарного (и не только) образования. Однако и этого было достаточно, чтобы увидеть гигантскую дистанцию между идеалом и действительностью.

Отношение к власти тоже было двойственным. Ее критиковали. С ней спорили. От нее требовали признания вины и просто ответов на вопросы. Неприятности с цензурой становились обязательным эпизодом в биографии любого уважающего себя писателя. Но с другой стороны, власть, с которой спорили, была та же, что освободила миллионы из лагерей, разоблачила культ личности и разрешила пропаганду свободомыслия в журнале «Новый мир». Власть надо было устыдить, уговорить, убедить. Перед ней надо было поставить зеркало и заставить всмотреться в собственные неприглядные черты, ужаснуться им.

Увы, власть и интеллигенция шли по расходящимся траекториям. Уже в 1956 году Хрущев, только что произнесший доклад о «культе личности», послал танки для подавления восстания в Венгрии. А ведь венгерские повстанцы вдохновлялись выводами из его же доклада!

Прогрессивная интеллигенция не одобряла разгром Венгрии, но склонна была простить его советской власти. Его списывали на «противоречивость процесса», общую ситуацию холодной войны. Да и в самой Венгрии было далеко не все ясно: наряду со сторонниками демократии и социализма там вышли на улицу и откровенно реакционные силы. Во всяком случае, так говорили и думали люди, обсуждавшие происходящее на московских и ленинградских кухнях.

Принято считать, что после того, как Н. С. Хрущева сменил Л. И. Брежнев, политическая оттепель закончилась. Понемногу стали приходить вести о новых политических репрессиях. Разумеется, это даже сравнивать нельзя было со сталинскими временами. Ведь наказывали сейчас только тех, кто сам, вполне сознательно, перешел определенную черту - например, Андрея Синявского и Юлия Даниэля, публиковавших «антисоветские книжки» на Западе. Или активистов Союза Коммунаров Валерия Ронкина, Сергея Хахаева, призывавших к новой социалистической революции против бюрократии.

Однако «заморозки» наступили не сразу. В известном смысле вторая половина 1960-х даже динамичнее, чем первая. Происходили серьезные изменения в самом советском обществе, а также в его бюрократической элите. Показательно, что ни смещение Хрущева, ни даже ужесточение цензуры и повседневного идеологического контроля не привели к отмене решений ХХ съезда. Критика «культа личности» не была инициативой одного Хрущева. Бюрократия поддержала его, ибо стремилась стабилизировать и укрепить свое положение - прекратив террор, избавившись от угрозы «чисток» в собственных рядах. То же стремление к стабильности привело и к свержению Хрущева, когда стало ясно, что тот своими инициативами начинает раскачивать лодку. Те же обстоятельства подталкивали советскую партийную верхушку запустить экономическую реформу 1964 года. Повышение экономической эффективности встало в повестку дня после того, как прежние, репрессивные методы контроля вышли из употребления. Но когда выяснилось, что реформа ведет не только к повышению эффективности, но и к перераспределению экономической власти внутри системы, ее предпочли остановить.

Именно с экономической реформы начался политический кризис в Чехословакии.

Когда в 1968 году советские войска вошли в Прагу, подавив движение за «социализм с человеческим лицом», возглавляемое самой же Коммунистической партией, для многих из «шестидесятников» это было крахом. По собственному признанию, они потеряли веру в социализм, перейдя на либеральные, правые позиции.

Однако же странно: почему насильственное прекращение эксперимента воспринимается как доказательство его провала? Это все равно, как если бы богемские последователи Яна Гуса потеряли веру в идеи проповедника, узнав, что его сожгли. Насилие власти героизирует идеи, против которых оно направлено. По логике вещей, советское вторжение должно было бы укрепить миф о «настоящем социализме», а не похоронить его.

Интеллигенты отказывались от идеи демократического социализма не потому, что она была раздавлена танками (идею танками не раздавить), а потому, что изменилась сама интеллигенция. Миф о «переломе» 1968 года был создан задним числом, чтобы оправдать и обосновать массовую «смену вех», которая началась значительно раньше, а завершилась существенно позже. Не отрицаю: тот или иной конкретный персонаж действительно «перековался» за один день (вернее, за одну ночь 21 августа 1968) года. Но тут речь идет о целой социальной группе, целом поколении.

Идеологический поворот можно считать более или менее законченным лишь к середине 1970-х. Отныне устанавливается четкая граница между легальной прессой и самиздатом. Раньше в редакции «Нового мира» могли лежать рукописи, машинописные копии которых уже гуляли из рук в руки. Теперь самиздатовские тексты пишутся изначально «не для печати». Вслед за Синявским и Даниэлем все больше авторов изначально пишут свои произведения для публикации на Западе.

Идеологу свойственно считать, будто его теории суть продукт чистого мышления, никак не связанный с внешними обстоятельствами и условиями его собственного существования. Однако идеи, получающие массовое распространение, отражают коллективный опыт и интересы. В этом плане идеологическая эволюция советской интеллигенции - не исключение.

Вытеснение «шестидесятнической» идеологии вульгарным либерализмом не случайно совпало с застоем и общей - экономической, политической и, надо сказать правду, культурной - деградацией советского общества. Если «шестидесятники» стремились вернуть общество к его исконным идеалам, то интеллектуалы 70-х и 80-х годов от этих идеалов отрекались вместе с обществом, которое постепенно утрачивало всякую объединяющую систему ценностей.

Естественно, среди интеллигенции того времени - как диссидентской, так и «легальной» ее части - еще немало было приверженцев социалистических взглядов, но общие настроения определяли не они. Бывшие критики сталинизма разделились на две категории. Одни стали диссидентами, другие превратились в экспертов и «статусных либералов», которым была разрешена самостоятельная мысль в строго определенных пределах, при точном соблюдении условий места и времени. И то, и другое вело к своеобразной моральной коррупции.

Общество как таковое, массы населения все меньше интересовали «мыслящие круги». В качестве привилегированного сословия интеллигенция (как открыто оппозиционная, так и формально лояльная) мыслила себя единственной подлинной ценностью советского общества. Диссиденты, никак не связывавшие свои претензии с массовым недовольством (вульгарные вопросы «о колбасе»), оказались зависимы от Запада. Сперва бессознательно, а потом и сознательно они превращались в инструмент холодной войны. Суть этой позиции с поразительной откровенностью выразил Иосиф Бродский. Да, быть может, капитализм - это тоже зло, но советский порядок есть зло абсолютное, «ужас». Ради борьбы с «ужасом» надо - сознательно и последовательно - встать на сторону зла.

Забегая вперед, замечу, что для подавляющего большинства бывших советских граждан ситуация обернулась ровно противоположным образом: советский порядок в его брежневском воплощении был безусловным злом, но именно его крах обернулся полноценным и полномасштабным ужасом, от которого общество в полной мере не оправилось до сих пор.

Народническая традиция окончательно отброшена, авторитаризм остался. Интеллигенция из реформистско-социалистической становится либеральной. Из либеральной - агрессивно-антикоммунистической. Логичная эволюция. Каждый следующий шаг - вправо.

Население «этой страны» - уже не дикие крестьяне, а образованные граждане, в значительной массе сами «полуинтеллигенты». Но идеологию интеллектуальной элиты по-прежнему не разделяют. Значит - все равно отсталые, «деформированные коммунистическим опытом», «совки». Просветительский пафос сменяется презрением. Интеллектуальная элита по-прежнему противостоит массе, но, в отличие от XIX века, испытывает к ней не сочувствие, а ненависть. И страх.

Отныне отрицание «коммунистической системы» сопровождается вполне догматическим (воспитанным той же системой) идеологическим конструированием, когда вся палитра красок сводится к черному и белому цвету. В соответствии с правилами догматического мышления тезис о превосходстве капитализма становился универсальным ответом на любую проблему советской жизни, так же, как ранее лозунг превосходства советского порядка должен был устранить любые сомнения и вопросы по поводу текущего положения дел. Проклиная «совок» и «коммунистическую казарму», либеральная интеллигенция оставалась по своему менталитету и образу жизни сугубо советской, с той лишь разницей, что она по капле выдавливала из себя все прогрессивное и демократичное, что было в советском опыте. Понятие о демократии у нее сложилось весьма своеобразное: не власть большинства (как можно быдлу власть доверять?), а некая система процедур, при которой во главе государства оказываются «правильные» люди. Не удивительно, что эта извращенная советскость превратилась в непроходимый барьер, отделивший русскую (восточноевропейскую) либеральную интеллигенцию от западной. И дело не только в левых симпатиях последней, а во всем стиле мышления - менее догматическом, критичном и политкорректно-гуманистическом. При всей симпатии к диссидентам в СССР западный интеллектуал не мог понять: почему для советского коллеги самоочевидно, что ссылка академика Сахарова в город Горький есть несравненно большее преступление против человечества, чем убийство тысяч людей в Чили или Аргентине?

Парадоксальным образом, несмотря на пропасть, разделившую диссидентствующую и лояльную часть интеллигенции, обе группы транслировали одни и те же ценности, взгляды и образ жизни. Официальные «критически мыслящие» эксперты вроде бы являлись заложниками бюрократии. Но бюрократы тоже мечтали о переменах. Разумеется, не в интересах общества, а в своих собственных.

Они мечтали сменить неудобные «Волги» на комфортабельные «Мерседесы», серые пиджаки - на костюмы от Диора, унылые казенные дачи - на настоящие и законно присвоенные дворцы. Короче, им хотелось стать органической частью мирового правящего класса. И такой шанс им представился на рубеже 1980-х и 1990-х годов. Странным образом теперь интеллигенция и власть шли навстречу друг другу, только делая вид, будто не замечают этого.

«Истинный ленинизм» и «социализм с человеческим лицом» не были нужны новым заказчикам. Но подобные идеи имели в конце 1980-х некоторую «тактическую ценность», в качестве своего рода «переходной программы» буржуазной реставрации. В этом качестве они были на короткое время извлечены из архива. Лицемерие получило оправдание тактической целесообразностью, спецификой момента. Нельзя было сразу говорить о своих намерениях, требовалось мобилизовать общественную поддержку для политической программы, реализация которой, в конечном счете, грозит ударить по материальному благополучию большинства общества. Постаревшие «шестидесятники» в очередной раз появились на первом плане в качестве «властителей дум». Их провозгласили учителями и моральными авторитетами. Лишь немногие предпочли остаться в стороне, с ужасом наблюдая профанацию идеалов своей молодости.

Романтические лозунги («Больше демократии - больше социализма») были скоро выброшены на свалку за ненадобностью. Советская интеллигенция в качестве специфического социального слоя исчезала. Если в прежние времена провинциальный школьный учитель и столичный академик могли с основанием считать себя частью одной и той же общественной группы, то по итогам либеральных реформ между привилегированной «интеллектуальной элитой» и массой «бюджетников» пролегла пропасть.

Однако исчезновение советской интеллигенции из социальной реальности оказалось отнюдь не равнозначно концу соответствующей культуры. Постсоветская интеллектуальная элита оказалась обречена сводить счеты с политической и идейной традицией, обрекавшей ее в новых условиях на неразрешимые противоречия. На первых порах она бурно отрекалась не только от советского прошлого, но и от самого имени «интеллигенции», предпочитая роль «интеллектуалов» (по Сартру - «техников практического знания»). Свои знания и навыки предстояло успешно и выгодно продавать на рынке по правилам буржуазного общества. Правила эти принимались полностью и безоговорочно. Между тем один из парадоксов капиталистической реальности состоит в том, что важнейшим требованием, предъявляемым рынком к интеллектуалу, является способность к критическому мышлению и идеологическому новаторству. Иными словами, люди, неспособные капитализм критиковать, самому капитализму не сильно нужны. Им в лучшем случае отводится роль пропагандистов, идеологической обслуги, с которой и обращаются соответственно. С другой стороны, главным заказчиком пропаганды в России остается власть. На первых порах заказ выполнялся с восторгом и энтузиазмом, отнюдь не ради чинов и денег. Но по мере эволюции российского капитализма власть менялась. Она формировала собственный штат профессиональных пропагандистов, не слишком изощренных в культурных вопросах, но четко выполняющих поставленные задачи.

Оказавшись отстраненными от власти, либералы внезапно снова осознали себя интеллигенцией. Критически мыслящим сословием, противостоящим правительству. Только противостояние это ведется не во имя народа и даже не во имя противоположного нынешнему порядку вещей идеологического проекта. Как и в лучшие годы после ХХ съезда, фундаментальные ценности либеральной интеллигенции полностью совпадают с принципиальными лозунгами власти. Теперь это «свободная» (рыночная, капиталистическая) экономика, развитие гражданского общества, демократические ценности западной цивилизации. Критика власти, как и в 60-е годы, сводится к обвинению в неправильном понимании, демагогическом извращении или отходе от ценностей «подлинного капитализма».

Но «шестидесятники» были демократами в том смысле, что апеллировали к ценностям и идеалам, которые разделяло - на тот момент - большинство общества. А либералы сегодняшние прекрасно отдают себе отчет в том, что находятся в непримиримом противостоянии с большинством, осуждая «неправильный» народ, для которого - при всех ее очевидных пороках - ближе оказывается все-таки власть. Этот принципиальный антидемократизм является вполне осознанным и последовательным, многократно сформулированным и выраженным, несмотря на все мечтания о «европейских демократических процедурах». Если дореволюционная либеральная публика сборником «Вехи» свою идейную эволюцию закончила, то нынешняя с тех же позиций начинает.

На этом повесть об истории русской интеллигенции можно было бы и закончить, если бы не одно обстоятельство. Если «наверху общества» политическая эволюция либералов завершается исчезновением всех интеллигентских традиций и ценностей, кроме веры в собственную исключительность, то в низах образованного сословия созревают предпосылки для возрождения интеллигентского народнического сознания. Превращение «бюджетников» в интеллигенцию, похоже, уже началось. Но окончательно это выяснится только тогда, когда на сцену выйдет новое общественное движение, вдохновляемое все теми же левыми и радикально-демократическими идеями.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

ПРОБЛЕМЫ С ГЕОГРАФИЕЙ

Иногда я начинаю завидовать Радуловой. Ей не надо ждать новостей, чтобы их комментировать. Мужчины и женщины ежедневно, не спрашивая разрешения властей, не оглядываясь на политические и даже экономические обстоятельства, ежедневно влюбляются, женятся, сходятся, расходятся, изменяют друг другу.

Пласт сюжетов неисчерпаемый и пополняющийся непрерывно. Иное дело - политический комментарий. Ну о чем писать, если категорически ничего не происходит, а то, что нам пытаются предложить в качестве важных общественных событий, на самом деле таковыми не является? Ну, в самом деле, что писать о предвыборной гонке, если победитель известен заранее? И как оценивать перспективы будущего правительства, если оно само еще не решило, какой курс будет проводить в обстановке, прогнозировать которую нет ни желания, ни возможности? В любом случае, однако, размышлять о будущем оказывается проще, чем оценивать настоящее.

Между тем где-то в тиши бюрократических кабинетов уже сегодня принимаются решения, которые - в случае попытки их реализации - будут иметь весьма серьезные долгосрочные последствия. Об одном из них мы узнали на прошлой неделе. Россию решили в очередной раз разделить. На сей раз речь идет о том, чтобы заменить 7 федеральных округов на 10 экономических суперрегионов.

Сразу же вспоминается известное рассуждение о том, что бюрократию ни в коем случае нельзя обвинять в отсутствии инициативности и новаторства. Напротив, она постоянно что-то изобретает, затевает реорганизации и преобразования, даже не утруждая себя мыслью об их возможных последствиях. В самом деле, только наладили систему управления через федеральные округа, как уже придумывают что-то новое. Какой уж тут «консерватизм». Инициатива просто хлещет через край.

Впрочем, если оставить шутки, приходится признать, что административная реформа действительно назрела. Чтобы быть точным, назрела она еще в начале 80-х годов прошлого века.

Уже тогда стали раздаваться голоса о том, что сложившаяся система областей не соответствует новой экономической и социальной реальности. После развала Советского Союза вопрос встал еще острее, поскольку области превратились в «субъекты Федерации», обретя на короткое время политическое значение.

Надо признать, что у отечественной бюрократии есть удивительная способность - начиная дела, не доводить их до конца. И ни в одной сфере это так не заметно, как в сфере административной реформы.

Дело в том, что РСФСР называлась федерацией скорее по недоразумению. Еще во время Февральской революции Россия была провозглашена «федеративной республикой», но поскольку новой конституции не было, то и границы земель не были нарезаны. Большевики сохранили приверженность провозглашенному до них принципу, украсив название республики словами «советская» и «социалистическая», но так и не создав федеральной структуры.

В конечном итоге принцип федерализма воплотился в Советском Союзе. Что же касается РСФСР, то элемент «федерализма» в ней был представлен существованием автономных республик и областей. Хотя автономия - это всё же не то же самое, что федерализм. В Испании, например, есть несколько автономий, но никто не считает эту страну федерацией.

Название Российская Федерация материализовалось в новой политической реальности лишь в момент распада СССР, когда Ельцин не только пообещал «суверенитет» автономиям, но и вынужден был уступить давлению русских областей, предоставив им равные с автономиями права.

Между тем области РФ были нарезаны в соответствии с административными принципами, совершенно не соответствовавшими логике федерализма. Федеральные земли должны представлять собой либо исторически сложившиеся регионы (в прошлом, нередко, бывшие самостоятельные государства или княжества), либо самодостаточные экономические зоны.

В Соединенных Штатах и Канаде мы видим сочетание этих двух принципов - Квебек или штаты Восточного побережья США являются историческими территориями (франкоязычный Квебек к тому же имеет и культурные особенности), тогда как на западе административные границы были нарезаны довольно условно, исходя из экономических соображений.

Напротив, российские области формировались для удобства централизованного управления (как и французские департаменты). От них не требовалось экономической самодостаточности. В идеале каждый крупный город должен был получить собственную область, которая являлась демографическим, а порой и сырьевым придатком для него как для растущего индустриального центра.

В тех немногих случаях, когда крупный индустриальный город не получил собственной области (как, например, Новокузнецк), это становилось причиной взаимной ревности и конфликтов между двумя центрами, оказавшимися в одной и той же административной единице.

Когда из СССР выделилась Российская Федерация, новый федерализм обернулся прогрессирующим развалом государства. И не только потому, что местные элиты вели себя безответственно и сепаратистски (причем в «русских» областях ничуть не меньше, чем в большинстве «национальных»), но и потому, что «субъекты Федерации» были органически неспособны к своей новой роли.

Сохраняя структуру французских департаментов, российские области получили права американских штатов.

При этом территории еще и продолжали дробиться, автономные области и районы стали выделяться из состава своих краев и областей. Никакой экономической логики в этом не было, да и с историко-культурной точки зрения основания для подобных решений были более чем спорными. Не удивительно, что в 2000-е годы, когда российский капитализм вступил в фазу стабилизации, центральная власть принялась наводить порядок в управлении регионами.

На политическом уровне сепаратизм элит был сломлен (парадоксальным образом, единственная республика, которой сегодня позволено предъявлять сепаратистские претензии, это кадыровская Чечня). Но, одержав тактическую победу над местными элитами, Москва успокоилась.

7 федеральных округов были первоначально созданы как противовес выборным губернаторам, позволяя центру вмешиваться напрямую в дела регионов. Однако после того как выборность губернаторов фактически была отменена, а Совет Федерации перешел под контроль федерального центра, в Москве явно потеряли интерес к этим новым округам. Точно так же остановлена на полпути была и работа по укрупнению регионов.

Несколько совсем уже анекдотических «субъектов Федерации» было ликвидировано, на том и успокоились. Не удосужились даже конституцию подправить (ведь там эти субъекты со своими правами всё ещё прописаны).

Собственно говоря, если Россия по факту возвращается к централизованному управлению и унитарному государству, то дальнейшее реформирование административной структуры не слишком нужно, как нет и большой необходимости в нарезке новых границ.

Надо только убрать совершенно уже ненужные и дорогостоящие структуры типа областных дум, не имеющих сегодня никакой иной функции, кроме формального утверждения уже назначенного губернатора. Распустив местных депутатов, государство смогло бы сэкономить изрядные средства, которые можно было бы использовать на здравоохранение, образование и ремонт жилья.

С административным укрупнением есть и другая проблема: экономическая география России радикально изменилась. Раньше почти все города были серьезными промышленными центрами, в 1990-е произошла деиндустриализация.

За городами сохранилась роль культурных и образовательных центров, но не совсем понятно, как структура местного образования, создававшаяся с ориентацией на местную индустриальную базу, будет работать, когда база эта уже разрушена или подорвана.

Власти пытаются оптимизировать структуру и географию образования, оптимизируя скорее финансовые процессы, нежели работу отрасли (всё-таки главная цель университетов не в том, чтобы деньги экономить и зарабатывать, а в том, чтобы кадры готовить).

Ничего хорошего подобный подход в долгосрочной перспективе, скорее всего, не даст; или даст, как у нас часто бывает, локальные успехи на фоне общего провала. Но в данном случае важно не то, как это скажется на образовании как таковом, а то, как это скажется на регионах. Образовательных центров - исходя из этой логики - у нас слишком много, они распылены, неэффективны, чем-то придется пожертвовать. Для многих регионов это беда.

Представьте себе город с населением в полмиллиона, у которого последовательно «отняли» сначала промышленность, а затем и образование. Добавим к этому, что и земли вокруг не слишком плодородные. Что остается? Естественно, административная функция. Что будет, если и ее отнимут? А ничего не будет. Умрет город.

Но если его развивать только как бюрократический центр, тоже ведь ничего хорошего не получится. Паразитическая структура.

Административная реформа не получается по двум взаимосвязанным причинам. С одной стороны, центр не может честно и окончательно определиться с выбором между всё еще провозглашенным принципом федерализма и происходящим на практике переходом к унитарному государству. А с другой стороны, нет внятной концепции развития регионов, нет стратегии реиндустриализации, без чего и перспективы конкретных регионов определить трудно, и их границы.

В таких условиях уже не принципиально, будет у нас 7 федеральных округов или 10 новых суперрегионов. Административными реформами экономическую реконструкцию не начинать надо, а заканчивать.

НОВОЙ ВОЛНЫ ЭМИГРАЦИИ ИЗ РОССИИ НЕ БУДЕТ, НЕСМОТРЯ НА ПРОДОЛЖАЮЩЕЕСЯ ЗАКРУЧИВАНИЕ ГАЕК

Арина Морокова, Денис Фрунзе

Громкие скандалы, связанные с просьбой предоставить политическое убежище российским журналистам и правозащитникам, не приведут к новой массовой эмиграции россиян, уверены эксперты, опрошенные корреспондентами РИА «Новый Регион».

«Резонов просить политическое убежище на Западе или в странах, где произошли цветные революции, нет даже у оппозиции, - говорит директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий. - В их случае можно говорить не о притеснениях, связанных с арестами или обысками, а о резком снижении их влияния по сравнению с 90-ми годами прошлого века. Отлучение от телеэфира в прайм-тайм, согласитесь, не одно и то же, что избиения».

При этом Кагарлицкий отмечает, что переезд представителей так называемой российской демократической оппозиции в любую другую страну не гарантирует им автоматический свободный доступ к медийным и финансовым ресурсам.

Того же мнения придерживается Александр Кынев из Фонда развития информационной политики: «Сегодня рано говорить о новой волне эмиграции из России. Ситуация в стране обязательно изменится. В истории России не было случая, чтобы политическая и социально-экономическая конфигурация в стране при новом руководителе в точности копировала ситуацию при предшественнике. Уже сегодня можно наблюдать первые признаки грядущих изменений. Это и изменения в медийном пространстве - в частности, увольнение ряда сотрудников «Русского Журнала», и реорганизация движения «Наши», и некоторые другие. Тем не менее, есть определенный скепсис по поводу качественного исправления ситуации. Предприняв определенные меры по закручиванию гаек осенью прошлого года, власть выпустила джина из бутылки, создала ситуацию, при которой подобная тенденция будет сохраняться вне зависимости от желания самих властей. Эти метастазы режима, выраженные в оказании давления на общество, мы будем наблюдать еще долго».

Борис Кагарлицкий говорит, что предстоящая смена власти и приход Дмитрия Медведева вселяют оптимизм в российский бизнес, который ждет от этого чиновника каких-то либеральных экономических инициатив.

«Информация об эмиграции по политическим причинам поступает от журналистов, - напоминает Кагарлицкий. - Главным образом, от телевизионных, потому что и в российских газетах, и Интернете сохраняются определенные свободы».

Политолог Валерий Хомяков в беседе с корреспондентом «Нового Региона» предположил, что мысли о необходимости отправиться в эмиграцию в большей степени сейчас посещают чиновничество: старых губернаторов, мэров, министров, «которые чувствуют за собой грешки».

«Я не исключаю в ближайшем времени новых громких «посадок» известных людей, носителей информации, - говорит Хомяков. - Естественно, что обществу их изоляция будет преподноситься как борьба с коррупцией. Кого это может коснуться? Каких-то представителей путинской бюрократии, которые много знают и могут начать болтать. Я связываю недавние добровольные отставки известных губернаторов - Титова, Лисицина, - именно с их возможными страхами за свою безопасность».

Валерий Хомяков также отметил, что чиновникам, «в отличие от того же Ходорковского, которого народ все равно жалеет», надеяться на помощь общественных или правозащитных организаций не приходится. «Пример экс-министра атомной промышленности Адамова, замешанного в громком коррупционном скандале, это наглядно демонстрирует», - отметил Хомяков.

Как передает корреспондент РИА «Новый Регион» в течение последних нескольких дней стало известно о решении двух российских журналистов просить политическое убежище в других странах. Соучредитель газеты «Новый Петербург» Николай Андрущенко, арестованный по обвинению в клевете, написал открытое письмо, адресованное ряду ведущих мировых деятелей, в котором заявил об отказе от российского гражданства «в знак протеста против политических репрессий в России, отмены в РФ свободы слова и введения цензуры» и т.д. Незадолго до этого политического убежища на Украине попросил и получил его российский журналист Александр Косвинцев, который заявляет, что его преследуют власти за разоблачительные материалы о деятельности губернатора Кемеровской области Амана Тулеева.

И сегодня же стало известно, что российский адвокат Борис Кузнецов, защищавший многих опальных политиков и журналистов, а теперь и сам обвиняемый в разглашении государственной тайны, попросил политического убежища в США.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ВО ГЛАВЕ ЗАБАСТОВОК 21-ГО ВЕКА СТАНУТ МОЛОДЫЕ РАБОЧИЕ C ПРЕДПРИЯТИЙ ТРАНСНАЦИОНАЛЬНЫХ КОРПОРАЦИЙ

Денис Фрунзе

Забастовочное движение в России в наступившем 21-м веке будет качественно отличаться от рабочих бунтов 90-х. С таким мнением в ходе круглого стола, посвященного перспективам протестного рабочего движения, выступил известный эксперт в этой области, политолог Борис Кагарлицкий.

«В прошедшем 2007-м году волна забастовок на российских предприятиях стала достоянием общественного мнения, фактом, который обсуждается и в прессе, и в деловых кругах, - заявил Борис Кагарлицкий. - во многом этот интерес обусловлен не столько масштабом, сколько новизной этого явления».

Поясняя свой парадоксальный тезис о «новизне» забастовочного движения в имеющей богатейшую историю рабочих стачек России, Кагарлицкий высказал мнение, что нынешние забастовки на таких предприятиях, как автомобильный завод Ford в Ленинградской области, являются «забастовками нового типа», участие в которых принимают рабочие новой формации, имеющие иную, чем у их предшественников, мотивацию для социального протеста.

«Современные забастовки и стачки 90-х - это явления, имеющие под собой абсолютно разную почву, - утверждает Кагарлицкий. - В 90-х - это были в основном стихийные, голодные бунты, вызванные задержками с выплатой зарплаты. Участниками этих акций в основном становились люди, которые не сумели приспособиться к экономическим и социальным реалиям нового времени. Сегодняшние стачки - закономерные плоды экономического роста в стране. Бастующие борются за справедливое перераспределение результатов экономического роста. Кроме этого, немаловажным является тот факт, что по большей части новые забастовки проходят в новом сегменте российской экономики. Они начинаются на успешных, современных, высокотехнологичных предприятиях в молодых коллективах, сформированных в период экономического роста».

По словам Кагарлицкого, российские рабочие перенимают опыт протестной борьбы западных профсоюзов, чему способствует выход на российскую арену предприятий, представляющих транснациональные корпорации.

«Рабочие того же завода Ford понимают, что могут обратиться за помощью и советам к западным профсоюзам, работающим на Ford, могут сравнить свою зарплату с доходами не рабочих с соседнего умирающего завода, а с заплатой фордовских рабочих из других стран, - считает Борис Кагарлицкий. - И сравнивая уровень зарплат, рабочий видит, что стоимость собираемых им автомобилей везде в мире одинаковая, а зарплата существенно отличается».

По данным Кагарлицкого, зарплата рабочих на российском заводе Ford является одной из самых низких среди всех предприятий корпорации, разбросанных по всему миру. Меньше получают только рабочие Ford в Таиланде. В то время как в Бразилии платят больше. При этом расчеты профсоюза рабочих Ford показали, что при выполнении их требований, себестоимость одного собранного ими автомобиля увеличилась бы лишь на 50-70 долларов.

Кагарлицкий считает, что именно рабочие подобных предприятий станут в авангарде забастовочного рабочего движение в новом веке. С экспертом согласились практически все представители отраслевых профсоюзов, принявших участие в работе круглого стола.

«Число забастовок увеличится в России только тогда, когда на смену стареющим работникам, людям с советским мышлением и ментальностью, придут новые люди, которые никому не верят, и которые привыкли не просить, но требовать, - считает председатель Российского независимого профсоюза работников угольной промышленности Иван Мохначук. - Если к тому времени работодатели не осознают необходимости договариваться с работниками, вести переговоры в конфликтных ситуациях на равных, нас может ожидать социальный взрыв».

По мнению председателя Независимого профсоюза горняков России Александра Сергеева, для цивилизованного разрешения трудовых конфликтов должна измениться не только психология рабочих, но и психология работодателей.

«По всей стране идет идеологическая борьба между собственниками и бюрократами с одной стороны и простым народом, который не хочет, чтобы его считали быдлом, - заявил Александр Сергеев. - Госпропаганда сегодня дает народу завышенные ожидания относительно роста экономического благополучия, и отсутствие реально осязаемых результатов порождает протестные настроения. Наши российские собственники, ставшие таковыми в период криминальных разборок, не готовы к социальному партнерству со своими работниками и профсоюзами. Им проще действовать старыми методами, расправляясь с активистами рабочего движения и профсоюзными лидерами, чем садиться с ними за стол переговоров. И такие прецеденты уже есть».

Глава профсоюза горняков призвал своих коллег из профсоюзов, входящих в ФНПР быстрее «учиться махать дубинкой забастовки перед носом работодателя». «Только обретя уверенность в собственных силах, люди смогут почувствовать себя свободными, смогут ощутить, что его права соблюдаются в той же степени, что и интересы Романа Абрамовича», - заявил Сергеев.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

В ОЖИДАНИИ МЕДВЕДЕВА

Поскольку исход президентских выборов известен заранее, можно не тратя времени на перипетии соревнования сразу предаться размышлениям о том, что наступит после них. Общество с интересом разглядывает своего будущего президента. Надо отдать должное Кремлю, нас некоторое время готовили к появлению новой фигуры - Дмитрий Медведев в качестве возможного преемника Владимира Путина был назван больше года назад. То, что происходило потом, было своеобразной российской версией «праймериз». Соревнование между Дмитрием Медведевым и Сергеем Ивановым за пост официального наследника было не менее увлекательным и длительным, чем между Бараком Обамой и Хиллари Клинтон. Единственная разница в том, что за океаном к участию в выборах привлекают прессу и рядовых граждан, тогда как русские «праймериз» проходят тихо и закулисно, в коридорах бюрократических учреждений.

Результатом подобных различий является то, что в Америке будущий президент объявляет свою программу задолго до выборов, а потом, поселившись в Белом Доме, не выполняет её. Напротив, в России кандидат в президенты свою программу от публики всячески скрывает, а мы узнаем о ней уже после инаугурации - по мере её исполнения. Не знаю, какая система хуже, но твердо уверен, что наш вариант интереснее. Он оставляет нам почти безграничную возможность для догадок, прогнозов и предчувствий, за которыми непременно следуют сюрпризы (по большей части, неприятные, но не только).

Мы постоянно гадаем и ждем. Раньше мы пытались угадать имя будущего президента, теперь - его планы. Эксперты, политологи и журналисты пытаются из случайных слов и жестов будущего правителя понять, каков будет его курс. Кандидат в президенты не оставляет нас без пищи для воображения, делая туманные намеки на перемены, которые, возможно, произойдут в политической жизни. Но ни в коем случае не будут фундаментальными. Все эти недомолвки и полуобщеания очень напоминают ранние речи Михаила Горбачева. В воздухе что-то витает. Уж не ждет ли нас новая перестройка?

Удивительным образом у всех как-то сразу пропал интерес к Путину. Он вроде бы ещё президент, его нам прочат в премьер-министры, но внимание уже направлено в другую сторону. Все уже поняли: «план Путина», если он вообще существовал, состоял в том, чтобы передать власть Медведеву.

Между тем, ответа на вопрос о будущем курсе Медведева искать надо не в недомолвках почти-уже-нового-президента, а в биржевых сводках, сообщениях о курсе нефти и индексе розничных цен. Пока аналитики бьются над расшифровкой туманной фразы о политических переменах, правительство пытается остановить стремительное подорожание продовольствия и не понимает, что делать с инфляцией, вдруг вышедшей из-под контроля. Все различия между эпохой Путина и эпохой Медведева могут быть выражены в одной фразе: «Первый правил во времена тучных коров, а второму досталось время тощих коров».

От состояния экономики зависит не только благосостояние обывателей и способность правительства удерживать их в безобидно-добродушном настроении. Путинская стабилизация базировалась на компромиссе элит, когда интерес всех ведущих бюрократических и деловых групп в стране можно было удовлетворить одновременно, не жертвуя ничем важным. Если в процессе стабилизации и был разорван в клочья и съеден «ЮКОС», то ведь сожрали его сообща, ко всеобщему удовольствию.

Мировой кризис диктует новые правила игры, при которых окажется куда сложнее поддерживать мирное сосуществование между хищниками. Конфликты станут происходить чаще, урегулировать их будет сложнее. На языке политики это означает… либерализацию. Столкновение интересов создаст видимость политической дискуссии, а лояльные бизнесмены и чиновники вдруг станут активно бороться друг с другом, используя оппозиционные лозунги для подкопа против своих соперников.

Задача нового президента состоит в том, чтобы придать этой войне всех против всех благопристойный и респектабельный вид. Думаю, Дмитрий Медведев с этой работой справится. У меня нет сомнений в том, что он войдет в историю большим демократом.

Специально для «Евразийского Дома»

МЫ НЕ УЕДЕМ… НЕЛЬЗЯ ОСТАВЛЯТЬ СТРАНУ НА ПРОИЗВОЛ ВСЯКОЙ НЕЧИСТИ

Софья Кораблева

Президент Российской академии телевидения, ведущий аналитической программы «Времена» на Первом канале Владимир Познер говорит, что постоянно рассматривает возможность эмиграции из России.

В интервью украинской «Новой газете» гуру российской журналистики откровенно заявил: «Хочу ли я уехать из России снова? Бывают моменты, когда все уже по горло залило и хочется всех послать… Но если в советское время я говорил «Идите вы…», а сам никуда не мог деться, потому что был невыездным, сейчас в любой момент могу улететь из «Домодедово» или «Шереметьево» куда угодно».

Далее господин Познер уточняет, что «вот это знание очень облегчает состояние».

«Тот факт, что ни меня, ни мою супругу никто уже не остановит - это внутренне очень важно. И на сегодня у меня не одно гражданство. Но странно совсем другое! Здесь у меня уже так много сделано. Здесь - дом, который я обожаю. Дача, которую я сделал своими руками. Здесь дети. И не так просто все бросить. Особенно непросто бросить, когда так много любимого. Поэтому задумывайтесь над поступками и не поступайте так гордо - «да пошли вы…».

Но все же есть вещи, от которых хочется уехать. К примеру, события в Беслане. Тогда мне позвонили с «Первого канала» и попросили принять участие в обращении к москвичам, чтобы они вышли на Васильевский спуск и выразили солидарность. Я сделал это. Собрался разный народ. Некоторых даже заставляли… В это же время в Риме вышли 150 тысяч итальянцев со свечами, которых никто не призывал, из солидарности с нами. Я спрашиваю: «В чем дело? Что сделали с этой самой русской душой, что нет никакой солидарности?», - цитирует слова Познера украинская газета.

Как уже сообщал «Новый Регион», на прошлой неделе в России широко обсуждалось решение сразу двух отечественных журналистов отказаться от российского гражданства.

Соучредитель газеты «Новый Петербург» Николай Андрущенко, арестованный по обвинению в клевете, написал открытое письмо, адресованное ряду ведущих мировых деятелей, в котором заявил об отказе от российского гражданства «в знак протеста против политических репрессий в России, отмены в РФ свободы слова и введения цензуры» и т.д.

Незадолго до этого политического убежища на Украине попросил и получил его российский журналист Александр Косвинцев, который заявляет, что его преследуют власти за разоблачительные материалы о деятельности губернатора Кемеровской области Амана Тулеева.

Как напоминает корреспондент «Нового Региона», за время правления Путина многие известные журналисты предпринимали попытки сменить постоянное место жительство и реализовать свои проекты в соседней Украине. В разное время в украинском информпространстве появлялись звезда разгромленного НТВ Евгений Киселев и известный телекиллер Сергей Доренко. В течение пяти лет информационную службу украинского канала ICTV возглавлял Дмитрий Киселев - бывшая звезда российских телеканалов. После попытки закрытия сайта forum.msk.ru в Киев переехал главный редактор этого ресурса, левый коммунист, марксо-троцкист Анатолий Баранов. Однако по-настоящему закрепиться на Украине удалось лишь Савику Шустеру, который и поныне ведет «Свободу» только уже не на НТВ, а на украинском канале «Интер».

По версии директора Института глобализации и социальных движений Бориса Кагарлицкого, информация об эмиграции за рубеж чаще поступает от телевизионных журналистов, «потому что и в российских газетах, и Интернете сохраняются определенные свободы».

Корреспонденты РИА «Новый Регион» обратились с вопросом к известным в России представителям СМИ: рассматривали ли они когда-нибудь для себя возможность эмиграции из РФ? Как оказалось, - все-таки нет:

Писатель, ведущий программы «Времечко», Дмитрий Быков:

«Если я до сих пор здесь, значит, возможность эмиграции из России еще не рассматривал. Так как обычно все возможности, которые я рассматриваю, реализую сразу. Считаю, что оставлять Россию на произвол всякой нечисти, мы не должны. Эмиграция возможна только в крайних случаях, так как, покидая Родину, люди испытывают сильный стресс, сравнимый со смертельной болезнью. Поэтому я уеду, только если это будет нужно для спасения жизни..

Замечательно сказал писатель Лев Аннинский: эмигрировать нужно тогда, когда появляется одна альтернатива: или ногами вперед или добровольно уезжать.

Я никогда не думал, в какую страну лучше эмигрировать, но если бы уехал, то в Крым».

Тележурналист Владимир Кара-Мурза:

«Нет, я никогда не хотел эмигрировать из России. Когда в стране закрывали телеканалы «НТВ», «ТВ-6» нам несколько раз предлагали уехать жить за границу, в самые разные страны. Поэтому если бы мы захотели эмигрировать, то сделали бы это уже давно. Но мы решили остаться в России и бороться с этим режимом до конца. Показательно, что даже Михаил Ходорковский предпочел не жить в Америке, а сидеть в России».

Писатель, журналист Виктор Шендерович:

«В конце 80-х - начале 90-х годов я рассматривал возможность эмиграции из России. Объяснять, почему в то время люди хотели уезжать из Советского Союза, считаю, не нужно. Сегодня я о такой возможности не задумываюсь. Потому что пока в России окончательно не сформируется фашистский режим, я останусь в стране. Хотя если все-таки придется эмигрировать, я предпочту Европу, чем израильские страны».

Журналист, депутат Госдумы от «Единой России» Александр Хинштейн:

«В сознательном возрасте я никогда не хотел эмигрировать из России. И мне трудно представить себе обстоятельства, которые вынудили бы меня навсегда покинуть страну. Это возможно, только если произойдет военный переворот, и к власти придут фашисты. В этом случае эмигрирую в ту страну, куда удастся выехать. Особой возможности для выбора при военном перевороте не существует».

Журналист, ведущий программы «Однако», Михаил Леонтьев:

«Я никогда не хотел эмигрировать из России. И ни при каких обстоятельствах этого не сделаю. Не дождетесь».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

АМЕРИКАНСКИЕ ГОНКИ

«Супервторник» ничего не решил, но многое прояснил. Редко когда в истории Соединенных Штатов «праймериз» вызывали такой интерес, а главное, обнаруживали столь драматическую интригу.

Разумеется, появление неожиданных фаворитов, внезапно вырывающихся вперед, случалось и раньше. Но никогда не бывало, чтобы первичные выборы разом опровергали все прогнозы и предварительные оценки, в том числе и совершенно противоположные! Начнем с того, что интерес международной и американской прессы был, в основном, прикован к демократам. У республиканцев «праймериз» вообще куда менее интересны.

Традиционно, республиканская партия была куда более однородна, число её активных сторонников меньше, а контроль традиционной партийной элиты над внутренними процессами организационной жизни - гораздо эффективнее. Редко когда «квалификационные забеги» республиканцев приносили сюрприз, да и в этих случаях не вызывали большого интереса.

Даже рывок Рональда Рейгана, в конце 1970-х оттеснившего умеренно-консервативное руководство партии, не стал особой сенсацией. Хотя Рейган и казался несколько эксцентричным и чересчур правым на фоне политиков типа Джеральда Форда, его восхождение вовсе не было вызовом традиционной партийной машине. Скорее, оно было связано с пониманием того, что времена меняются, что перехватить инициативу у демократов может только человек с ярко выраженными лидерскими качествами и наступательной повесткой дня.

Тем более что речь шла о попытке отобрать власть у действующего президента (на тот момент Джимми Картера). В истории США было не так уж много случаев, когда подобное удавалось. Партийная элита готова была рискнуть - и выиграла.

Напротив, в демократической партии столкновение фракций и бунт активистов происходили неоднократно. Процесс номинации превращался в сложную интригу, в которой само голосование на «праймериз» было не более чем одним из факторов борьбы. Шел закулисный, а иногда и публичный торг, фракции и кандидаты сталкивались в острой публичной полемике.

Бунт низов выражался в появлении таких кандидатов, как сенатор Макговерн в 1972 году и преподобный Джесси Джексон в 1984. Макговерн даже выиграл официальную номинацию, но проиграл выборы - не в последнюю очередь из-за откровенного саботажа собственного партийного аппарата.

В последний раз такой же бунт случился во время прошлых выборов, в связи с выдвижением Говарда Дина, но был жестко и эффективно подавлен аппаратчиками. В момент выдвижения Макговерна партия переживала кризис, а шансов победить президента Ричарда Никсона практически не было, потому элита Демократической партии расслабилась, пропустив неугодного кандидата. В 2004 году, напротив, верили в победу, кандидатов отбирали тщательно и всерьез. Выборы, правда, провалили.

На этот раз сюжеты, традиционно типичные для демократов, мы наблюдаем в стане республиканцев. «Праймериз» выявили острую борьбу фракций, причем неоконсервативная элита, возглавляемая семейством Бушей, находится в явном нокдауне. Причина не только в непопулярности действующего президента, но и в том, что его политический проект явно потерпел крах. И понимают это все, включая тех серьезных людей в политике и бизнесе, которые первоначально на этот проект делали ставку.

Администрация Буша-младшего поставила перед собой амбициозные цели: консолидировав Америку перед лицом внешней угрозы, подавив инакомыслие внутри страны, укрепить роль США в качестве новой единственной глобальной империи, сокрушив всех, кто не только сопротивляется, но хотя бы требует для себя автономии в рамках нового мирового порядка. События 11 сентября 2001 года были центральным звеном этой стратегии.

Сейчас уже неважно, насколько правдивой или, наоборот, ложной была официальная версия террористического акта, который, наряду с убийством Кеннеди, останется навсегда одной из мифических загадок американской истории. Существенно то, что результатом террористической атаки должно было стать появление своеобразного американского варианта «управляемой демократии», живущей в жестких рамках ограничений, накладываемых бесконечной «войной против терроризма».

Этот проект с самого начала реализовывался с трудом, но окончательно разрушен был войной в Ираке. Вместо того чтобы стать маленьким победоносным эпизодом в «войне с террором», этот конфликт оказался затяжным, неудачным, а главное - самодостаточным. Он приковал к себе общественное мнение в США, спровоцировав массовое недовольство и рост инакомыслия (иными словами, как раз то, от чего администрация больше всего хотела избавиться).

Антиамериканские настроения в мире стали настолько массовыми и распространенными, что с ними пришлось считаться как с серьезным политическим фактором, ограничивающим свободу действий империи. А главное, империя перенапряглась.

Увязнув на Ближнем Востоке, она полностью упустила Латинскую Америку, новым героем которой стал венесуэльский президент-антиглобалист Уго Чавес, оказалась не в состоянии эффективно контролировать процессы, происходящие в Восточной Европе и на территории бывшего СССР. Довершил поражение начинающийся экономический кризис.

Проблемы, лежащие в основе нынешнего кризиса наблюдались в США уже к началу 2000-х годов (биржевой кризис 2001 года и наметившиеся к 2002 году признаки спада), но военная экспансия помогла на время оживить экономику. Теперь кризисные явления, отсроченные, но не преодоленные, возвращаются, грозя погрузить страну и мир в серьезную и долгосрочную депрессию.

Традиционная республиканская элита испытывает явный паралич воли. Нет ни новых идей, ни плана спасения. Приход к власти демократов рассматривается как оптимальный выход. Правое крыло демократической партии, возглавляемое Хиллари Клинтон, продолжит ту же политику, скорректировав некоторые моменты, заменив персонал, примет на себя удар кризиса и даст возможность республиканцам собраться с силами и реорганизоваться, чтобы вернуться к власти, возможно, уже в 2012 году.

При таких обстоятельствах «праймериз» республиканцев заведомо рассматривались как гонки лузеров, не представляющие большого интереса даже с точки зрения внутрипартийной жизни. Единственным кандидатом, потенциально способным выиграть, выглядел бывший мэр Нью-Йорка Руди Джулиани, но и у него не было заметно особого драйва, решимости бороться.

Однако подобный сценарий неожиданно натолкнулся на сопротивление рядовых сторонников партии, которые совершенно не собирались просто так отдать Белый Дом демократам, даже во временное пользование.

В рядах республиканцев произошел такой же бунт низов, какой прежде случался в Демократической партии. В большей или меньшей степени все ведущие кандидаты являются для традиционной элиты аутсайдерами. Но истинным выразителем и лидером бунта стал пожилой провинциал Джон Маккейн, внезапно вырвавшийся в лидеры.

После «супервторника» выдвижение Маккейна фактически гарантировано. Необходимое большинство выборщиков у него уже есть, и в оставшихся штатах он может лишь закрепить свое лидерство. Но главным результатом кампании Маккейна является не число завоеванных им голосов на партийном съезде, а внезапное воодушевление, охватившее рядовых республиканцев.

Ещё несколько месяцев назад сама мысль о том, что Маккейн может выиграть «праймериз», просто никому не приходила в голову. Никто не хотел вкладывать в него деньги.

Для создания избирательного фонда кандидату пришлось взять трехмиллионный кредит в банке. Это сумма по масштабам американской политики совершенно копеечная, но и её не хотели давать, пока пожилой Маккейн не застраховал свою жизнь - страховой полис оказался его основным залогом.

Главное преимущество Маккейна состоит в том, что он считается человеком честным и искренним. Собственно, он - единственный в США политик, который имеет подобную репутацию. Во время войны во Вьетнаме он попал в плен и его отец, адмирал мог вытащить сына досрочно.

Однако Маккейн решил сидеть как все, выйдя на волю только тогда, когда домой вернулись его товарищи по несчастью. На встречах с избирателями он говорит без бумажки, импровизирует и конкретно отвечает на поставленные вопросы, что резко отличает его от прочих ораторов, напоминающих говорящих кукол.

Время от времени он оговаривается. Путина, например, назвал лидером Германии. Правда, потом поправился и обозвал нашего президента агентом КГБ. Но это не столько от русофобии, сколько для того, чтобы показать, что ещё что-то про Россию помнит.

Несмотря на крайний консерватизм, Маккейн известен своей политкорректностью. Он не гомофоб, не расист, не отрицает, в отличие от Майкла Хакаби, что человек произошел от обезьяны, волнуется по поводу глобального потепления. И опять же, это, видимо, не дань требованиям хорошего тона, а искреннее мнение кандидата.

Главное преимущество Маккейна перед своими соперниками - не только среди республиканцев, но и среди демократов - что на протяжении последних восьми лет он регулярно критиковал Буша. Ему не может помешать даже то, что он открыто заявляет о готовности продолжать войну в Ираке, которая большинству американцев до смерти надоела.

Демократы задним числом много говорят о том, что войну не надо было начинать, но уклоняются от вопроса о том, собираются ли они её закончить. А Маккейн честно признается, что намерен оставить контингент США в Ираке ещё на сто лет. Однако так долго он всё равно не проживет.

В эмоциональном плане Маккейн начинает выигрывать уже не только у своих соперников по республиканским «праймериз», но и у демократических кандидатов. А между тем в стане демократической партии дела идут совсем не так, как планировалось. Несмотря на то, что Хиллари Клинтон после «супервторника» лидирует по числу выборщиков, она ещё очень далека от победы.

Борьба затягивается, вынуждая и Хиллари Клинтон, и Барака Обаму сосредоточиться на критике друг друга, а не действующей администрации и республиканцев.

Оба кандидата говорят про перемены, но единственная перемена, которую они конкретно обещают, состоит в том, что в случае победы одного из них, мы получим в качестве президента США либо женщину, либо афроамериканца. И то, и другое, действительно, может случиться в первый раз. Но это событие не столько из области политики, сколько из сферы культуры и этнографии.

Во всех остальных отношениях дела будут идти по-старому, так что некоторые представители республиканской элиты уже открыто говорят о том, что предпочтут видеть в Белом Доме Хиллари Клинтон или даже Барака Обаму, лишь бы только не пустить туда «выскочку» Маккейна. В свою очередь, Маккейн имеет шанс мобилизовать в свою поддержку стихийное «протестное» голосование низов.

Только вдохновляется этот протест не левыми идеями и не лозунгами прогресса, а консервативными ценностями.

Жители одноэтажной Америки, консерваторы и прагматики, привыкшие ценить семью и порядок, видят, что их мир разрушается на глазах, причем республиканская администрация Буша сделала для этого не меньше, чем демократы. Почему рушится старый мир, что придет ему на смену, американский провинциал не понимает, да и не хочет об этом думать. Но он будет защищаться, бунтуя против элиты, которая его предала и обманула.

Если несколько месяцев назад никто не верил, что Маккейн выиграет президентскую номинацию, то сегодня большинство экспертов склонно думать, что до Белого Дома он всё же не доберется, хотя демократам ещё придется с ним помучиться. Однако нынешний избирательный процесс уже преподнес столько сюрпризов, что нельзя исключать самого неожиданного развития событий. Политические машины обеих партий явно дают сбои - именно это и делает нынешние «праймериз» столь интересными.

В подобных условиях единственное, что можно предсказать с большой долей вероятности, это то, что следующий президент США (независимо от цвета кожи, пола и партийной принадлежности) столкнется с самым тяжелым экономическим кризисом за последние годы, а возможно - и за послевоенную историю. И каковы бы ни были его планы, они будут сорваны.

Тот, кого изберут в 2008 году, в 2012 году вынужден будет отчитываться за трудности и неприятности, которые случатся за время его правления. Хорошо, если к тому времени экономика начнет выходить из спада. Но это отнюдь не гарантировано, точно так же, как и повторное избрание.

Так что пост, за который сейчас так рьяно борются участники «праймериз», вряд ли принесет им славу и удачу.

Именно поэтому не стоит слишком беспокоиться о будущности российско-американских отношений. Что бы ни говорили сейчас кандидаты про Россию, каких бы советников ни нанимали, от этого мало что изменится. В ближайшие два года новому лидеру США будет просто не до нас.

Если нам и следует опасаться каких-либо неприятностей, то произойдут они из-за наших собственных проблем и ошибок.

«БАСТА!» КАК ЭТО БУДЕТ ПО-РУССКИ?

Российские рабочие нарушают «социальный мир»

Противостояние рабочих и администрации на заводе «Форд» во Всеволожске завершилось компромиссом. Заработную плату повысили. Не на треть, как требовал профсоюз, но на 16-20 процентов - в зависимости от категории работников. Хотя следует помнить, что лидеры рабочих с самого начала признавали: требования были слегка завышены, в полном соответствии с логикой рыночного торга. В общем, пользуясь боксерской терминологией, можно сказать, что для забастовщиков это была «победа по очкам».

Не менее важный итог событий на «Форде» формулируется так: рабочее движение привлекло к себе внимание общества. О нем стали говорить и писать, на него стали смотреть - кто с надеждой, кто с опасением. Дело не только в том, что рабочие стали протестовать и требовать своих прав, но и в том, что эти выступления стали организованными. По существу, рабочее движение оказалось пока первым и единственным действительным проявлением гражданского общества в современной России. Не искусственного, созданного на западные гранты, а реального, формирующегося снизу.

По сравнению с 1990-ми годами забастовок сейчас происходит значительно меньше. В последние годы правления Бориса Ельцина по всей территории страны проходили активные выступления трудящихся - волнения, голодовки и забастовки. Но они были плохо организованы и носили эмоциональный, а не рациональный характер.

Это были, скорее, голодные бунты, нежели классовая борьба.

Сегодня причина выступлений иная. Рабочие хотят участвовать в перераспределении продуктов экономического роста. Они видят, что их предприятия рентабельны, стабильно функционируют, имеют прибыль. Трудящиеся хотят получать свою законную долю.

Не случайно и то, что наиболее заметные стачки происходят в компаниях, созданных с участием иностранного капитала. Наряду со стачками «Форда» на ум приходят «Пивоварня Хайнекен», конфликты между менеджерами и рабочими на заводе «Кока-кола» и «Катерпиллар» в Петербурге, московского завода «Рено». Работники таких предприятий имеют связь с профсоюзными объединениями своих западных товарищей. Они знают, каков уровень доходов сотрудников аналогичных предприятий концерна в других странах. Легко догадаться, что сравнение оказывается не в их пользу. В частности, по зарплатам в автомобильной промышленности отечественные предприятия уступают не только Западной Европе, но и таким странам, как Мексика и Бразилия. А во время стачки русских поддерживают так же, как в аналогичной ситуации тайцев или бразильцев.

В забастовочный фонд «фордовцев» поступили тысячи долларов со всего мира. Это в немалой степени предопределило успех. По мере того, как забастовка становилась знаменитой, все больше денег стали собирать и в России. Люди переводили небольшие суммы, но из самых разных концов страны. Профсоюз мог за каждый день стачки выплачивать рабочим две трети средней зарплаты. Менеджмент компании понимал, что рабочие могут продолжать борьбу долго, могут, в случае необходимости, возобновить стачку. О событиях во Всеволожске писали западные газеты. А общественное мнение для любой транснациональной компании немаловажно.

На новых предприятиях обычно отсутствуют «традиционные» рабочие объединения в лице представителей Федерации независимых профсоюзов России. Действующий Трудовой Кодекс дискриминирует новые профсоюзные организации, предоставляя все права исключительно «более массовым» структурам ФНПР. Однако сказывается это только там, где новым организациям приходится формироваться в соперничестве с уже существующими старыми.

На новых предприятиях свободные профсоюзы сразу занимают господствующие позиции и получают все права, положенные им по Трудовому Кодексу. Прав этих немного, но все же лучше, когда они есть.

Различие новых и старых предприятий проявляется на всех уровнях. Западные менеджеры привыкли вести переговоры с забастовщиками. Совершенно иначе ведут себя управленцы и собственники, представляющие отечественный капитал. Во время забастовки работников Мурманского морского порта собственники «разбирались» с ними силами внутренней охраны. А когда забастовка была объявлена в более крупном и значимом для экономики Новороссийском порту, к усмирению смутьянов, по просьбе руководства, подключили местное ГУВД. По словам лидера Конфедерации труда России Александра Шепеля, чем более влиятелен владелец предприятия, тем более агрессивным оказывается вмешательство властей. Одни привлекают для борьбы с профсоюзом службу охраны, другие вызывают ОМОН, третьи используют Генеральную Прокуратуру. Обычным делом стало изъятие документов - особый интерес вызывают списки членов профсоюза.

Приходится признать, что и «качество» работающего контингента на старых советских предприятиях зачастую совсем другое, чем на заводах транснациональных компаний. Люди готовы на любые условия труда, привыкли жить на мизерную зарплату. А с другой стороны, здесь терпят пьянство на рабочем месте, могут закрыть глаза на прогулы и даже воровство. Трудовая дисциплина ниже - рабочее движение слабее. О социальном партнерстве здесь даже не слышали. На вопрос о повышении заработной платы отвечают, что это не дело профсоюза. Захотим - повысим зарплату, но с представителями работников советоваться не станем.

Тем не менее «старые» предприятия бастуют все чаще. Сравнительно недавно закончилась победой рабочих итальянская забастовка на Качканарском горно-обогатительном комбинате. Работа по правилам началась 1 октября, после митинга. Во время конфликта на лидеров профсоюза оказывалось давление: кого-то пытались уговорить, кого-то припугнуть. Руководство предприятия предложило рабочим единовременную подачку в виде 100 миллионов рублей на всех. Профсоюз настоял на своих требованиях: повысить тарифы и оклады.

На четвертый день председатель профкома Анатолий Пьянков подписал соглашение. Переговоры были сложными: 2 октября - в Москве с первыми лицами «ЕвразХолдинга», 4 октября - в Качканаре. В конце концов, договорились установить с января 2008 года среднюю зарплату в 17000 рублей, а оклады повысить на 20 процентов. Удержанные ранее премии выплатили. Вскоре Качканарский ГОК утвердил новую редакцию Коллективного договора на 2008 год. Изменились разделы, касающиеся оплаты труда, отдыха сотрудников, охраны труда и организации производственного быта. Обещали - в случае выполнения производственного плана - проиндексировать зарплату до конца года еще на 29 процентов. Комбинат обязался оплатить работникам пакет социальных гарантий: бесплатная доставка до места работы и обратно, летний отдых сотрудников и их детей, создание условий для занятия спортом. Будут увеличены размеры выплачиваемой горнякам материальной помощи, компенсаций на питание.

Легко догадаться, что столь впечатляющие успехи, достигнутые там, где работники оказались способны к организованной борьбе, вызывают цепную реакцию требований на других предприятиях.

Летом бастовал «Карельский окатыш». Нынешней зимой объявили голодовку сотрудники Красновишерской бумажной компании в Перми. Причина - долги по зарплате, которые начались с 2005 года из-за частой смены владельцев предприятия. Надеяться на переговоры и соглашения не приходится. Как заметил лидер Независимого профсоюза горняков Александр Сергеев, забастовки в настоящее время в России - единственный для рабочих метод отстаивания своих интересов.

Растущая напряженность на предприятиях, где рабочие по-прежнему числятся членами ФНПР, ставит эту организацию в сложное положение. До недавнего времени официальные профсоюзы могли стачечную волну игнорировать, а новые рабочие организации - не замечать. Однако на низовом уровне члены ФНПР все более втягиваются в борьбу за свои права. Первичные организации, проявляющие слишком большое рвение в защите прав своих членов, почти всегда оказываются в конфликте с вышестоящей организацией. Но там, где организация, входящая в ФНПР - часто вопреки противодействию федерации - добилась успеха, ее достижения начинают превозносить. Как доказательство того, что официальные профсоюзы тоже могут бороться за права трудящихся…

Для предпринимателей и государства ФНПР ценна именно как структура, способная предотвращать стачки и конфликты. «Приводной ремень» для местных властей и администрации. Надежный партнер «Единой России», организатор массовых шествий в поддержку политики правительства. Но для сохранения лица перед рабочими нужны примеры «успешной борьбы». Проблема в том, что, пропагандируя успехи, например, профсоюза Качканарского ГОКа, руководство ФНПР провоцирует другие свои организации последовать примеру горняков, хотя само же настаивает на необходимости «социального мира».

Организации, входящие в ФНПР, настроены на переговоры и партнерство, только вот собственники предприятий настроены по-другому. В ответ на весьма умеренные просьбы подключить профсоюзы к обсуждению вопроса об уровне заработной платы на текущий год слышатся грозные окрики. А в условиях резкого ускорения инфляции этот вопрос становится крайне болезненным.

Такая же двусмысленность наблюдается и в позиции ФНПР по Трудовому Кодексу. С одной стороны, этот кодекс был разработан и принят при прямом участии федерации, закрепляет ее привилегированное положение. С другой стороны, сегодня он вызывает растущее раздражение не только у активистов свободных профсоюзов, но и у многих членов ФНПР. Отражая эти настроения, лидер официальных профсоюзов Михаил Шмаков поддержал требование о пересмотре кодекса. А заместитель председателя ФНПР Олег Нетеребский гневно обрушился на существующее законодательство. По его словам, во-первых, начать забастовку в полном соответствии с законом до сих пор фактически невозможно, а, во-вторых, не существует механизма мирного урегулирования споров, что существенно облегчило бы жизнь обеим сторонам. Нынешние законы дают судам основание объявлять все без исключения стачки незаконными.

Можно сколько угодно иронизировать по поводу позднего прозрения лидеров официальных профсоюзов, но нельзя не увидеть в происходящем определенной тенденции. Рабочее движение растет снизу, причем не только за счет появления новых организаций. Вышедшая из-под контроля инфляция становится «спусковым механизмом», который порождает все новые и новые конфликты.

В таких условиях борьба за изменение Трудового Кодекса действительно становится важнейшим политическим вопросом 2008 года.

Представители Всероссийской конфедерации труда -крупнейшего объединения свободных профсоюзов, куда входят и работники всеволожского «Форда» - заявили о предстоящем начале широкой компании за реформу кодекса. На 18 марта в Москве планируется митинг в поддержку этих требований.

«Социальный мир», царивший в России на протяжении большей части 2000-х годов закономерно заканчивается новым всплеском классовой борьбы. Парадокс в том, что одно предопределило другое. Тот самый рост экономики, который первоначально сделал трудящихся спокойными и послушными, в конечном счете, спровоцировал новые требования низов. Такова логика капитализма.

Специально для Столетия

http://www.stoletie.ru/obschestvo/bastakaketobudetporusski.htm

РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ И ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО

Противостояние рабочих и администрации на заводе «Форд» во Всеволожске завершилось компромиссом. Заработную плату повысили, не на треть, как требовал профсоюз, но на 16-20% в зависимости от категории работников. Пользуясь боксерской терминологией, можно сказать, что для забастовщиков это была «победа по очкам».

Не менее важный итог событий на «Форде» состоит в том, что рабочее движение привлекло к себе внимание публики. О нем стали говорить и писать, на него стали смотреть - кто с надеждой, кто с опасением. По существу, рабочее движение оказалось пока первым и единственным действительным проявлением гражданского общества в современной России. Не искусственного, созданного на западные гранты или заседающего в муляжной Общественной палате, а реального, формирующегося снизу.

Хозяева предприятий реагируют на требования рабочих с закономерным раздражением. Хотя и тут есть различия. Западные менеджеры привыкли вести переговоры с забастовщиками. Совершенно иначе ведут себя управленцы и собственники, представляющие отечественный капитал. Во время стачки работников Мурманского морского порта «разбирались» с ними силами внутренней охраны. А когда забастовка была объявлена в более крупном и значимом для экономики Новороссийском порту, к усмирению смутьянов по просьбе руководства подключили местное ГУВД. По словам лидера Конфедерации труда России Александра Шепеля, чем более влиятелен владелец предприятия, тем более агрессивным оказывается вмешательство властей. Одни привлекают для борьбы с профсоюзом службу охраны, другие вызывают ОМОН, третьи используют Генеральную Прокуратуру.

Начавшись в транснациональных компаниях, стачечная волна понемногу перекидывается на «старые» советские предприятия. Примером может быть итальянская забастовка на Качканарском горно-обогатительном комбинате. Компания утвердила новую редакцию Коллективного договора на 2008 год. Изменились разделы, касающиеся оплаты труда, отдыха сотрудников, охраны труда и организации производственного быта. Обещали в случае выполнения производственного плана проиндексировать зарплату до конца года ещё на 29%.

Легко догадаться, что успехи, достигнутые в одном месте, вызывают цепную реакцию требований в других. Растущая напряженность на предприятиях ставит в сложное положение Федерацию независимых профсоюзов России, где всё ещё числится большинство работников. Официальные профсоюзы никогда не испытывали желания бастовать. Однако на низовом уровне члены ФНПР всё более втягиваются в борьбу за свои права. Первичные организации, проявляющие слишком большое рвение, почти всегда оказываются в конфликте с вышестоящей организацией. Но для сохранения лица нужны и примеры «успешной борьбы». Проблема в том, что, пропагандируя успехи, например, профсоюза Качканарского ГОКа, руководство ФНПР провоцирует другие свои организации последовать примеру горняков.

Такая же двусмысленность наблюдается и в позиции ФНПР по Трудовому Кодексу. С одной стороны, этот кодекс был разработан и принят при прямом участи федерации, закрепляет её привилегированное положение. А с другой стороны, сегодня он вызывает растущее раздражение не только у активистов свободных профсоюзов, но и у многих членов ФНПР. Отражая эти настроения, лидер официальных профсоюзов Михаил Шмаков поддержал требование о пересмотре кодекса. А заместитель председателя ФНПР Олег Нетеребский на прошлой неделе выступил с публичной критикой действующего законодательства. По его словам, начать забастовку, не нарушив закон, у нас фактически невозможно, а к тому же не существует механизма мирного урегулирования споров. Нынешние законы дают судам возможность объявлять все без исключения стачки незаконными по формальным основаниям.

Можно сколько угодно иронизировать по поводу позднего прозрения лидеров официальных профсоюзов, но лучше поздно, чем никогда. Рабочее движение растет снизу, причем не только за счет появления новых организаций. Вышедшая из-под контроля инфляция становится «спусковым механизмом», которые порождает всё новые и новые конфликты.

Легко предсказать, что борьба за изменение Трудового Кодекса грозит стать важнейшим политическим вопросом 2008 года. Руководство Всероссийской Конфедерации Труда (крупнейшего объединения свободных профсоюзов, куда входят и работники всеволожского «Форда») заявило о предстоящем начале широкой кампании за реформу кодекса. «Социальный мир», царивший в России на протяжении большей части 2000-х годов, закономерно заканчивается новым всплеском классовой борьбы. Парадокс в том, что одно предопределило другое. Тот самый рост экономики, который первоначально сделал трудящихся спокойными и послушными, в конечном счете, спровоцировал новые требования низов. Такова логика капитализма.

Специально для «Евразийского Дома»

ПЕРИФЕРИЙНАЯ ИМПЕРИЯ

Всегда на пороге

Вылететь из аэропорта Курумоч было совершенно невозможно. Туман парализовал воздушное движение. Впрочем, здесь это обычное дело - какой-то очень умный человек догадался устроить взлетно-посадочную полосу в ложбине, которая заволакивается туманом регулярно.

Ждать погоды не было никакой возможности. На вопрос о том, долго ли продлится нелетная погода, местные философски отвечали: может, и скоро распогодится… а может, вообще… Это загадочное «вообще» наводило на грустные мысли. Но в Москву надо было все же возвращаться.

Сдав билет, я поймал такси и направился на железнодорожный вокзал Самары. Как только машина въехала на улицы города, она чуть не провалилась в яму. Это было хуже, чем на сельской дороге.

«У нас в Самаре самые плохие дороги в России!» - провозгласил таксист, почему-то с гордостью.

«Ну, с этим многие города могут поспорить», - возразил я.

Таксист обиделся. «Нет. Хуже, чем в Самаре, не бывает. Таких ям и выбоин, как у нас нигде нет! Ни у кого!»

Таксист был, разумеется, не прав. Но как это по-русски - гордиться самыми большими ямами…

У нас вообще порой непонятно, когда мы гордимся, а когда жалуемся. Первое легко превращается во второе, и обратно. В этом смысле философы, публицисты и общественные деятели недалеко ушли от самарского таксиста. Мы то и дело слышим, какая у нас несчастная страна. Самая ужасная, дикая, бедная, отсталая. Но тут же - порой из тех же уст - звучит другая тема: самая крутая, самая могучая, выдающаяся, передовая, страна будущего, страна размаха и возможностей… Общее в обоих рассуждениях будет только одно - «самая, самая».

Самооценка русского идеолога временами выглядит совершенно шизофренически. То, что в одном повествовании предстает как торжество высокого духа, для другого рассказчика выглядит примером убожества. Тезис о «внутренней свободе» дополняется повестью о «прирожденном рабстве». Завистливое восхищение «Европой» и «Западом» плавно переходит в самоуверенные и наглые заявления о собственном превосходстве, обезьянье заимствование сменяется самолюбованием и агрессивными криками о том, что нам никто не нужен, мы сами себе образец и вообще у нас особый «русский путь».

Мы то ползаем в прахе, то «встаем с колен», но почему-то все время ощущаем себя в промежуточном, полусогнутом положении.

Так все же, мы богатые или бедные? Передовые или отсталые? Мировая империя или захудалая провинция? Нет, можно, конечно, примирить противоположности мещанским резонерством - мол, с одной стороны, с другой стороны. Или ссылкой на диалектику. В одно и то же время и так, и вроде бы этак. Правильные будут рассуждения. Только эмоционально неудовлетворительные. Ибо вся суть в нажиме на слово «самая». Соединение крайностей. Перепады оценок. Воплощенное противоречие.

Однако давайте попробуем выглянуть за пределы русского мифа, вернее, двух русских мифов, которые уже два столетия умудряются сосуществовать, нередко в одних и тех же головах. У России есть определенное место в мировой экономической системе и, соответственно, в мировой истории. Это место определяет и драматизм истории, и противоречивость сознания.

Русский идеолог и общественный деятель привык сравнивать «Отечество» с «Западом». Результат этих сравнений может быть позитивным или не очень, но объект сравнения остается неизменным. Значит, по умолчанию, Россия воспринимается как часть Европы. Причем даже теми, кто на идеологическом уровне это с пеной у рта отрицает. Книга Николая Данилевского «Россия и Европа», ставшая своего рода классикой российского антиевропеизма, представляет собой просто классический образец европоцентристского мышления, при котором весь остальной мир не удостаивается даже серьезного упоминания, не говоря уже о размышлении. Европа обижает Россию тем, что не принимает ее полностью - такой, как она есть - в свой состав. Европейское сознание по отношению к «этим русским» так же двусмысленно, как и наше по отношению к «ним». Какая же без нас европейская история? Как можно представить европейскую литературу без Толстого, Чехова и Достоевского? Однако все же русские какие-то другие. Поляков снисходительно и неискренне признают «своими». Румынов и жителей Балкан стараются не замечать. Относительно турок спорят. Русских объявляют «загадочными», «особыми» и на этом успокаиваются.

Между тем, если объектом сравнения для России выступает не Западная Европа и, с некоторых пор, Северная Америка, а весь остальной мир, легко обнаруживается, что отечественная история, политика и экономика смотрятся не так уж плохо. Даже ужасы сталинского тоталитаризма оказываются далеко не столь чудовищными, если сравнить их с повседневным кошмаром, в котором вот уже триста лет живет большая часть остального человечества. Русских крепостных крестьян били батогами, но не возили штабелями в трюмах кораблей, как африканских негров во времена рабства. Голодомор, который регулярно повторялся в Британской Индии, заставляет померкнуть все рассказы о бедствиях советской коллективизации. Русский бунт кажется западноевропейским карнавалом по сравнению с кровавыми восстаниями, регулярно потрясавшими Китай. Да и наш авторитаризм отнюдь не является чем-то уникальным и специфическим. Запад тоже исторически не чужд авторитаризма. Демократия в современном смысле слова имеет не слишком длинную историю.

На этом фоне легко заметить, что принадлежит Россия все же к западному, к европейскому миру. В чем же тогда проблема? Или она нам только снится?

Нет, конечно. Различие существует, и оно носит структурный характер. Социологи, историки и экономисты, сформировавшие в середине 1960-х годов школу «миросистемного анализа», разделили всю капиталистическую экономику на «центр» и «периферию». Капитализм это не просто частное предпринимательство, свободный рынок и наемный труд, используя который делают себе состояние энергичные представители буржуазии. Это еще и глобальная система разделения труда и перераспределения ресурсов. Догадался об этом уже Адам Смит, но, как и положено стороннику либерального прогресса, он сделал из этого факта лишь оптимистические выводы. Любопытно, что оптимизм Смита отчасти разделял и молодой Карл Маркс - во времена, когда сочинял вместе с Фридрихом Энгельсом свой бессмертный «Манифест Коммунистической партии». Буржуазное общество рано или поздно будет сметено революцией, но прежде чем это случится, буржуазный прогресс замечательным образом преобразит мир, положив конец отсталости и варварству. У русских народников, впрочем, появились некоторые сомнения относительно буржуазного прогресса. И, к изумлению своих российских учеников, Маркс согласился именно с народниками. Развитие капитализма оказалось куда более сложным процессом, чем представлялось на первых порах.

Мировое разделение труда означает, что одни страны субсидируют другие. Отсталые общества являются таковыми не потому, что развиваются медленно, а потому что их развитие подчинено глобальным задачам, от решения которых в первую очередь выигрывают другие. И чем больше успехов на этом поприще, тем больше «отсталость». Страны «периферии» выступают в мировой гонке не в роли бегунов, двигающихся по самостоятельной дорожке, а в роли коня, несущего всадника. От скорости бега эта роль не меняется.

Свободный труд в Англии и Голландии субсидировался за счет несвободного труда негров в Америке или крепостных в Восточной Европе. Развитие промышленности Запада стимулировалось поставками сырья из колониальных и полуколониальных стран. А главное, накопление капитала в основных центрах обеспечивается перетоком финансовых ресурсов из стран периферии. Чем больше денег там зарабатывают, тем больше средств, в конечном счете, будет переброшено на лондонскую биржу или на Уолл-стрит. Центров накопления не может быть слишком много, иначе накопление будет неэффективным. Без централизации капитала не будет и концентрации капитала. Эту простую логику прекрасно понимали все русские предприниматели, начиная с открывавших свои конторы в Амстердаме Строгановых, заканчивая современными менеджерами «Газпрома» и «Норильского никеля».

Но если уж мы вернулись к разговору о России, то в чем состоит ее загадочная специфика? Каково ее место в этой системе? Нетрудно заметить, что оно оказывается промежуточным. Россия типичная страна «полу-периферии». С одной стороны, явные признаки периферийной экономики. Пресловутая отсталость, которая воспроизводится снова и снова, несмотря на все усилия власти и общества, отчаянно стремящихся со времен Ивана Грозного ускорить развитие (мы за ценой не постоим, но за что именно мы платим?). С другой стороны, это великая империя, одна из основных европейских держав, на которых держится мировая политическая система. Государство, не только обладающее огромными военными возможностями, но и постоянно выступающее передовым отрядом Европы по отношению к Азии. В глубинах азиатского континента, там, куда не мог добраться великий Британский флот, европейский порядок (и, увы, диктуемые им колониальные правила) устанавливал русский пехотинец - в Средней Азии, в Китае, в Персии. Для насаждения капитализма в Азии удалые эскадроны казаков сыграли ничуть не меньшую роль, чем красные мундиры солдат королевы Виктории.

Итак, периферия. Но одновременно империя. Периферийная империя.

Население периферийных стран не столько бедное, сколько бесправное. Материальные проблемы являются не в последнюю очередь следствием подобного бесправия. Логика развития навязывается мировым рынком, значит, «местные» должны приспособиться. Нельзя их спрашивать. Что они понимают в глобальном разделении труда?

Экономика развивается как колониальная. Отношение власти к населению такое же, как в колониальных странах. Власть единственный европеец в России. Массы - дикие и отсталые по определению, ибо другими им и быть нельзя. Так положено. Так правильно.

Британский журнал в конце Крымской войны недоумевает: какие могут быть у нас претензии к политической системе русского царизма - разве не такую же точно систему мы сами построили в Индии?

Но наши «колонизаторы» не иноземцы, не захватчики. Они свои. Родные. Любимые. Защитники наши. Борцы за национальную независимость и мощь нашей державы. Колониальная власть в России - это ее собственное государство. Роль плантационных негров играют собственные мужики.

Зависимость от мировых рынков, которая, несмотря на огромные размеры и «бессчетные» ресурсы, постоянно - начиная со времен Ивана Грозного - вовлекает наше Отечество в «чужие» войны и споры, обрекает на потрясения, спровоцированные «чужими» кризисами и толкает на вмешательство в непонятные и загадочные для русского человека конфликты. Гренадеры Петра Великого то высаживаются в пригородах Копенгагена, то в сопровождении британского флота плывут обратно, Елизавета Петровна шлет свои армии захватывать Берлин, чудо-богатыри Суворова зачем-то переходят через Альпы, армии Александра I дерутся с французами у Аустерлица. Смысл этих предприятий темен и недоступен даже Данилевскому, сетующему, что русские постоянно воевали за «европейские интересы».

Великие перспективы открывались за счет участия в европейской истории, в политической системе великих держав. А мужик, куда ему деваться? Он брал ружье и шел по разбитым дорогам на Запад, по безлюдным степям на Восток. Только один раз по-настоящему в масштабах всей страны взбунтовался. Проникся идеями. Обозлился. Устал. В 1917 году система рухнула. Новая, построенная на ее месте, оказалась не демократичнее и не гуманнее. Но все же, на первых порах, была другой.

Советская интерлюдия, выключив страну из системы мирового капиталистического накопления, позволила на некоторое время изменить логику развития. Именно благодаря этому был обеспечен уникальный в мировой истории рывок, беспрецедентная индустриализация и модернизация в бескрайней стране. Советская скромность была далека от западного потребительского изобилия, но все же оказывалась несравненно лучше отчаянной бедности стран третьего мира. Однако уже к концу советского периода мы возвратились в глобальную систему, взяв в международном разделении труда роль надежного поставщика сырья и топлива.

Мы снова стали частью периферии. И как бы ни утешали мы себя красивыми словами про государственное могущество и великое будущее, это не изменит экономической реальности современного мира. Вернее, могущество и величие вполне возможны. Но они не являются лекарством ни против бедности, ни против бесправия.

Сегодня Россия в очередной раз поднимается с колен, гордится своими успехами и самоуверенно заявляет, что мировой экономический кризис не имеет к нам никакого отношения. Лет десять назад либеральная публика сетовала, что отечественный капитализм - недоразвитый, деформированный совковым влиянием, не такой, как на Западе. Сегодня, не переставая вздыхать по поводу недостатка европейского лоска у местного начальства, либеральная публика тихо надеется, что слова об «особом положении» Отечества в мире окажутся правдой, и нас минует мировой кризис.

Не надейтесь.

Цены на нефть подчиняются хорошо известным закономерностям мирового рынка. В период экспансии сырье и топливо дорожают быстрее, нежели промышленные изделия. Когда на смену росту приходит спад, цены валятся. Сырье и топливо начинают дешеветь быстрее, чем все остальные товары.

Данный сюжет российская экономика повторяла неоднократно, начиная с XVII века, заканчивая временами Великой депрессии, которая, обрушив сталинский план индустриального рывка, подтолкнула кремлевских лидеров начать коллективизацию.

На протяжении веков менялось лишь сырье, которым мы торговали. Сперва Россия снабжала Англию и Голландию материалами для кораблестроения. Наши канаты и мачты стояли на кораблях Фрэнсиса Дрейка, сокрушивших «Непобедимую Армаду» (батальные сцены в фильме «Золотой Век» должны бы вызывать у нас приступ патриотической гордости). С XIX века главным вывозным товаром стало зерно. Теперь газ и нефть.

В период мирового подъема перераспределение финансовых потоков идет в пользу поставщиков сырья. Неудивительно, что в такие периоды правители Отечества проникаются самоуверенностью, а интеллектуалы буквально лопаются от патриотизма. Военная мощь государства нарастает пропорционально притоку средств. Народным массам перепадает куда меньше, но они могут радоваться за родную державу.

Социальные проблемы не решаются и не могут решаться, поскольку для успешного участия в мировой экономике это не требуется. А положение все равно объективно исправляется. Зачем принимать какие-то специальные меры, если все само собой идет к лучшему? Страна стоит на пороге процветания. Именно на пороге, потому что процветает меньшинство, но большинство начинает верить, что и ему очень скоро что-то достанется.

Увы, после наступления мирового кризиса все меняется. Ножницы цен разворачиваются в противоположном направлении. Накопленные средства сгорают. Укрепившаяся национальная валюта теряет «былую славу». Приобретенные выгоды утрачиваются, ресурсы утекают из страны. Если же к этому добавляется и военно-политический кризис, то появляется и соблазн применить боевую мощь, не зря ведь накопленную в годы «тучных коров». Только при стремительно слабеющей экономике теряют силу и военные мускулы государства. Так было и в Крымскую войну, и в Русско-японскую, и в Первую мировую. Хочется хотя бы надеяться, что данный список не будет продолжен.

Самодовольство интеллектуалов и политиков сменяется растерянностью, трусостью и самобичеванием. Из маниакальной фазы идеологи переходят в депрессивную.

Если смотреть на происходящее с обычным для нас фатализмом, то можно увидеть лишь печальное чередование фаз, регулярное крушение надежд и колебания от необоснованного оптимизма к пессимизму и отчаянию. Но почему мы должны смотреть на кризис непременно глазами обреченных? Почему не увидеть в нем долгожданной возможности вырваться из порочного круга?

Может быть, попробуем?

© 2007-2009 «Русская жизнь»

БУКСУЮЩАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

У мужчин около сорока часто случается «кризис среднего возраста». Прежние успехи и достижения ставятся под вопрос, разрушаются привычные отношения, заново осмысливаются жизненные планы и перспективы.

Люди, переживающие подобный кризис, часто разводятся, уезжают в другой город, меняют место работы.

В политике порой происходит нечто подобное. Идеологические проекты, пользовавшиеся массовым успехом, утрачивают прежнюю привлекательность, энтузиазм их сторонников выдыхается, лидеры чувствуют растерянность и начинают совершать ошибки.

В революционном процессе подобный кризис фактически неизбежен. На первых порах перемены вызывают энтузиазм, люди чувствуют себя творцами истории, участниками грандиозных событий, они готовы на жертвы ради освобождения и осуществления своей мечты о равенстве и достоинстве. Радикальные преобразования, происходящие у всех на глазах, свидетельствуют о том, что усилия не напрасны. А враги революции деморализованы, растеряны и не знают, что предпринять. Однако с течением времени ситуация меняется. Повседневная жизнь берет свое. Бытовые проблемы никуда не деваются. Даже если социальная ситуация меняется в пользу большинства, это сопровождается всевозможными проблемами переходного периода, которые усугубляются неизбежной некомпетентностью властей, которые сами не знают, как работать в новых и постоянно меняющихся условиях.

А достижения первых месяцев и лет уже перестают удивлять, воспринимаются как должное. Люди устают. На передний план выходят не победы и надежды, а трудности и ошибки.

Нечто подобное происходит сейчас с революционными процессами в Латинской Америке. Венесуэла, Боливия и Эквадор, три страны, где 2000-е годы стали временем радикальных перемен, переживают затяжной политический кризис. В Эквадоре левый президент упорно не может преодолеть сопротивление консервативных элит. Боливия находится на грани гражданской войны. Столица и провинции, населенные индейцами, поддерживают президента Эво Моралеса и требуют более радикальных шагов, богатые регионы саботируют все меры нового правительства, грозя отделиться. Столица Боливии Ла-Пас и окружающие города, находящиеся в горной части страны, населены преимущественно индейцами, которые впервые за несколько столетий почувствовали себя не просто арифметическим, но и политическим большинством в стране. В низине вокруг города Санта-Крус население состоит из метисов и белых креолов, испытывающих по отношению к индейцам смесь страха и презрения. Говорят, что Санта-Крус в культурном отношении ближе к Майами, чем к Ла-Пасу. Как назло, именно здесь находится большая часть месторождений нефти и газа. Расовые и имущественные различия, накладывающиеся на различие культур, превращаются в источник сепаратизма.

Сам президент Моралес маневрирует, колеблется, стараясь успокоить своих сторонников и найти компромисс со своими противниками. Уступки, которые он делает своим оппонентам, должны предотвратить гражданскую войну. В итоге он разочаровывает одних и демонстрирует слабость другим. Удары сыплются и справа, и слева.

Демократизм политического процесса в Боливии может вызывать восхищение, но он же является и важнейшим источником нестабильности. Президент и его окружение постоянно повторяют, что они не ведут за собой социальные движения, а идут за ними. В условиях острой политической ситуации, когда решения надо принимать быстро, а настроения масс изменчивы, нежелание лидеров революции формулировать четкий стратегический курс оборачивается беспомощностью и потерей управляемости.

Однако самым ярким примером является Венесуэла. Нигде поддержка народом левого президента не была столь массовой, столь сильной и столь безусловной. В отличие от Моралеса, в котором социальные движения всегда видели скорее своего партнера, чем лидера, Уго Чавес с первых дней революции воспринимался её сторонниками как харизматический вождь, герой и предмет восхищения. В значительной мере он сам всколыхнул массы, разбудил инициативу снизу в обществе, привыкшем быть управляемым сверху. На выборах и референдумах большинство венесуэльцев демонстрировало президенту свою неизменную преданность. Но в декабре прошлого года на референдуме о реформе конституции эта система внезапно дала осечку. Большинство проголосовало против предложений Чавеса.

Это отнюдь не значит, будто массы переметнулись на сторону оппозиции. Итог референдума предопределила дружная неявка значительной части сторонников Чавеса. Голосовать против своего кумира они не готовы, но и поддерживать концентрацию власти в его руках - тоже. А главное - видно, что люди устали. В магазинах перебои с продовольствием, жилищные программы явно отстают от обещанных темпов. Для того чтобы поддерживать революционный энтузиазм, одних только демонстраций и митингов, увы, недостаточно. Ситуация стала настолько драматичной, что в Каракасе решили отложить очередной визит президента в Москву.

Впрочем, трудности революционного процесса объясняются не только бытовыми проблемами, с которыми сталкиваются рядовые венесуэльцы. Скорее, наоборот, противоречия революционной политики на уровне повседневности оборачиваются нехваткой продовольствия и неудачами жилищной программы. Не менее важным фактором становятся растущие разногласия среди самих сторонников революции.

Политиков, которые его раньше поддерживали, но во время референдума призвали голосовать «Нет», президент Чавес немедленно заклеймил как контрреволюционеров и предателей. Эти обвинения отчасти могут быть признаны справедливыми в отношении деятелей, обязанных своим восхождением исключительно нынешнему президенту, а теперь отказывающих ему в поддержке. Однако само по себе появление подобных людей в эшелонах власти говорит о многом.

Венесуэла, в некотором смысле, выглядит зеркальным отражением Боливии. В Боливии лидеры революции стараются ничем не руководить, ни во что не вмешиваться, предоставляя событиям идти своим стихийным путем. В результате власть то и дело оказывается в неблагодарной роли посредника между радикальными массами и консервативными элитами. Напротив, в Венесуэле представители власти вмешиваются почти во всё, занимаются кучей вопросов. Причем мелочное вмешательство государства в самые разные стороны жизни сочетается с добросовестным соблюдением формальных норм буржуазной демократии.

Правительственная бюрократия периодически погружается в межведомственную грызню, блокируя инициативы снизу, а иногда и пожелания самого президента. Чиновников время от времени перемещают, но справиться с ними невозможно. Вызывает восхищение и изумление, что при подобном подходе вообще хоть что-то работает.

Преодолеть кризис управления президент Чавес пытается за счет создания Объединенной социалистической партии Венесуэлы (PSUV). Однако и здесь всё идет негладко. Различные течения левых, которые ругались между собой вне объединенной партии, теперь борются за влияние внутри её. Некоторые партии (например, коммунисты) отказались вливаться в новое объединение. Но с другой стороны, многие боятся превращения партии в тоталитарную организацию с принудительной дисциплиной. Уж лучше склоки и разногласия, чем единомыслие казармы или кладбища.

На профсоюзном фронте те же противоречия. Старые профсоюзы были приводным ремнем правящих партий и традиционных элит, помогая предпринимателям контролировать трудящихся. В 2002 году профбоссы помогали менеджерам и хозяевам в попытке свергнуть Чавеса. Поддерживавшие революцию рабочие покинули старую Конфедерацию трудящихся Венесуэлы (CTV), создав новые профсоюзы - Национальный Союз Рабочих (UNT). Этот союз, действительно, независим от работодателей, действительно, за классовую борьбу. Но вот беда - он и по отношению к государственным чиновникам независим. Профсоюзные лидеры постоянно сталкиваются в острых конфликтах с правительственными функционерами, требуют (как и положено настоящим представителям работников) улучшения коллективных договоров и повышения заработной платы. Возмущенные чиновники бегут жаловаться президенту, который уже вмешивался и подвергал рабочих лидеров жесткой критике, но те стоят на своем. Рабочие с чиновниками договориться не могут, а бастовать против собственного же правительства революционная совесть не позволяет. В итоге коллективные контракты не подписываются помногу месяцев, иногда, как в случае с госслужащими - больше двух лет! Тем временем в окружении президента зреет план создать новый, лояльный профцентр на основе Боливарианской федерации трудящихся (FBT).

Радикально настроенные рабочие требуют национализации предприятий, оккупируют заводы. Власть призывает к сдержанности. Тем временем, левые критики Чавеса указывают на то, что вытеснение из страны американского капитала привело к укреплению позиций китайских, российских и аргентинских компаний. «Разве мы для того боролись против американских хозяев, чтобы на их место пришли китайские?» - возмущается профсоюзный лидер Орландо Чирино. Но и представителей правительства понять можно: Венесуэла не может и не собирается строить «социализм в одной отдельно взятой стране». К тому же нет собственных технологий, приходится считаться с мировым рынком. А классовые принципы время от времени приходится приносить в жертву геополитике.

На фоне усиливающихся атак справа президент становится всё менее терпимым к оппозиции и критике в собственных рядах, периодически срываясь на жесткие заявления по адресу левых активистов, отступающих от сформулированной им генеральной линии. Дальше заявлений дело пока не идет, но политическая атмосфера в Каракасе меняется.

Противоречия внутри революционного лагеря неизбежны. Вопросы должны решаться в ходе широкой дискуссии, а порой и борьбы различных сил в революционном лагере. До тех пор, пока эта борьба остается открытой, а власти не прибегают к репрессиям (тем более - в отношении собственных сторонников), остается надежда, что процесс преобразований может идти вперед, избегая тех трагических капканов, в которые 90 лет назад угодила русская революция. Однако многие из противоречий, о которые споткнулись прежние революции, уже налицо в Венесуэле, и этого нельзя недооценивать.

На протяжении 2000-х годов Венесуэльская революция развивалась в сравнительно благоприятных условиях, поскольку администрация США была слишком занята своими проблемами. Президент Буш увяз в иракской войне, и ему было не до Латинской Америки. Но в ближайшее время администрация в Вашингтоне переменится, и нет никаких гарантий, что новый хозяин Белого Дома не займется наведением порядка в Западном Полушарии. И, наконец, мировой экономический кризис грозит дестабилизировать капиталистическую систему в целом. На идеологическом уровне это, конечно, должно радовать радикальных политиков в Каракасе, но следует помнить, что Венесуэлу кризис тоже коснется.

В значительной степени судьба революции всё ещё зависит от поддержки народом президента Чавеса. Несмотря на поражение на декабрьском референдуме, Уго Чавес остается с большим отрывом самым популярным человеком в стране. Народ по-прежнему готов его поддерживать, но не намерен более терпеть контроль со стороны бюрократии. А президент оказывается зажат между растущим давлением снизу и собственными бюрократическими структурами. Однако надо отдать должно венесуэльской революции - пробуждение масс само по себе является результатом предшествующих побед. Люди перестали быть зрителями и массовкой в политике. Они выдвигают требования, принимают решения. И с этим приходится считаться всем, включая самого президента Чавеса.

ПРОИГРАВШИЕ ПОБЕДИТЕЛИ

Украина вступает во Всемирную торговую организацию. Россию пока не принимают. В соревновании между двумя бывшими братскими республиками Киев выиграл у Москвы очередной раунд. Самое неприятное для российских чиновников то, что в ближайшем будущем им, быть может, придется вести с украинцами переговоры и получать у них - как у действительных членов ВТО - разрешение вступить в эту организацию.

До сих пор наибольшие проблемы российским переговорщикам доставляли именно бывшие советские республики - Молдавия и Грузия. Украина может воспользоваться тем же оружием. Раньше украинским политикам нечем было ответить на угрозу отключения газа, периодически звучащую из Москвы. Теперь у них может появиться встречный аргумент: если будете нам газ перекрывать, мы вам вступление в ВТО заблокируем.

Если на уровне бюрократического соперничества нет сомнения в том, кто выиграл, а кто проиграл, то с точки зрения экономических перспектив двух стран всё выглядит куда сложнее.

Относительная быстрота, с которой Украина смогла достичь договоренности с ВТО, свидетельствует не столько об эффективности и энергии киевских чиновников, сколько о том, что переговоры велись не слишком тщательно. В отличие от России, где ведущие отраслевые группировки отчаянно защищали свои интересы, украинский бизнес, похоже, не в полной мере отдавал себе отчет в том, чем он рискует и с чем ему предстоит столкнуться в ближайшие годы. Ничего подобного серьезной дискуссии о плюсах и минусах вступления в ВТО, что уже несколько лет идет в России, в украинской прессе не было. ВТО воспринималась просто как часть сообщества международных структур, в которые обязательно надо вступить, чтобы стать полноценной частью «цивилизованной Европы». Сначала надо присоединиться к ВТО и НАТО, потом, если будем себя хорошо вести, пустят в Евросоюз. Соответственно, против НАТО в украинском обществе существует предубеждение и приходится сталкиваться с серьезной оппозицией. Тем более надо ускорить вступление в ВТО, пока никто специально против этого кампании не ведет и политических проблем не создает.

Так или примерно так рассуждали в Киеве, торопя переговоры. В свою очередь, западные партнеры вели себя по отношению к Украине куда снисходительнее, нежели по отношению к России. От Москвы требуют, чтобы она сначала устранила в своей хозяйственной жизни всё, что препятствует членству в ВТО, а потом уже вступала. Украине, напротив, позволяют сначала вступать, а потом уже, по ходу дела, устранять «неполадки».

Такая снисходительность может обернуться серьезными наказаниями в будущем. Проблемы устранены всё равно не будут, а потому в качестве полноправного члена ВТО Украина запросто может стать объектом санкций. В качестве примера можно посмотреть ситуацию с интеллектуальной собственностью. С уважением к ней дела обстоят на Украине даже хуже, чем в России, изрядная часть пиратской продукции, которой завалены московские ларьки, изготовляется в соседнем государстве. Однако от украинцев никто не требовал реальной борьбы с пиратством на своей территории. Эта борьба, скорее всего, развернется самым жестким образом после присоединения к ВТО, причем наказывать будут украинскую экономику в целом.

Открывать свои рынки и проводить либерализацию в тот самый момент, когда глобальная экономика переживает кризис, не самый лучший способ развивать страну. Острота кризиса ни в России, ни в Украине в полной мере пока не ощущается, но это лишь предвестье того, что по нам кризис ударит на более позднем этапе, и гораздо сильнее. В условиях, когда каждая министерская встреча ВТО превращается в настоящее поле битвы, Украина, не имеющая развитой экономической дипломатии, может играть в этих баталиях лишь роль невинной жертвы.

Единственное, на что хватит сил украинским переговорщикам, это вставить палки в колеса россиянам, замедлив их вступление в ВТО. Очень может быть, за это мы ещё скажем им спасибо.

Специально для «Евразийского Дома»

В РОССИИ НЕТ НИ ОДНОЙ ЛЕВОЙ ПАРТИИ, ЗАРЕГИСТРИРОВАННОЙ ОФИЦИАЛЬНО

Среди официальных партий в России нет ни одной действительно левой. К такому заключению пришло межцентровое совещание специалистов Института глобализации и социальных движений (ИГСО). По мнению ИГСО к левому спектру отечественной политики ошибочно относят КПРФ, именующую себя коммунистической, и «Справедливую Россию», считающуюся «новой левой». В действительности обе партии имеют правую идеологию и должны считаться организациями правого фланга российской политики. КПРФ исповедует великодержавный национализм, а «Справедливая Россия» вообще является формальным кремлевским проектом, снабженным социальной риторикой при общей установке на поддержку неолиберальной политики власти.

КПРФ объявляет своей целью «Русский социализм» и разрешение русского, а не классового вопроса. Она неоднократно выступала на выборах с нападками на рабочих-мигрантов, обвиняя их вместе с неофашистами во всех общественных бедах. Партия Зюганова считает режим прописки слишком мягким, в то время как левые требуют его ликвидации и легализации, а не травли эмигрантов. В трудовых конфликтов руководство КПРФ встает на сторону работодателей, а не борющихся работников, как это было в 2006 году на ОАО «Сургутнефтегаз». Внутренняя структура партии может быть названа бюрократическим централизмом, существующим при практически полном идейном единстве верхов и низов. «Справедливая Россия» - структура-хамелеон, имитирующая не только левую идеологию, но и партийную форму. Ее руководство это государственные чиновники, абсолютно не заинтересованные в переменах.

Лидеры КПРФ неоднократно объявляли марксизм «западной заразой». Из «компартии» исключены критиковавшие ее политику молодые марксисты. «КПРФ бравирует своим православием, вместо того, чтобы занимать антиклерикальную позицию, как положено коммунистам. Организация с такой идеологий должна называться партией национального социализма или державно-православного патриотизма, однако в этом случае она потеряет большинство голосов», - говорит Директор ИГСО Борис Кагарлицкий. По его словам в официальной отечественной политике имеет место только спекуляция на потенциально сильном левом уклоне населения.

Технологические успехи националистов из КПРФ, которых многие всерьез принимают за коммунистов, и «новых левых» чиновников обусловлены экономически. «Хозяйственный хаос 1990-х годов не позволял социальной структуре общества стабилизироваться. Вместо социально-экономических противоречий миллионы людей видели сионистский заговор, распад государственности или скрытую оккупацию России. Для КПРФ это было золотое время. Ситуация стала меняться по мере развернувшегося экономического подъема в стране», - отмечает глава Центра экономических исследований ИГСО Василий Колташов. Согласно его оценке, наемные работники начали обретать собственно сознание, создавать профсоюзы и включаться в борьбу за улучшение своего материального положения. Это обернулось для КПРФ потерей почти половины голосов избирателей, толкнув партию в более тесные объятия власти. Одновременно в Кремле возросла потребность в левых подделках.

Левый спектр отечественной политики существует только за рамками официальной регистрации Министерства юстиции РФ. Он включает в себя небольшие организации сталинистского, троцкистского, анархистского и иных направлений. Все они могут быть разделены на два поколения. Одного, вышедшего из оппозиции в КПСС и сопротивления реставрации в 1990-е годы. И другого, сформировавшегося в ходе экономического оживления повлекшего приход в политику молодого поколения. Наблюдается ослабление левых образца 1990-х годов и рост новых антибуржуазных групп.

Главным левым проектом в России последних лет был «Левый фронт» объединивший ряд организаций и активистов на почве общей идеологической платформы. Его раскол в 2006 году одновременно продемонстрировал растущую потребность определенной части левых в создании партии реально имеющей программу радикального преобразования России, а также недостаточную зрелость для этого общественной почвы. Однако рост рабочего движения, происходящий на фоне формирования самостоятельного сознания наемных работников, объективно подготавливает условия для образования в стране рабочей партии. «Переход от борьбы за улучшение экономических условий к постановке политических задач, а значит к строительству в России реальной левой партии - вопрос времени», - отмечает руководитель Центра истории ХХ века ИГСО Марк Васильев. По его мнению, левые активисты способны способствовать ускорению этого процесса, тесней сотрудничая с независимыми профсоюзами. Политический строй РФ не оставляет места для рабочего реформизма. Поэтому создание левой партии поставит перед широкими общественными слоями самые радикальные задачи.

«Справедливая Россия» - хрупкий верхушечный проект, способный рассыпаться даже при незначительных политических колебаниях. Однако КПРФ, несмотря на сокращение числа ее членов (не более 250 тысяч в 1996-1998 годах, порядка 80-90 тысяч человек в настоящее время), считается многими аналитиками партией с «долгой перспективой угасания». Однако в результате резких экономических перемен в стране (ожидаемый в 2008-2009 годах приход в РФ мирового экономического кризиса) и как следствие роста социальной активности массы наемных работников партия Зюганова способна быстро исчезнуть.

ИГСО является независимым интеллектуальным центром. Его деятельность направлена на выработку экспертных оценок, проведение исследований и содействие инициативам, нацеленным на демократическое и радикальное социально-экономическое преобразование общества. Предшественником ИГСО был учрежденный Михаилом Делягиным Институт проблем глобализации (ИПРОГ), который с 2002 года возглавлял Борис Кагарлицкий. В 2006 году ИПРОГ разделился на две части. Михаил Делягин возглавил организацию, сохранившую старое название, а большая часть коллектива создала новый институт - ИГСО.

Пресс-служба ИГСО

КОСОВСКИЙ УЗЕЛ

Провозглашение независимости Косова открыло старую рану. После кошмара 1990-х годов на Балканах установилось некоторое затишье. Сербы, потерпев поражение от объединенных сил Запада, вынуждены были смириться с новой ситуацией.

А чиновники Европейского союза, оказавшиеся в положении фактической колониальной администрации в Боснии и Косове, готовы были заморозить ситуацию, не доводя дело до крайности. Ни одна проблема решена не была, но кровопролитие прекратилось. В январе 2008 года все взаимные претензии и обиды, копившиеся в течение долгого времени, снова вышли на поверхность. В историческом плане как сербы, так и албанцы могут привести целую кучу аргументов в обоснование своих прав. Сербы ссылаются на топонимику - в Косове нет ни одного мало-мальски заметного населенного пункта с албанским названием, нет даже дуализма названий, как, например, в Финляндии, где практически у каждого городка имеется и шведское, и финское имя.

Средневековые хроники единодушно характеризуют Косово как один из центров сербской державы. Именно здесь, впрочем, их держава и потерпела окончательное крушение: в битве Косова поля в XIV веке турки разгромили сербское войско, после чего их господство на Балканах установилось на пять с лишним столетий.

В свою очередь, албанцы напоминают, что являются потомками древних иллирийцев. Иными словами, они составляют автохтонное население этих мест, жили здесь задолго до прихода сербов. Правда, иллирийцы жили и на территории нынешней Хорватии, берег Адриатического моря до сих пор называется Иллирией. Если права сербов на Косово насчитывают более тысячи лет, то албанцы говорят о двух тысячах лет с лишним.

С демографией тоже всё очень запутанно. Косовские албанцы сегодня составляют подавляющее большинство населения края. Однако сербы жалуются, что их вытесняли оттуда систематически на протяжении длительного периода времени, причем началось это ещё во времена коммунистической Югославии. Данные югославской статистики это подтверждают.

Отчасти изменение национального состава населения имело экономические причины: Косово было самой бедной частью Югославии. Сербы, которым легче было устроиться в Белграде и других крупных промышленных центрах, уезжали на север. В свою очередь, из нищей Албании всё время шел поток переселенцев в Косово, которое, будучи беднее других югославских территорий, на фоне соседней страны всё равно смотрелось благополучно. Даже во время вооруженного конфликта 1990-х годов косовские беженцы поражали албанцев своим (как им казалось) благополучным видом и хорошей одеждой.

На протяжении истории демографический баланс в Косове менялся неоднократно. Албанцев здесь всегда было больше, нежели сербов, но соотношение было разным в разные эпохи. Во времена турецкого владычества османская администрация поощряла заселение края лояльными албанцами, в противовес нелояльным сербам (надо отметить, что хотя среди албанцев немало католиков, косовские албанцы почти поголовно мусульмане). Наоборот, после Балканских войн, когда турок изгнали, сербские войска сжигали албанские деревни и старались вытеснить мусульманское население на юг.

В Средние века, когда Косово было одним из центров Сербской державы, города и замки были населены сербами (и отчасти греками). Правящий феодальный класс был полностью славянским или, по крайней мере, славянизированным. Напротив, деревня оставалась албанской.

Однако в политической и культурной жизни края крестьяне не участвовали, а потому летописи - как сербские, так и византийские или итальянские - эту албанскую деревню просто «не видят».

Схожая ситуация, впрочем, была во многих регионах Европы того времени. Русские и немецкие источники конца XIV века практически «не видят» эстонцев и латышей в Ливонии (в отличие от предшествующего периода, когда коренные жители активно сопротивлялись), очень мало сведений вы найдете в русских летописях про мордву или марийцев. Пока они добросовестно платили феодальные повинности, не восставали и работали, на них можно было не обращать внимания.

Между тем иллирийско-албанская деревня, не участвуя в политике, не создавая культурных памятников и порой даже не напоминая о своем существовании, молча пересидела всех хозяев края - греков, римлян, византийцев, сербов, турок.

Национальное возрождение началось именно тогда, когда новая коммунистическая власть после Второй мировой войны предоставила краю автономию, обеспечила для албанцев образование на родном языке, предоставила им возможность занимать бюрократические должности.

Сторонники независимости Косова постоянно напоминают о различных формах дискриминации, которым они подвергались со стороны сербов: действительно, до прихода к власти коммунистов и после смерти Иосипа Броз Тито албанцев притесняли. Но именно национальная политика, проводившаяся режимом Тито, резко повысила статус и возможности албанского населения, сформировала местную интеллигенцию, которая позднее и выступила с идеей независимости. Первые признаки этого национального возрождения наблюдались уже при «красном монархе».

Тито вынужден был отправить войска для подавления студенческих волнений албанцев в Косово, заметив, однако, пророчески: «Лучше, когда своя собственная армия наводит порядок». Тито явно имел в виду возможное советское вторжение. Спустя два в небольшим десятилетия на Балканы действительно пришли иностранные войска, только не советские, а натовские.

Парадокс в том, что все притеснения, которым сербы подвергали албанцев на протяжении истории, прошли совершенно безнаказанно. А наказаны сербы оказались за три десятилетия весьма демократичной национальной политики. В соседней Болгарии ни турки, ни македонцы автономии не имели, никаких особых национальных прав за ними не признавалось и проблемы как будто бы нет.

После распада коммунистической Югославии бывшие национальные кадры, обученные для того, чтобы проводить политику партии на местах, превратились в оголтелых националистов, причем как сербы, так и албанцы.

Разумеется, независимое Косово было бы немыслимо, если бы этого не захотели чиновники и элиты Евросоюза. На континенте существует много территорий, претендующих на независимость, однако ничего подобного косовскому сценарию не повторяется. Примеры хорошо известны. В Испании - Каталония и Страна Басков имеют автономный статус, аналогичный статусу Косова, есть здесь и националисты, требующие полного отделения. Турецкая Республика Северного Кипра провозгласила независимость несколько десятилетий назад, однако ни одна из западных стран это государство не признает.

Про Южную Осетию, Приднестровье и Абхазию и говорить не приходится. Показательно, кстати, что Ичкерия генерала Дудаева с формально-правовой точки зрения имела даже больше прав на независимость, нежели сегодня Косово. Союзный договор, который расторгла Россия в Беловежской Пуще, включал в себя пункт, что в случае подобного решения автономные республики автоматически получают право на независимость.

К тому же Чечня не подписала нового Федеративного договора вместе с другими областями РФ. Схожие юридические основания приводились лидерами Абхазии и Южной Осетии применительно к Грузии. Однако ни одна западная страна не признала этой аргументации, а действия России в Чечне, хоть и осуждались с политической и гуманитарной точки зрения, оценивались как законные.

Любопытно, что Великобритания, Франция и Италия, правительства которых заявили о поддержке независимости Косова, имеют собственные проблемы разной степени остроты. В Северной Ирландии и Шотландии выдвигается требование независимости. Франция ведет борьбу против корсиканских сепаратистов.

В Италии населенная немцами автономная область Южный Тироль является относительно спокойной территорией, зато некоторые политики, принадлежащие к праворадикальной Лиге Севера, вообще выступают против существования единого итальянского государства. Богатый Север не хочет поддерживать бедный Юг. Можно возразить, что во всех перечисленных случаях сторонники независимости не имеют подавляющего большинства в перечисленных регионах.

Однако и в Косове на первых порах ситуация была далеко не однозначна. Если бы деятельность Шотландской национальной партии получала поддержку в форме международной блокады Англии, резолюций Европейского союза, а также бомбардировки Лондона американскими и немецкими ВВС, общественное мнение Шотландии выглядело бы сегодня несколько иначе.

Отделение от Сербии получило поддержку большинства, когда стало ясно, что этот план поддерживается влиятельными внешними силами и осуществим на практике.

Случай с турецким Северным Кипром является наиболее впечатляющей аналогией с Косовом, демонстрируя диаметрально противоположное отношение европейских институтов. Несмотря на то что население Северного Кипра поддержало независимость не менее единодушно, чем косовские албанцы. Однако есть и другой пример, менее известный, зато более существенный с точки зрения международного права: Аландские острова.

Говорящее по-шведски население этих островов после провозглашения независимости Финляндии настаивало на присоединении к Швеции. Голосование в местные органы власти не оставляло никаких сомнений относительно этого. Однако международный арбитраж отказал аландским шведам, и они вынуждены были смириться.

Дело в том, что национальные права и суверенитет над территорией - не одно и то же. Любое национальное меньшинство имеет полное право требовать равных возможностей, автономии, образования на родном языке, условий для культурного развития и т.д. Но все эти правила должны быть реализованы в рамках существующего государства.

Сейчас не любят вспоминать, что именно требование защитить права национальных меньшинств было одним из ключевых обоснований агрессии Третьего Рейха против соседних государств. Разумеется, речь шла о немецком, арийском меньшинстве, угнетаемом славянами (Судетская Область Чехословакии, например).

Национальные права венгерского меньшинства надо было реализовать за счет возвращения Венгрии территорий, отошедших по Версальскому миру к Румынии, а Румынию компенсировать, присоединив к ней Молдавию и Южную Украину. В рамках этой же логики происходили демонтаж Югославии, аншлюс Австрии, передача Рейху французских провинций Эльзаса и Лотарингии и т.д.

Не удивительно, что послевоенная система была построена на принципе нерушимости границ, даже если эти границы далеко не оптимальны. Данные принципы были закреплены в многочисленных международных договорах и документах, ключевым из которых было Хельсинкское соглашение по безопасности и сотрудничеству в Европе, однако есть и целый ряд других соглашений и норм.

Распад федераций в бывшей «коммунистической Европе» создал новую ситуацию, но формально речь шла о добровольном разделении государства, а не об отделении от него каких-либо окраин. Иными словами, не Украина отделилась от России или Словакия от Чехии, а Словакия, Чехия, Россия, Украина, Грузия и т.д. совместными усилиями и на равных основаниях распустили соответствующие федерации. С Югославией всё было куда сложнее, но формально происходящее можно было относить к той же категории.

Отделение Косова основывается на иной логике - на требовании новых этнических границ и создания нового национального государства, поскольку жить вместе для двух народов считается принципиально невозможным (увы, именно так объясняли свои действия идеологи Третьего Рейха).

Парадокс в том, что перемещение границ не имеет никакого отношения к решению национального вопроса. Как ехидно заметил американский левый публицист Эрик Канепа, почему сербы могут быть национальным меньшинством в Косове, а косовары не могут быть меньшинством в Сербии? Весь вопрос в том, кто и как проводит границы.

Легко понять, почему западные политики постоянно повторяют, что случай Косова не станет прецедентом. Если бы это было так, пришлось бы пересматривать всю систему международного права, как она сложилась после Второй мировой войны. Но это было бы по-своему честнее, чем действовать в каждом конкретном случае безо всякой оглядки на международные стандарты.

Да, прецедентом Косово не станет. Ни турецким киприотам, ни баскам в Испании, ни корсиканцам ничего не светит. Случай Косова создает не прецедент для новой правовой системы, а означает полное разрушение какой-либо системы общепризнанных норм.

Старые правила можно не уважать, новые не только не сформулированы, но нам четко дают понять, что их формулировать не будут. Иными словами, мы переходим от системы международных норм к элементарному праву сильного. Сербия потерпела поражение в войне, поэтому от нее можно отделить Косово. И сделать с этим ничего нельзя.

Если бы в Брюсселе решили объявить Белград заморской провинцией Португалии или подмандатной территорией Бельгии, то и это решение было бы выполнено - соотношение военных сил исключает всякую возможность сопротивления. Наоборот, в Стране Басков должны забыть о независимости. Не потому, что не имеют на нее права, а потому, что Испания пользуется поддержкой Европейского союза. Но если по какой-то причине между Испанией и Евросоюзом вдруг возникнет конфликт, то борьба цивилизованной Европы за права басков окажется не менее решительной, чем за права албанцев.

Ключевой вопрос в том, почему всё происходит именно так. Отечественные националисты, естественно, убеждены, что Запад руководствуется исключительно желанием погубить православных сербов. Странным образом, почему-то Запад не проявляет желания так же погубить православных греков на Кипре или испортить жизнь православным болгарам, у которых есть свое турецкое меньшинство. Хотя непонятно, откуда на фоне типичной для современного Запада исламофобии такая забота о мусульманах в Косове и Боснии?

Реальные причины балканской политики Европейского союза не имеют никакого отношения ни к исламу и православию, ни к этническим проблемам, ни к истории края. Элиты Европейского союза, сделавшие ставку на интеграцию, нуждаются в общем проекте. Таким проектом становится коллективный протекторат над Балканами. К тому же это такой общий «европейский проект», который не находится (в отличие от других версий европейского «общего дела») в противоречии с политикой США.

В пылу дискуссии про независимость Косова все почему-то забыли поставить вопрос о том, сможет ли вообще существовать подобное государство, является ли оно самодостаточным с экономической, культурной и институциональной точки зрения. И дело не только в маленьких размерах края (хотя, как известно, «размер имеет значение»).

Не имея развитых государственных и гражданских институтов, Косово не сможет проводить самостоятельную внешнюю политику. Находясь под постоянной угрозой не только принудительного «воссоединения» с Сербией, но и поглощения соседней Албанией, оно не в состоянии защищать себя. А международное право не может быть основанием для поддержания независимости, поскольку установлена она вопреки нормам права. Иными словами, выжить Косово может только в качестве протектората Евросоюза. И формальное провозглашение независимости не ослабляет, а, наоборот, закрепляет зависимость края от Брюсселя.

Разумеется, в Западной Европе далеко не все в восторге от того, как решается вопрос в Косове, но, опять же, речь идет лишь о частном случае - идет борьба за будущее всего западного сообщества. То, что происходит в Косово - неотделимо от общей политики неолиберальных элит, от новой Европейской конституции, которую жителям Франции или Германии пытаются навязать так же бесцеремонно, как Сербии - новый статус Косова.

Речь идет о попытке переоформить Евросоюз в неолиберальную империю, в которой демократические институты заменены частными корпорациями и бесконтрольной бюрократией. Это - медленный и сложный процесс, для которого оккупация Балкан является всего лишь частным элементом.

Другой вопрос, будет ли этот процесс успешным. Попытки консолидации Европы вокруг балканского «общего дела» наталкиваются на серьезное сопротивление. И не только потому, что в Испании, на Кипре или в Греции многие боятся повторения косовского сценария, но прежде всего потому, что экономическая модель неолиберализма, во имя которой всё это делается, оказывается всё менее привлекательной.

Если в кризисе окажется проект Европейского союза, то и на Балканах всё может в очередной раз перемениться.

Ясно одно: как бы ни разворачивались события, ни сербам, ни албанцам лучше не станет. До тех пор, пока они разбираются друг с другом, борются за суверенитет и национальные права, они обречены быть всего лишь пешками в чужой игре.

ПУТИН И ЮЩЕНКО ЗАКЛЮЧИЛИ ВРЕМЕННЫЙ КОНЪЮНКТУРНЫЙ СОЮЗ ПРОТИВ ТИМОШЕНКО

Татьяна Красногорова, Арина Морокова

Очередные ультиматумы «Газпрома» о возможном прекращении с 3 марта подачи газа на Украину связаны с неким временным конъюнктурным соглашением между Путиным и Ющенко, направленным против Юлии Тимошенко. Об этом корреспонденту РИА «Новый Регион» заявил руководитель Центра политических технологий, политолог Игорь Бунин.

«Главная интрига во вновь обострившейся «газовой проблеме» заключается в том, кто из трех игроков - Тимошенко, Ющенко или руководство России - наберет больше очков.

Юлии Тимошенко важно все время муссировать вопрос о российском газе, за счет этого она выигрывает очки и становится все более популярной. Для Ющенко наоборот надо как можно быстрее закрыть проблему газа, чтобы не давать Тимошенко дополнительных очков перед президентскими выборами. А для России самое главное поддерживать отношения с Туркменией и сохранить монополию на туркменский газ, чтобы у Украины не было на него прямых выходов. Для этого нам нужен посредник. Тимошенко сегодня играет в комбинацию «без посредника». Поэтому в такой ситуации Виктор Ющенко и Владимир Путин заключили конъюнктурный временный союз. Вот и вся интрига», - отметил Игорь Бунин.

Гендиректор Международного института политической экспертизы Евгений Минченко, напротив, считает, что за новым «витком напряженности» просматривается скорее политическая интрига, нежели экономическая.

«Главная интрига в том, когда состоится отставка правительства Юлии Тимошенко. Хотя эта отставка выгодна сейчас только одному человеку - ей самой. В этом случае все свои неудачи и провалы она спишет на происки врагов.

Пока она переживает эффект «медового месяца». Данные социологических опросов говорят, что Тимошенко политик «номер один» по рейтингу на Украине. Поэтому ей нужно предоставить возможность довести до конца заявленные ею начинания и самой опустить свой рейтинг. На прошлой неделе, например, уже возникли проблемы с выплатами вкладчикам Сбербанка. К осени, по моим подсчетам, ее рейтинг должен упасть на 10-15%», - заявил «Новому Региону» Евгений Минченко.

Директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий в свою очередь считает, что искать какую-то новую интригу в конфликтных отношениях Ющенко и Тимошенко не стоит.

«Сегодня интриги в событиях на Украине нет. Виктор Ющенко и Юлия Тимошенко как потенциальные конкуренты пытаются друг другу навредить. Чем ближе подходят следующие президентские выборы, тем непримиримей их соперничество. Тимошенко, например, уже сейчас видит себя следующим президентом Украины и имеет неплохие шансы для победы. Поэтому сейчас ей выгодно, чтобы ее отправили в отставку, что она и провоцирует. С одной стороны, она теряет административные и политические рычаги, но с другой стороны у нее появляется образ обиженной народной заступницы, которая не смогла довести все свои хорошие реформы до конца. Ее начинания в принципе нельзя было реализовать, но народ видел ее первые шаги, повышение пенсии, например. Население запомнит ее с хорошей стороны и поддержит на президентских выборах», - отметил Кагарлицкий.

Как ранее сообщал «Новый Регион», накануне Виктор Ющенко и Владимир Путин провели телефонный разговор, во время которого было констатировано, что «Нафтогаз Украины» до сих пор не выплатил долг «Газпрому» за потребленный газ.

Во время телефонного разговора Путин заявил, что часть долга, выплаченная Украиной, не может быть достаточной для дальнейшей бесперебойной поставки газа.

В сообщении Секретариата Ющенко говорится, что, по словам Путина, поставки газа на Украину могут быть ограничены уже завтра, 27 февраля.

Примечательно, что в канцелярии украинского президента слова Путина восприняли как партнерское предупреждение.

«Тяжело осуждать наших соседей за такую позицию. Очевидно, усилия нашего правительства относительно полного и своевременного расчета за газ были недостаточными. Как выяснилось, Кабмину мало двух недель для уплаты по счетам, хотя и цена была определена, и все возможности были созданы», - заявил глава секретариата президента Ющенко Виктор Балога.

После разговора с Путиным президент Ющенко направил официальную телеграмму премьер-министру Юлии Тимошенко, в которой потребовал «принять немедленные исчерпывающие меры для полного погашения задолженностей украинской стороны за потребленный природный газ и безусловного выполнения всего пакета достигнутых договоренностей».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ДОБРЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ

Правило двух полицейских знакомо большинству из нас если не по собственному опыту, то уж по многочисленным детективным романам и кинофильмам. Принцип прост и безотказен. Сначала приходит злой полицейский, орет, пугает, грозит. Потом он уходит, а перед задержанным появляется добрый полицейский, который дает закурить, осведомляется о здоровье, обещает улучшить условия содержания в камере. Размякший заключенный уступает и выкладывает доброму следователю всё то, что скрывал от злого. А если не выкладывает, то процедура повторяется в той же последовательности ещё раз.

Российская либеральная общественность трактует свое существование примерно как некое заключение под стражу. «Преступный режим», созданный бывшими и действующими агентами госбезопасности, только и делает, что нас постоянно пытает и мучает, добиваясь от нас то ли признания в несовершенных преступлениях, то ли лживого заявления о лояльности. При этом сами пытаемые и мучимые чувствуют себя на удивление благополучно: сытно едят, покупают дорогие машины, путешествуют за границу, не думая просить политического убежища, и успешно занимаются своим бизнесом. Моральные страдания, испытываемые под властью полицейского режима, никак не связываются с материальным благосостоянием, которое этот же самый преступный режим этим же самым людям систематически обеспечивается. Но с другой стороны, как это мелко и пошло говорить о материальном! Духовное важнее.

А духовные страдания отечественного либерала ужасны и неизмеримы.

Легко догадаться, что на этом фоне мелькнувшее в телевизоре лицо Дмитрия Медведева воспринимается чем-то вроде доброго полицейского. Он и ведет себя соответственно. Намекает на предстоящее смягчение режима (но очень смутно - посмотрим ещё, как будете себя вести). Проявляет все необходимые признаки человечности. Обещает войти в положение собеседников. И вообще настроен разговаривать.

Владимир Путин, как и положено злому полицейскому, никуда не девается. Вроде бы собирается выйти за дверь, но дает понять, что в случае чего непременно вернется. И вообще он будет тут рядом, в соседнем кабинете. Наученный горьким опытом либеральный заключенный понимает, что над ним разыгрывают привычный трюк, но всё равно готов ему поддаться, одновременно коря себя за доверчивость. В его сознании бушуют противоположные настроения. С одной стороны, преступный режим, агенты КГБ, коррумпированная бюрократия, питерская банда и всё такое. С другой стороны, вроде бы всё-таки шанс…

Такая же двойственность и путаница в мозгах царила среди либеральной интеллигенции лет двадцать назад, когда Михаил Горбачев произносил первые невнятные речи по поводу будущей перестройки. Критически мыслящий интеллектуал уже твердо знал, что «коммунизм не реформируем», а потому к любым обещаниям реформ должен был относиться скептически. Но одновременно радовался, что наконец-то настали долгожданные перемены. Недоверие и ирония по отношению к Горбачеву быстро сменились любовью, которая, впрочем, у многих прошла в тот самый момент, когда Михаил Сергеевич утратил контроль над ситуацией.

Не претендуя на роль пророка, рискну предположить, что не пройдет и полугода, как отечественная интеллигенция полюбит Медведева. Особенно, если Путин будет тихо сидеть в своем кабинете и заниматься какими-то своими, ему одному известными делами. Машина президентского пиара, которая сейчас работает крайне неустойчиво (всё же непонятно, кто у нас главный), заработает на полные обороты.

Для того чтобы массы полюбили Путина, потребовались весьма мощные пропагандистские воздействия. Да и то, успех был достигнут не за счет одной лишь пропаганды, а главным образом благодаря реальному улучшению экономической ситуации, которое удалось в массовом сознании связать с личностью президента.

Для повышения рейтинга Медведева не требуется прилагать столь значительных усилий. Достаточно того, что интеллигенция уже сейчас сама - без особых подсказок со стороны власти - отвела ему роль доброго полицейского. На следующем этапе интеллигенция его не просто примет и одобрит, но и полюбит. И сделает то, что от неё требуется.

А требуется-то всего ничего. Заявить публично, что находитесь вы не в пыточной камере, а на свободе, среди всеобщего счастья и процветания. Больше ничего. Ни самооговоров, ни доносов, ни даже поддержки задним числом «преступлений режима». Ничего. Надо только почувствовать себя счастливыми и довольными - в этом как раз заключается ваша задача, ваша роль в системе.

Это не трудно. Поскольку пыточная камера всё равно существует только в воображении либералов, то почему бы в этом же воображении не создать и образ счастливого берега с поющими птицами? Одно, честное слово, стоит другого!

Большинство населения, конечно, ничего в этом не поймет. Граждане живут не под властью преступного режима и не в свободном отечестве, а просто в стране, где надо каждый день прилагать усилия, чтобы выжить. За последние несколько лет выживать стало немного проще. Спасибо президенту! Сейчас становится опять труднее. Но сохраняется благодарность за прошлое. Потом, если начнется кризис, про благодарность забудут. А бывших благодетелей сочтут супостатами.

Если в этот момент ответственность за положение дел в стране будет нести Медведев, то в народном сознании именно он станет воплощением зла. Путин же так и останется добрым и хорошим. Только для этого ему нужно будет в соответствующий момент держаться подальше от Кремля.

Специально для «Евразийского Дома»

ЮЛИЯ ТИМОШЕНКО ПОЛУЧИЛА НОВОЕ ПРОЗВИЩЕ - МИССИС «ГАЗОВАЯ ВОЙНА»

Андрей Романов

Премьер-министр Украины Юлия Тимошенко получила новое оригинальное прозвище. В связи с последними событиями вокруг поставок русского газа в Украину с подачи журналистов «Московского комсомольца» оранжевая и газовая принцесса стала миссис «газовая война». Как полагают эксперты, новое прозвище Юлии Тимошенко весьма точно отражает стиль нынешнего главы украинского кабмина.

Новый виток газового противостояния Москвы и Киева напрямую связан с действиями Юлии Тимошенко, - отмечает «МК». Премьер-министр Украины отказывается допускать «Газпром» на внутренний рынок, хотя об этом договорились президенты двух стран. При этом она демонстрирует удивительную активность, которая имеет мало общего с национальными интересами Украины. Затеянный Тимошенко пересмотр газовых отношений с Россией преследует, как заявил депутат Верховной Рады от Партии регионов, экс-министр топлива и энергетики Украины Юрий Бойко, одну цель - ввести свои структуры в схемы снабжения газа и заработать деньги на президентскую кампанию: «Мы сегодня видим, что действующий премьер-министр пытается изменить газовые схемы, предложив к реализации свои коммерческие интересы. Именно поэтому на переговорах в Москве рядом с премьер-министром присутствует руководство корпорации Индустриальный Союз Донбасса (ИСД), этого бизнес-партнера БЮТ, а также руководство «Итеры», которое было партнером господина Лазаренко и госпожи Тимошенко, когда они руководили «Едиными энергетическими системами Украины».

Интерес Тимошенко к газу имеет давнюю историю. Издание напоминает, что в 90-х годах она возглавляла «Единые энергосистемы Украины» (ЕЭСУ). Газовые отношения России и Киева отличались постоянными скандалами, неплатежами, незаконным отбором (читай - воровством). Тимошенко действовала под покровительством премьера Павла Лазаренко. Итогом стало возбуждение уголовных дел. По результатам первого из них тюремный срок в 9 лет в США получил Лазаренко. Ситуация со вторым намного интереснее. В январе 2008-го в Москве был арестован «авторитетный бизнесмен» Могилевич, который многое может рассказать, в том числе и по «делу Тимошенко».

Долги перед Россией за газ, оставленные командой Лазаренко-Тимошенко, выплатил России уже в 2004 году глава «Нафтогаза» Юрий Бойко. Он же подписал и соглашение, по которому Украина могла покупать газ в течение 5 лет по 50 долларов. «Оранжевым», пришедшим к власти в 2005-м, можно было лишь радоваться такому счастью. Но новый премьер Тимошенко заявила, что прежнее руководство Украины предало национальные интересы. Как утверждает бывший глава МИДа Борис Тарасюк, Тимошенко затеяла тогда «газовую войну», чтобы поставить на финансовые потоки близкую к ней компанию. Но вскоре ушла в отставку. А «война» закончилась для Украины увеличением цены до $95 и приходом на рынок посредника - «Росукрэнерго». В 2006-м, после победы Партии регионов, Бойко, тогда министру по ТЭК, снова пришлось выправлять ситуацию после «оранжевых». Переговоры с «Газпромом» были сложными, но для Украины сохранили самую низкую цену в СНГ (за исключением Беларуси).

Закономерно, что газовый кризис-2008 разразился с возвращением Тимошенко в правительство, когда Украина опять перестала платить за газ. Последние действия премьера в газовом вопросе превращают Киев в ненадежного энергетического партнера, который постоянно провоцирует конфликты. Как отмечает директор Международного института политической экспертизы Евгений Минченко, в течение нескольких дней Тимошенко делала взаимоисключающие заявления. Сначала сказала, что у Украины нет долгов за газ. Потом - что это долги «Росукрэнерго», потом - что «Нафтогаза», но виновато предыдущее правительство, и долг надо реструктурировать. И, наконец, признала его наличие.

Примечательно, что нынешние газовые требования украинского премьера прямо противоположны тому, что она заявляла в 2005 году, когда говорила, что соглашения, которые она сегодня поддерживает, противоречат национальным интересам Украины. Эксперты выражают уверенность, что если Тимошенко окажется в другой ситуации, она вновь пойдет на обострение конфликта и, как это было раньше, заявит прямо противоположное тому, что говорит сейчас. Именно этот провокационный стиль миссис «газовая война» использует в политической борьбе за собственные экономические интересы.

Директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий в интервью «Новому Региону» отмечал, что Юлия Тимошенко пытается сейчас любым способом навредить Виктору Ющенко, как потенциальному конкуренту на предстоящих президентских выборах. «Чем ближе подходят следующие президентские выборы, тем непримиримей соперничество. Сейчас ей выгодно, чтобы ее отправили в отставку, что она и провоцирует. С одной стороны, она теряет административные и политические рычаги, но с другой стороны у нее появляется образ обиженной народной заступницы, которая не смогла довести все свои хорошие реформы до конца», - отмечает Кагарлицкий.

В этой ситуации «Газпром» вряд ли пойдет на поводу у Тимошенко и согласится фактически финансировать ее президентскую кампанию, отмечает «МК». Украинский премьер проявила себя необязательным партнером, а свое отношение к России описала в известной статье «Сдержать Россию». Кто знает, какие показания дал американским спецслужбам ее бывший патрон Лазаренко и на каком «крючке» подвешена миссис «газовая война».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ МАЙДАН

Сколько было в либеральных кругах разговоров о 2008 годе! Сколько ожиданий и героических планов! Но не произошло ничего. Вообще. Даже попыток не было что-то всерьез предпринять.

После того, как власть сняла одного за другим всех оппозиционных кандидатов, либеральная общественность горько вздохнула и пошла смотреть телевизор. Мол, чего еще иного можно было ожидать? Власти со своей стороны тоже не слишком старались. Даже вид не делали, будто ведут избирательную борьбу. Кампании не было. Медведев на денек взял отпуск, устроил себе предвыборное выступление и вернулся к обычным делам. Официально допущенная к выборам как бы оппозиция совсем разочаровала. Жириновский откровенно схалтурил - по сравнению с его прежними, шумными и скандальными кампаниями, на сей раз всё было скучно и вяло. Говорят, Владимир Вольфович меняет имидж. Или собирается на пенсию.

«Беглые олигархи» не стали выбрасывать деньги потому, что политический крах либеральной оппозиции стал для них очевиден»Что касается Зюганова, то и он сам, и его партия напоминают мне выдыхающихся зомби. Всегда одно и то же, но непрерывно по нисходящей. Даже сонная думская кампания прошлого декабря может показаться примером энергичной работы по сравнению с тем, что происходило в феврале. Можно задать резонный вопрос: зачем стараться, если исход заранее предрешен? Но тогда возникает и не менее резонный встречный вопрос: а если вы знаете, что исход заранее предрешен, зачем вообще баллотируетесь?

Понятно, что партии Зюганова, Жириновского и взъерошенного Богданова были остро необходимы на выборах, чтобы изобразить оппозицию. Но они даже не пытались играть отведенную им роль. Все откровенно спали.

Почему официально допущенные «оппозиционеры» не проявляли ни малейшего интереса к собственной избирательной кампании, легко понять. Но где же обещанные либералами армии несогласных? Где массовые протесты против несправедливых выборов? Где, наконец, толпы «проплаченных беглыми олигархами молодых людей», которыми нас пугали околокремлевские политологи на протяжении двух лет подряд?

Не то чтобы оранжевая угроза была побеждена, а просто выяснилось, что ее и вообще не было. Фантом, мираж.

Нет, деньги у олигархов не кончились. Только они, в отличие от политологов, понимают, что невозможно делать политику одними лишь финансовыми вливаниями. Для успешной борьбы нужна массовая поддержка, нужны социальные силы, на которые можно опереться, необходимы, наконец, активисты, которые занимаются своим делом независимо от того, платят им или нет. А главное, эти люди должны знать, за что именно они борются.

«Беглые олигархи» не стали выбрасывать деньги потому, что политический крах либеральной оппозиции стал для них очевиден задолго до того, как этот факт признали околокремлевские политологи. У либералов в России нет даже потенциальной массовой базы. А вести антисистемную, антигосударственную гражданскую кампанию, не имея поддержки масс, - дело бессмысленное.

Надо признать, что попытки завоевать массовую поддержку в середине 2000-х годов либералами делались. Сообразив, что в стране сильны левые настроения, либеральные оппоненты Кремля начали всячески опекать известных им левых активистов, надеясь привлечь их на свою сторону, в дополнение к идеологически неопределенной партии Эдуарда Лимонова.

Проблема либералов была не в том, что либералы не хотели говорить с левыми, а в том, что им не о чем было говорить. Сотрудничество с левыми они понимали в том духе, что надо просто привлечь левых к своим политическим проектам, а в случае необходимости дать им денег. При этом собственная идеологическая позиция либералов не менялась, не сдвигалась влево ни на миллиметр.

Будучи шахматистом, Гарри Каспаров, конечно, понимал, что разные фигуры на доске ходят по-разному. Соответственно, он и пытался расположить разные силы, входящие в свою коалицию, как различные фигуры на доске, с тем чтобы максимально использовать их специфические возможности и преимущества.

Авангард красной молодежи должен был вместе с национал-большевиками драться на улице, а умные либеральные интеллектуалы писать статьи в газетах про репрессии, которым подвергается молодежь. Левые пропагандисты могли бы разоблачать антисоциальные меры власти, а буржуазные экономисты разрабатывать рекомендации как более эффективно проводить эти меры в будущем.

Увы, общественная борьба - это не партия в шахматы. Политические активисты, в отличие от фигурок, имеют собственную волю, репутацию, взаимоотношения с другими людьми. И к тому же умеют считать ходы не хуже, чем некоторые шахматисты.

Например, могут вычислить заранее, на каком ходу их собираются разменять или принести в жертву. Те немногие левые, которые согласились, чтобы их двигали по доске в качестве фигурок, оказались так же изолированы и бездушны как шахматные пешки. За ними никто не пошел. Хуже того, они растеряли немногих сторонников, которые были.

Массовые движения начинаются тогда, когда события затрагивают интересы и влияют на настроения миллионов людей. И такой конфликт имел место в январе 2005 года, когда безо всякого подстрекательства со стороны оппозиции на улицы вышло более двух миллионов человек: протест против «монетизации льгот».

Эта «монетизация» полностью соответствовала идеологии самих либералов, больше того, проводило ее именно либеральное крыло правительства, чьи экономические воззрения вполне совпадают с таковыми же оппозиции. Именно потому оппоненты власти ничего из подобного протеста извлечь не смогли. Не было у них ни лозунгов, ни программ, которые позволили бы возглавить и поддержать внезапно, как ниоткуда, возникшее движение.

Разумеется, была критика «эксцессов», конкретных ошибок и нарушений, совершенных властями. И если бы в правительстве не образумились и продолжали бы дальше нажимать с «монетизацией» и другими подобными начинаниями, то, возможно, к 2008 году призрак Майдана действительно материализовался бы на Красной площади. Ведь именно так произошло на Украине.

Не потому правительство Кучмы сделалось непопулярным в народе, что мелочно нарушало формальные демократические свободы, а наоборот, устойчивая неприязнь, которую вызывали в массах постоянные социальные неудачи власти, заставила всех озаботиться демократическими свободами.

Российское начальство, однако, было уже научено украинским опытом, а главное, совершенно не было обречено его повторять, поскольку экономические условия оказались куда более благоприятными.

После провала «монетизации» правительство курс, конечно, не изменило, но повело себя осторожнее. Если и не повернули в другую сторону, то обороты резко сбавили. Алексей Кудрин и Герман Греф, не говоря уже о несчастном Михаиле Зурабове - все остались в 2005 году на своих местах, но полной свободы в проведении очередной порции «необходимых реформ» уже не имели.

Курс, проводимый после 2005 года, можно определить как неолиберализм «лайт». Соответственно, и вызываемое им недовольство накапливалось медленно, неравномерно, а главное, не было политически сфокусировано.

В условиях экономического роста население в массе своей оказалось вполне лояльно. Больше того, лояльность населения превосходила ожидания властей. Своими контрольно-принудительными мерами местное начальство вызывало только недоумение, временами глухое раздражение избирателей.

Причем раздражались не потому, что людей пытались принудить делать то, чего они не хотят, а наоборот - потому, что людей зачем-то пытались принудить чуть ли не силой делать то, что они и так собирались совершить по доброй воле. Не надо было гнать людей на избирательные участки - шли сами, и с радостью. Но их всё равно пытались гнать.

При подобных обстоятельствах любой «оранжевый проект» в России был изначально не просто обречен, но и вовсе бессмыслен. И всерьез говорить об «оранжевой угрозе» могли лишь околокремлевские политологи, которым надо было показать свою значимость. На протяжении нескольких лет была создана целая индустрия борьбы с оранжевой угрозой, крайне затратная и изначально неэффективная (как армия дровосеков в африканской пустыне).

Теперь, когда заранее обозначенный рубеж выборов 2008 года остался позади, обнаруживается, что главная проблема власти состоит не в оппозиции, а в последствиях собственных решений. На протяжении трех лет закручивали гайки, перекрывали лазейки, чтобы оранжевые не просочились на политическое поле. А что бы они там делали?

Удалили с выборов Михаила Касьянова. Неужели кто-то мог его всерьез опасаться? Никогда не поверю, будто у Андрея Богданова, которого непонятно зачем допустили к гонке, подписи были в лучшем состоянии, чем у Касьянова. Но точно так же нет никаких причин думать, будто, получив свою долгожданную регистрацию, Касьянов набрал бы голосов больше, нежели Богданов.

Для того чтобы отразить на поле гражданского общества предполагаемое массированное наступление либералов, создавались дорогостоящие и массовые ассоциации, молодежные движения и общественные союзы, которыми покрыто наше политическое пространство, как пляжи Албании дзотами. И пользы от них оказалось не больше. Таким же образом была сформирована и очередная Государственная дума, единственное достоинство которой состоит в непреодолимой лояльности.

Итогом всей этой деятельности является куча проблем на будущее. Албанские дзоты надо ремонтировать, они стремительно ветшают и портят пейзаж. Лесорубы в пустыне требуют жалования и продвижения по службе.

Все эти структуры для власти оказались не подпорками, а лишней нагрузкой. Они обременительны. Уродливы. Дороги.

Совершенно очевидно, что подобные уродливые и избыточные конструкции придется демонтировать. Это понимают даже те, кто сами их строил. Первые жертвы уже есть - уходит в небытие движение «Наши», в котором либералы умудрились увидеть чуть ли не прообраз фашистской партии. Затем придет черед других «исчерпавших себя» проектов.

Однако легко сказать «демонтировать»! С этим еще будут проблемы - речь идет о массе людей, которые ничего полезного делать не умеют, даже в сфере политики. Их придется трудоустраивать, иначе они в два счета превратятся в оппозицию. И уж поверьте, это будет оппозиция озлобленная и безответственная, так что чиновники станут с ностальгией вспоминать милые и безобидные «Марши несогласных».

Власти угрозу понимают, а потому проявляют осторожность. Аккуратненько так будут демонтировать, чтобы все эти сооружения на голову не рухнули. Чтобы слишком много обиженных не наплодить. В этом, видимо, и состоит «задача момента».

Справиться с последствиями собственной бюрократической фантазии, увы, куда труднее, чем победить оппозицию.

ФАШИЗМ: ЗНАКОМЫЙ ВРАГ ИЛИ НОВАЯ УГРОЗА

Елена Фанайлова: Свобода в Клубе «Квартира 44». «Фашизм: знакомый враг или новая угроза» - конференция под таким названием недавно прошла в Москве. Ее организовал Институт глобализации и социальных движений и рабочая группа «Что делать?».

За нашим столом сегодня - директор Института глобализации и социальных движений, социолог и публицист Борис Кагарлицкий, философ, сотрудник Института философии Российской Академии наук Алексей Пензин, который является одним из организаторов рабочей группы «Что делать?» и организаторов этой конференции. А также люди, которые на этой конференции присутствовали - это доктор политических наук Владимир Малахов, руководитель программы «Политическая наука» Московской высшей школы социальных и экономических наук, автор книг «Скромное обаяние расизма» и «Понаехали тут…»; Андрей Карелин, президент Фонда «Новая политическая система» и аналитик Фонда «Новая политическая система» Михаил Нейжмаков. И Сарой Гири, политолог, профессор факультета политических наук Университета Дели.

Существует ли фашизм на самом деле? Вот я, например, как житель России, если я буду судить об этом по тому, что демонстрирует наше телевидение в течение последнего полугода, то я бы вообще решила, что не только фашизма, но и никаких межнациональных противоречий у нас больше не существует, они куда-то делись. То есть телевидение вообще это перестало освещать. Если я буду читать газеты, то узнаю, что все-таки идут какие-то судебные процессы против экстремистских группировок, которые либо разжигали межнациональную рознь, либо кого-то убили по национальным мотивам. Так вот, что вы думаете: фашизм существует, или это такой медийный миф, который периодически то всплывает, то уходит?

Борис Кагарлицкий: Вообще-то говоря, у советского и теперь уже у российского обывателя за последние годы сложилось некоторое представление о том, что фашисты - это плохие парни, которые маршируют колоннами, вскидывают руку в нацистском приветствии, ходят в черных мундирах со свастикой, и вообще, это просто герои фильма «Семнадцать мгновений весны» - то есть вот такой собирательный образ фашизма. И если они, соответственно, скажем, маршируют не колоннами и не носят черных мундиров со свастикой и SS-овской символикой, и не похожи на героев этого знаменитого фильма, то, наверное, это не фашисты, а уже кто-то другой.

А с другой стороны, в прессе есть тенденция расширительно трактовать понятие фашизма. То есть всякий раз, когда кто-нибудь произнесет какую-нибудь антисемитскую фразу или просто вообще какой-нибудь плохой человек, который как-то жестоко, по-хамски обращается с окружающими, про него тоже скажут, что он фашист. То есть, иными словами, очень размыты границы.

В действительности, на мой взгляд, фашистская угроза реально существует, и не только у нас в стране. Это проблема возрождения или возвращения фашизма, которая присутствует в самых разных странах. И в большом числе европейских стран об этом уже очень много говорят. Но надо понимать две вещи. Во-первых, что фашизм, безусловно, является только одной из форм правого национализма, только одной из форм вот этой идеологии национальной ненависти. Далеко не всегда национальная ненависть или национальная неприязнь автоматически становится фашистской идеологией или фашистской программой. Но надо понимать, что любая ксенофобия, любая национальная ненависть создает почву и условия, когда подобного рода фашистская идеология распространяется.

Ну и во-вторых, конечно, надо понять, что изменилось по сравнению с 1940-ми годами. А на мой взгляд, изменилось очень многое. Изменилось общество, изменилась ситуация, в которой находятся, с одной стороны, ультраправые движения, а с другой стороны - их противники. Но, на мой взгляд, есть одна проблема, которая способствует сейчас нарастанию фашистских и полуфашистских движений, - это то, что Эрих Фромм, великий немецкий социолог, в 1930-ые годы назвал как «ужас столкновения с рынком». То есть массы людей, которые жили в более-менее защищенном обществе, они были выпущены, выброшены, выкинуты в рыночный мир, где им предстают какие-то совершенно неконтролируемые, как им кажется, хаотические силы. Они не чувствуют себя защищенными. Они чувствуют стресс постоянный. И они ищут зачастую виноватого. Они хотят понять, кто является врагом, кто является непосредственной угрозой. И в этом плане почва для фашизма существует.

Михаил Нейжмаков: Во-первых, хотелось бы сказать, что еще в конце 1920-ых, в 1930-ые годы слово «фашизм» уже было идеологическим клише. То есть, скажем, это понятие применяли ко всем возможным политическим противникам, чем уже тогда его значительно девальвировали, что, в общем-то, настоящие, действительные фашисты смогли совершенно спокойно… не только из-за этого, но и из-за этого тоже, смогли совершенно спокойно прийти к власти. Действительно, как говорил Борис Юльевич, наверное, для России сейчас стоит говорить об опасности не фашизма как такового, потому что группировки, которые называют себя фашистскими, сами себя так называют, и которых можно к таковым отнести, - это достаточно небольшие, экзотические группы. А о совершенно новых проявлениях ультраправого движения, ну, новых, может быть, для этого времени, но не эксклюзивных для России.

И здесь можно сказать, что целый ряд аспектов подпитывают это движение и делают его опасным. Ну, прежде всего, как в России, так и в европейских странах, - это определенный кризис более умеренных левых и консервативных партий. То есть в Европе это именно кризис как кадровый, так и идеологический. В России это, скажем так, несформированность партийной системы, которая отстает во многом от существующих реалий, которая не выражает интересы, представленные в народе. Как две таких достаточно пугающих тенденции стоит отметить, во-первых, усиление радикальных националистов в самом патриотическом движении. То есть если раньше, скажем так, само национал-патриотическое движение было представлено либо таким популистско-безобидным понятием, как ЛДПР, или представителями ультраправых в различных партиях, которые благодаря этим партиям могли проходить в парламент, но особого влияния не оказывали, то примерно с 2005 года начался активный контакт радикальных ультраправых группировок с группировками пусть и националистическими, но более респектабельными, скажем так. То есть здесь мы можем вспомнить встречи представителей ЛДПР, в том числе и Николая Курьяновича, с таким радикальным движением, как Национал-социалистическое общество, в 2006 году. Здесь мы можем вспомнить, скажем, активную роль радикальных националистов в «Русских маршах», которые проводятся вот уже третий год. Причем часто сами эти марши организовывались более умеренными структурами, но радикалы захватывали там инициативу, как это было на первом марше в 2005 году.

Ну и кроме того, вторая тенденция - это изоляционизм в большей степени, который начинают пропагандировать многие видные деятели национал-патриотического движения. То есть если в начале 1990-ых годов националисты в большей степени были представлены имперскими националистами, то есть, скажем, ориентированными на восстановление России в границах СССР и Российской империи, то сегодня все больше звучат идеи о как можно большей изоляции от бывших советских республик и от народов республик даже в составе России, и даже у самых радикальных - о переформатировании России. То есть, как они говорят, «вместо Россиянии восстановить Белую Русь с только белым населением». Часто проявляется и региональный изоляционизм, то есть не просто «Россия для русских», но, например, и «Москва для москвичей». В свою очередь, это может порождать и в национальных республиках ответную реакцию сепаратистскую. В принципе, вопрос этот сложный, но я на той же самой научной конференции говорил о том, что одновременно с убийствами скинхедами представителей народностей Кавказа активизировались и националистические движения на самом Кавказе. Это совпало.

Владимир Малахов: Вы знаете, на этот вопрос очень трудно ответить, потому что в каждом из нас борется гражданин и исследователь. Вот как гражданин я не могу не делать стойку, когда вижу людей, выбрасывающих руку в пресловутом приветствии, кричащих всевозможные лозунги, вроде того же одиозного «Россия для русских». Но как исследователь я все-таки не имею права подводить под один знаменатель очень разные идеологические явления. И слово «фашизм», как уже говорили коллеги, очень сильно инфлировало от того, что бездумно употреблялось как некий ярлык для того, что нам не нравится. Между тем, имеет смысл все-таки аналитически разводить, различать самые разные явления, и в частности, такие вещи, как ксенофобия, шовинизм, компенсаторный шовинизм, с которым мы имеем дело в постсоветской России, расизм, ультранационализм и, наконец, фашизм.

Так вот, отвечая на ваш вопрос, жив ли фашизм именно как идеология, которая дала рождение ряду режимов политических в ХХ веке, я бы сказал, что он если и жив, то влачит существование зомби. Это в высшей степени маргинализированный феномен. Он фактически не попадает в политическое поле, а существует за пределами политического поля. Но это, скорее, социальная, чем политическая проблема. Это больше феномен социально-психологический, чем политический.

А что же касается фашизма как идеологии, то, наверное, чтобы понять специфику этой идеологии, надо вспомнить тезис Вильгельма Райха о том, что фашизм начинается там, где реакционные понятия накладываются на революционную эмоцию. И вот в нашем случае, в случае движений, которые, скажем, мы видим по телевизору 4 ноября каждого года, последние три года…

Елена Фанайлова: Владимир, я прошу прощения, я вас перебью. А в этом году мы не видели их. В этом году телевидение не показывало нам этих людей.

Владимир Малахов: Ну, вы знаете, они еще и поругались. У них не получилось того шествия красочного, которое у них получилось за год до этого. Я тоже могу об этом сказать немножко подробнее позже.

А вот что касается людей, которых у нас квалифицируют часто как фашистов. Здесь есть очень много реакционных понятий, например, расовая чистота или восстановление империи в границах какого-то года, скажем, 1940 или 1914, или 1991 года, но нет революционной эмоции, нет стремления установить новый порядок. А фашизм - это, прежде всего, стремление к новому порядку, это стремление демонтажа государственной власти. Люди, которых мы часто склонны называть фашистами, вот эти наши ультранационалисты, ксенофобы, шовинисты, - это люди, которые, скорее, апеллируют к власти, чтобы она навела порядок, они ждут от власти какого-то патронажного поведения, чтобы она защитила их, чтобы она дала им привилегии, чтобы она установила некую иерархию этнических групп внутри России, дала гарантии государствообразующему этносу, как они называют русских, но не более того. Революционного стремления поменять строй, установить новый порядок у большинства этих людей нет. Там, где оно есть, там есть фашизм.

Алексей Пензин: Что касается вопроса о том, существует ли фашизм сейчас, то я согласен с Владимиром Малаховым, мы должны различать разные феномены, но также различать и разные способы существования фашизма. То есть речь идет об историческом фашизме, связанном с Германией, с Италией 1940-ых годов. С другой стороны, мы должны говорить… то есть это очень важно, когда фашизм был у власти, и все его преступления в основном связаны с этим состоянием, когда были организованы концлагеря. Ну, все мы знаем о преступлениях фашизма и помним об этом.

Елена Фанайлова: Алексей, я считаю, что нам нелишне напомнить о них нашим слушателям. Потому что одна из любимых идей некоторых околофашистских группировок, что никакого Холокоста не было. И я думаю, что это результат некоего провала советского и российского образования, которое представляло Вторую мировую войну исключительно как Великую Отечественную войну. И вот этот пласт - пласт уничтожения людей по расовым мотивам, он в какие-то скобочки заключался…

Алексей Пензин: Да, я согласен.

Елена Фанайлова: …по крайней мере, в 1980-1990-ые годы.

Алексей Пензин: В принципе, была такая общая атмосфера, начиная с 1980-ых годов. Это была общая атмосфера ревизии истории. Ну, это связано с так называемым игровым подходом к истории, когда достаточно тяжелые исторические вещи, они как бы, действительно, страшные, они скучные, но всегда их можно переиграть. Это, знаете, как Фоменко, который ревизировал все… Это общая атмосфера. Всю русскую историю… Так же можно провести такую ревизию истории фашизма. Это связано с общей идеологической атмосферой последних 20-30 лет, которую иногда зовут постмодернизмом, иногда зовут как-то по-другому. То есть некоторым таким историческим цинизмом.

И есть другая точка зрения на это - о том, что мы должны хранить память. Но, с другой стороны, мы должны не просто помнить, но мы должны еще и объяснять, мы должны понимать, что это очень сложное явление, и сказать, что просто вся логика памяти о Холокосте строится по модели преступления, что было совершено некое преступление, и мы должны о нем помнить. Но никто не спрашивает о том, чем оно было обусловлено. Просто было некое банальное, абсолютное зло, которое было совершено, и мы как бы должны о нем помнить. Но эта логика тоже мало что объясняет. Поэтому здесь нужно тоже различать.

И потом, я думаю, что нужно выделять, действительно, фашизм… его другой способ существования в качестве идеологии, который, может, действительно, очень варьироваться в разных формах и принимать разные формы. И вопрос в том, что такая идеология иногда консолидируется и становится очень мощной, и эти люди попадают в медиа, как сейчас, и это очень важный фактор, и они могут что-то говорить, и пытаться связно с помощью нее интерпретировать то, что у нас происходит. И эти объяснения многих людей удовлетворяют, как вы говорили вначале. И это очень важно.

И наконец, можно говорить о фашизме как об имени, которое опять же используется в медиа. Когда многие явления, которые являются нефашистскими, объявляются фашистскими. И здесь уже играет свою роль государство и его пропагандистские стратегии, когда любое сопротивление, например, если это даже не фашистское по природе, но клеймится как фашизм. Это тоже сложная игра. И сама власть участвует в этом. Собственно, два года назад, когда мы задумывали эту конференцию, тогда в медиа очень это все развивалось.

И я бы сказал, что есть структурный фашизм, где место еврея, допустим, может занимать эмигрант.

Елена Фанайлова: Кавказец, да?

Алексей Пензин: Я бы назвал это структурным фашизмом, связанным с исключением кого-то.

Андрей Карелин: Говоря о фашизме. Здесь мои коллеги уже большую часть аспектов осветили, но на некоторых моментах я бы хотел остановиться. Во-первых, я не совсем согласен с тем, что изначально сказала ведущая Елена о том, что у нас на телевидении совсем нет этой темы. Ее нет на основных телеканалах, но на телеканале РЕН-ТВ эта тема появляется. Это, конечно, телеканал не оппозиционный, как многие считают, оппозиционных телеканалов у нас сейчас нет - их бы никто не допустил, но этот телеканал объективный, то есть показывающий события так, как есть. В этом смысле там представлены все события, все мероприятия более-менее. И там неоднократно, в том числе, и о современном ультраправом движении проходили репортажи и передачи достаточно интересные.

Что касается угрозы самой по себе фашизма, то я бы сказал так. По моим субъективным ощущениям, я почувствовал серьезную, реальную угрозу фашизма или, говоря шире, радикального ультраправого движения впервые в конце 2005 года, после первого «Русского марша». Когда, казалось, до этого - ну, вроде бы есть какие-то националисты, какие-то ультраправые, какие-то фашисты, какие-то имперцы, какие-то расисты самые разнообразные, но все они абсолютно маргинальные, нигде они вместе не собираются и не выступают так мощно. И вдруг шествие очень мощное, - по разным оценкам, от 2 до 10 тысяч человек. В таком случае надо подходить по методу среднего геометрического. То есть реально, надо полагать, там было где-то от 4 до 5 тысяч человек. И это происходило на фоне общего ослабления в стране массовости уличных акций, протестных акций, в первую очередь в левом движении. Мы в данном случае не говорим про уличные акции пропрезидентские, допустим, молодежных организаций, таких как «Наши» и так далее. Они, действительно, были супермассовыми, но понятно, как это было организовано и какими методами - оплачивалось. Об этом все знают. А вот чтобы искренний и идейный порыв такой был… Действительно, вдруг стало ясно, что ультраправые могут выступить на улице сегодня в определенных случаях сильнее, чем левые. Я уж не говорю про либералов, которые еще слабее на сегодняшний день, чем левые.

Поэтому сразу встал вопрос и сразу встала, прежде всего, необходимость именно исследования этого вопроса. И здесь совершенно правы мои коллеги. Я бы не стал всех огульно называть каким-то единым словом «фашизм», потому что если фашизм по самоназванию, то это вообще достаточно узкое явление. Вот он был в Италии. А даже в Германии, строго говоря, по самоназванию был не фашизм.

Елена Фанайлова: А мы можем какое-то классическое определение фашизма дать?

Андрей Карелин: А классическое определение, конечно, оно известно, его дал лидер мирового коммунистического движения Георгий Димитров. Фашизм - это открытая террористическая диктатура наиболее агрессивных кругов монополистического капитала. И здесь я перехожу уже к теме о корнях фашизма, о его, так сказать, классовых корнях. То есть фашизм - это, прежде всего, диктатура капитала на том этапе, когда он считает необходимым и выгодным использовать не формы буржуазной демократии, а формы открытой террористической диктатуры.

Другое дело - откуда берется здесь подпитка в массовом сознании. Диктатура капитала может быть, но тут капитал использует некую ситуацию, использует некие настроения, возникающие в массах. А почему они возникают? И здесь на эту тему очень хорошо сказал, действительно, сегодня уже Борис Кагарлицкий, что это столкновение с рынком, отсутствие защищенности и так далее. Но здесь можно еще про один аспект сказать. Вот какое-то количество людей из социально незащищенных слоев, как правило… Ведь не секрет, что скинхеды - это, как правило, мальчики, так сказать, городских окраин и из незащищенных, из социально ослабленных слоев населения. И они смотрят (это чисто такой феноменологический ход на самом простом, примитивном уровне): «Вот я бедный, где-то зарабатываю что-то, работаю за копейки, а тут вот азербайджанец держит рынок, другой азербайджанец палатку держит, другой еще что-то держит. Ах, вот они все такие сволочи! Они наживаются за мой счет. И они держат высокие цены на этом рынке. А вот если бы мы их прогнали, а туда встали бы русские…», - то, наверное, надо полагать, по их мнению, цены бы резко упали. Это очень наивная точка зрения, потому что цены определяются рынком, и независимо от национальности тех, кто на этом рынке торгует. И как показала практика, в некоторых местах ведь, действительно, по некоторым причинам убрали азербайджанцев с рынков - может быть, не по национальным соображениям, а просто по каким-то юридическим и хозяйственным, и имеют место случаи, когда эти рынки после этого опустели, товары исчезли, русские торговцы туда не пришли, и цены там не упали, а наоборот, возросли. Но вот этот скинхед, он этого не понимает. И я здесь беру именно массовое сознание, когда оно сталкивается с какими-то инородцами, и они думают, что вина в том, что у нас такое плохое социальное положение, заключается не в социальном строе, который господствует, а заключается в том, что «люди другой национальности между собой объединились в какую-то корпоративную солидарность и мешают нам жить, наживаются за наш счет».

Конечно, не все фашисты, ультраправые, они базируются на этом. Есть и интеллектуальный фашизм, есть и высокообразованные люди, которые стоят на ультраправых позициях. Ну, здесь, тем не менее, во многом все равно надо признать, что они действуют в силу определенного невежества. То есть они нахватались определенных знаний в каких-то лженауках, типа расологии и так далее, и они неверно трактуют, они подлинными научными данными не пользуются, а пользуются данными из лженаук и выстраивают здесь свои лжеконцепции.

Ну и безусловно, я здесь Владимиру Малахову хотел бы ответить. Он сказал о том, что очень жесткой угрозы фашизма сейчас, насколько я понял, не видно, потому что нет мощного революционного месседжа. Вот он, на самом деле, есть. И это было видно сразу после «Русского марша» 2005 года. В уличных акциях это потом немножко пошло на спад, потому что власти предприняли определенные меры, чтобы как-то редуцировать вот это влияние, но это есть. Достаточно посмотреть и почитать очень многие форумы, достаточно посмотреть и почитать, что пишут массы людей в комментариях к статьям на очень известных сайтах, даже на сайтах иногда и либеральной направленности, левой направленности и так далее. Но там сидит очень много людей ультраправых взглядов, которые нацелены не на парламентскую борьбу, парламентский путь они абсолютно отрицают, они говорят о том, что «в стране политики нет, поэтому мы это все отрицаем в целом, скопом всю эту власть, мы должны разрушить вот эту Россиянию, вот эту Кремляндию (как они называют), выйти создавать свое государство, государство для русских, государство для белых», - вот такие их комментарии появляются десятками, сотнями, тысячами. Поэтому необходимо сказать, что вот эти настроения есть, и они растут. И я думаю, что есть опасность того, что через какое-то время их может стать критическая масса, и это как-то выплеснется в формы, составляющие, действительно, угрозу для общества, для его нормального существования и развития.

Елена Фанайлова: Итак, мы говорили о том, существует ли в России фашизм, и в каких формах он существует. А вот существует ли фашизм в Индии? Собственно говоря, ради чего профессор Сарой Гири и приехал в Москву и участвовал в этой конференции?

Сарой Гири (перевод) : Фашизм в некоторой форме, действительно, существует в Индии. Мы, прежде всего, должны понимать четко, что все-таки мы подразумеваем под фашизмом. Как и любая другая страна мира, Индия сейчас - это общество, в котором существует правящая элита, правящий класс и широкое общество простых людей. И это отношение между правящим классом и остальным обществом, оно опосредовано вот этой игрой, связанной с демократией. Фашизм возникает тогда, когда эта игра, связанная с демократией, ведется в пользу правящего класса. Речь идет о том, что не просто простые люди эксплуатируются, но предполагается, что они должны быть счастливы, что их эксплуатируют. То есть это объяснение того, почему они эксплуатируются, почему они бедные. Предполагается, что в этом виновен кто-то другой - еврей, мусульманин, кавказец или кто-то еще. И в Индии та же ситуация с мусульманами, которых становится все больше и больше. И это, как предполагается, связано с тем, что хинду, то есть другая часть индийского общества, связанная с индуизмом, они не растут, а мусульман становится все больше и больше. В России эту роль играют кавказцы, как объяснение того, почему так много простых русских несчастливы, они бедны и так далее. И в этом смысле, разумеется, фашизм существует и в России, и в Индии. И месседж фашизма состоит в том, чтобы винить как бы себя самого в том, что ты беден. То есть предполагается, что фашизм пытается внушить, что «ты сам виноват, ты сам ответственен за то, что ты беден».

Владимир Малахов: Я сошлюсь на такого авторитетного исследователя фашизма, как Роджер Гриффин, который предложил такую дефиницию: это политическая идеология, мифологическое ядро которой образует палингенетический ультранационализм. Это искусственное словечко «палингенетический» взято из геологии. Оно означает образование новых пород, каких-то вулканических процессов. И речь идет опять же об этом самом новом рождении нации через кровь, смерть, насилие и так далее. И фашисты, в том числе и те, кто отрицают свою принадлежность к фашизму, например, Юлиус Эвола, он написал книгу «Критика фашизма справа»… Казалось бы, куда уже правее… Между тем, он критикует его справа. За что? За то, что фашисты вот в том виде, как они были исторически, в частности в нацистской Германии, впали в биологический расизм. А раса - это категория культурная, цивилизационная, это состояние духа, а вовсе не кровь. Вот такие вещи вводятся. Но суть-то дела от этого не меняется. И суть, мне кажется, в попытке построить этократическое государство.

Елена Фанайлова: Дайте, пожалуйста, объяснение.

Владимир Малахов: То есть от слова «этос» - «поведение», «кратия» - власть какого-то идеала, власть какой-то формы поведения. И фашисты презирают общество, презирают человека за его гедонизм, за его склонность ограничиваться материальными интересами, за его сребролюбие, златолюбие, неспособность думать о высоком. И для них государство - это такая высшая идея, которая направит общество по правильному пути, в том числе, если общество этого и не хочет. И поэтому для них, скажем, такие идеи, как общественный договор, самоуправление, демократия, участие людей в политической жизни - это просто либеральные фикции или еврейские выдумки, а истина в том, что государство - это цель в себе (как в случае Италии), или государство - это средство для достижения высшей цели, а именно, расовой чистоты (как в случае Германии). Вот в этом смысле фашизм, конечно, - это родовое понятие, независимо от того, как он себя называет, это явление более широкое, не важны самоназвания здесь. И вот суть его именно в том, что Гриффин определил как «палингенетический ультранационализм».

И что касается моей оценки опасности. Я не хочу ее преуменьшать, она есть. Но, повторяю, она носит социальный, а не политический характер. До сих пор те организации, которые мы имеем право, как аналитики, квалифицировать в качестве именно фашистских, а не националистических и так далее, каких-то ксенофобских, расистских, а именно фашистских организаций, те, кто идеологически стоят на платформе фашизма, являются карликовыми, с минимальным мобилизационным потенциалом и с минимальной способностью влиять на общество. Если мы посмотрим, скажем, на РНЕ - самая знаменитая, самая раскрученная, так сказать, и известная организация в России 1990-ых годов… ну, сейчас она уже распалась на массу маленьких группировок, но вот РНЕ 1990-ых годов. О том, что это такое, знают процентов 50, максимум 60 процентов населения. То есть 40 процентов или примерно 50 процентов вообще никогда о ней не слышали. Далее. Электорат этой партии или потенциальные симпатизанты. Потенциальную симпатию идеям РНЕ высказывают от 3 до 5 процентов населения, а проголосовать за них готовы не более 0,5 процента населения. Это говорит о том, что в политическом поле на сегодняшний момент фашисты не находятся. Они находятся на его периферии. Более того, как показала деятельность РНЕ в 1990-ые годы, они не особенно и стремятся в политическое поле попасть. Ну, шутка ли, выдвинуть такую символику в стране, которая победила фашизм, которая с фашизмом боролась. Это явная пощечина общественному вкусу, это явный вызов, наглый вызов, что позволяет нам говорить именно, если угодно, об аполитичности этого феномена. Это не политический, а это социальный, психологический, если хотите, культурный феномен. То есть РНЕ - это такой, возможно, феномен, скажем, если хотите, контркультуры, вот такой ультраправой, человеконенавистнической контркультуры, организация, которая рекрутировала в свои ряды фрустрированную молодежь с не очень высоким уровнем образования.

И хотел бы я отреагировать, если можно, на высказывание Алексея Пензина об игровом подходе в случае отрицания Холокоста. Вы знаете, никак не могу согласиться. Дело в том, что первые попытки отрицать Холокост имели место уже в конце 1940-ых годов, но люди, которые такие публикации себе позволяли, они довольно быстро отвергались общественным мнением из-за их просто связей с нацистскими организациями. То есть сразу узнавали, что это люди, так сказать, у которых рыльца в пушку. А потом были какие-то серьезные попытки провести ревизию итогов Второй мировой войны и вообще того, что нацизм, то есть немецкий фашизм устроил во время войны, а именно - Холокост, они начали предприниматься с средины 1960-ых годов. И опять же большинство людей, которые на эти публикации решились, были, в общем-то, либо неавторитетными историками, не являлись признанными в историческом сообществе, такими маргиналами-фантазерами, и они, в общем-то, так или иначе, отторгались сообществом. И лишь значительно позже появились относительно респектабельные фигуры в историческом сообществе, которые какую-то часть вот этих писаний усвоили, адаптировали, как-то постарались придать им какую-то более респектабельную форму. Но, тем не менее, скажем, такая фигура как Дэвид Ирвинг, известный британский отрицатель Холокоста, не является рукопожатной фигурой в британском сообществе. То есть этот человек - персона нон грата. И его просто обходят стороной, как, в общем, идеологически мотивированного, политически ангажированного человека, которому нельзя подавать руки. И писания Ирвинга и его единомышленников просто подтверждают тот старый афоризм, что если бы геометрические аксиомы затрагивали интересы людей, то и они бы оспаривались.

Борис Кагарлицкий: Я бы хотел обратить внимание на одно обстоятельство. Мы все время говорим о националистической природе фашизма, то есть фашизм как наиболее радикальная, наиболее агрессивная форма этнического национализма. Но есть же и другая сторона. Чем отличаются фашисты от просто националистов? Тем, что они поднимают социальные проблемы. Вот это абсолютно принципиальная вещь. И дело в том, что с этой точки зрения понятно, почему подобного рода движения в условиях кризиса могут очень быстро вырасти. Дело в том, что фашизм дает очень конкретные ответы на очень конкретные вопросы, ответы заведомо лживые и демагогические, но это те вопросы, которые волнуют всех. Это вопросы о безработице, это вопросы о том, почему, например, многих экономический рост и благосостояние обошли стороной. Когда мы говорим о тех же скинхедах, например. Они же ведь не просто молодые люди из бедных семей, а это молодые люди из бедных семей на окраинах богатых городов - это немаловажное обстоятельство. Ну и так далее.

То есть, иными словами, возникает удивительная ситуация, когда либералы боятся и не хотят говорить на эту тему, потому что им это невыгодно, левые, между прочим, тоже зачастую не очень рвутся говорить, а часто - потому что у них нет ответов, иногда потому, что им не разрешают - в СМИ их не пускают, а иногда и потому, что им хочется понравиться либералам, или еще по каким-то другим причинам. Ну и в итоге вдруг возникает такая страшная ситуация, когда единственный, кто ставит прямые, откровенные, тяжелые вопросы, не боясь, - это крайне правые, фашисты или фашизоидные группы. И вот получается, что они как бы режут правду-матку.

А теперь представьте себе ситуацию, когда экономика переламывается от более-менее поступательного развития к развитию кризисному. И в этот момент вдруг резко увеличивается аудитория этих «замечательных» людей. И вот в этот момент то, что Владимир Малахов называет социальной или культурной угрозой, вдруг становится политическим фактором. А вот это, действительно, опасно.

Алексей Пензин: Были попытки ревизии и раньше, но они, действительно, были маргинальными. Сейчас в силу того, что… сам игровой подход к истории связан с системой работы медиа, когда, действительно, к сожалению, все, что связано с некой сенсацией, что связано со скандалом, всегда привлекает внимание. И поэтому, конечно, та экспансия медиа, которая произошла в последние 30 лет, собственно, и сделала такие маргинальные высказывания. То есть для научного сообщества эти люди также нерукоподаваемые. Для медиа они очень привлекательны, потому что они дают новые новости. И к сожалению, увы, опять же это связано с медиа-рынком, которому нужны эти скандалы и так далее. Так что, например, когда уже сейчас президент Ирана Ахмадинежад говорит о том, что Холокоста не было, а потом вдруг это отрицает, и это тоже становится скандалом: «Вот он говорил о том, что Холокоста не было, а потом опять вдруг сказал, что Холокост был, конечно». И это уже медиа-повод. Поэтому, конечно, вот в этом роль медиа высока, как бы вот в этих играх с историей, и это отрицать очень сложно.

Здесь говорили об очень важных способах объяснения фашизма, что существует стихия рынка, что существует необходимость в защите, и это, безусловно, верно. Это как бы один из уровней. Но сейчас, мне кажется, поскольку мы, действительно, живем в эпоху последних 30 лет, когда восторжествовал опять подход к тому, что государство не должно защищать людей, ну, что называется неолиберализмом, что рынок сам все расставит по своим местам и так далее, и здесь возникают, конечно, действительно, важные… ну, не побочные, а иногда они становятся очень критическими моментами, когда возникает эта потребность в защите. Но я бы не стал все так слишком психологизировать. Потому что с неолиберализмом также связана вся перестройка, действительно, значительное изменение способа производства, когда, например, появляется миграция. Вот сейчас, на мой взгляд, основные, как мы говорим, корни всего нового национализма и фашизма (здесь трудно различать) - это миграция. Потому что мы имеем эту ситуацию… вы обратите внимание на то, что, например… я читал некоторые статистические данные, что, по предвыборным опросам, проблема, связанная с мигрантами и, соответственно, с национализмом, была значима в тех городах, где миграция высока. То есть в Москве, в Петербурге, в крупных городах, где есть рынки дешевой рабочей силы. И сейчас, действительно, это очень важно, поскольку мигрант - это новая фигура и для России тоже. И она познается как, действительно…

Почему, собственно, фашизм всегда связан с исключением? Вот структурный фашизм (мы говорим даже не об универсальном, а о структурном фашизме), он связан с исключением кого-то - еврея, мигранта, человека другой биологической расы и так далее. И собственно, мигрант, как универсальная фигура, он может быть любой национальности, а главное то, что он сюда приехал, он на что-то претендует, и становится именно такой фигурой исключения, ну, нормализации. Причем, например, очень характерно, что русские националисты считают, что все выходцы с Кавказа, они варвары, то есть мигрант - это варвар, это человек с низкой культурой. То есть возникает вот такая идеологизация, связанная с тем, что мигрант дисквалифицируется культурно. И Владимир в этом тоже прав. Что у них просто другой тип социальной организации, более отсталый, а вот у нас такой высокий, ну, сравнительно. И это, мне кажется, тоже очень важно. Здесь, разумеется, в связи с новыми экономическими… Тут сложная игра. Мы не рассуждаем примитивно - вот классовая борьба, как вы сказали, и так далее. А существует очень сложное опосредование экономических процессов, социальных и в культуре, что культура подкрепляет как бы вот эти все тенденции, что можно сказать, что «вот у них более низкая культура, поэтому они…». Если говорить не о марксизме… то есть Мишель Фуко, французский философ, вводил понятие нормализующей власти, что существует такой тип отторжения, который связан с нормализацией. Существуют нормальные люди, гомогенное общество, обладающее равным уровнем культуры, допустим, поведением гомогенным, и есть те, которые ненормальны, они неконтролируемы, они непонятны, они пугают как бы. Это тоже отчасти психологическая вещь. Но власть действует не на уровне индивидуальной психологии, а более широкими стратегиями что ли, вот я бы так сказал. И вот эта проблема нормализации сейчас очень важна здесь. Вот появились некие новые ненормальные, и вот националисты вокруг этого очень сильно играют, на мой взгляд.

Михаил Нейжмаков: Вот на что я хотел бы обратить внимание. Все коллеги, которые высказывались о радикальных ультраправых, говорили о том, что чаще всего это люди социально неблагополучные, и таким образом, они пытаются решить свои социальные проблемы. А я бы хотел обратить внимание на совершенно новые формы ультраправых взглядов в России. То есть все больше появляется людей как раз благополучных, европейски ориентированных, скажем так, и европейски ориентированных настолько, что многие из них говорят, что «если бы могли, мы бы уехали из России в любую из благополучных западных стран», людей с высшим образованием, которые, тем не менее, придерживаются именно таких взглядов.

Больше того, вот Андрей говорил о том, что на многих интернет-форумах стали появляться комментарии именно такого радикально-националистического или даже фашистского толка. И я хотел бы заметить, что ультраправые, действительно, стали в последние годы очень активны в Интернете. То есть, если вы заметили, во многих интернет-голосованиях, скажем, при определении того, кто является самым лучшим молодежным политиком или ваше отношение к проблемам мигрантов - именно ультраправая тематика, именно ультраправые политики, ультраправая точка зрения побеждает при этих голосованиях в Интернете. То есть совершенно понятно, что совсем неблагополучные люди вряд ли могли бы такую активность в Интернете проявлять. То есть это тоже явный показатель.

И кстати, говорилось о том, что отрицание Холокоста - это проявление необразованности, низкого уровня образования в обществе. Тем не менее, из тех людей, кого я лично знаю, кто высказывает такие мнения, формально они как раз являются людьми с высшим образованием.

Елена Фанайлова: Ну, они достаточно начитаны для того, чтобы вообще знать слово «Холокост» и понимать некую предысторию вопроса.

Михаил Нейжмаков: Да. И чтобы найти такую специфическую литературу, и даже иногда читать ее в оригинале. Правда, здесь можно сказать, что такие люди, конечно же, вряд ли пойдут бить мигрантов…

Елена Фанайлова: Пойдут, пойдут…

Михаил Нейжмаков: Ну, из тех людей, с кем я, по крайней мере, сталкивался, вряд ли. Хотя могут быть и другие. Они вряд ли даже массово выйдут на какой-нибудь «Русский марш». Но настроения такие есть. И через какое-то время их вполне кто-то может использовать.

Кстати, с этим же связано появление нового для России явления, как национал-демократические и национал-либеральные движения. То есть если раньше в России понятия «национализм» и «либерализм» были несовместимы, то сейчас такие течения появляются. То есть они декларируют и либерализм, и вполне либеральные политические и экономические ценности, но для узкого круга - по расовому показателю, например, либо по каким-то более мягким, но ультраправым по сути.

Андрей Карелин: Я хотел бы все-таки в очередной раз возразить Владимиру Малахову. Он сказал о том, что не видит серьезного политического аспекта ультраправых, а видит именно социальный. Но это не совсем так. Почему? Потому что если под политическим аспектом подразумевать аспект парламентский, то, да, действительно, это так. В парламенте и в парламентской политике у нас практически не представлены не только ультраправые, но на сегодняшний день даже и умеренные националисты. Но ведь ни для кого не является секретом, что когда в последнее время все политологи характеризуют нашу политическую систему как систему управляемой демократии и говорят о зачистке политического поля… То есть парламентское поле как таковое, оно подконтрольно, оно цивильно, определенным образом организовано. Но парламентское поле и политическое пространство - это не есть абсолютные синонимы. Политика переместилась во многом из парламента, с одной стороны, на улицы, а с другой стороны - в виртуальную сферу. То есть в сферу форумов, в сферу «живых журналов» и так далее. И это расширяется все больше и больше.

И здесь я бы хотел обратить внимание на две конкретные организации, которые либо по их влиянию, либо по их массовости карликовыми не назовешь. Владимир говорил о том, что у нас карликовые ультраправые организации. Это Движение против нелегальной иммиграции и это Национал-социалистическое общество. Движение против нелегальной иммиграции - это очень интересный феномен. Сама по себе организация не очень большая по своей численности, но она разветвленная, она существует в очень многих российских регионах, ее отделения. И она работает на очень интересных социальных ожиданиях, именно на антииммигрантских ожиданиях населения, что «вот приехали иммигранты, они тут, так или иначе, мешают жить, из-за них происходит демпинг стоимости рабочей силы и так далее». И когда лидера этой организации Белова (его настоящая фамилия Поткин) приглашают на разные «круглые столы» и так далее, то он обычно пытается выступать как цивильный, политкорректный исследователь, рассуждающий просто о проблемах миграции, которые, в принципе, имеют место и в Западной Европе, и в других странах. Более того, когда в Кондопоге формулировалось заявление к властям, и многие местные жители предлагали пункт «давайте выгоним кавказцев», Поткин, как человек очень, так сказать, умный и хитрый, он его переформулировал. Он сказал: «Не кавказцев, а лиц, прибывших из Южного Федерального округа». Но на самом деле эта организация самая что ни на есть расистская. Я бы ее назвал «крипторасистская». Потому что достаточно посмотреть их ленту новостей. Там десятки, сотни сообщений идут в неделю из самых разных регионов и стран приблизительно такого плана: «Какой-то китаец в Хабаровске что-то украл. Какой-то чеченец в Москве кого-то зарезал. В Париже поймали гражданина Нигерии с наркотиками». Однако там нет упоминания о том, что «русский, приезжий из Омска в Москве с кем-то подрался». Там нет упоминаний, что «выходец из Италии в рамках «Коза ностры» совершил какие-то преступления в США». А речь идет здесь не о том, что это движение, на самом деле, направлено против иммигрантов, независимо от их расовой принадлежности, а именно о том, что оно направлено против представителей негроидной расы, против представителей монголоидной расы, а также против и тех представителей европеоидной расы, которые, с точки зрения вот этого массового националистического сознания, обозначаются совершенно некорректным и нелепым термином «черные». Поэтому именно этим эта организация и опасна. И она имеет, так сказать, большой пир, она имеет большую раскрутку, она имеет после Кондопоги, Ставрополя, Сальска, Вольска, так сказать, некоторый авторитет в массах. А на самом деле сущность ее расистская.

Но есть организации и другие, гораздо менее раскрученные, гораздо более тихие, но при этом значительно более массовые, чем ДПНИ, по численности. Это Национал-социалистическое общество, например, возглавляемое Дмитрием Румянцевым. Они имеют свои военно-патриотические клубы, они имеют какие-то секретные помещения, они в Подмосковье, в лесах тренируют боевиков, так сказать, и так далее. И это уже организация откровенно, так сказать, фашистская, то есть фашистская в германском смысле слова, именно национал-социалистическая. И вот эта организация, она все больше охватывает определенные массы молодежи, тех же скинхедов и так далее. И есть определенная опасность того, что если значительная концентрация политической воли, переместившаяся из парламента на улицы и в виртуальное пространство, еще усилится, то это может иметь очень опасное политическое продолжение.

И в заключение (то, о чем говорил Михаил) можно, действительно, развить тему. Елена даже удивилась. Но тут нет ничего удивительного. Где-то примерно, может быть, с 2004 года это течение в России стало очень мощным. То есть настоящие идеологические расисты, которые публикуют свои тексты в Интернете, они пишут о том, что Россия как таковая - это вообще враждебное государство, это желтая империя, которая сложилась со времен орды, монголо-татарского ига, и что нам, настоящим, коренным, белым русским, надо от нее освобождаться, возвращаться во времена древнерусских вечевых республик, типа Новгород, Псков, Тверь и так далее, где еще сохранилось исконно белое русское население. И они рассматривают как своих расовых, своих естественных союзников представителей вот такой же белой Европы из Швеции, Норвегии, Германии и так далее. Говорят, что надо свергать власть Москвы как великой азиатской орды. При этом они, действительно, национал-демократы и во многом национал-либералы. Они очень часто стоят на точке зрения либеральной политической системы и либеральной экономики. И их идеалом в период 2004-2005 годов, когда это рассматривалось более-менее всерьез, ну и даже 2006 года… нет, именно 2005-2006 годов, потому что в 2004 году еще такого феномена не было. По примеру Украины они говорили, что «нам нужна «оранжевая» революция, это должна быть национал-демократическая, «оранжевая» революция, и мы готовы вместе с белыми из Европы и из США свергать эту власть, устанавливая здесь «оранжевый» режим, который будет по-настоящему белым и по-настоящему русским».

Сарой Гири (перевод): Я хотел бы подчеркнуть, что мы не должны забывать о том очень важном вопросе, что, говоря о фашизме, мы также должны говорить о критике либеральной демократии как о проблеме. То есть обычно, когда имеются в виду фашисты, говорится о том, что это есть такие странные люди, с очень извращенным представлением о действительности, которые говорят о крови, империи, почве и так далее. Но это не самая главная проблема. Маленький пример, потому что у нас мало времени. Везде сейчас, и в Европе, говорится о том, что мы живем в эпоху постполитики, то есть когда все проблемы решаются не на уровне политики, а на уровне менеджмента, администрирования, управления и так далее. И вот эта новая бюрократия, связанная с менеджментом, с управлением, она тоже против фашизма, она говорит против него. И в этих условиях мы должны понимать, что нужно различать вот эти антифашистские высказывания с точки зрения вот этой управляющей, администрирующей администрации и точку зрения левых, о которой здесь тоже говорилось. То есть это уже не исторический фашизм, который все мы знаем, а тот фашизм, который… с его вот этими странными взглядами о крови, расе и так далее, но тот фашизм, который приходит именно через вот этот канал либеральной демократии. Обычно вещи рассматриваются так, что вся вот эта неолиберальная политика, связанная со свободным рынком, новой миграцией, что это некая естественная вещь. То есть именно потому, что большинство людей рассматривают эти новые процессы как естественные… ну, они нормально к ним относятся, что как бы так и должно быть, и можно исключать кого-то, вот есть виннеры, лузеры, есть эмигранты и так далее. Такой пример. В 2002 году почти 10 тысяч мусульман были убиты индуистскими фундаменталистами. И это было рассмотрено большинством как естественный ответ. Так что один из этих фундаменталистов, лидеров, идеологов этих фундаменталистов сказал, что этот массакр, это убийство как бы было вполне математическим законом Ньютона, что как бы действие равно противодействию. То есть смысл критики здесь в том, что мы должны критиковать… что эти процессы не совсем естественные, они связаны с новым либерально-демократическим или неолиберальным способом существования современных обществ.

Владимир Малахов: Сначала уточнение. Я не говорил о низком уровне образования отрицателей Холокоста. Я говорил о низком уровне образования большинства членов РНЕ. Хотя там есть люди и с высшим образованием, и вполне даже себе продвинутые.

А теперь я хотел бы предупредить против одной методологической ошибки. Эту ошибку я называю «идеецентризмом». Вот когда мы занимаемся такими феноменами, как ультранационализм, ксенофобия, расизм и фашизм, и сталкиваемся с людьми, высказывающими подобные суждения, суждения в этом ключе, скажем, в Интернете, то у нас возникает такая иллюзия, что эти идеи, вот сейчас они бродят в головах каких-то безумцев, ограниченного какого-то количества, а завтра они овладеют массами. Но дело в том, что идеи не кочуют из головы в голову. Есть опосредование. Не существует чистого эфира идей. Идеи должны быть опосредованы институтами, социальными группами, интересами. И до тех пор, пока эти группы не сложились, интересы не оформились и институты соответствующие не работают, эти идеи так и останутся достоянием вот этих безумцев, сколь бы агрессивными, страшными они нам ни казались. Или иначе формулируя, идеология любая, и фашистская в том числе, эффективна лишь тогда, когда она является оформлением какого-то интереса. Вот я в сегодняшней России не вижу групп интересов, которые бы, извините за тавтологию, в интересах которых было бы преобразовывать общество в фашистском стиле.

И последнее. Я хочу быть правильно понятым. Я не хочу никого обелять и ничью опасность умалять. Я просто за строгость понятий, за то, чтобы мы не называли фашизмом то, что фашизмом не является, например, мигрантофобию. Вот в ДПНИ нет иной идеологии, кроме мигрантофобии, там нет иной идеи. Там есть идея: «Освободите нас от этих «черных», сделайте Россию русской». И знаете, есть даже такой шуточный перевод этой аббревиатуры: Движение против неславянской иммиграции. Это расистская организация, но не фашистская. Они хотят, чтобы государство их защитило от приезжих - все, другой идеологии там нет. Это не фашизм. Это расизм. И мы должны быть строги, иначе наша борьба с фашизмом будет жутко неэффективной, она будет все время мимо попадать. Потому что люди, к которым мы адресуемся, будут говорить: «А вы знаете, мы никакие не фашисты».

Борис Кагарлицкий: Я хочу обратить внимание на то, что, на самом деле, мы имеем как бы некий паззл, который до сих пор еще не сложился. То есть у нас отдельно есть, скажем, расистские движения, зачастую даже массовые, с некоторым, во всяком случае, массовым авторитетом или массовой аудиторией. У нас есть отдельно вот эти вроде бы образованные и довольно благополучные молодые люди, такие вот кандидаты в будущие Геббельсы, которых много, на самом деле, оказывается для этой специфической ниши. У нас есть и идеологи уже организованного фашизма. И так далее. Вот у нас есть все компоненты. К великому счастью, пока все эти компоненты не собраны. И вот здесь я, конечно, согласен абсолютно с Владимиром Малаховым. Но дело-то в том, что в какой-то момент может, не дай Бог, возникнуть точка сборки. И тут опять же Владимир Малахов абсолютно прав, да, если никто в это не вложится, если не будет какой-то более серьезной общественной силы, ну, так, как в Германии, скажем, в начале 1930-ых годов, когда крупный капитал, допустим, и олигархия немецкая поставили на эту группировку, кстати говоря, с отчаяния, но, тем не менее, осуществила вот эту успешную сборку, то у нас, конечно, можно надеяться, что все это, как говорится, пройдет мимо. Не соберутся - и все обойдется.

Но надо понимать еще одну вещь, что одно дело, когда на фашизм ставят как на решение политической проблемы в масштабах всех страны, то есть дают им возможность прийти к власти, а другое дело, когда эти группировки просто частично используются для решения второстепенных проблем. То есть их начинают применять как бы технологически. А у нас общество политических технологий. И вот это очень опасно. Потому что мы можем говорить: «Да они никогда не придут к власти». Да, к власти они не придут, но вот жизнь очень многим людям испортить они смогут, а это тоже достаточно серьезно.

Алексей Пензин: Я бы хотел сказать, что, действительно, мы должны различать различные формы, движения, содержательные идеологии, различать фашизм и национализм. Но нужно также понимать, что (я тут присоединяюсь к Сарой) существует общий, системный уровень проблем, который связан с новой, названной неолиберализмом экономической политикой. То есть до либералов, я думаю, нужно донести, что есть разница между либерализмом и неолиберализмом. Если либерализм провозглашает ценности свободы на уровне публичной сферы, свободы высказываний и так далее, то неолиберальная политика связана с тем, что сфера свободы связывается, прежде всего, с рынком, со свободой рынка. И этот новый, возникший в 1980-ые годы тип политики экономической, он очень важен. И вот все эти новые эффекты мы наблюдаем, и они связаны, прежде всего, с ним.

То есть здесь также говорилось об управляемой демократии. Управляемая демократия как раз очень типичная политическая модель управления, связанная как раз с неолиберализмом. И в этом смысле наша управляемая демократия мало чем отличается. Вот западные страны… я общался с некоторыми французскими критическими левыми, и они говорят, что, в общем-то, Саркози нравится Путин, потому что путинская система экономического управления очень эффективная, то есть что она очень важна. И вот эти проблемы вот этой управляемой демократии, когда менеджерская, экономическая модель переносится на политику, на администрирование, она очень сложная, потому что она полностью не учитывает идущие снизу как бы, от населения некие запросы, потребности, психологические какие-то вещи.

И как раз новые зоны фашизации, я бы так это назвал, возникают в зонах неуправляемости. Вот, например, партия «Родина», она была создана Кремлем в рамках той же модели управляемой демократии. Но когда она перестала быть управляемой, она стала фашизироваться. И это очень важно. То есть вот такой момент. И эта модель, она существует и на индивидуальном психологическом уровне, потому что большинство, скажем, интеллектуалов, которые являются выразителями сейчас вот этой неоконсервативной, правой идеологии, они, собственно, и являются самыми маленькими менеджерами самого себя как бы, они живут в рамках модели… И все, что неуправляемо - эмигранты, все внешние, чуждые как бы силы, - все, что неуправляемо, не контролируется, все, что противоречит этой консолидированной системе, то и вызывает эту агрессию. А она уже может выражаться разными образами, используя разные идеологии - фашистские, ксенофобские. То есть все они инструментализируются как бы в рамках вот этой модели. И все, что неуправляемо, исключается.

Аудиозапись круглого стола:

Часть 1: http://www.aglob.info/multimedia/fascism-conf020308/fascism1.mp3

Часть 2: http://www.aglob.info/multimedia/fascism-conf020308/fascism2.mp3

http://www.svobodanews.ru/Transcript/2008/03/02/20080302120042717.html

ОХОТНИКИ ЗА ПРИВИДЕНИЯМИ

Иностранные корреспонденты, стаями налетающие в Москву на выборы, в этот раз были разочарованы. Никаких признаков избирательной кампании обнаружить не удалось. Мало того, что оппоненты Дмитрия Медведева проявляли совершенную апатию, но и сам официальный кандидат демонстрировал полнейшее безразличие к своей будущей победе.

То, что официально допущенные к выборам «оппозиционеры» не проявляли ни малейшего интереса к собственной кампании, легко понять. Но куда делась либеральная оппозиция с её «маршами несогласных» и уличными протестами? Где обещанные массовые народные волнения?

Оранжевый мираж сам собой рассеялся безо всяких усилий начальства. Хотя было бы ошибкой думать, будто почвы для массовых протестов в России нет - достаточно вспомнить январь 2005 года, когда безо всякого подстрекательства со стороны оппозиции на улицы вышло более двух миллионов людей. «Монетизация льгот» в один день сделала то, чего не могла обеспечить многолетняя агитация оппозиционной прессы. Но самим оппозиционерам от этого не было никакого проку. Экономическая политика власти, против которой люди протестовали, полностью соответствовала идеологии самих либералов. Потому не могло быть у либералов ни лозунгов, ни программ, нужных чтобы возглавить подобное движение.

Курс, проводимый после 2005 года, можно определить как неолиберализм «лайт». Недовольство он вызывает, но оно накапливается медленно, а главное политически не сфокусировано.

При подобных обстоятельствах «оранжевый проект» в России был изначально обречен. Всерьез говорить о нем могли лишь околокремлевские политологи, нуждавшиеся в заказах. Заказы они получили. Была создана целая индустрия борьбы с «оранжевой угрозой». Только что теперь с этой индустрией делать?

Создали громоздкую и бессмысленную партийную систему, которая не отражает никаких общественных интересов. Наплодили думских деятелей, которые неспособны не только законодательством заниматься, но и двух фраз внятно сказать. По сравнению с ними знатные ткачихи, трактористы и доярки из Верховного Совета при Л.И.Брежневе были верхом политической эффективности. Они-то хотя бы свою роль знали. А у этих вообще никакой роли нет.

Придумали Общественную Палату, как будто специально для того, чтобы доказать: в России гражданского общества нет. Создали дорогостоящие молодежные движения. По образцу организации «Наши» в регионах тут же построили местные молодежные массовки. Назначили комиссаров, не имеющих никакой идеологии, открыли для них офисы. В Интернете открыли множество нерегулярно обновляемых сайтов. К ним добавили ещё и такие же невнятные - но на хорошей бумаге - газеты. Есть ещё всевозможные фонды, общественные союзы, экспертные советы, отличающиеся друг от друга только размерами бюджета.

Единственным итогом всей этой деятельности является куча проблем на будущее.

Для власти подобные структуры оказались не подпорками, а лишней нагрузкой. Они обременительны. Некрасивы. Они стоят дорого. Они не могут самостоятельно, без подсказки решить ни одной, даже самой простой задачи. Администрация президента превращается в благотворительный центр для содержания разжиревших зомби.

Совершенно очевидно, что все эти уродливые конструкции придется демонтировать. Это понимают даже те, кто сами их строил. Первые жертвы уже есть - уходит в небытие движение «Наши», в котором либералы умудрились увидеть чуть ли не прообраз фашистской партии. Затем придет черед других «исчерпавших себя» проектов.

Однако легко сказать «демонтировать». С этим ещё будут проблемы - речь идет о массе людей, которые ничего полезного делать не умеют, даже в сфере политики. Их придется трудоустраивать, иначе они в два счета превратятся в оппозицию. И уж поверьте, это будет оппозиция озлобленная и безответственная, так что чиновники будут с ностальгией вспоминать милые и безобидные «Марши несогласных».

Власти это понимают, а потому проявляют осторожность. Аккуратненько так будут демонтировать, чтобы все эти сооружения на голову не рухнули. Чтобы слишком много обиженных не наплодить. В этом, видимо, состоит «задача момента».

Справиться с последствиями собственной бюрократической фантазии, увы, куда труднее, чем победить оппозицию.

Специально для «Евразийского Дома»

УКРАИНА ПРОИГРАЛА ГАЗОВУЮ ВОЙНУ

Татьяна Красногорова

Временное перемирие в российско-украинской газовой войне вызвало в экспертном сообществе оживленную дискуссию на тему: кто же вышел победителем в этом раунде военных действий? Как всегда, мнения российских и украинских экспертов оказались диаметрально противоположными. Впрочем, и те и другие склонны праздновать победу.

«В газовой войне России и Украины наступило перемирие. «Газпром» не устоял перед угрозой срыва европейских контрактов и снял ограничения по поставкам газа в Украину без каких-либо условий. Российская монополия согласилась, что полученный Украиной в этом году газ будет оплачиваться по цене $179,5 за тысячу кубометров. Взамен украинская сторона согласилась продолжить переговоры, в ходе которых «Газпром» надеется добиться от Киева уступок», - пишет украинская газета «Коммерсант».

Российские политологи, напротив, убеждены, что в газовой войне победила Россия, «хотя точку ставить еще рано».

Президент Фонда Национальной Энергетической Безопасности Константин Симонов:

«Я думаю, что газовая война до сих пор не закончена, и точку в газовом конфликте ставить рано. Но Украина в нем изначально проиграла, так как испортила себе имидж надежного поставщика. О какой надежной державе может идти речь, когда газ пропадает, и от этого страдает Европа? Конфликт двух голов в исполнительной власти, постоянные истории с воровством европейского газа уже достаточно больно ударили по Украине. Кроме того, Украина проигрывает и в российско-украинских разборках по поставкам газа. Хотя уверен, что Тимошенко еще точно что-нибудь придумает и не оставит «Rosukrenergo» в покое. С ней будут бороться по принципу «Карфаген должен быть разрушен».

Директор московского Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий:

«Накануне мы видели очередной раунд газового конфликта, когда происходит хитрое сплетение интересов Украины, России и главного игрока «Газпрома». Интересы последнего не на 100% совпадают с интересами России, но он всегда остается в выигрыше, вне зависимости от ситуации.

Сегодня все участники газового конфликта достигли того уровня отношений, который устраивает всех. Это не значит, что он всем выгоден. Но в этой ситуации Украина является самым слабым игроком, поэтому она периодически должна уступать. Так как Украина больше зависит от России, чем Россия от Украины. Впрочем, все участники конфликта заинтересованы в том, чтобы не доводить дело до крайности. Они могут угрожать, шантажировать, но не доходить до крайности».

Директор Института политических исследований, депутат Госдумы Сергей Марков:

«Газовая война была не между Россией и Украиной, а между Виктором Ющенко и Юлией Тимошенко. Эту войну выиграл Ющенко. Хотя саму войну развязала Тимошенко, заведя страну в газовый кризис. Но выиграть ей не удалось, поскольку в критический момент поддержку со стороны Газпрома она не получила. Хотя о победе России в этом конфликте также говорить трудно, потому что доходы от продажи российского газа Украине идут, прежде всего, Петру Ющенко, который использует их для откола украинской православной церкви от РПЦ».

Генеральный директор центра политической конъюнктуры Михаил Виноградов:

«Не видно, чтобы Украина выиграла в газовом конфликте с Россией. Так как возможности для выигрыша Украины ограничены нестабильностью ситуации в Украине и внутриполитической неподготовленностью наступления Юлии Тимошенко. Рассчитывать на хорошие результаты в таких условиях не приходится. Кроме того, и в России, и на Украине позиция Юлии Тимошенко воспринимается как продиктованная внутриполитической конъюнктурой. Эксперты видят в ее действиях лоббистскую акцию либо по ослаблению политических оппонентов либо по продвижению бизнес-партнеров в сферу газового сотрудничества России и Украины».

Заместитель директора Института стран СНГ Владимир Жарихин:

«Газовая война между Россией и Украиной закончится только тогда, когда мы выйдем на мировой уровень цен на поставки газа Украине. Накануне было одно из сражений, которое привело к некоему промежуточному результату. Можно на весах взвешивать, кто сколько выиграл, а кто проиграл.

Юлия Тимошенко сама не раз говорила, что пока в Украине не будет стабильной власти, ситуация не разрешится. Сегодня посреднические структуры создаются только по одной причине: цена на поставки газа Украине отличается от рыночной. Но когда появляются посредники, возникает желание их контролировать. Борьба в Украине, кто именно их будет контролировать и привела к очередному сражению в этой бесконечной газовой войне. Но это было позиционное сражение, где в целом стороны осталась на прежних позициях.

В целом можно сделать вывод, что Украина время от времени сама обостряет ситуацию с выплатами за газ, с целью как можно дольше продлить «сладкую жизнь», когда Украина получает самый дешевый газ в Европе».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ВЫСТРЕЛЫ В СЕЛЬВЕ

Между Колумбией и Венесуэлой никогда не было особой дружбы. А после того как в Венесуэле у власти оказался левый президент Уго Чавес, тогда как власть в Колумбии традиционно оставалась в руках правых, отношения совсем испортились.

Однако мало кто еще месяц назад ожидал, что конфликт между двумя странами может принять столь острую форму, приведя их на грань войны.

Когда колумбийские войска атаковали лагерь повстанцев на территории соседнего Эквадора, большая часть российской прессы разразилась одобрительными возгласами, хотя по всем признакам реагировать следовало бы иначе: Эквадор и Венесуэла являются партнерами России, приобретают технологии и вооружение, тогда как Колумбия тесно связана с Соединенными Штатами, а у нас в стране признаваться в любви к Вашингтону вроде бы в последние годы не принято. Однако в данном случае «классовый инстинкт» журналистов оказался сильнее модной геополитической логики и даже «национальных интересов».

Однако что же все-таки произошло на границе Эквадора и Колумбии?

По официальной версии колумбийских властей, бой завязался на их территории, затем партизаны из Революционных вооруженных сил Колумбии (FARC) отступили на эквадорскую территорию, но войска их преследовали и добили. Потом военные нашли в лагере несколько нетронутых новеньких компьютеров, полных файлами, где расписывалась материальная помощь президентов Эквадора и Венесуэлы революционным террористам.

Беда в том, что, прибыв на место событий, эквадорская полиция и пограничники обнаружили совершенно иную картину. Боя никакого не было, произошло хладнокровное убийство. Расстрелянные люди лежали в пижамах, без оружия. Как в разгромленном лагере уцелели неповрежденные компьютеры, понять сложно. Хижины были буквально изрешечены пулями и осколками, но на всякий случай все мужчины были добиты контрольными выстрелами в голову. Три тяжело раненные женщины были доставлены в военный госпиталь.

Убитый вместе со своей женой команданте Рауль Рейес действительно был вторым человеком в FARC, только являлся лидером не военным, а политическим. В частности, занимался освобождением заложников, захваченных его организацией. Как раз за несколько дней до гибели Рейеса была в одностороннем порядке освобождена очередная группа из четырех человек. Среди лидеров FARC Рейес считался умеренным, сторонником переговорного процесса.

По мере того как стали выходить на свет детали произошедшего, стало ясно, что расправа с команданте была тщательно подготовлена и согласована на самом высоком уровне. Возможно, власти использовали информацию, полученную от одного из бывших заложников (кстати, они уже объявили о выплате огромного вознаграждения, официально обещанного за помощь в организации убийства).

Роковую роль, однако, сыграл телефонный разговор Рейеса, по которому его местоположение и вычислили. Последовал удар высокоточными ракетами. Откуда, кстати, они в Колумбии? Такое оружие есть только у американцев. Затем высадился спецназ и хладнокровно добил раненых. Тело Рейеса увезли как трофей.

Команданте прекрасно понимал, чем может закончиться сеанс мобильной связи. Но он занимался переговорами, посредниками в которых выступали президенты Венесуэлы и Франции - Уго Чавес и Николя Саркози. Предполагалось, что при подобных обстоятельствах стрелять не будут. Рейес ошибся.

Получается, что колумбийцы попросту подставили двух президентов, сделав их косвенно ответственными за гибель повстанческого лидера. Саркози не выразил по этому поводу особого восторга, а Чавес просто пришел в ярость. Произошедшее лидер Венесуэлы воспринял как личное оскорбление.

Впрочем, расстрел в эквадорской сельве имел еще одну политическую цель. Саркози и Чавес не просто вели переговоры об освобождении заложников, но и пытались вытащить конкретного человека - Ингрид Бетанкур. Эта женщина-политик с двойным, колумбийским и французским, гражданством собиралась баллотироваться на пост президента страны и имела неплохие шансы.

Вряд ли пребывание в плену у бойцов FARC вызвало у нее положительные чувства к этому движению, но по крайней мере понимание проблемы появилось уникальное. Бетанкур обещала начать переговоры и добиться соглашения. Ее предполагаемым партнером на переговорах был бы все тот же Рейес. Теперь угроза мирного урегулирования эффективно предотвращена. Рейес мертв, а Бетанкур прочно заперта где-то в глубине колумбийской сельвы.

И вечный бой

По мере того как всплывают новые и новые факты, картина вырисовывается все более неприглядная. Однако за деталями убийства уходит на задний план собственно политический вопрос - кто, с кем и за что сражается в Колумбии?

Гражданская война, или, точнее, непрекращающееся вооруженное насилие (violencia), тянется здесь уже более 50 лет, причем корнями все это уходит еще в события XIX века, когда в стране происходили кровавые столкновения между консерваторами и либералами.

На протяжении последнего полувека в Колумбии возникали и исчезали все новые повстанческие группировки, из которых укрепились и стали военно-политической силой две. Одна из них - Армия национального освобождения (ELN) - имеет маоистские корни и пользуется некоторой поддержкой в городах. Другая - FARC.

Хотя повстанческих движений в истории Латинской Америки было немало, FARC по-своему уникально. Это единственная повстанческая организация, идеологически восходящая не к теориям Че Гевары, не к идеям Мао или индейскому антиколониальному сопротивлению. Она была создана выходцами из официальной промосковской компартии.

Во всех остальных странах континента просоветские коммунисты осуждали герилью, действовали исключительно парламентскими методами, проявляя образцовый оппортунизм. Взяв власть на Кубе, Фидель Кастро и Че Гевара довольно скоро добились роспуска старой промосковской коммунистической партии и создали новую, свою собственную. В Никарагуа лидеров компартии, действовавших легально при диктатуре Сомосы, приходилось охранять от сандинистских повстанцев.

Готовность колумбийских коммунистов перейти к вооруженной борьбе была связана с тем, что в этой стране других методов политической работы для партии, находящейся в оппозиции к олигархическому режиму, просто не оставалось. Всех, кто не устраивал господствующие элиты, просто убивали, причем относилось это даже к левому крылу либералов. Легальной работой на левом фланге могли заниматься только люди безнадежно наивные или сознательные самоубийцы.

Нынешний президент Колумбии Альваро Урибе называет фарковцев террористами на том основании, что они ведут вооруженную борьбу против демократии вместо того, чтобы отстаивать свои идеи политическими методами. Это заявление явно рассчитано на иностранцев, не знающих истории Колумбии. Дело в том, что FARC один раз уже попытались выйти из подполья и легализоваться. Ими были прекращены боевые действия и зарегистрирована партия «Патриотический союз».

В скором времени все ее лидеры, активисты и даже рядовые члены, засветившиеся в публичной деятельности, были просто убиты. Всего более 5 тыс. человек. Уцелевшие бежали обратно в сельву и снова взялись за оружие.

На протяжении истории в Колумбии сформировался режим, который можно характеризовать как соединение демократии в нескольких крупнейших городах с откровенной диктатурой в деревне.

Реальная власть на местах принадлежит крупным землевладельцам и поддерживается - вполне в феодальном духе - вооруженными дружинами, не признающими никакого закона, тем более что и армия, и полиция всегда оказываются на их стороне. Часть этих современных феодалов торгует наркотиками, часть занимается вполне легальным агробизнесом, но от этого их отношения с крестьянами не становятся более гуманными (часто - наоборот).

В качестве повстанческой организации FARC постепенно выработала собственную политическую идеологию, прочно укоренившись в сельской местности. Это своего рода крестьянская самооборона, организованные Робин Гуды, пытающиеся снизу провести аграрную реформу и создающие альтернативную власть - столь же стихийную и неподконтрольную никакому писаному закону, как и власть феодалов.

В частности, бойцы FARC не видят ничего зазорного в том, чтобы брать в заложники людей, которых считают своими политическими оппонентами. Именно оппонентами, а не врагами. Считали бы врагами, просто убили бы.

В связи с этим, естественно, встает и вопрос об отношении FARC к колумбийскому наркобизнесу. С одной стороны, отряды фарковцев постоянно вступают в боевые столкновения с бандами наркобаронов, причем последние на местах то и дело выступают в качестве союзников официальных полицейских сил, армии и ультраправых «эскадронов смерти». Но с другой стороны, фарковская администрация в зонах, находящихся под контролем повстанцев, не пресекает производство и продажу коки. Партизаны требуют лишь уплачивать за это налог, как и с любой другой производственной деятельности.

Стороннему наблюдателю трудно представить себе, как вообще может жить общество в ситуации бесконечной локальной войны, когда человеческая жизнь порой ничего не стоит, а представления о праве, законе и уважении к личности отсутствуют. Однако для сотен тысяч людей все это давно стало повседневностью, бытом. Война войной, а жизнь продолжается.

Мой знакомый английский журналист несколько лет назад прошел довольно большой маршрут по сельве партизанскими тропами, ни разу не попав в перестрелку. Больше всего ему запомнилось, как фарковский отряд торопился занять какую-то захолустную деревню к 19.00 по местному времени. Селение захватили без единого выстрела, не встретив сопротивления. И только тут изумленный британец понял, в чем состоял смысл операции. Побросав ружья и автоматы, повстанцы бросились к телевизорам: ровно в 19.00 начиналась очередная серия мексиканской мыльной оперы.

Игры президентов

Расправа с команданте Рейесом оказалась событием, выходящим далеко за границы колумбийской внешней политики. Был нарушен суверенитет соседнего Эквадора, который двинул войска к границам. Союзника поддержала Венесуэла.

Колумбийских дипломатов выдворили из Эквадора и Венесуэлы, а затем и из Никарагуа. У никарагуанцев свои резоны для конфликта с колумбийцами. У самого никарагуанского берега находится остров Сан-Андрес, принадлежащий Колумбии. В итоге два государства никак не могут разобраться с принадлежностью прибрежных вод. А вдобавок ко всему колумбийцы под предлогом борьбы с наркотрафиком разместили на острове небольшую военно-морскую базу: с точки зрения Никарагуа это вообще агрессия.

Осудила Колумбию и Организация американских государств, хотя и не в столь жестких выражениях, как надеялся Уго Чавес.

Произнесенные Урибе в адрес Эквадора и Венесуэлы обвинения сыграли скорее против колумбийцев. Повстанцы действительно регулярно пересекают неконтролируемую границу между странами, но ни в Эквадоре, ни в Венесуэле нет организованных местными властями баз или перевалочных пунктов для повстанцев, ведущих борьбу на территории соседней страны (какие были, например, в Пакистане во время афганской войны).

Полицейские силы Эквадора и Венесуэлы регулярно задерживают и разоружают фарковцев на своей территории и в некоторых случаях, несмотря на протесты общественности, даже выдают их Колумбии (последние такие аресты состоялись в Эквадоре уже после убийства Рейеса).

Всегда крайне умеренный и осторожный президент Бразилии Инасио Лула да Силва раскритиковал колумбийского лидера. Вполне понятно, на чьей стороне сейчас общественное мнение континента. Но одно дело - моральная поддержка пострадавшего Эквадора, а другое - помощь на случай реальной войны. Между тем соблазн прибегнуть к силе оружия был очень велик и в Боготе, и в Каракасе, и в Кито.

Дело в том, что все три президента сталкиваются с внутренними трудностями. Альваро Урибе в своем противостоянии с повстанцами имеет поддержку большинства населения крупных городов, но этого недостаточно, чтобы победоносно завершить многолетнюю войну.

Хотя «освобожденные зоны» FARC несколько сжались, вытеснить это движение из сельской местности чисто военными методами практически невозможно. А Урибе обещал городскому обывателю, что гарантирует победоносное завершение многолетней войны.

У президента Эквадора Рафаэля Корреа свои проблемы: начатая им конституционная и социальная реформа дается с большим трудом, сопротивление правой оппозиции нарастает. Еще сложнее ситуация в Венесуэле, где Чавес только что проиграл референдум и вступил в конфликт с поддерживающими революцию боливарианскими рабочими профсоюзами.

Если не удается решить внутренние проблемы, можно отодвинуть их на задний план из-за столкновения с внешним врагом. К тому же у Чавеса и Корреа появлялся дополнительный соблазн начать решительные действия именно сейчас, пока в Вашингтоне не появился новый президент.

В течение ближайших нескольких месяцев уходящая администрация Соединенных Штатов, и без того увязшая на Ближнем Востоке, будет не слишком готова к вмешательству в Латинской Америке. Другое дело, когда в Белый дом вселится новый президент. Он может проявить агрессивность и решительность, поддерживая своих друзей в Южной Америке. Особенно если этого президента будут звать Дж. Маккейн.

В военном отношении вооруженные силы Венесуэлы и Эквадора, давно не воевавшие, уступают колумбийской армии, постоянно сражающейся с повстанцами. Но, с другой стороны, эти же повстанцы становятся ценными союзниками Чавеса и Корреа в случае вооруженного конфликта. Ведь венесуэльцам и эквадорцам даже не придется активно воевать, достаточно будет начать открыто и в достаточном масштабе помогать FARC и ELN.

Тем не менее руководство Венесуэлы после первой вспышки возмущения предпочло проявить сдержанность. Серия дипломатических побед, достигнутых Каракасом за полторы недели кризиса, оказалась сама по себе достаточно ценным призом, который не стоит ставить под угрозу в ходе дальнейшей эскалации конфликта. Сегодня Корреа и Чавес - герои, пользующиеся поддержкой общественного мнения Латинской Америки. Эквадор - жертва агрессии. Но отношение может измениться, если их войска двинутся в глубину соседнего государства.

После того как три страны неделю балансировали на грани войны, ситуация разрядилась во время саммита латиноамериканских лидеров, входящих в «Группу Рио». После обмена взаимными упреками Чавес неожиданно перешел на примирительный тон. Урибе продолжал упираться и говорил крайне раздраженно, но находился в явной изоляции. Колумбийскому лидеру не оставалось ничего иного, как принять протянутую - в буквальном смысле - руку. Вся Латинская Америка вздохнула с облегчением, увидев примирение президентов.

Надо отдать должное лидеру Венесуэлы - несмотря на свой вспыльчивый и эксцентричный характер, он сумел показать себя на редкость эффективным дипломатом, укрепив свою популярность в странах Южной Америки и повысив свой рейтинг внутри страны.

Дипломатический кризис миновал, но внутренние проблемы всех трех вовлеченных в него стран остались. А это значит, что до конца повести нам еще очень далеко.

СААКАШВИЛИ - НЕ АЛЕКСАНДР II, А АБХАЗИЯ - НЕ АЛЯСКА, ПРОДАТЬ ЕЕ НЕ УДАСТСЯ

Татьяна Красногорова

Первый постпраздничный день принес сразу несколько новостей о том, что ситуация вокруг непризнанных республик СНГ начинает меняться и весьма кардинально.

Как и прогнозировали эксперты, официальное признание независимости Косово значительно активизировало руководителей трех непризнанных республик СНГ - Абхазии, Южной Осетии и Приднестровья, а также изменило позицию России, которая официально объявила о снятии экономических санкций с Абхазии.

Российские СМИ со ссылкой на инсайдерские источники информируют, что вопрос о признании независимости Абхазии якобы уже готова обсуждать и грузинская сторона, которая считает, что в этом случае в качестве компенсации экономических потерь Россия должна выплатить ей 20 млрд. долларов.

«Новый Регион» провел традиционный опрос экспертов на тему: можно ли сегодня вести разговор о том, что многолетние конфликты размораживаются, процесс пошел и в скором времени в СНГ хотя бы одной непризнанной республикой станет меньше?

Президент фонда «Политика» Вячеслав Никонов:

«Конфликты вокруг непризнанных республик сегодня действительно начинают размораживаться. Причиной во многом послужил прецедент с Косово, который подтолкнул остальные республики. Впрочем, конфликты размораживаются в совершенно противоположных направлениях, если брать Молдавию с Приднестровьем и Грузию с Абхазией и Южной Осетий. Но, как правило, подобные проблемы не имеют окончательного решения. То, что произошло с Косово, в какой-то степени уникальная ситуация. Хотя конечная точка там также не поставлена. Пока неизвестно, к чему этот процесс приведет».

Директор московского Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий:

«Да сегодня можно говорить, что процесс начался, так как после прецедента с Косово это стало неизбежно. Ситуация изменилось даже на уровне общественного мнения. И лидеры, как непризнанных республик, так и стран, которые хотят их вернуть, вынуждены разом реагировать на данные обстоятельства.

Но я не прогнозирую быстрых решений. Пример с Грузией. Она сегодня может требовать у России не только 20 миллиардов долларов, но все 100. Но кто ей даст эти деньги? Это не более чем односторонний обмен упреками. Хотя грузины в этом случае затеяли рискованную игру, потому что на определенном этапе Россия может сказать «Ладно, сколько вам нужно денег, мы забираем Абхазию». То есть, если вы сводите все к деньгам и материальному ущербу, то мы вам их предоставим. И Саакашвили будет вынужден отказаться от подобного предложения. У президента Грузии есть определенные обязательства по восстановлению территориальной целостности страны. Он не может торговать суверенитетом в отличии от Александра II, который продал Аляску.

С другой стороны ситуация с Приднестровьем. Даже если Владимир Воронин (президент Молдовы - «НР») договорился с Москвой разменять Приднестровье, сама непризнанная республика вдруг может сказать «нет». Та же самая ситуация может произойти и с Абхазией. Сейчас она настроена пророссийски, но если абхазские элиты по каким-то причинам решат, что Москва их больше не удовлетворяет, они могут повернуться в другую сторону.

Поэтому говорить о размораживании подобных конфликтов сегодня можно, но сам процесс ничем не кончится и скоро затормозится. Так как существует два варианта решения вопросов вокруг непризнанных республик, и ни один из них не возможен. Один - насильственный вариант. Второй - вариант многостороннего комплексного решения, когда все стороны, вовлеченные в конфликт, приходят к общему направлению. Но представить, что это произойдет, сложно».

Генеральный директор Совета по национальной стратегии Валерий Хомяков:

«Вряд ли можно говорить, что сегодня подобные конфликты начинают размораживаться. Вопросы о статусе Приднестровья, Нагорного Карабаха, Абхазии и Южной Осетии до сих пор не решены. Поэтому говорить, что эти конфликты рассасываются, я бы не рискнул. Безусловно, у России есть возможность влиять на внешнюю политику этих республик. Но понятно, что Молдавию в НАТО в необозримом будущем никто не примет. Туда с подобными проблемами не берут. В Грузии конфликт может решиться только одним способом, если Саакашвили пойдет на создание федерации или конфедерации. Может тогда, Россия использует свое влияние на руководство Абхазии и Южной Осетии, чтобы они согласились на такой вариант».

Заместитель директора Института стран СНГ Владимир Жарихин:

«Сегодня нельзя говорить, что конфликты вокруг непризнанных республик начинают размораживаться. По поводу заявлений, что Грузия может потребовать от России 20 миллиардов долларов за снятие блокады с Абхазии, - так мало ли что Грузия может потребовать.

Что касается конфликта в Приднестровье… мы давно этим занимаемся. Рецепт один - создание конфедерации. За последние полвека объединения двух республик на федеративной или конфедеративной основе еще не было. Если такой прецедент возникнет - это будет принципиально важно.

Что касается заявления президента Молдавии Воронина, если речь идет о возрождении меморандума Козака, то России не надо ни на чем настаивать. Любое образование, где будут находиться Молдова и Приднестровье, в НАТО никогда не вступит. Поэтому России подобных условий выдвигать не надо. Понятно, что новое объединенное государство просто не имеет возможностей, чтобы вступить в НАТО. Понятно, что сейчас Воронину нужно сделать вид, что он что-то на что-то обменял. Потому что президент Молдавии находится в тяжелейшем положении. Большинство жителей Приднестровья сегодня являются гражданами Украины и России, а значительное число граждан Молдовы подали заявки о принятии гражданства Румынии. Если господин Воронин не решит сейчас вопрос с Приднестровьем, то он может оказаться президентом без граждан».

Генеральный директор центра политической конъюнктуры Михаил Виноградов:

«Сегодня нельзя ставить вопрос таким образом, что конфликты вокруг непризнанных республик размораживаются. Что касается Абхазии, то снятие Россией экономических санкций с республики было отчасти способом не признавать ее независимость, но ограничиться только символическими ходами. Я думаю, что Россия осознает существующие риски, которые, прежде всего, связаны со стремлением Грузии заменить российские миротворческие силы международными. Спор сейчас состоит, по сути, только в этом. Понятно, что любые неосторожные действия России могут настроить международное сообщество в пользу Грузии. А заявления Грузии о неких 20 миллиардах долларах, которые Россия ей обязана заплатить, - обычная риторика. Она является ответом на снятие РФ блокады с Абхазии».

© 2008, «Новый Регион - Москва»

УРОКИ МАРТОБРЯ

Что показали президентские выборы в России?

Губернатор Петербурга Валентина Матвиенко, например, в очередной раз убедилась в своей женской проницательности: сразу после голосования она призналась прессе, что заранее догадывалась, кто выиграет. Прокремлевские политологи в очередной раз смогли опубликовать глубокомысленные рассуждения на тему о доверии народа к власти. А политологи оппозиционные снова повторили заклинания об отсутствии подлинной демократии, фальсификациях и прочих ужасах путинского режима.

Между тем, выборы 2 марта 2008 года очень поучительны и заслуживают серьезного анализа. Ибо это были, некоторым образом, самые демократические выборы за много лет. Во всяком случае, если под демократией мы понимаем скрупулезное соблюдение правил и процедур, предписываемых либеральной политической теорией. Фальсификации и нарушения были, конечно, но явно не в тех масштабах, что в ельцинские времена - никто до сих пор не может сосчитать, сколько на самом деле голосов получили Ельцин и Зюганов на выборах 1996 года и кто в действительности тогда победил.

Чего требуют принципы либеральной демократии? Во-первых, чтобы было соревнование между несколькими кандидатами. Ведь было! Кто же будет отрицать. Целых четыре кандидата, всё как у людей.

Законы соблюдались, выборы проходили в точном соответствии с принятыми в государстве правовыми нормами, все получили доступ в телеэфир. Не было и типичных для России «черных пиар-технологий», массовых нарушений, воспрепятствования предвыборной агитации, провокаций и т.д.

Что, кандидаты не нравятся? Выбирать не из кого? Не отражает предложенный выбор всего спектра позиций, присутствующих в обществе? Так это и в более свободных странах сплошь и рядом встречается. Во Франции, например, большинство населения против Европейской Конституции, а среди серьезных политиков существует консенсус прямо противоположного свойства.

Вообще либеральная политическая теория про полноту спектра ничего не говорит. Она требует лишь плюрализма как такового, и это требование администрация Путина четко выполнила. Да, мартовские выборы в России были фарсом, но этот фарс лишь выявил природу либеральной демократии, продемонстрировал, насколько пусты, бессодержательны и поверхностны её принципы, показал, что, даже соблюдая их в точности, можно лишить политический процесс всякого смысла и содержания.

Именно поэтому оппозиция, противопоставляющая практике Кремля принципы либеральной демократии, обречена: администрация эти принципы последовательно и неукоснительно соблюдает, хоть и трактует несколько своеобразно. Но вопрос трактовки для граждан второстепенен.

Между тем выборы 2008 года граждан всё же обидели. Задели, озадачили, сконфузили. В общем, вызвали какое-то смутное неудовольствие, смысл которого даже сами избиратели четко сформулировать не могут. И дело отнюдь не в том, что сняли с дистанции Михаила Касьянова или не дали выступить Владимиру Буковскому. Позволь власть им баллотироваться, итог был бы в процентном отношении примерно тот же, а вот чувства обиды, возможно, не было.

Во-первых, избиратель почувствовал, что начальство ему почему-то не доверяет. Главное, за что? Разве не демонстрировал он своим поведением все эти годы полномасштабную и непременную лояльность. Но нет, всё равно что-то не так.

Обывателю это недоверие обидно. И от того, что оно открыто не формулируется, легче ему не становится.

С другой стороны, что-то явно не так с победившим кандидатом. Сам по себе итог, при котором лидер получил около 70% голосов избирателей, конечно, не совсем типичен для европейских демократий, но ничего чрезвычайного в нем нет. И победа Путина с примерно таким же счетом четыре года назад подобного неприятного осадка в душах россиян не оставила. Но в этом сравнении с Путиным как раз и состоит вся неприятность. Путин был знаком и популярен. Можно сколько угодно демонстрировать, как эта популярность формировалась, насколько она была организована искусственно, насколько связана с факторами, к которым сам Путин не имел ни малейшего отношения. Можно на уровне психоанализа показать, как возникли массовые надежды 1999-2000 годов, сложившиеся в миф о президенте Путине. Но всё это не отменяет того простого факта, что граждане к Путину относились положительно. Любили они его! А за дело или нет, какое это имеет значение? Любовь зла.

Увы, Дмитрий Медведев подобных чувств не вызывает. Он вообще не вызывает никаких чувств. Никто не пытался массам внушить, что именно этот человек является их спасителем. Не было любви. Никто даже не попробовал её организовать. Просто людям предъявили нового президента и сказали - принимайте его, он ваш.

Люди приняли, но почувствовали дискомфорт. Не из-за принуждения, а из-за того, что незнакомого Медведева механически поставил на место любимого Путина. Всё это было бездушно. Даже со стороны Путина выглядело до известной степени, как подстава: бросил нас, ушел, и какого-то незнакомого мужика вместо себя поставил.

Если у России периодически проявляется женское начало, то поведение Путина как законного мужа выглядит, по меньшей мере, двусмысленно. Замену приняли, но с каким-то нехорошим чувством. В конце концов, если уж нужно, сами бы себе нового кого-нибудь нашли. И к тому же, что за странное поведение: не то уходит, не то остается. Мужчина так поступать не должен. Или уходи, или оставайся. Не морочь голову.

В общем, расстроили эти выборы народ. Испортили настроение.

Посмотрим теперь, что нам Медведев предложит. Любовь народную ему завоевать будет трудно. Но может, хоть развеселит?

Специально для «Евразийского Дома»

БАРХАТНЫЙ РАСИЗМ

Новые европейцы как жертвы мультикультурности

В России издеваться над политической корректностью считается хорошим тоном. Западные интеллектуалы, которые боятся лишний раз употребить собирательное понятие, если оно предполагает использование мужского рода, американские кадровики, отдающие при приеме на работу предпочтение черной лесбиянке, особенно если она еще является инвалидом, - все это уже многократно осмеяно и выставлено в качестве образца европейской или американской нелепости.

С другой стороны, неожиданно для самого себя российское общество в середине двухтысячных годов столкнулось со всем комплексом проблем, типичных для «смешного» Запада. Города стали мультикультурными, наполнившись разноликой толпой, представляющей самый широкий спектр этнических, религиозных и даже расовых вариантов. Иммигранты стали необходимым элементом, без которого невозможно представить себе рынок труда. И никакие призывы повысить деторождение среди «коренных россиян» ничего изменить не могут, ибо, даже если россияне примутся рожать как кролики, потребуется еще добрых полтора десятка лет, чтобы улучшившаяся демографическая статистика сказалась на рынке труда. Да и с демографической точки зрения самый оптимальный (но и самый ужасный для национально озабоченных граждан) вариант состоит в том, чтобы иммигранты, натурализовавшись и переженившись с местными, резко увеличили рождаемость (благо они как раз сплошь люди в репродуктивном возрасте).

Национально озабоченная часть общества отреагировала на перемены в духе вполне традиционных фашистских лозунгов - громить чужих, беречь чистоту расы и дальше в том же духе. Либералам отечественным ничего не осталось, как взять на вооружение многократно осмеянную ими же политкорректность, благо ничего лучшего или более оригинального придумать они оказались не в состоянии. Есть, впрочем, и промежуточные варианты, вроде необходимости защищать нашу замечательную белую культуру от нашествия черномазых варваров на том именно основании, что наша культура толерантная, демократичная, уважает права женщин и даже (спросите Жириновского!) гомосексуалистов. Ну а варвары - что с них взять, они ни женщин, ни «голубых» не уважают и вообще о человеческом достоинстве понятия не имеют.

Мягкий расизм предполагает ссылаться не на биологические различия, а на конфликт цивилизаций, благо соответствующая книга Сэмюэля Хантингтона давно уже стала всемирным бестселлером. Сколько всего существует цивилизаций, как они разграничиваются и чем определяется их самодостаточность - на эту тему ни малейших признаков согласия нет. Сторонники подобных теорий насчитывают от трех-четырех основных цивилизаций до нескольких десятков. Но в чем все они дружно сходятся, так это в наличии непроходимых границ между «нашими» и «не-нашими». Выводы просты и очевидны. Нет, господа, никто ничего не имеет против арабов, черных, раскосых и прочих. Только у них своя цивилизация, а у нас своя. Так что пусть держатся от нас подальше! А если уж приехали к нам, должны знать свое место.

Именно такой «бархатный расизм» получил в двухтысячные годы широкое хождение на Западе. Кризис классической политкорректности породил подобную гибридную идеологию, наилучшим выразителем которой стал покойный голландский политик Пим Фортейн, защищавший права «голубых» от посягательства «черных». Идеи Фортейна в Голландии не всем понравились, его застрелил молодой активист общества защиты животных.

Однако на другом конце политического спектра можно наблюдать присутствие тех же идей. Когда датская провинциальная газета опубликовала карикатуры на пророка Магомета и исламский мир взорвался возмущением, именно лидер Социалистической народной партии Дании заявил, что извиняться его соотечественникам не за что, а прощения просить должны сами мусульмане за свою нетерпимость.

Буквально в это же время во Франции судили группу африканских мужчин, обвинявшихся в том, что они побили камнями свою соотечественницу, уличенную в супружеской неверности. Адвокат обвиняемых, француженка, придерживающаяся прогрессивных взглядов, настаивала на том, что ее подзащитных надо оправдать, поскольку они просто действовали в соответствии с обычаями своего племени. Если им запретить побивать камнями неверных жен, это будет нарушением принципов политкорректности и мультикультурности, на которых основывается современная европейская демократия.

Что-то явно не сходится.

Надо сказать, что идеи мультикультурности и политкорректности пришли в Европу из Америки, причем там они имели вполне конкретное политическое происхождение. В отличие от европейского общества, развивавшегося как более или менее органическое культурное целое, американские штаты представляли собой конгломерат этнических и религиозных общин, которые должны были сосуществовать по принципу «вы не трогаете нас, мы не трогаем вас». Внутри себя общины могли быть совершенно авторитарны и даже тоталитарны, но во взаимодействии друг с другом тщательно соблюдали демократические процедуры. Больше того, чем тщательнее поддерживались внешние (по отношению к группе) демократические нормы, тем более жестко сохранялся внутренний авторитарный порядок, и наоборот. Культурным продуктом подобного прошлого становится безупречный гражданин, ревниво оберегающий свои политические права и свободы, но совершенно несвободный внутренне. Свобода великолепно уживается с конформизмом.

С другой стороны, классы никогда не были сильны в американском обществе. Деление на классы ощущалось слабее, нежели различия между общинами и культурами. У рабочего движения в США было несколько ярких исторических моментов - в конце XIX века, когда на весь мир именно из Америки распространился праздник Первого мая, в 30-е годы ХХ века. Однако устойчивой пролетарской традиции, как в Германии, Франции или в Англии, здесь не возникло, не было ни рабочей партии, ни социал-демократической идеологии, а марксистская интеллигенция нашла убежище в университетах на кафедрах социологии и антропологии. Тех, кто пытался заниматься политикой, к началу 1950-х годов сенатор Маккарти до смерти напугал обвинениями в «антиамериканской деятельности».

Единственным способом выжить в официальной политике для левых было - слиться с либералами. А лозунги классовой борьбы сменились идеей помощи обиженным и угнетенным меньшинствам. Эти идеи великолепно служили объединению левых и либералов. Если отношение к капитализму и идеи классовой борьбы их разделяют, то желание помочь бедным и отстоять права обиженных их объединяют. Толерантность и сочувствие превращаются в политическую программу.

В таком виде леволиберальная идеология переселилась в Европу к концу 1980-х годов, когда там все острее ощущался кризис «старой левой». В европейском варианте идеи политкорректности совместились с несколько большими дозами социальной риторики, а также приобрели нового оппонента: вопрос о толерантности встал одновременно с резким притоком иммигрантов из стран «третьего мира».

Надо уточнить, что иммиграция и эмиграция были не новы для Европы. Викторианский Лондон был полон выходцами из самых разных стран. Итальянцы переселялись в США, а испанцы и португальцы во Францию и французский Алжир. Когда Алжир обрел независимость и европейское население (отчаянные патриоты, не желавшие жить под властью арабов) побежало во Францию, обнаружилось, что у них почти у всех не французские, а иберийские фамилии.

Однако прежние иммигранты были все-таки европейцами и христианами. В худшем случае евреями. К концу 1970-х - началу 1980-х годов возможности внутриевропейского перераспределения трудовых ресурсов были практически исчерпаны, а волна переселенцев из бывших коммунистических стран еще не хлынула. Демографическая ситуация требовала пополнения рынка труда новыми людьми, а положение в бывших колониях после обретения ими независимости оказалось совершенно катастрофическим. В Западную Европу двинулся поток беженцев, переселенцев и трудовых мигрантов - такой же точно, какой потек в Россию после краха СССР. Эти мигранты порой плохо знали европейские языки и приносили с собой весьма странные и экзотические обычаи. Причем переселялись во Францию из Марокко и Туниса не прекрасно владеющие французским и полностью европеизированные жители крупных городов (им и у себя дома было неплохо), а выходцы из диких деревень, которые даже по-арабски с трудом читали.

Обыватель реагировал на все это с возрастающим раздражением, а либеральная интеллигенция с неистребимым умилением. Обывателя с ходу записали в расисты и фашисты, полностью отдав его в распоряжение ультраправых агитаторов. Прогноз оказался самореализующимся. Чем больше левая и либеральная интеллигенция презирала обывателя, мещанина и «серого человека», видя в нем потенциального фашиста, тем скорее он становился восприимчив к агитации правых. О том, чтобы выслушать благопристойного западного мещанина, рабочего или мелкого служащего с его страхами и заботами, не могло быть и речи. Интеллектуалы были выше этого.

Однако удивительным образом не получили они со своими идеями мультикультурности и политкорректности поддержки и среди масс новых иммигрантов. Значительная часть приезжих мечтала только о том, чтобы ассимилироваться и вписаться в новую жизнь (сохранив, быть может, некоторые милые семейные традиции, но не более того). Уже к середине 1990-х годов обнаружилось, что иммигранты в большинстве своем не жалуются на попытки себя ассимилировать, а, наоборот, недовольны, что власти под влиянием политической корректности отказываются принимать меры для их ассимиляции. Показательно, что во время волнений в иммигрантских пригородах Парижа арабская молодежь, не знавшая ни слова на «родном» языке, жгла не только школы (где ее скверно учили), но и мечети.

Больше того, за сдерживание новых волн иммиграции решительнее всего выступали именно те, кто приехал в западные страны сравнительно недавно. Вопреки пропаганде правых, утверждавших, будто иммигранты отбирают рабочие места у коренного населения, конкурировали они в основном между собой. Каждая новая волна подрывала положение предыдущей, поскольку готова была работать за меньшие деньги и жить в худших условиях. Турки вытеснили в Германии итальянцев, арабы теснили турок, а африканцы арабов. Чем больше масштабы иммиграции, тем хуже положение иммигрантов. Леволиберальные интеллектуалы, призывавшие во имя политической корректности раскрыть пошире ворота европейских стран, вызывали глухое раздражение не только у «белого обывателя», но даже в большей степени у разноплеменной массы «новых европейцев», которых они - не спросив их согласия - взялись защищать.

На многочисленных собраниях левых в Берлине, Париже или Афинах, где мне пришлось побывать, среди публики, восторженно слушавшей ораторов, говоривших о мультикультурности, борьбе с расизмом и поощрении иммиграции, я ни разу не встретил ни одного араба, турка или негра, хотя на демонстрациях, посвященных социальным вопросам, представители новых национальных меньшинств становятся все более заметны.

Между тем к началу двухтысячных годов положение в очередной раз изменилось. Отвергаемые Европой меньшинства, возмущенные тем, что им не дают интегрироваться и ассимилироваться, стали все более восприимчивы к фундаменталистской идеологии. Заметим, что лозунг борьбы цивилизаций придумали все же не арабы и не мусульмане. Однако в общей атмосфере деморализации и предательства левых, роста правых настроений и усиливающегося злобного недоверия «белого» обывателя, в иммигрантских общинах стали расти собственные националистические и традиционалистские тенденции.

Вот тут-то кризис политической корректности проявился с полной силой. Леволиберальные интеллектуалы совершенно не ожидали, что с ультраправыми тенденциями придется столкнуться по обе стороны этнического спектра. Они воспринимали иммигрантские меньшинства как пассивную массу, являющуюся не более чем объектом принудительного покровительства и носителей забавных этнографических особенностей, которых надо защищать и поддерживать в исходном состоянии, так же как гренландских тюленей и певчих птиц. Когда же эти массы сами стали политизироваться, причем, увы, далеко не всегда по удобным и приемлемым для левых и либералов направлениям, это вызвало растерянность и шок.

Единственная серьезная попытка объединить левых и представителей иммигрантских азиатских общин была предпринята в Англии. Возникшая на этой основе коалиция Respect завоевала одно место в парламенте, некоторое количество мест в муниципальных собраниях, а затем со скандалом распалась. Причем, читая взаимные претензии участников коалиции, обнаруживаешь, что мусульманские общинные активисты многому научились у своих левых попутчиков, а те, в свою очередь, не научились ничему.

Левые метались от стремления не затрагивать «больные вопросы» (права женщин, гомосексуализм и т. д.) к агрессивным обвинениям по адресу своих недавних партнеров.

Однако что делать левым в подобной ситуации? Прежде всего - придется осознать, что политкорректность в нынешнем виде это не более чем идеология. Иными словами, одна из форм ложного сознания. И для того, чтобы выработать подход, который работает, надо, как минимум, разговаривать с теми, чьи права собираешься защищать.

Эти разговоры могли бы выявить много интересного. Например, что европейские ценности просвещения вовсе не обязательно должны отторгаться представителями исламской культуры. Или то, что вопрос о правах женщин стоит в этой культуре не менее остро, но отнюдь не в формулировке, предложенной западными феминистками.

Дилеммы политкорректности становятся неразрешимыми лишь в том случае, если ставятся в отрыве от конкретных общественных интересов. Как только мы перестаем рассуждать об абстрактных понятиях и соглашаемся взглянуть на реальные проблемы, многое становится ясно и просто.

Совершенно очевидно, что необходима социальная и культурная поддержка мигрантов, которая, в свою очередь, неотделима от регулирования миграции. За такую политику выступают сами «новые европейцы», только их упорно не хотят слушать - ни левые, ни правые.

Точно так же необходимо понять, что «исламская культура» так же неоднородна, как и «христианская культура», что в ней имеют место не только разные, но и прямо противоположные тенденции. Вопрос не в том, как относиться к исламу «вообще», а какие тенденции в его традициях поддерживать.

Любопытно, что все эти вопросы были уже не просто поставлены, но в значительной мере и решены в России 1920-х годов. Слова Ленина о «двух культурах в каждой национальной культуре» задним числом казались многим примитивным упрощением, но в них было куда больше практического смысла, чем в построениях либеральной политкорректности. Надо поддерживать не «чужую культуру вообще» во имя общего принципа «толерантности», а наиболее прогрессивные, демократические тенденции в этой культуре. Иными словами, надо относиться к чужой культуре так же, как к своей. Ведь не готовы же мы принять фашизм на том основании, что это тоже часть целостного мира европейской культуры!

Советская национально-культурная политика 1920-х годов была наивной и далеко не всегда успешной. Задним числом провал советского проекта (произошедший, впрочем, по совершенно иным причинам) бросил тень и на усилия первых послереволюционных лет, в результате которых многие народы бывшей империи обрели чувство собственного достоинства и возможность развивать собственную культуру, отнюдь не противопоставляя себя русской культуре.

Возможно, этот опыт несовершенен, противоречив и незавершен. Но это лучшее, что у нас есть в плане национальной политики. И левым в Западной Европе еще предстоит усвоить уроки ранней советской истории, если они вообще хотят куда-то продвинуться.

«Новые европейцы» хотят стать полноценной и равноправной частью общества, интегрироваться, не теряя своего лица и не порывая со своим прошлым. Арабы становятся французами, а турки немцами, но и французам предстоит стать немного арабами. Ценности европейского Просвещения с его идеей универсальных прав и свобод вполне могут и должны быть восстановлены в качестве руководящего принципа - именно потому, что эти ценности универсальные. Но в разделенном на классы и политические течения обществе работать они будут только в связи с конкретными интересами.

Эти интересы у трудящихся - в конечном счете - одинаковы. Независимо от цвета кожи, формы носа и религиозных воззрений бабушек.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

РЕПРЕССИИ ПРОТИВ СВОБОДНЫХ ПРОФСОЮЗОВ

Доклад Института глобализации и социальных движений (ИГСО)

17 марта 2008 года

г. Москва

Экономический рост, устойчиво продолжавшийся на протяжении 2006-2007 годов, способствовал росту профсоюзного движения и увеличению числа трудовых конфликтов, вызванных борьбой трудящихся за повышение заработной платы и улучшение условий труда. Поскольку положение на рынке труда радикально изменилось и спрос на рабочую силу, особенно квалифицированную, превосходит предложение, наемные работники пытаются использовать эту ситуацию для того, чтобы повысить свой жизненный уровень. Следует учесть, что доля заработной платы в себестоимости продукции остается в России одной из самых низких среди индустриально развитых стран, причем в долларовом исчислении зарплата рабочих в отечественной промышленности существенно уступает не только уровню Западной Европы и США, но и таких стран как Бразилия или Аргентина. Вполне закономерно, что подобное положение дел чревато большим числом конфликтов на производстве.

Важнейшим новым явлением последних двух лет явилось стремительное развитие новых свободных профсоюзов, не входящих в систему Федерации независимых профсоюзов России. Прежде всего речь идет об объединениях рабочих, входящих в состав Всероссийской конфедерации труда (ВКТ) и Конфедерации труда России (КТР).

В свою очередь усиление забастовочной активности профсоюзов вызвало ответные меры со стороны властей и работодателей. Причем с середины 2007 года можно говорить о том, что в масштабах страны разворачивается настоящая кампания репрессий против активистов свободных профсоюзов.

Репрессивные меры против свободных профсоюзов могут быть разделены на три категории:

1) применение против рабочих действующего законодательства о забастовках и Трудового Кодекса;

2) действия властей и работодателей, выходящие за рамки действующего закона;

3) незаконные увольнения;

4) прямое насилие и уголовный произвол, включая убийство профсоюзных активистов.

Российское законодательство о забастовках и Трудовой Кодекс находятся в прямом противоречии с действующими международными нормами, о чем, в частности, неоднократно заявлялось в Международной организации труда (МОТ). В частности, это законодательство дискриминирует профсоюзы, составляющие меньшинство работников предприятия, ограничивая их право на заключение коллективных договоров и ведение переговоров. Ещё более анекдотическим является законодательство о забастовках, требующее, по сути дела, согласования всех деталей проведения стачки с самим работодателем, против которого эта стачка направлена. Абсурдность этой ситуации признают даже лидеры официальных профсоюзов. В частности Олег Нетеребский, заместитель председателя ФНПР, председатель Комиссии Общественной палаты РФ по трудовым отношениям и пенсионному обеспечению, констатировал, что «провести забастовку по закону невозможно».

Анекдотическим примером может быть ситуация с конфликтом на Российских Железных Дорогах. В ноябре 2007 г. Российский профсоюз локомотивных бригад железнодорожников (РПЛБЖ) заявил о намерении провести стачку. Уже 23 ноября, хотя забастовка еще не началась, Мосгорсуд в качестве суда первой инстанции принял решение по иску работодателя об ее незаконности. Между тем не существует нормы закона, дающей право суду принимать решение о ещё не произошедшем событии - в данном случае о не начавшейся забастовке. Законопослушный профсоюз был вынужден отказаться от стачки.

За прошедшие 2 года ни одна забастовка, проведенная в России, не была признана судом законной. Подобное положение дел ведет к тому, что забастовочные действия обычно продолжаются не более одного дня, после чего прекращаются решением суда. В противном случае участники стачки оказываются под угрозой судебных репрессий. В свою очередь, многие забастовки не объявляются официально, принимая характер «работы по правилам», после чего зачинщики подвергаются взысканиям и увольнениям за нарушение трудовой дисциплины. В качестве примеров можно привести работников Почты России в Санкт-Петербурге.

После забастовки 26 октября 2007 года были уволены трое профсоюзных активистов - Максим Рощин, Игорь Конин и Дмитрий Пацук. Затем администрацией был обнародован список 8 сотрудников, подлежащих увольнению. Одна из водителей, Любовь Воробьева, (также активно участвовавшая в акции) взяла сегодня больничный лист. Когда она зашла в здание, чтобы сдать ключи от автомобиля, дорогу ей преградили трое охранников и в принудительном порядке препроводили к начальству, где ей было предложено подписать постановление администрации об ее увольнении. После отказа в ее адрес последовали угрозы. В итоге бедную женщину из кабинета отбили пришедшие на помощь другие водители смены. 2 ноября начались переговоры между представителями профсоюза УФПС «Почта-Питер» и представителями руководства. К началу переговоров у здания УФПС собралось около 30 человек, членов профсоюза и Комитета солидарных действий (КСД). Двух пикетчиков задержали, а Вадима Большакова, координатора профсоюза работников УФПС С-Пб и ЛО Почта России-Питер, милиция задержала уже внутри здания и выволокла его из зала.

В Тольятти был уволены с АвтоВАЗа за участие летом 2007 г. в «незаконной забастовке» двое рабочих, членов профсоюза «Единства». В ноябре лидер профсоюза Петр Золотарев на встрече с руководством предприятия получил обещание, что рабочие будут восстановлены на своих местах, но это обещание не было выполнено.

Сергей Пенчуков работал сварщиком на Таганрогском Автомобильном заводе полтора года. 25 октября 2007 года он направил генеральному директору ТагАза уведомление о создании на предприятии первичной профсоюзной организации. Ранее профсоюзной организации на заводе не было, а права наемных работников, по мнению рабочих активистов нарушались, постоянно. Новый профсоюз вошел в состав Всероссийской Конфедерации Труда (ВКТ), о желании вступить в нее заявили около 200 человек. Организация начала свою деятельность с обращения в прокуратуру Таганрога и в Государственную Инспекцию труда Минздрава и соцразвития РФ по Ростовской области с просьбой проверить условия труда и соблюдение норм трудового законодательства на ООО «ТагАз». Профсоюзный активист предположил, что администрация предприятия не выполняет установленные законодательством правила оплаты труда за сверхурочно отработанное время, необоснованно не выдает ежемесячные расчетные листки, а также нарушает нормы охраны труда в окрасочном производстве. В ответ Пенчукова перевели на низкооплачиваемую работу, а 18 декабря уволили за прогул, которого он не совершал. Перед тем, как взять отгул за сверхурочно отработанное время, Пенчуков написал заявление на имя начальника цеха, которое потом странным образом исчезло.

Точно также был уволен профсоюзный лидер «Сургутнефтегаза» Александр Захаркин. А водитель Рауль Гаитов был подвергнут дисциплинарному взысканию за итальянскую забастовку, выразившуюся в отказе от работы на неисправном и опасном для жизни оборудовании. Характерно, что в значительном числе случаев суды встают на сторону работодателей.

12 марта в Новосибирске работниками ФГУП 15 ЦАРЗ МО РФ (военный авторемонтный завод) была учреждена первичная профсоюзная организация работников производственного труда объединения независимых профсоюзов «Сибирский региональный профцентр» в количестве 17 человек. Был избран профком под председательством Баталиной Татьяны Васильевны, о чем директор завода был надлежащим образом письменно уведомлен. С этого момента в отношении членов профсоюза начались репрессии.

3 мая администрация завода уволила заместителя председателя профкома Николая Буслаева, проработавший на предприятии 28 лет и не имевшего до этого ни одного дисциплинарного взыскания. Увольнение производилось без согласования с профсоюзом, как полагается по п.5 ст. 81 ТК РФ. Вступив в профсоюз, Буслаев за один месяц получил два выговора и был уволен.

8 мая во время нахождения на больничном была уволена председатель профкома Баталина. Заявление об увольнении по «собственному желанию» было выбито из нее в предынфарктном состоянии под давлением администрации. Характерно, что государственная правовая инспекция по труду после многочисленных обращений профсоюза вынесла несколько формальных предписаний для устранения нарушений трудового законодательства, например по незаконному лишению премий, а по основным фактам: дискриминации, увольнениям, предложив обращаться в суд. Военная прокуратура города Новосибирска, куда профсоюз обратились для пресечения нарушений закона на военном заводе, никак не отреагировала официально, тем не менее, охарактеризовав действия директора как правомерные. Администрацией завода оказывается моральное давление на членов профсоюза, требуя их выхода из него. Они подвергаются грубым оскорблениям, за ними осуществляется слежка.

Важное постановление с точки зрения возможных последствий для рабочего движения вынес 19 апреля Пресненский районный суд города Москвы по иску ЗАО КБ «Ситибанк» против первичной профсоюзной организации работников банка, учрежденной 11 декабря 2006 года. Своим решением суд признал протокол учредительного собрания профсоюзной организации недействительным на основании того, что работники не смогли представить доказательств факта проведения ими собрания: точное места парковки председателя профкома в день собрания своего автомобиля; наличие у проживающего в квартире, где происходило собрание, работника документов, подтверждающих факт аренды им данного помещения. Таким образом, решением суда профсоюз был фактически признан несуществующим, что противоречит российскому трудовому законодательству, согласно которому протокол собрания с решение об образовании профсоюзной организации является подтверждением ее образования. На момент проведения разбирательства администрация ЗАО КБ «Ситибанк» без законных оснований уволила семь работников компании являющихся членами профсоюза.

Принятое Пресненским районным судом города Москвы решение абсурдно с точки зрения российского законодательства и международного права. Однако оно открывает широкую дорогу произволу работодателей в борьбе с профсоюзами. Прецедент в отношении профсоюза работников «Ситибанка» позволяет другим российским судам в интересах работодателей опротестовывать легитимность любых профсоюзных организаций, открывая дорогу для «законной» ликвидации независимых профсоюзов.

В ходе конфликта между рабочими ОАО «Михайловцемент» и администрации холдинга ОАО «Евроцемент», последняя отказывалась вести переговоры со стачкомом, поскольку считала его образование незаконным. Вместо этого она предпочитала разговаривать с подконтрольным ей официальным профкомом. Рязанский областной суд 10 июля признал комитет бастующих рабочих законным, однако на работодателя это не повлияло. Официальный профком отказался сложить с себя полномочия, несмотря на требование большинства работников его немедленного переизбрания. После начала забастовки администрация устроила локаут - закрыла высокорентабельное предприятие. Немедленно последовало увольнение всех членов стачкома, а также ряда других участников забастовки (всего 49 человек). Были нарушены многие нормы ТК РФ, включая выплату выходного пособия и преимущественное оставление на работе.

В ходе забастовочных действий обычным делом является использование против рабочих службы охраны, а также милиции и даже прокуратуры. Во время акций протеста российских докеров в 2007 году подобная практика была повсеместной. По сообщению лидера КТР Александра Шепеля, уровень репрессий варьировался в зависимости от величины и экономического значения порта: службы охраны вскрывали помещения профсоюза, ОМОН прибывал на территорию предприятий, прокуратуры изымала списки членов профсоюза. Формально оправданием для таких действий было то, что суды неизменно признавали стачки незаконными, но сами действия администрации и властей, откровенно выходили за пределы правовых норм.

ОМОН при менялся и против забастовщиков на заводе «Форд» в Ленинградской области, причем один человек был ранен, когда в толпу бастующих въехал автомобиль, за рулем которого были сотрудники милиции.

14 октября были избиты четверо активистов независимого профсоюза «Единство». Больше всего пострадали Антон Вечкунин и Алексей Виноградов. Их имена стали известны благодаря забастовке состоявшейся 1 августа. Членов профсоюза завода АВТОВАЗ (город Тольятти) избили семеро крепких мужчин. Нападение произошло в лесу неподалеку от лыжной базы. Несмотря на то, что очевидцы вызвали милицию и та приехала достаточно оперативно, задержать нападавших не удалось. Лидер профсоюза «Единство» Петр Золотарев назвал это «странным обстоятельством». Вместо преследования преступников милиция продержала избитых рабочих до 4 часов утра в отделении, даже не вызвав медиков.

Однако наибольшую тревогу вызывают участившиеся случаи физических расправ с профсоюзными лидерами.

7 июня 2007 года, на Михаила Чесалина, председателя первичной организации Российского Профсоюза докеров в Калининграде, совершено жестокое нападение рядом с его офисом. Нападение было совершено в 10-30 утра, когда Чесалин вышел из своей машины и направился в офис. Нападавшие - их число точно неизвестно - нанесли ему множество ножевых ранений в спину и несколько тяжелых ударов по голове. Его оставили лежать в крови, без сознания.

В Воронеже убит председатель стачкома завода им. Коминтерна Виктор Швырев. 9 декабря, когда он возвращался домой, в подземном переходе у остановки «Политехнический институт» его остановили сотрудники милиции и попросили предъявить документы. Швырев начал протестовать. Ему заломили руки, после чего в Коминтерновском РОВД, где продолжался диалог на «политические темы». В ходе «беседы» Швырев был жестко избит, затем его выбросили на улицу без составления протокола и предъявления какого-либо обвинения. Когда Швырев дошел до дома, ему стало плохо, у него отнялись руки и ноги. Был госпитализирован в городскую больницу скорой медицинской помощи и так и не смог подняться с больничной койки. Он скончался ровно месяц спустя.

Уже 10 декабря дочь Виктора Андреевича написала заявление в прокуратуру Коминтерновского района. В больничной палате Швырева один раз опрашивал следователь. Однако трижды по причине «отсутствия состава преступления» Прокуратура отказывала родственникам Швырева в возбуждении уголовного дела.

В свою очередь организаторы протестов и акций, посвященных памяти рабочего лидера, подверглись репрессиям. В Липецке ещё до начала пикета под надуманным предлогом был задержан его организатор - Александр Огнев. В Москве акция 5 февраля закончилась задержанием двух участников одиночных пикетов.

Как свидетельствует мировой и современный российский опыт, рост репрессий против свободных профсоюзов ведет не к снижению активности рабочего движения, а к его радикализации и политизации. С другой стороны, специфика отечественной ситуации состоит в том, что значительная часть репрессий осуществляется на основе действующего законодательства, которое «творчески» интерпретируется судами, администрацией и местными властями. В свою очередь рост напряженности в сфере трудовых отношений неизбежно ведет к росту числа конфликтов, которые нынешние законы способны лишь усугубить.

Несогласие с действующими законами выражают уже не только лидеры ВКТ и КТР, но и представители официальных профсоюзов ФНПР. Вопрос о пересмотре законодательства о забастовках и Трудового кодекса встает в повестку дня, превращаясь в один из важнейших общественно-политических вопросов 2008 года и вызов для администрации президента Медведева.

Экспертная группа ИГСО: Борис Кагарлицкий, руководитель Борис Кравченко Алексей Этманов Василий Колташов Илья Будрайтскис

ЗАБАСТОВКИ ВНЕ ЗАКОНА

Законодательство России не может регулировать забастовочное движение профсоюзов

В России на волне экономического подъема растут забастовочные движения, однако законодательство на данный момент не может в необходимой мере регулировать их. За последние два года ни одна из рабочих стачек не была признана легальной. Эксперты, законодатели и профсоюзы давно говорят, что закон надо менять, и в ближайшее время начнется работа по обобщению предложений, которые должны лечь в основу поправок.

Экономический рост последних лет вызывает рост профсоюзного движения и увеличение трудовых конфликтов, вызванных борьбой трудящихся за повышение заработной платы и улучшение условий труда, констатирует Институт глобализации и социальных отношений. Спрос на квалифицированную рабочую силу растет, и наемные работники пытаются это использовать.

Доля заработной платы в себестоимости продукции остается в России одной из самых низких среди развитых стран, уступая не только уровню Западной Европы и США, но и Бразилии или Аргентины, сообщает ИГСО.

«Основной причиной народного возмущения все без исключения считают растущее расслоение общества», - говорит заместитель председателя Федерации независимых профсоюзов, руководитель комиссии по трудовым отношения и пенсионному обеспечению Общественной палаты РФ Олег Нетеребский.

Однако чем активнее становятся рабочие, тем больше сопротивляются работодатели. По данным ИГСО, российское законодательство о забастовках и Трудовой кодекс противоречат действующим международным нормам, что признает и Международная организация труда (МОТ).

«Российское законодательство не соответствует международным нормам в этом вопросе. Россия сегодня не может предоставить возможностей работникам реализовать права на забастовки», - подтверждает лидер «Единства».

По формальным признакам почти все забастовки признаются нарушениями ТК. За два года ни одна из забастовок в России не была признана легальной. Так, в августе на АвтоВАЗе в Тольятти забастовка была признана незаконной, потому что профсоюз не собрал предварительно собрание всех членов предприятия - а их 100 тыс. человек.

«Я считаю, что нужно обращаться за поддержкой в Международную организацию труда, - говорит Золотарев, - и таким образом влиять на скорейшее изменение законодательства о забастовках».

Участники конфликта после заявления претензий к работодателю должны обратиться в органы трудового арбитража. Однако таких организаций нет в половине регионов России. Таким образом, профсоюз, планирующий забастовку, заведомо становится нарушителем закона, поясняет директор ИГСО Борис Кагарлицкий.

Олег Нетеребский в свою очередь указывает на несколько узких мест в современном законодательстве. Во-первых, непонятно, кто должен брать на себя ответственность за забастовки. Он считает, что это не обязательно должен быть совет трудового коллектива, вполне законным может быть мнение профсоюза, если в него входит больше 50% работников предприятия.

Во-вторых, в мире принята процедура досудебного и дозабастовочного урегулирования конфликтов. Для этого предусмотрен прописанный и в российском законодательстве путь решения спора с помощью или посредника, или трудового арбитража. Но почти нигде в стране их нет.

«Института посредников у нас не создано, - поясняет Нетеребский. - А трудовой арбитраж, пожалуй, работает только в Москве».

В-третьих, состоявшаяся забастовка часто становится преступлением из-за нарушения процедуры ее проведения. Потому трудовой арбитраж мог бы, по мнению зампреда ФНПР, взять на себя формальную сторону дела. Кроме того, трудность вызывает и согласование минимума работ в период остановки предприятия - как правило, тут тоже нужна третья, незаинтересованная сторона. Помочь могла бы система социального партнерства - чтобы спорящие могли обращаться в вышестоящие органы, если им не могут помочь на месте.

Комиссия по трудовым отношения и пенсионному обеспечению Общественной палаты намерена заниматься этим вопросом уже с этой недели. Ее цель - обобщить предложения заинтересованных организаций и лиц по этому вопросу и сделать их основой будущих поправок в закон.

Пока же, по данным ИГСО, забастовки продолжаются, но не более суток, а затем прекращаются решением суда. При этом доходит до избиений участников стачек и незаконных увольнений после них, причем «значительная часть репрессий осуществляется на основе действующего законодательства, которое интерпретируется судами, администрацией и местными властями».

ПЕРЕЗАПИСЬ

На прошлой неделе в газете «Коммерсантъ» появилось сообщение, что Владимир Путин и Дмитрий Медведев собирались встретиться с руководителями обеих палат Федерального собрания по поводу формирования политической системы.

Потом выяснилось, что в ходе встречи речь шла совершенно о другом, всё больше о пенсиях. Однако само по себе появление данной утечки (даже не подтвердившейся) наводит на определенные мысли.

Казалось бы, всё работает лучше некуда: выборы проходят успешно, «Единая Россия» в большинстве, губернаторы и законодательные собрания стоят по струнке, а главное, если по-честному, почти всех это более или менее устраивает. За исключением, как ни странно, самой власти.

Построенная система обречена находиться постоянно в режиме ручного управления. Конечно, хорошо, когда депутаты лояльны. Но плохо, когда они без подсказки шага ступить не могут и простейшую законодательную инициативу организовать не способны. А если и предпринимают начинания, то такие, что Кремлю приходится вмешиваться, чтобы не случилось чего-то позорно-безобразного.

Правительство-то, пожалуй, у нас сегодня - как при Пушкине: единственный европеец в России. Ну, единственный - не единственный, но всё-таки европеец. А вот парламент никак на Европу не тянет. Даже на более или менее приличную Азию.

Таких депутатов не то что иностранцам показать неудобно, перед собственным населением стыдно! Средний обыватель какого-нибудь Пошехонья настолько же выше у нас по уровню разума среднего депутата, насколько мир животных превосходит по тем же признакам мир растений.

Перед декабрьскими выборами 2007 года все, кажется, заметили рекламу: согласно законам Российской Федерации, овощи не голосуют. Они хоть и не голосуют, а избираться в представительные органы вроде как могут.

В Кремле прекрасно понимают, что убожество Думы есть не более чем следствие сложившейся партийно-политической системы. На протяжении четырех последних лет эту систему систематически перестраивали, сузив политическое поле до крайности, а главное - наложив жесткий запрет на несанкционированное выступление на этом поле новичков.

Все требования к политическим партиям сводятся, в конечном счете, к одному: новую организацию создать невозможно. Этой цели служит и невероятно высокий порог регистрации - 50 тысяч членов в половине регионов РФ, и высочайший барьер на выборах, и многочисленные отчеты и проверки.

Даже «Справедливая Россия», которая может считаться «новой» партией, была всего лишь переделана из трех старых. К тому же, в законодательстве предусмотрено неравенство прав для парламентских партий и тех, кто хоть и зарегистрирован, но оказался за воротами Государственной Думы.

А уничтожение территориальных округов закрыло брешь, через которую могли прорваться политики-одиночки.

Парадокс в том, что подобная система выгодна «Единой России», но ещё больше она выгодна партиям, претендующим на роль парламентской оппозиции. Если «единороссам», возглавляющим комитеты и отчитывающимся перед Кремлем за законотворческую работу, нужно хоть что-то делать, то СР, ЛДПР и КПРФ не нужно делать вообще ничего. Не только думское большинство, но и оппозиция защищена от какой-либо конкуренции, да к тому же и от критики (какой смысл при данном раскладе критиковать оппозицию?).

Пользуясь своим монопольным положением, думские партии могут спокойно почивать на лаврах. Или попросту деградировать.

Будучи партией власти, «Единая Россия» в условиях свободной политической конкуренции, пожалуй, выжить может - её поддержат те, кто доволен сложившимся в стране положением вещей, независимо от отношения к конкретным деятелям «Едра».

К тому же, в России есть примерно 12-15 процентов граждан, которые всегда будут голосовать за власть, какая бы власть ни была - коммунистическая, либеральная, патриотическая, фашистская или инопланетянская. Так что убедить «Едро» в необходимости реформ вполне возможно. На худой конец, можно просто приказать. Если с законодательной инициативой существуют проблемы, то с дисциплиной исполнения пока более или менее ничего.

Для ЛДПР, КПРФ и СР демократизация партийно-политической системы - смерти подобна. Две из этих партий давно отжили свой век и являются анахронистическим пережитком 1990-х годов. «Справедливая Россия» - искусственное политическое образование, которое могло возникнуть лишь в специфических условиях 2007 года и уже в 2008 году кажется не менее реликтовым, чем партии Зюганова и Жириновского.

Понятно, что в 2005-2007 годах ужесточение политического контроля было связано с необходимостью обеспечить «гладкий процесс передачи власти», свести к минимуму возможные сюрпризы, гарантировать преемственность. И опять же, опасения по поводу «оранжевой революции». Главное было - «не допустить раскола элит».

«Оранжевые страхи» оказались насквозь ложными. Президентские выборы прошли так гладко, что политтехнологам в пору коллективно уходить на пенсию. Нет в их услугах ни малейшей нужды. А либеральная оппозиция продемонстрировала такое ничтожество, что теперь власть уже вынуждена её реанимировать, вместо того, чтобы с ней бороться.

В подобной ситуации прежние резоны, которые предопределили ограничительную политику, исчезают. Отменять управляемую демократию в России никто не собирается, но вопрос в стиле и методах управления. Косвенные методы дистанционного управления могут оказаться удобнее и эффективнее. А главное, они менее затратны. И в материальном, и моральном плане.

Задача администрации Медведева состоит в том, чтобы не меняя ничего по сути, улучшить огромное количество частностей. Вообще-то, это задача в русских условиях крайне трудная, временами невыполнимая и даже опасная. В стране трудно найти хоть одну сферу, не претендующую на немедленное улучшение. Судебную систему надо совершенствовать.

Дело не только в том, что у судов нет реальной независимости, но у них нет даже авторитета, который, кстати, возможен и в обществах, не имеющих независимой судебной системы. Трудовой кодекс настолько плох, что пересмотреть его призывают даже официальные профсоюзы, при участии которых он разрабатывался.

Законодательство о забастовках таково, что пресечь стачки власть эффективно не может, но и рабочие не могут провести акцию протеста, не нарушив закон. Иными словами, существует масса юридических, политических и бюрократических норм, которые в равной степени раздражают всех. Их рано или поздно придется менять. Но именно в этой перемене и сокрыта опасность. Обидеть всех разом легче, чем всех удовлетворить.

Любая попытка что-либо реформировать, улучшить, оптимизировать, вызывает к жизни борьбу интересов. Разные стороны имеют в процессе реформирования совершенно разные, порой противоположные цели. Профсоюзы видят реформу Трудового кодекса по-другому, нежели предприниматели. Капиталисты к новому закону о забастовке отнесутся иначе, чем рабочие. Иными словами, то, что начнется под общие аплодисменты как необходимое и самоочевидное улучшение, завершиться может как острый конфликт.

В подобной ситуации, однако, у Кремля как раз и появляется заинтересованность в политических партиях и Думе, способных хоть что-то сделать самостоятельно. Если допустить (в определенных, указанных администрацией пределах) свободную игру политических сил, то и ответственность за решение многих из подобных вопросов упадет не на Кремль, а на эти силы.

Увы, переложить ответственность невозможно, не создав того, кто эту ответственность способен взять на себя. Кому, по крайней мере, поверят, когда он говорит, что высказывает собственное, а не продиктованное из Кремля мнение. Потому-то вопрос о политической реформе встал на повестку дня ещё до того, как состоялась инаугурация нового президента.

Другое дело, что практическое осуществление реформы окажется делом куда более трудным, чем кажется на первый взгляд. Ведь если вопрос о целях реформы более или менее ясен, то этого не скажешь ни об её средствах, ни об её границах. Тут неизбежна, как минимум, дискуссия, которая может обернуться серьезными спорами и разногласиями. Слишком умеренные шаги окажутся неэффективными, слишком радикальные грозят потерей контроля, а половинчатые решения оборачиваются стихийным процессом, поскольку своей явной незавершенностью провоцируют новые споры и разногласия.

Самое простое и радикальное решение состояло бы в том, чтобы просто отформатировать жесткий диск и записать на него новую программу. Иными словами, Думу распустить, все партии разогнать, создав всё заново, под новый закон. Но вряд ли на такой радикальный шаг кто-то решится. По крайней мере, на данном этапе.

Хотя, в конечном счете, к чему-то подобному всё, скорее всего, и придет.

ДОМ, КОТОРЫЙ ПОСТРОИЛИ ПРЕЗИДЕНТЫ

У либералов и патриотов в России есть одна общая черта. И те, и другие крайне истеричны. В течение восьми лет правления Путина должны были выслушивать либеральную истерику. Тут были и «кровавый режим», и «угроза фашизма», и грозящие всем завтра (в крайнем случае - послезавтра) концлагеря. Теперь ситуация переменилась. Либералы постепенно успокаиваются, обнаруживая, что режим вообще-то, при всех его преступлениях и фальсификациях, очень даже ничего. Напротив, в патриотическом лагере начинается истерика.

Изменение настроений вызвано избранием на пост президента Дмитрия Медведева и его первыми, пока ещё крайне невнятными высказываниями. Новый президент ещё и в должность не вступил, ни одного понятного заявления не сделал, а истерика патриотов и надежды либералов уже цветут пышным цветом. Либералы, понятное дело, полагают, что в мае, с инаугурацией нового лидера настанет (пусть и не сразу) конец кошмару путинских времен, а на смену диктатуре «силовиков» придут мягкие и добрые представители закона, развивающие гуманные принципы рыночной экономики и открытого общества. Патриоты, напротив, обещают всевозможные ужасы, сдачу национальных интересов, капитуляцию перед Америкой, отказ от сильного государства и всеобщее крушение. Короче, возвращение к эпохе Бориса Ельцина.

Странным образом ни те, ни другие не ставят вопрос, почему каждый раз уходящий президент назначает себе преемника, который воплощает (по крайней мере, в сознании «образованного общества») принципы прямо противоположные тем, которые (по мнению всё того же общества) исповедовал он сам. В ход идут всевозможные теории заговора, психологические построения и путаные догадки.

Однако если хотя бы на минуту отвлечься от идеологии, несложно заметить, что никакой загадки нет, поскольку нет и никакого радикального изменения курса. Есть лишь разные этапы реализации одного и того же проекта - создания капиталистического общества в России.

Понятно, что разные работы выполняются разными людьми, которые действуют разными методами. Но существует определенная и жестко фиксируемая последовательность. Сначала надо расчистить место, взрывая и снося конструкции, стоящие у вас на пути. Затем надо расчищать завалы и возводить само здание. Наконец, когда сооружение построено, настает время заниматься отделочными работами, заботясь, чтобы фасад благопристойно выглядел с точки зрения внешних соседей. Именно этот, третий этап и достался на долю Дмитрию Медведеву. Надо подкрасить, подштукатурить.

После того, как в 1990-е годы новые собственники в ажиотаже захватывали заводы и нефтяные скважины, настало время наведения порядка. Государство надо было укреплять, дабы защитить интересы формирующегося правящего класса. А сам этот класс осознал свои интересы, обнаружив, что задачи российского капитала не всегда совпадают с политикой Вашингтона (наши компании, например, хотят заработать на участии в ядерной программе Ирана или на поставках оружия в Венесуэлу).

Теперь, когда государство восстановили и укрепили, силовики, сделав свою работу, торжественно вручают ключи от здания либеральным политикам из окружения Медведева, дабы те занимались в нем своими делами. Счастливы все, кроме идеологов, которые, увлеченно споря по сиюминутным тактическим вопросам, не смогли усвоить сущность и перспективы стратегического проекта. Обиднее всего то, что сами идеологи для власти являются не более чем расходным материалом, который может быть применен или выброшен на свалку в зависимости от стоящих на данный момент тактических задач. Либералы-западники были востребованы при Ельцине, но совершенно не имели ценности во времена Путина. Их отстранили довольно вежливо. И лишь по собственному недоумию, они не смогли смириться с этим, бросившись в ряды оппозиции. Теперь та же неприятность случается с патриотами.

В отличие от идеологов, представители власти очень хорошо знают, какое здание они строят и для кого. Впрочем, это не гарантирует, что постройка возведена качественно и в один прекрасный день не обрушится на голову заказчикам.

Специально для «Евразийского Дома»

«ВСЕ РАВНО ЗАСТАВИМ СЛЫШАТЬ»

Репрессии против профсоюзов могут привести к социальному взрыву

В Москве прошел митинг за свободу профсоюзов. Акция была организована профсоюзом завода «Рено-АВТОФРАМОС» при поддержке центра «Левая политика». Цель - привлечь внимание к проблемам рабочих и выразить протест против Трудового кодекса, который фактически запрещает проведение забастовок в России, а значит, борьбу за свои права.

Митинг проходил в Текстильщиках, у проходной завода «Рено-АВТОФРАМОС». Дул резкий ветер, хлопьями валил снег, пара десятков членов профсоюза, ежась от холода, стояли с плакатами: «Даешь хорошее питание», «Свободу профсоюзам». Невдалеке уныло паслись трое милиционеров. После дневной смены рабочие кучками проходили мимо, с любопытством косясь на происходящее. Не остановился ни один.

«Да мы не особо на это и рассчитывали. У нас работают в основном приезжие, они недоверчивые. Хотя улучшений хотят все. Сейчас на заводе оклад - 12 500 рублей. Разве в Москве это деньги? Нет ни общаги, ни столовой, а требования все повышаются. Если два года назад мы спускали с конвейера 50 тысяч машин, то в этом году с нас уже требуют 78 тысяч. А о повышении ставок никто не заикается», - говорит глава профсоюза Петр Подивилов. Ему 33, он занимает хорошую должность, получает 20 тысяч и за отличную работу имеет две грамоты от начальства. Но при этом борется за права. «Нам еще повезло. У нас начальство - французы, они имеют богатый опыт общения со своими профсоюзами. Поэтому нас не зажимают. А вот, например, на ТагАЗе (машиностроительный завод в Таганроге. - И.Г.) оклад - около двух тысяч и профсоюзам дышать не дают. На прошлой неделе была забастовка на КамАЗе - так до сих пор чуть ли не с собаками ищут зачинщиков. Противоположная сторона просто не хочет нас слышать, но мы заставим», - улыбается Петр.

О «репрессивной кампании против свободных профсоюзов» в нашей стране говорится и в докладе, подготовленном Институтом глобальных и социальных движений (ИГСО). Данные, опубликованные в нем, свидетельствуют о том, что за два последних года ни одна забастовка не была признана законной. Против рабочих используют работников ЧОПов, милицию, ОМОН, идут повсеместные избиения, увольнения и даже убийства членов профсоюзов по всей России. Однако «рост репрессий против профсоюзов ведет не к снижению активности рабочего движения, а, напротив, к его радикализации, - уверен глава ИГСО Борис Кагарлицкий, - своими действиями власти просто добьются того, что завтра рабочие будут требовать не улучшения условий труда, а свержения власти в стране».

Ирина Гордиенко

УЛИЧНАЯ ВОЙНА

16 марта около половины седьмого вечера в центре Москвы произошло убийство. У выхода из станции метро «Китай-город» полтора десятка неонацистов с ножами напали на пятерых ребят.

Из пятерых, подвергшихся нападению, одна была девушка, так что силы были явно не равны. А главное, нападавшие оказались вооружены. По крайней мере, у одного из них был штык от автомата Калашникова. Такое оружие редко берут с собой случайно или для самозащиты.

Нападение было спланировано заранее. За два дня до события в Интернете на форуме фанатов «Спартака» была создана тема, в которой обсуждали предстоящее нападение на концерт. Сейчас эта тема удалена, но текст остался в кэше поисковых машин. Посетителей форума инструктировали четко и по-деловому:

1. Один или несколько человек пусть до воскресенья съездят к клубу, посмотрят местность.

2. Максимально беспалевно одевайтесь, как обыватели.

3. Очень близко к клубу не подходите только.

Затем предупредили: «Лучше ничего в этой теме не пишите, а воспользуйтесь этой инфой по назначению. В воскресенье тема будет удалена».

Информацией воспользовались по назначению. Молодой парень из подмосковного города Ногинска Алексей Крылов скончался на месте от многочисленных ножевых ранений. Ему был 21 год.

В обществе гибель Крылова вызвала шок. Шутка ли: в самом центре Москвы, возле метро, да еще не ночью убивают человека. Жертв могло быть больше - девушка, которая шла с ребятами с концерта, получила удар ножом в спину, но ее спасла плотная куртка. Удар пришелся по касательной.

Это не первое подобное убийство. В апреле 2006 года, также перед панк-концертом в одном из московских клубов, неонацистами был убит 19-летний Александр Рюхин. Алексей Крылов оказался шестой жертвой нацистов за последние три года среди молодых людей, относимых нацистами к антифашистскому движению. Число же раненых исчисляется десятками. Большинство дел о подобных нападениях не было расследовано в должной мере, они чаще всего классифицируются как «хулиганство». На сей раз, однако, милиция немедленно завела уголовное дело по статье 105, часть 2 УК (убийство).

Что до нападений на киргизов, таджиков, якутов и негров, то кто скажет, сколько их уже было. С начала года в одной лишь Москве убито 11 граждан Киргизии! Никто, кроме разве что специалистов, не считает общее число жертв расистского насилия.

Приходится признать, что общественное возмущение по-настоящему проявило себя лишь тогда, когда стали убивать русских. Пока резали таджиков и киргизов, публика недоумевала и огорчалась, но не более того. Настоящий гнев можно заметить лишь теперь. Проблему почувствовали и неонацисты.

Помните старый советский анекдот? Сталин предлагает членам Политбюро расстрелять всех евреев и перекрасить Кремль в синий цвет. Кто-то из соратников недоумевает: «Почему в синий?» «Я так и знал, что по второму вопросу начнется дискуссия».

Вот и среди неонацистов началась дискуссия.

Если вывешенные в блогах тексты очистить от мата и грубых орфографических ошибок (ну не любят националисты русский язык), то обнаруживается следующая переписка.

«Надо валить крупную рыбу, резонанс от убийства черножопого коммерса или негритянского студента гораздо больше». - «Белый предатель хуже чёрного врага!» - «С одной стороны, конечно, радует, что вычищают эту нечисть, но с другой - жаль, что убили русского парня. Не имею представления, кто он таков, но, зная, что убивают не просто так, могу предположить, что он получил по заслугам (за активность, ну или пассивность)…»

В общем, победителей не судят.

Такая вот дискуссия. Орфография и пунктуация, разумеется, и здесь подправлена. Но это уже мелочи.

Не удивительно, что антифашистские группы понемногу ожесточаются. «Мне всё труднее объяснять людям, - говорит один из активистов «антифа», - почему мы не можем этих мерзавцев резать так же, как они нас. Нет, я всё понимаю, у нас другие принципы… Но есть же какой-то предел!»

На самом деле, уличная война идет уже больше года. Сначала в основном в Петербурге, теперь она перекидывается на Москву и другие города. И очень нередко уже антифашистские группы набрасываются на собрания крайне правых.

17 сентября 2006 года в Петербурге на Пионерской площади напротив ТЮЗа в воскресенье днем порядка 30 сторонников Движения против нелегальной иммиграции (ДПНИ) собрались на митинг, посвященный событиям в карельском городе Кондопога. Как только начался митинг коричневых, к ним подбежали несколько десятков человек в масках и устроили драку. Правда, митингующие были к ней вполне готовы.

Итог: госпитализированы три человека, один из которых с проникающим ножевым ранением и двое - с открытыми черепно-мозговыми травмами. После оперативно-розыскных мероприятий милицией были задержаны и привлечены к ответственности 18 человек.

Несмотря на то что ультраправые настроения нарастали в России постепенно на протяжении 1990-х и начала 2000-х годов, события в Кондопоге оказались в некотором смысле переломными. Власть, чувствуя усиление националистических тенденций в обществе и опасаясь новых погромов, пошла на уступки требованиям правых. Рынки были «очищены» от иностранных граждан, розничная торговля картошкой и бананами стала привилегией полноправных россиян. Однако эти решения, которые праворадикальные группы могли бы считать своим успехом, имели совершенно неожиданные последствия.

С одной стороны, они выявили всю бессмысленность подобных требований. Цены и ассортимент товаров на рынках не улучшились, а наоборот, ухудшились. А на транспорте, в строительстве, сфере услуг и муниципальных службах нелегальных иммигрантов сменили столь же бесправные и низкооплачиваемые легальные. Обойтись без них всё равно невозможно, поскольку демографическая ситуация в стране в одночасье не изменится. А опросы общественного мнения демонстрировали перемену тенденции: число людей, позитивно или нейтрально относящихся к мигрантам, начало расти.

И даже те, кто на бытовом уровне недолюбливают «чурок», всё чаще негативно реагировали на агитацию ультранационалистов: вас могут раздражать акцент и манеры приезжих, но если у вас под окном избивают людей и крушат ларьки, это вам вряд ли понравится. Выяснилась неприятная для правых истина: как бы плохо ни относился обыватель к «черным», он испытывает еще большую неприязнь к коричневым.

С формальной точки зрения программа ДПНИ была в значительной мере выполнена, и это нанесло сокрушительный удар по данной организации. Выявилось очевидное противоречие. Ведь в силу юридических ограничений активисты ДПНИ требовали не совсем того, чего хотели. Если ваша цель - убить или выселить всех инородцев, но говорите вы про необходимость регулировать миграцию, не удивительно, что по мере того, как регулирование миграции усиливается, вы к своей цели не приближаетесь, а наоборот, отдаляетесь от нее.

Нелегальная миграция была питательной средой ДПНИ не только в идеологическом плане. Ни для кого не секрет, что ультраправые штурмовики, терроризировавшие иностранных рабочих, были важным инструментом контроля, который использовался самими работодателями. За это владельцы строительных компаний нередко финансировали деятельность «борцов с миграцией», которые, в свою очередь, помогали им держать нелегалов в страхе и подчинении. По мере того как «легальный» контингент мигрантов увеличивался, а «нелегальный» сокращался, уменьшалась и заинтересованность спонсоров в развитии ультраправых «проектов».

К концу 2007 года ДПНИ находилось в очевидном кризисе. Относительная неудача Русского марша в 2007 году (по сравнению с его успехом в 2006 году) вызвана была не только более жестким отношением властей, но и внутренней слабостью ультраправых. Среди них начались расколы. А ведущий идеолог правых, теоретик «русской республики» и «оранжевой революции по-русски» Дмитрий Рогозин, почувствовав изменение конъюнктуры, предпочел роли «непримиримого врага Кремля» средней руки чиновничью должность за границей.

Увы, расколы в рядах ультраправых означали не только ослабление позиций публично выступающих националистических политиков, но и усиление активности мелких неонацистских групп. Если первые могли только орать, то вторые предпочитают резать.

В идеологическом плане уже Кондопога показала сдвиг в националистической среде от «державно-патриотических» настроений к откровенному фашизму. На организационном уровне это привело к появлению нелегальных организаций, которые уже не оглядываются ни на законодательные нормы, ни на формальные запреты. Они говорят то, что думают, и делают то, что говорят. Нападают, убивают.

Мало того что подобные группки уже не скрывают своей идеологии (они всё равно нелегальны, зачем им сдерживаться), но их трудно контролировать. Пока все были собраны в коалиции ДПНИ, власти могли за ультраправыми присматривать, держать ситуацию под контролем, влиять на нее, запрещая одно и разрешая другое. Теперь, когда на место легального национализма пришло стихийное фашистское подполье, контролировать ситуацию стало сложнее.

Среди левых и антифашистских активистов распространено мнение, что националистические группы действуют с попустительства милиции. Однако легко заметить, что милиции (даже если в ее рядах немало расистов) отнюдь не интересно получать растущее количество нераскрытых дел и оправдываться по поводу того, что людей убивают средь бела дня, иногда в центре столичных городов.

Агрессивность неонацистских групп усилилась из-за того, что они отнюдь не выигрывают борьбу за улицы. Новым явлением со времени Кондопоги стал и рост антифашистского движения, порой вполне стихийного. Неонацисты нападают только тогда, когда имеют численный перевес, причем двукратный или трехкратный. После того как «антифа», «красные скины», панки и различные левацкие группы стали сбиваться в значительные толпы и научились со своей стороны действовать агрессивно, ситуация изменилась. В свою очередь, наци не нашли ничего лучше, кроме как начать нападения на антифашистов и панков, которые отбились от своих.

Однако действие рождает противодействие. Если наци надеялись запугать своих противников, то, похоже, они добились обратного. Мало того что движение «антифа» растет, оно начинает привлекать внимание и сочувствие общества.

Акция памяти Алексея Крылова вечером 19 марта вылилась в одну из самых заметных несанкционированных манифестаций в Москве за несколько лет. На Пушкинской площади стояло несколько автобусов с ОМОНом, а милиция задерживала всех «подозрительных». Манифестацию тут же перенесли на «Кропоткинскую», откуда пошли по Гоголевскому бульвару. Всего было задержано 13 человек, но серьезных попыток рассеять манифестантов не предпринималось. Всем было ясно, что люди имеют причину протестовать, не дожидаясь положенных 10 дней, необходимых для официальной подачи заявки.

Около 300 человек выдвинулись от метро «Кропоткинская» в сторону Старого Арбата. Они несли зажженные файеры и полотнища с надписями: «Фашизм не пройдет», «Фашизм убивает - власть покрывает», «Победили в 45-м, победим и сейчас!», «Ваше безразличие - наши смерти», «Для власти фашизм хулиганство» - и скандировали: «Пока мы едины, мы непобедимы!»

Колонна шумно прошла по бульвару, свернула на Старый Арбат и добралась до метро «Смоленская». Первые милиционеры встретились антифашистам только у входа в метро, да и те не успели понять, что к чему. Многие прохожие активно поддерживали демонстрантов. Шествие закончилось мирно, никто задержан на нем не был.

Сдержанное отношение милиции к демонстрантам свидетельствует об определенном изменении политического климата и просто о здравом смысле офицеров, понимавших общественный смысл происходящего. Однако для власти дело Крылова выглядит серьезным предупреждением. Если официальные структуры не проявят готовности решительно и эффективно бороться с подпольными неофашистскими группами, уличная война будет только нарастать. А стихийно растущее антифашистское движение, как показали уже лозунги на шествии 19 марта, будет становиться всё более оппозиционным.

В любом случае, последние события - явно происходящие по собственной, естественной логике - в очередной раз свидетельствуют: время политических технологий кончается. Близится время политики.

В ДЕНЬ ДУРАКА УКРАИНЕ НИЧЕГО НЕ УГРОЖАЕТ

Татьяна Красногорова

1 апреля, когда в Киеве будет находиться американский президент Джордж Буш, российская Госдума намерена провести парламентские слушания на тему выполнения Украиной Договора о дружбе и сотрудничестве с РФ. Об этом заявил глава комитета Госдумы по делам СНГ Алексей Островский.

«Цель слушаний - понять необходимость либо пролонгации Договора, срок действия которого в ближайшее время истекает, либо внесения в него изменений и дополнений», - добавил парламентарий.

Между тем, как утверждают эксперты, опрошенные корреспондентами РИА «Новый Регион», в День дурака Украине ничего не угрожает, - Госдума не примет никаких решений по «Договору», ограничившись эмоциональными порицаниями в адрес руководства соседней страны, которое мечтает о вступлении в НАТО.

«Вопрос расторжения «Большого договора» с Украиной на голосование пока никто не ставит, - говорит директор Института Украины (г. Москва) Евгений Минченко. - Речь идет о том, чтобы обозначить проблемы, которые могут возникнуть у США, и у тех стран, которые стремятся присоединиться к НАТО.

Для США главной проблемой станет сокращение сотрудничества с Россией в Афганистане, где для Америки сейчас сложилась непростая ситуация. Для Грузии - это тема возможного признания Абхазии и Южной Осетии. Для Украины - тема разрыва «Большого договора», который в принципе является общим документом, но содержит гарантии безопасности Украины со стороны России».

Евгений Минченко уверен, что 1 апреля Госдума не примет никаких решений. «Это будут парламентские слушания, где депутаты скажут Украине: «Имейте в виду, мы, если что, выйдем из большого договора». Но я не думаю, что будет дальнейшая постановка этого вопроса», - отметил эксперт.

По версии гендиректора Центра политической конъюнктуры России Михаила Виноградова, «Госдума не является самостоятельным органом для принятия решения по разрыву «Большого договора».

«Важны жесты только со стороны исполнительной власти РФ, депутаты Госдумы их только оформляют. В ситуации, когда между Москвой и Киевом достигнут какой-то компромисс, российской стороне выгодно, чтобы именно Украина выступила инициатором разрыва. Поэтому я не вижу больших преимуществ для России, если она захочет разорвать или пересмотреть «Большой договор»… Ожидания от саммита НАТО в Бухаресте таковы, что Украина не продвинется в своих планах вступить в НАТО», - заявил Виноградов.

Он также отметил, что предстоящие парламентские слушания наглядно демонстрируют, что Москва время от времени осуществляет давление на Украину. «Однако такой имидж страны, которая инициирует кризис в отношениях с соседями, никаких преимуществ России не сулит. Москва могла бы уступить инициативу Киеву в организации конфликтов», - говорит эксперт.

Директор института проблем глобализации Борис Кагарлицкий в свою очередь напоминает, что парламентские слушания - это еще не голосование по данному вопросу.

«Но даже если депутаты Госдумы вынесут рекомендацию расторгнуть «Большой договор» с Украиной или его пересмотреть, будет запущена затяжная парламентская процедура: заседания комитетов, внесение вопроса в повестку дня и т.д. Кроме того, если речь идет не просто о расторжении, а о внесении поправок и изменений, эти поправки необходимо еще сформулировать. Поэтому парламентские слушания будут использованы только как фактор давления на Украину со стороны Москвы», - отмечает политолог.

Как напоминает «Новый Регион», 1 апреля 2008 года исполняется девять лет со дня вступления в силу двустороннего российско-украинского Договора.

Накануне очередной годовщины с момента его подписания в Киев запланирован визит президента США Джорджа Буша, цель которого - поддержка интеграции Украины в НАТО.

МИД России неоднократно заявлял, что членство Украины в альянсе противоречит Договору о дружбе и сотрудничестве с РФ.

Российско-украинский Договор о дружбе и сотрудничестве заключен в 1997 году. Одним из составляющих является согласие Украины на базирование Черноморского флота в Крыму взамен на признание Россией украинского статуса полуострова.

Ранее оппозиционные украинские политики неоднократно призывали Россию отказаться от Договора, ссылаясь на то, что Киев не соблюдает пункты соглашения, в частности, о защите прав русскоязычных граждан, проживающих на Украине.

Посол РФ Виктор Черномырдин заявлял, что выступает против разрыва «Большого договора» с Украиной.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

РОССИЯ ВЕДЕТ ПРОТИВ ГРУЗИИ «ПСИХОЛОГИЧЕСКУЮ ВОЙНУ» С УЧАСТИЕМ ДОБРОГО И ЗЛОГО ПОЛИЦЕЙСКОГО

Татьяна Красногорова, Арина Морокова

В российско-грузинских взаимоотношениях обозначились два противоположных тренда. Об этом в интервью РИА «Новый Регион» заявил гендиректор Центра политической конъюнктуры России Михаил Виноградов.

Первый тренд - на сближение России и Грузии и отказ от абсурдных санкций, в том числе устранения транспортного сообщения. Второй - на обострение отношений путем признания Госдумой независимости Абхазии и Южной Осетии.

Подобное раздвоение сознания, поступков и заявлений очень напоминает политическую шизофрению власти. «Москва выбирает новый способ взаимоотношений с Грузией, - говорит Михаил Виноградов. - Холодная война заменяется психологической».

Эксперт особо отмечает: в последнее время именно Россия выступает инициатором обострения отношения с Грузией.

«Но это обострение не нужно преувеличивать, так как решение Думы рекомендовать признание непризнанных республик - это способ обозначить активность думцев в данном вопросе. Не надо это воспринимать как стратегическое решение. Дума в российской истории много чего принимала. Поэтому резкая реакция Грузии на деле будет формальной и дежурной, до тех пор пока исполнительная власть России не заявит о намерении признать Абхазию и Южную Осетию… Хотя я не вижу каких-то выгод от признания Абхазии и Южной Осетии. Думаю, что российская политическая элита этого тоже не видет», - говорит Михаил Виноградов.

Директор Института проблем глобализации Борис Кагарлицкий согласен с тем, что Россия ведет против Грузии «психологическую войну»

«Демарш депутатов Госдумы в отношении к Грузии - это пропагандистские действия с целью выжать определенные уступки со стороны Саакашвили, показать свои козыри. В данном случае это игра в злого и доброго полицейского. Госдума изображает злого полицейского, а МИД с президентом - доброго», - отмечает Кагарлицкий.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

ПОЧЕМУ ФАШИЗМ НЕ ПРОЙДЕТ

Убийство Алексея Крылова всколыхнуло общественное мнение в Москве, а в перспективе, быть может, по всей России. Пока нацисты убивали киргизов, таджиков и негров, общественность морщилась, но терпела. Однако теперь убили русского, да ещё в центре Москвы. Это уже не первое подобное убийство, но на сей раз чаша терпения явно переполнена. Массовая стихийная демонстрация 19 марта, прошедшая в центре Москвы, показала, что настроения в обществе меняются. Газеты запестрели заголовками о нацистском терроре. Эксперты стали обмениваться мнениями о том, как бороться с ксенофобией. Такого не было даже после погрома в Кондопоге. Тогда власть, видя терпимость населения к крайним проявлениям национализма, пошла на уступки ультраправым. Теперь ситуация изменилась, маятник качнулся в другую сторону, а демонстранты на митинге протеста несли плакат «Фашизм убивает - власть покрывает».

Однако рост антифашистского движения, хоть и свидетельствует о перемене в общественных настроениях, отнюдь не равнозначен всеобщей консолидации и тем более всеобщей антифашистской активности. Значение происходящих перемен мы сможем в полной мере оценить только в ближайшие месяцы.

На протяжении большей части 1990-х и первой половины 2000-х годов националистические тенденции не только усиливались в общественном мнении, но становились всё более допустимыми в сфере публичной политики. Депутаты Государственной Думы, чиновники и модные публицисты не то, чтобы являлись в глубине души нацистами и погромщиками, но просто, понимая растущую популярность людоедских идей, пытались повысить свой рейтинг, выражая им скромное и благопристойное сочувствие. Бесхребетный оппортунизм оказывался куда более сильным стимулом для распространения фашизма, чем твердые националистические убеждения. Однако, так или иначе, именно этот благоприятный идеологический фон создавал условия для формирования в России настоящих нацистских группировок. Другое дело, что развившись до определенного уровня, фашистское движение начало вытеснять «умеренный» национализм. Монстр сожрал своего создателя.

Во многом происходящий процесс напоминает то, что происходило в Германии в середине 1920-х годов. Нацизм тоже возник не сразу, и его рост был тесно связан с общим распространением националистических идей и настроений, первоначально - в совершенно иной, куда более умеренной форме. Не надо, впрочем, забывать: национализм свойственен был не только немцам, фашистские идеологи появились тогда далеко не в одной Германии, однако далеко не всюду эти идеи нашли поддержку.

В Англии единственная попытка крупного фашистского марша (наподобие нашего Русского марша 4 ноября) в середине 1930-х годов кончилась плачевно. С одной стороны, вышло три тысячи фашистов, с другой, стороны более тридцати тысяч коммунистических и социал-демократических рабочих, которые, не долго думая, бросились на фашистов и принялись их бить. В потасовке пострадало и некоторое количество полицейских (марш-то был разрешенный). Больше фашисты маршировать не пытались, но на этом дело не кончилось. Беднягу Освальда Мосли, лидера Британского союза фашистов, просто били на улице, а любое его выступление неизменно заканчивалось тем, что на оратора и его сторонников с кулаками набрасывались толпы прохожих.

Надо сказать, что средний английский рабочий 30-х годов по своим взглядам был отнюдь не образцовым интернационалистом. Скорее - наоборот. Он любил империю, а в глубине души был националистом и даже чуточку расистом, веря, что, будучи британцем, принадлежит к «лучшей породе людей». Чувство превосходства распирало его не только при виде негров или индусов, но и при общении с «лягушатниками» с другого берега Ла Манша. Но, несмотря на это, он задолго до Второй мировой войны был антифашистом на инстинктивном, почти биологическом уровне. И при виде фашиста у него неизменно возникало только одно желание: дать в морду.

Причин такого поведения две. Во-первых, глубоко укорененное классовое сознание, связанное с не очень хорошо осмысленными, но четко усвоенными основами левой идеологии. А во-вторых, уверенность в себе. Все остальные расы и народы вызывали скорее сочувствие: они же не виноваты, что не имели счастья родиться британцами. Им просто не повезло в жизни.

Почему я рассказываю читателю эти истории, относящиеся к другой стране и эпохе? Потому что из них можно сделать очень важный вывод, который с большим трудом дается «прогрессивной интеллигенции». Мы не можем и не должны требовать от каждого обывателя безупречной политкорректности и совершенной свободы от любых национальных или религиозных предрассудков. Но мы можем и должны требовать, чтобы при столкновении с фашизмом и погромной черносотенной идеологией, он без колебаний и неизменно узнавал врага, с которым надо бороться так же жестко и бескомпромиссно, как боролись его деды.

Во время шествия 19 марта активисты антифашистского движения несли плакат «Победили в 45-ом, победим и сейчас». Этот лозунг, несомненно, будет прочитан и понят обществом. Потому что фашизм апеллирует к комплексу неполноценности, к обиде побежденного. Наци нападают большими группами не столько потому, что они - каждый в отдельности - трусы, сколько потому, что неуверенность, комплекс неполноценности у них является одним из важнейших объединяющих мотивов. Чтобы победить фашизм, надо апеллировать к социальной солидарности и национальной гордости. Но не к псевдоисторическим мифам или бредовым религиозно-этническим фантазиям, а к реальным событиям, которые не надо переиначивать и извращать для того, чтобы можно было ими гордиться. Уверенность в себе, готовность защищать свои интересы и чувство внутренней свободы, в первую очередь свободы от страха перед властью, правящим классом и начальством, вот что убивает фашизм.

И если у бывшего советского народа было то, чем он как народ мог гордиться безо всякого колебания, так это именно победа в войне против нацизма.

Специально для «Евразийского Дома»

НАЗРЕЛА ПОРА МЕНЯТЬ ТРУДОВОЙ КОДЕКС

У микрофона - ведущий Игорь Гмыза.

Гость в студии - директор Института глобализации и социальных движений Борис Юльевич Кагарлицкий. Тема разговора - современное забастовочное движение в России.

Давно хотелось поговорить о забастовочном движении в России, но как-то поводов всё не было. Кроме забастовки фордовских рабочих во Всеволожске и говорить было не о чем. Но сейчас забастовки стали идти одна за другой, сегодня забастовочные события развиваются на шахте «Красная шапочка». Складывалось ощущение, что забастовочное движение в России по сравнению с концом 90-х и началом 2000-х годов постепенно сходит на нет.

Борис Кагарлицкий считает, что проблема забастовочного движения в нашей стране все-таки сложнее. Действительно, в начале 2000-х годов оно реально сошло на нет, потому что положение людей улучшалось. И просто в тот момент в обществе был всплеск надежд, люди на самом деле не сильно протестовали.

А потом вступил в действие новый Трудовой кодекс, новое законодательство о забастовках, которое практически сделало невозможным проведение легальных забастовок. Во всяком случае, так казалось, потому что потом в целом ряде случаев, в том числе и во Всеволожске, люди нашли способ даже при ныне действующем законодательстве бастовать легально. В частности, они начинали забастовку, тут же получали предписание суда её прекратить, забастовку прекращали по окончании дня. То есть, они бастовали где-то 24 часа или 12 часов. А потом через некоторое время начинали забастовку снова. И снова получали предписание суда, снова забастовку останавливали. Обычно забастовщикам хватало одного-двух раз. Первой такой забастовкой была как раз забастовка в Башкирии на «Уфимских авиалиниях». Затем ту же самую технологию опробовали рабочие предприятия «Форд» во Всеволожске.

На самом деле в России забастовок в последнее время было довольно много, но они были небольшими, длились несколько часов, и, как правило, администрация, если она договаривалась с рабочими или, наоборот, подавляла забастовку, предпочитала просто о забастовке не заявлять, чтобы не портить рейтинг своего предприятия и не выносить сор из избы. В реальности ситуация была гораздо более драматичной, чем казалось. А сейчас после Всеволожска забастовки вышли снова на поверхность.

Ведущий Игорь Гмыза и директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий в студии ''Радио России''

Не является ли парадоксом ситуация, когда в России растут цены, увеличивается имущественное расслоение населения, а забастовок становится всё меньше? Только ли дело в том, что бастовать легально сегодня трудно?

Как считает гость в студии, дело не только в этом. На самом деле то, что забастовок в России становится меньше, это неправда, их становится больше. Начиная с 2006 года неуклонно растёт количество трудовых конфликтов и забастовок, как зарегистрированных официальным образом, так и незарегистрированных. И это связано не столько с ростом цен, который в настоящее время наблюдается, сколько с тем, что люди увидели, насколько выросла прибыль предприятий и выручка у компаний и насколько не выросла зарплата рабочих.

Зафиксирован целый ряд драматических забастовочных случаев, в частности, в компании «Михайловцемент», когда стало известно, что прибыль предприятия выросла в три раза, а зарплата работающих осталась на месте. Естественно, рабочие стали требовать, чтобы им хоть что-то дали. Подобное требование рабочих нормальное, об этом свидетельствует мировая практика. Однако результат оказался парадоксальным. Рабочие «Михайловцемент» для себя ничего не добились. Предприятие тут же закрыли на реконструкцию, которая стоила компании значительно дороже, чем те уступки, о которых просили рабочие. Однако при этом холдинг «Евроцемент», куда входило предприятие «Михайловцемент», несколько повысил зарплату рабочим других предприятий, не дожидаясь забастовок и конфликтов на них.

Довольно типичная ситуация для России. Бастующих наказали, но какие-то выводы владельцы производства всё-таки для себя сделали. Это очень обидная, часто повторяющаяся ситуация: требования рабочих частично выполняются, но при этом тех, кто был зачинщиками, организовал какую-то акцию и выдвинул требования, стараются наказать, удалить, уволить и т.п.

Директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий отвечает на вопросы слушателей

Именно это имеется в виду в докладе, который подготовил институт, когда говорится о репрессивной кампании против свободных профсоюзов в России?

По утверждению Б. Кагарлицкого, в 2006 году, когда начались первые забастовки на «Форде», и даже в первой половине 2007 года никаких реальных репрессий не было, были отдельные случаи, но ничего серьёзного не было. А где-то с осени 2007 года настроения работодателей резко изменились, потому что возникло ощущение, что идёт нарастающая волна профсоюзного строительства, в связи с чем начались превентивные репрессии. Не по итогам забастовок и конфликтов, а очень часто при попытке создания профсоюза. Или когда профсоюз был создан и какое-то время работал, и как только он начинал чего-то требовать или просто более активно себя проявлять, его начинали давить.

Профсоюзы такая вещь, что они могут быть в подполье, но как только они выходят из него, то должны сразу показать, кто они такие, и никуда от этого не деться. Им надо регистрироваться.

Есть реальный пример во время забастовки докеров, когда прокуратура просто изъяла списки членов профсоюза в профкоме. То есть у профсоюза всё было нормально, всё было прописано, только работодателю это было знать необязательно. А прокуратура пришла, забрала эти документы, и они почему-то потом попали к работодателю.

В России существуют, как принято их называть, официальные профсоюзы. Федерация независимых профсоюзов - довольно крупная организация, которая периодически устраивает какие-то митинги, шествия, проводит свои съезды. Насколько официальные профсоюзы влияют на взаимоотношения рабочих с работодателями?

По словам Б. Кагарлицкого, бывает по-разному. Стачка на Качканарском ГОКе, тоже сравнительно недавно произошедшая, была проведена представителями официальных профсоюзов. Бывают, по словам эксперта, первичные организации ФНПР, которые действуют и ведут себя решительно. Но всё-таки, считает гость в студии, это скорее исключение.

Обычно преобладает другая тенденция: официальный профсоюз является чем-то вроде отдела по социальным вопросам при директоре и никаких других функций не имеет. С другой стороны, часто одновременно с ним появляется новый профсоюз, как правило, меньший по охвату работающих, потому что он, собственно, новый. И по действующему Трудовому кодексу работодатель его может просто игнорировать. У него есть такое право. Если старый профсоюз больше, то он может новый не признавать, считать, что его как бы нет. Пусть даже новый профсоюз зарегистрирован официально, но для предпринимателя этого профсоюза нет, он с ним не ведёт переговоры, не общается, ничего не подписывает и не учитывает его мнение.

В результате получается та самая ситуация, которая сегодня сложилась на шахте «Красная шапочка». Там долгое время существовал профсоюз НПГ (Независимый профсоюз горняков), который входит во Всероссийскую конфедерацию труда. И этот новый, альтернативный профсоюз, хотя он не такой уж новый, имеет свою историю, но так или иначе его администрация не признавала. При этом накапливались проблемы, которые никто не решал, назревал конфликт. Профсоюзу не давали возможности вступить в переговоры с администрацией, чтобы решить все противоречия, в результате началась стихийная забастовка. И только когда началась стихийная забастовка, администрация бросилась к профсоюзу НПГ и стала говорить, чтобы тот сам разбирался в ситуации, выводил людей из забоя, на что представители НПГ ответили, что они уже ничего не могут контролировать, потому что началась стихийная забастовка.

Представители НПГ согласились, что горняки «Красной шапочки» являются их членами, они их поддерживают и понимают, однако ими уже не управляют, поэтому пусть администрация занимается сама. И возникает ситуация, когда непонятно, спустится или не спустится в забой представитель НПГ.

Только что руководство Всероссийской конфедерации труда сделало заявление, что это очень типичная и характерная ситуация для России. С одной стороны - доводят дело до конфликта, а потом обнаруживают, что нужен альтернативный свободный профсоюз, однако у того нет прав, чтобы решить данный конфликт. Нужно вести переговоры, а оказывается, что переговоры вести уже не с кем.

Окончание беседы слушайте в аудиозаписи программы.

Мнения, прозвучавшие в студии, могут не совпадать с мнением руководства «Радио России».

Прослушать запись можно здесь: http://www.radiorus.ru/news.html?rid=316 amp;id=260284#

НАВАЖДЕНИЕ

Симптомы одной болезни: конспирология и политтехнология

«Всё не так, как на самом деле». Эта простая и неопровержимая в своей бессмысленности формула отражает типичное отношение «компетентного обывателя» к политическим новостям. Словам, произносимым публичными политиками и общественными деятелями, не принято верить. Картинка в телевизоре не дает никакой информации. Ее можно фальсифицировать. Комментаторы и аналитики все сплошь подкуплены. А собственного знания и аналитических способностей для того, чтобы проникнуть за телевизионную картинку, в глубь событий, нет.

Раз нет ни анализа, ни информации, надо ждать откровения.

Особенность откровения в том, что оно не нуждается ни в аргументах, ни даже в фактах. Оно, как вспышка света во тьме, проясняет все разом.

Откровения последнего времени, впрочем, отличаются от откровений древности. В прежние века смысл откровения был в том, чтобы иррациональным образом познать божественное, возвышенное. Нынешние откровения совсем по другой части. Итогом их становится понимание начала сатанинского, злого. Иными словами, то, что было откровением лет триста назад, сегодня становится наваждением.

Тезис о том, что зло правит миром, достаточно прост, очевиден и наглядно убедителен.

Две самые популярные трактовки всемогущего зла в последнее время - теория заговора и вера во всепроникающие возможности «политтехнологий». Оба подхода едины в главном: они исходят из представления о том, что любые процессы, в конечном счете, сводимы к закулисным манипуляциям, производимым тайными силами. Непосредственные участники событий - не более чем марионетки, вольные или невольные исполнители чужой воли. Решающая роль отводится средствам массовой информации. Они контролируют сознание, создают общественное мнение, «зомбируют» публику. Это мощная демоническая сила, которой ничего невозможно противопоставить, кроме таких же технологий, только направленных на достижение противоположных целей.

Различие между теоретиками заговоров и поклонниками политических технологий состоит в отношении к жизни. Теоретики заговора, «конспирологи» - это грустные сатанисты, сохраняющие, несмотря ни на что, веру в ангелов. Поскольку от ангелов, по большому счету, проку никакого нет, то остается лишь горевать, возмущаться и гневаться, сознавая повсеместное распространение и торжество зла.

Очень страшное кино

Наиболее известной, древней и распространенной версией конспирологии является, разумеется, теория еврейского заговора. Собрав антисемитские тексты, написанные за последние 200 лет, можно составить немаленькую библиотеку, способную стать источниковедческой базой для впечатляющих размеров трактата. Собственно, так и получается: конспирологи обожают цитировать друг друга, переписывать целые страницы, не слишком утруждая себя анализом противоречий между разными концепциями. Мне еще не попадалось ни одного труда по сравнительной конспирологии.

А если основные «классические» тексты - вроде знаменитых «Протоколов сионских мудрецов» - давно разоблачены как фальшивка, то это лишь очередное доказательство всепроникающей и вездесущей силы жидо-масонского заговора, который полностью подчинил себе не только средства массовой информации, но и научную среду.

Кажется, еще Жан-Поль Сартр писал, что сознание антисемита глубоко трагично. Евреи повсюду. Они везде. Они могут всё. Им прислуживает множество наивных христиан.

Разумеется, современная конспирология куда богаче традиционного антисемитизма, хотя генетически с ним связана. К нашим услугам целый набор переплетающихся версий, пантеон злодеев, включающий в себя инопланетян, иностранные разведки и даже английскую королевскую семью, которая спустя сто лет после смерти королевы Виктории продолжает править миром с помощью глупых американцев. Особенно мне нравится собирательный образ «врагов России». Тут присутствуют все сразу. Католический Ватикан, злобные евреи, коварный Альбион, американский империализм, леваки, фашисты, антифашисты, либералы, коммунисты, атлантисты, азиатские орды, «желтые», «черные», Запад, Восток, Север, Юг.

Некоторые из этих версий довольно изящны, другие совершенно топорны. Но все они, в конечном счете, уступают по рельефности и убедительности идее еврейского заговора, доведенной до совершенства несравненным доктором Геббельсом.

Конспирологи обожают в поисках аргументов и доказательств изучать историю. С их точки зрения любое событие прошлого - пример удавшегося или сорванного заговора. Русская революция - не социальный взрыв, а результат деятельности германского Генерального Штаба, большевики - отряд шпионов и диверсантов, московские процессы Сталина - не пример внутриполитической борьбы, а редкий случай удавшейся «контр-заговорщицкой» деятельности, крах СССР устроили «агенты влияния», выполняющие план Даллеса, и т. д.

Масла в огонь подливает традиция государственной пропаганды, стремящейся изобразить всякого несогласного с действующей властью сознательным или бессознательным иностранным агентом.

Социальных различий внутри общества не существует, классовый конфликт - выдумка подкупленных бароном Ротшильдом марксистов. Если люди протестуют, то не потому, что им плохо, а потому, что их подталкивают к этому операторы глобального заговора.

У заговора никогда нет никакой цели, кроме абсолютной. Единственной целью в борьбе за власть является сама власть. То, что эта власть - инструмент политики, отбрасывается как нечто несущественное.

Вечно готовое объяснение - что-то вроде нарисованного очага в хижине Папы Карло. Этот огонь не греет, но он всегда с нами. А если удастся проникнуть за нарисованный очаг, обнаружится там лишь кукольный театр, точно такой же, как на соседней улице.

Оборотной стороной широкого распространения конспирологии является невозможность выявлять и анализировать реальные заговоры. Ведь любой историк знает, что заговоры в политической жизни встречаются. Бывают и закулисные договоренности, и тайные махинации. Например, в Англии на протяжении 200 лет бытовал панический страх перед «иезуитским заговором». И нельзя отрицать, что иезуиты существовали. И даже плели козни. Но к тому времени, когда параноидальный ужас перед иезуитским заговором получил наибольшее распространение, сам орден переживал глубокий упадок, постепенно переключаясь с вопросов политики на вопросы образования.

Заговоры существуют, но не играют той глобальной роли, которую им приписывают конспирологи. Даже успешные заговоры (вроде убийства Распутина) оказываются не более чем прелюдиями к по-настоящему серьезным событиям, которые происходят в открытом политическом пространстве.

Мне глубоко неинтересно знать, получали большевики какие-то деньги из Германии или нет. Суть вопроса не в том, на какие деньги выходила в июле 1917 года газета «Правда», а в том, почему ее идеи с восторгом принимались частью общества, в отличие от идей множества других газет, выходивших значительно большими тиражами. И почему английская разведка, несмотря на неограниченные ресурсы, огромный опыт и феноменальный шпионский талант Роберта Локкарта, не смогла нанести серьезного ущерба тем же большевикам год спустя.

Стоит вам предпринять попытку проникнуть в действительный смысл тайных операций, как вас сочтут конспирологом, перестанут относиться к вам серьезно. Иногда у меня возникает подозрение, что теории заговора специально распространяются ЦРУ и КГБ для прикрытия своих действий. Но это так, конспирологические домыслы.

Веселые ребята

Если конспирологи - мрачные сатанисты, то поклонники политтехнологий - сатанисты веселые. Конспирологи верят в мировой заговор и страдают от невозможности что-то ему противопоставить. Политтехнологи тоже верят в заговор, но радостно стремятся принять в нем участие.

Конспирологи в массе своей почвенники, националисты и мистики. Политтехнологи - принципиальные плюралисты, западники, рационалисты. Даже те из них, кто работает на фашистские или национал-коммунистические организации, не разделяют эти идеологические установки. Они уверены, что заговоров должно быть как можно больше. Тогда всем хватит работы.

Вбросить слух, опубликовать статью, правильно составить социологический опрос - и вот общественное мнение. Способность людей критически осмысливать информацию политтехнологи оценивают крайне низко, и в этом они, увы, правы. Но реальные процессы пробивают себе дорогу в массовое сознание, вопреки любым пропагандистским стараниям. Попросту говоря, если вас ежедневно грабят на улице, рано или поздно вы засомневаетесь в правдивости телевизионных сообщений, из которых следует, что в вашем районе напрочь отсутствует преступность. Конечно, не после первого раза. Даже не после десятого. Но после сотого - наверняка.

Обыватель может быть туп и податлив на манипуляции. Но беда в том, что сами манипуляторы не далеко ушли от обывателя. Чем больше они верят во всесилие и непобедимость своих методов, тем более уподобляются обывателю, которого хотят контролировать.

Веселые циники, считающие себя практическими, изощренными людьми, на самом деле чрезвычайно наивны. Когда они добиваются успеха, то в силу простой веры в непобедимость зла даже не пытаются разобраться, как у них это получилось. А если терпят поражение, то сваливают его на частные ошибки или на то, что их переиграл другой манипулятор, обладающий более значительным бюджетом. Единственный вывод, который российские политтехнологи сделали из своего поражения во время украинской «оранжевой революции», сводился к тому, что у американцев больше денег.

То, как реально происходят политические процессы, для политтехнолога - абсолютная тайна. Он не может и не хочет осознать, что сам не более чем пешка, второстепенный элемент процесса.

Поскольку с некоторых пор все политические силы используют политтехнологов, любая победа и любое поражение могут быть отнесены на их счет. Политическая борьба выглядит подобием игры, не то в шашки, не то в покер. Правила заранее известны, игроки имеют одни и те же цели. Вопрос лишь в том, у кого денег больше и кто лучше умеет блефовать.

Между тем политика - не игра, а деятельность, результаты которой затрагивают миллионы людей. Время от времени эти миллионы вырываются на политическое пространство, разнося в щепки все игровые столы и разбрасывая по полу фишки. Но даже когда до такого не доходит, объективная реальность то и дело напоминает о себе. Сначала по мелочи, исподтишка, потом все сильнее и сильнее. Политтехнологи трактуют это как «фактор непредсказуемого», «внезапное изменение ситуации». Хотя все эти «непредсказуемые» тенденции как раз и лежали на поверхности: интересы социальных групп, противоречия проводимой политики, элементарная способность сначала небольшого, а потом и все более значительного числа людей делать выводы из собственного опыта.

Все это не принимается во внимание, поскольку не относится к миру политтехнологий.

И чем более политтехнологи и их заказчики верят в силу своих чар, тем меньше эти чары работают. Собственно, потому-то выборы то и дело приходится фальсифицировать, что политтехнологии на каждом шагу дают сбой. А ужесточение полицейских методов политического контроля - наглядное свидетельство нищеты политтехнологий.

Политтехнологий, но не политтехнологов. Что бы ни случилось, они далеки от нищеты.

Происхождение видов

Стремление к политическим манипуляциям, вера в заговоры, страх перед тайным злом - все это далеко не ново. Однако факт остается фактом: в последние годы эти идеи получили массовое распространение.

Практика политтехнологов дает повседневную и богатую пищу теориям заговора. Однако и то и другое, в свою очередь, опирается на кризис массового сознания, порожденный крушением социальных движений ХХ века. Просвещение, демократия и марксизм - все эти концепции основывались на рациональном видении мира, в котором «люди сами творят свою историю». Сознательный, мыслящий гражданин наряду с коллективами и классами становился субъектом политического действия, оттесняя правителей, обосновывавших свое господство божественной волей или мистикой национального духа. В последние три десятилетия, однако, мы наблюдали, как терпят поражение принципы Просвещения. Социалистический проект в том виде, как он был сформулирован в начале ХХ века, потерпел неудачу. Вера в исторический прогресс оказалась поколеблена. Демократия восторжествовала, но свелась к набору формальных процедур, лишенных всякого содержания. Экономика предстала перед нами в виде стихии, отторгающей любое общественное вмешательство. Буржуазный порядок приобрел форму Casino Capitalism.

К началу ХХI века мы столкнулись со всеобщим кризисом рационализма. Потеря веры в прогресс означала, что рухнули и прежние представления о смысле истории. Но появилась растущая потребность найти в истории новый смысл, пусть даже иррациональный.

В этом плане «новая хронология» Фоменко, конспирология или политтехнология суть разные симптомы одной и той же болезни.

К счастью, наваждение не может продолжаться бесконечно. Реальность оказалась сложнее и противоречивее, чем полагали прогрессистские мыслители XIX века, но при всей своей ограниченности они были несравненно ближе к пониманию жизни, нежели сегодняшние властители дум. То самое столкновение с жизнью, которое подорвало веру в европейский рационализм, ежедневно наносит удар по новой политической мистике, независимо от ее идеологического оттенка.

В основе теорий заговора и политтехнологического мышления лежит глубоко консервативный взгляд на вещи, глубокая уверенность, что мир невозможно изменить коллективным, открытым и сознательным действием, а по большому счету невозможно изменить вообще. Если политика - это кукольный театр, то единственная ее цель состоит в том, чтобы сменить кукловодов.

История свидетельствует о другом. У политики есть содержание. Массы вполне способны осознать смысл своих действий и организованно отстаивать свои интересы. Если бы дела обстояли иначе, не было бы ни революций, ни реформ, ни демократических преобразований.

История создается усилиями множества людей, действующих разрозненно, а порой и нецелесообразно. История может быть трагичной, но она оставляет шанс для свободы.

И каждый из нас, кто, отвергая наваждение, начинает делать критические выводы на основе индивидуального и коллективного опыта, уже становится потенциальным творцом истории.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

ОТПОВЕДЬ РАЗОЗЛЕННОГО «МОЛЧУНА»

В течение почти всего марта в Греции продолжались забастовки, демонстрации и массовые волнения. Мусорщики отказывались вывозить мусор, электрики веерно отключали электричество в жилых домах, а банковские клерки прекращали обслуживать клиентов.

И всё это безобразие пользовалось, судя по опросам, поддержкой 80% населения, терпеливо сносившего бытовые неудобства, поскольку граждане не видели другого способа остановить голосование по пенсионной реформе в парламенте. Оказалось однако, что правящим кругам равно безразлично и мнение большинства избирателей, и их страдания. Под вой народного негодования парламент утвердил вызвавший массовую ярость закон.

Скорее всего, это правительство и этот парламент не переживут следующих выборов, хотя до голосования далеко, а механизм либеральной демократии устроен так, что порой непопулярным кабинетам, заслужившим всеобщее отвращение, удается продержаться дольше, нежели иным диктаторам, обожаемым своими подданными.

Однако, всё-таки, почему такой накал страстей?

Пенсионные реформы продолжаются на Западе больше полутора десятилетий, и вот какой парадокс: чем более активно и успешно проводится реформа, тем быстрее система погружается в кризис. В конце XIX века, когда в Германии были разработаны принципы современной пенсионной системы, в основу её был положен принцип солидарности поколений.

Иными словами, из отчислений работников выплачиваются взносы в пенсионный фонд, который, в свою очередь, платит деньги вышедшим на пенсию людям. А когда нынешние работники выйдут на пенсию, их будут содержать на взносы следующего поколения. Правда, взносы работников составляют лишь часть фонда - его также пополняют из своих средств правительство и предприниматели.

Данная система прекрасно функционировала в большинстве развитых стран мира до конца 1980-х годов, когда неожиданно все заговорили об её кризисе. В западных государствах, правда, кризис выразился не в том, что старики перестали получать пенсии или пенсии эти стали недостаточными для жизни, а в сложных и запутанных объяснениях политиков и публицистов, подкрепленных неубедительными статистическими выкладками.

Суть этих рассуждений состояла в том, что из-за демографического кризиса рождаемость упала, а продолжительность жизни тем временем выросла. В итоге пенсионным фондам грозит банкротство, уменьшающееся число работников не может содержать растущее число пенсионеров.

С экономической точки зрения это примерно то же самое, как утверждать, что Европе в ХХ веке неминуемо должен был бы грозить голод, поскольку число людей, занятых в сельском хозяйстве, уменьшилось, а городское население выросло. Иными словами, демонстративно игнорируется рост экономики вообще и рост производительности труда в частности. Если раньше требовалось, скажем, три работника, чтобы прокормить одного пенсионера, то при современном уровне развития производства вполне достаточно и одного работника.

Другое дело, что нужны были некоторые организационные улучшения. В частности, требовалось немного повысить уровень пенсионных взносов, вычитаемых у рабочих, а также (внимание!) чуточку повысить отчисления, положенные государству и бизнесу. Опросы показывали, что работников не сильно волновал вопрос о том, что их пенсионные отчисления грозят вырасти на 1,5-2%, зато бизнес и государство были категорически против. И не потому, что им было жалко денег для пенсионного фонда, а потому что очень захотелось забрать себе весь пенсионный фонд целиком.

Вместо солидарности поколений была предложена форма индивидуальных пенсионных накоплений, которые, в свою очередь, передавались частным инвесторам для биржевых спекуляций. Каковые инвесторы, безусловно, приумножат пенсионные накопления и сделают всех людей под старость богатыми.

Тут однако возникает резонный вопрос: а зачем тогда вообще нужен пенсионный фонд? Зачем мне отдавать деньги какому-то незнакомому дяде, если я сам могу откладывать их на старость, как делали в прежние времена, когда ни о какой пенсионной системе ещё не слышали? В ответ правительства объясняли, что биржевые спекулянты, банкиры и финансисты - страшно компетентные люди, на которых можно положиться. Обыватель возражал, что если он захочет доверить свои сбережения финансовым спекулянтам или «стратегическим инвесторам», то вполне может сделать это самостоятельно, не нуждаясь в посредничестве государства.

Между тем, на практике именно государство играет здесь решающую роль, поскольку концентрирует разом огромные средства, куда большие, чем стихийно может накопить любой инвестиционный фонд, работающий с индивидуальными клиентами. А затем эти грандиозные средства разом выбрасываются на финансовый рынок, попадая в управление самым крупным, влиятельным и близким к правительству компаниям.

Коррупция при такой системе становится делом неизбежным, но её и не пытаются избегать, поскольку вся система как раз и представляет собой гигантскую коррупционную схему, причем совершенно легальную.

Затем начались скандалы с потерей денег пенсионных фондов. И не потому что финансисты оказались не такими компетентными и эффективными, как обещали. Просто от них не всё зависит. До тех пор пока фондовый рынок растет, можно оправдывать подобное использование пенсионного фонда хорошими биржевыми показателями. Хотя даже в этом случае нет никакой защиты, например, от инфляции.

Однако волны капиталистических циклов регулярно обрушивают фондовый рынок. Если деньги пенсионного фонда вложены в долгосрочные бумаги в долларах, то они будут обесцениваться. Если они вложены в акции, они будут падать в цене вместе с акциями. И даже самые лучшие биржевые спекулянты ничего тут не могут сделать, так же как синоптики не могут остановить урагана.

В Греции уже проиграли на бирже значительную часть пенсионного фонда. Но именно поэтому финансовые компании нуждаются в дополнительном вливании пенсионных сбережений граждан, чтобы покрыть свои убытки и возобновить игру. Реформа должна быть продолжена. Если какая-то часть пенсионных средств ускользнула от финансовых спекулянтов, такая оплошность должна быть исправлена.

И как назло, в тот самый момент, когда греки бушевали на улицах Афин, российским чиновникам пришла в голову блестящая идея: давайте сделаем как в Греции!

Владимир Дмитриев, председатель Банка развития внешнеэкономической деятельности, где лежат пенсионные накопления большей части граждан, даже не скрывал своих целей. Речь идет отнюдь не о благосостоянии будущих пенсионеров. Решать нужно более важную задачу: средства пенсионеров спасут банки от кризиса.

В самом деле, сейчас наши пенсионные накопления «практически мертвым грузом лежат» в банке. Это плохо, пусть поработают на экономику. Дмитриев предлагает передать четверть всех пенсионных резервов, которые находятся под управлением вверенной ему госкорпорации, в коммерческие банки. Коллеги получат на время необходимые деньги, которых сейчас так не хватает. Смогут закрыть свои дыры нашими сбережениями и использовать их для обеспечения своих текущих операций.

Ну, а если в ходе мирового финансового кризиса кто-то из них всё равно обанкротится… Ну, значит, вам не повезло. Да и какое вообще это имеет значение? Всё равно средняя продолжительность жизни мужчин у нас меньше 60 лет, а женщины зарабатывают и отчисляют среднестатистически меньше мужчин. Так что у тех, кто сейчас отчисляет деньги в пенсионный фонд, шансов получить из него деньги не так уж много. До того момента, когда встанет вопрос о том, куда пошли наши деньги, доживут, увы, не все.

Но вот в чем загвоздка. Граждан, которые отказались отдать деньги частным пенсионным фондам, коммерческим структурам по терминологии наших реформаторов принято называть «молчунами». У них вроде как ни прав, ни собственного мнения нет и быть не может. Однако «молчание», согласно правилам всё той же пенсионной реформы, тоже рассматривалось как ответ. Вернее, обозначало отказ передать свои деньги в частный сектор. Несмотря на настоятельные призывы и напоминания. В данном случае молчание, вопреки пословице, знак несогласия.

Почему отказались - вопрос другой. Одни не доверяют частным инвестиционным конторам. Другие вообще не верят в новую пенсионную систему. Третьи не понимают разницы между новой и старой. Четвертые (как, например, автор этих строк) таким образом выразили принципиальное несогласие с реформой, подрывающей солидарность поколений. Принципиально важно не это. Существенно то, что НИКТО из «молчунов» не давал согласия на использование своих денег коммерческими банками. А если бы они хотели, то давно могли бы отдать свои накопления «частнику» в предусмотренном официально порядке.

С точки зрения господина Дмитриева, пенсионные накопления «практически мертвым грузом» лежат в ВЭБе. Пожалуй, это действительно так, но подобное положение дел возникло как раз в результате проведенной и проваленной российскими либералами реформы.

Если бы не эта реформа, то деньги шли бы на выплату пенсий нынешним пенсионерам, а будущим пенсионерам пенсия была бы гарантирована государством, что отнюдь не очевидно при накопительной системе. Причем сейчас, несмотря на все экономические успехи, денег на пенсии периодически недостает. И не потому, что в стране или в казне средств нет, а потому что финансовые потоки не туда направлены.

Был уже момент около года назад, когда Пенсионный фонд пытался использовать средства «молчунов» для выплаты текущих пенсий. Какой шум подняла либеральная пресса: у людей хотят отнять их пенсионные накопления! Даже по телевизору об этом «злодеянии» власти передачи показывали несмотря на то, что у нас в стране вроде как правительство эфир контролирует. А сейчас, когда те же сбережения отдать без спросу собираются коммерческим банкам, что-то большого шума не наблюдается. Потому что в первый раз каким-то старикам помочь хотели, а на сей раз своим, хорошим ребятам, банкирам.

В «финансовом блоке правительства» даже ещё одна, новая инициатива появилась. Людям доплаты сделать к пенсионным накоплениям, но только тем, кто правильно поступает, отдает свои деньги в управление частному сектору. А другим, понятное дело, ни за что! Потому что если на каждый рубль пенсионного фонда, отданный частнику, добавить ещё один рубль, то, спрашивается, кому в итоге эти два рубля достанутся? Будущим пенсионерам? Нет, конечно! Всё тому же частнику! И не когда-нибудь, через 20 лет, а сейчас. А уж во что они превратятся к моменту, когда придется их возвращать, Аллах ведает!

Как соотносится подобное стимулирование с принципом юридического равноправия граждан, остается загадкой для особо любознательных. Однако в условиях финансового кризиса и нарастающих трудностей частных банков у серьезных людей нет времени мучить себя подобными теоретическими вопросами.

Деньги, между прочим, не маленькие. Сейчас под управлением ВЭБа находится около 360 миллиардов рублей накоплений пресловутых «молчунов». Куш солидный. Как объяснил журналистам господин Дмитриев, «эти деньги сейчас очень пригодятся российской банковской системе, которая из-за кризиса на мировых финансовых рынках столкнулась с дефицитом ликвидности». Поймите же, им нужнее! «Это будет серьезным ресурсом для решения неотложных задач с укреплением ликвидности банков».

Чтобы успокоить особо нервных, банкиры поясняют: банкам отдадут не все деньги «молчунов». Вернее - не все сразу. По словам Дмитриева, для начала можно «поделиться» 90 миллиардами рублей. И, конечно, отдавать не всем подряд, а только финансовым организациям «с соответствующим рейтингом надежности». Список этих организаций у ВЭБа уже есть. Вы, наверное, уже догадались: это его постоянные партнеры - Сбербанк, ВТБ, Газпромбанк, Альфа-Банк, Россельхозбанк и «Возрождение».

Особое умиление вызывает то, что при отсутствии в этом списке нескольких крупнейших финансовых структур, в нем обнаруживается банк «Возрождение», солидный, конечно, но явно относящийся к другой группе.

Однако по-своему господин Дмитриев прав: наиболее надежными у нас считаются не самые крупные и самые эффективные, а самые свои. Но и это не всегда помогает. Кто помнит список «системообразующих банков», составленный как раз перед дефолтом 1998 года? Самым надежным среди них считался СБС-Агро. Настолько надежным, что туда даже зарплату аппарата Государственной Думы перечисляли.

Сейчас, конечно, дефолта нет, но председатель ВЭБа с трогательной наивностью сообщил журналистам, что свободные деньги у Банка развития скоро закончатся, ведь уже в ближайшее время крупные инфраструктурные проекты, которые финансируются из государственного кармана, потребуют крупных вливаний, до 140 миллиардов. Значит, надо помочь коллегам и партнерам из других средств. Из наших.

Что-то явно не в порядке с головой у российских либералов, особенно у тех из них, кто близок к финансовому сектору. Как ни стараются строить они рыночную экономику, получаются сплошные конфискации и экспроприации.

Потому что использование моих денег без моего ведома и согласия - ни что иное, как конфискация. Если, конечно, этим занимается государство.

А если подобным делом занимаются частные лица, есть для этого другой термин: грабеж.

НАШ ОТВЕТ ЛИБЕРАЛАМ

Либеральная оппозиция, последовательно потерпев неудачу с «Комитетом-2008», «Маршами Несогласных» и «Другой Россией», предлагает обществу новый проект под названием «Национальная ассамблея». Если официальная Государственная Дума не слишком преуспела в представительстве народных интересов, то ей можно противопоставить другой парламент, который тем более никого не представляет, и вообще никем не избран. Надо признать, что российская оппозиция верна себе. Как бы ни была плоха, самонадеянная и беззастенчива власть, оппозиция готова побить её по всем перечисленным параметрам.

Однако «изюминка» нового проекта в том, что если раньше либералы, создавая свои объединения, предлагали там перемешать правых левых в неизвестных пропорциях, то теперь единство левых с правыми будет обеспечено разделением на фракции, которые, как в настоящем парламенте, получат равные права. И может быть даже равное представительство.

Собрать под новый проект правые организации не представляло большого труда, благо они и так уже являются ядром либеральной оппозиции. Больше трудностей было с левыми. В апрельской конференции, которая должна была сформировать левое крыло будущей Национальной Ассамблеи, независимо от разногласий между ними дружно отказались принимать участие наиболее заметные левые организации. Здесь не было ни «Альтернатив» А.Бузгалина, ни Института «Коллективное действие» К.Клеман, ни нашего центра «Левая политика», ни группы «Вперед». Точно также отсутствовали и свободные профсоюзы. Последний момент особенно показателен: в то время как левым предлагается создавать Национальную ассамблею вместе с либералами, по стране продолжается волна забастовок, перемежающаяся акциями солидарности. В Петербурге профсоюзы проводят собственный форум, где ставят собственные задачи и обсуждают собственные вопросы.

Трогательно двусмысленную позицию занял депутат ГосДумы от «Справедливой России» Илья Пономарев. На конференцию он не приехал, сославшись на страшную занятость из-за выборов мэра Новосибирска, подверг резкой критике либеральных оппозиционеров, а затем призвал объединиться с ними, напомнив участникам конференции, чтобы не забыли заочно включить его в новые руководящие органы, которые на ней будут формироваться. Какие это будут органы, и чем они будут руководить, депутат точно не знал, но всё же сознавал необходимость своего в них участия.

Заявив, что нам нужна не новая ГосДума, а новые Советы, Пономарев обратил внимание читателей на то, что инициаторы ассамблеи хотят не новых Советов, а новой Думы. После чего тут же азартно принялся давать рекомендации по поводу того, как лучше организовать эту ассамблею. Однако чтобы запутать всех окончательно, он напомнил, что хорошие люди есть и в прокремлевских партиях, в «Единой России», а принципиальная борьба с Кремлем и его прихвостнями не должна мешать с этими прихвостнями сотрудничать. Но с другой стороны, надо развивать сотрудничество и с КПРФ, где состоят сторонники «махрового национализма, переходящего иногда в нацизм, православного фундаментализма и великодержавного шовинизма». Такой вот «левый фронт» (кто не верит, см. http://www.ikd.ru/node/5799).

Впрочем и Анатолий Баранов, главный идеолог и организатор конференции был не намного последовательнее в своих оценках. Признавшись, что его пугает уровень понимания текущего политического процесса у либералов, он тут же добавил, что рассматривает их как «союзников на данном этапе борьбы против режима». Но тут же пожаловался: «Я до сих пор даже не знаю, выдвинули они в Петербурге делегатов на Национальную Ассамблею или нет. - Если нет, то мы все оказываемся в крайне странном положении. Такое впечатление, что Национальная Ассамблея интересует их постольку-поскольку, как пролог к очередному выпусканию пара».

Какое, однако, удивительное и неожиданное открытие. Но сказав все вышеприведенное, признав некчемность либеральных союзников и отсутствие у них политических перспектив, Баранов тут же добавил: «Мы все равно пройдем свой отрезок пути и посмотрим, кто пришел к нам навстречу и дошел ли».

Даже если путь ведет в тупик, его надо пройти до конца. Впрочем, для людей, не склонных слишком заглядывать вперед, это единственный способ удостовериться, что путь действительно ведет в тупик.

На конференции сторонников Национальной ассамблеи, которую можно было бы в американском стиле назвать «Левые за союз с либералами», представлены были в основном группы и люди, которые и без того с либеральной оппозицией тесно сотрудничают. Так что ничего сенсационного не произошло, и ничего нового мы не увидели. И можно было бы на этом поставить точку, если бы попытка создания Национальной Ассамблеи не явилась отличным поводом для дискуссии о стратегии и будущем левого движения.

Чем руководствовались люди и группы, собравшиеся на конференцию, более или менее ясно. Отметая любые подозрения в подкупе или беспринципности, мы можем лишь констатировать, что это люди не верящие в способность левого движения что-либо достичь самостоятельно, уверенные в том, что союз с либералами по крайней мере позволит им привлечь к себе внимание средств массовой информации. При этом отдельные лидеры могут получить довольно заметное положение в запланированной ассамблее. Другое дело, что будут с этого иметь рядовые активисты, не говоря уже о левом движении в целом: группы, примыкающие к либеральному блоку неспособны расти и привлекать новых сторонников, поскольку непонятно, в чем состоят их собственные позиции. Впрочем, для большинства подобных групп это значения уже не имеет, поскольку они и так крайне малочисленны и сокращаются из года в год.

Но если союз с либералами отвергается большинством здравомыслящих левых, то встает вопрос о том, какую собственную стратегию развития движения мы можем предложить.

Разговор об объединении левых ведется уже на протяжении нескольких лет, и наиболее серьезной практической попыткой было создание Левого фронта. Не небольшой московской группы, действующей сейчас под тем же названием, а настоящего массового фронта, учредить который решили в 2005 году на волне массовых выступлений протеста. Увы, Левый фронт раскололся, не просуществовав и полного года. Это поражение было достаточно тяжелым и болезненным, но очень полезным уроком для тех, кто способен хоть чему-нибудь учиться.

Раскол Левого фронта был вызван не какими-то случайными обстоятельствами или разногласиями лидеров, а тем, что при его создании не был дан ответ на принципиальный вопрос - зачем вообще объединяемся. Общая организация левым нужна не просто для того, чтобы дружить, не для того, чтобы использовать общий красивый бренд, а для реализации общего политического проекта. Если этого проекта нет, то и организация сразу же окажется полем борьбы между разными тенденциями, ставящими не просто разные, но и противоположные политические цели. И общность левой риторики не поможет.

Парадоксальным образом, можно сказать, что национальная ассамблея в плане формирования единого проекта представляет собой важный шаг. Только в неверном направлении. Так или иначе, она объединила тех, кто стоит за союз с либералами и готов принять их идейно-политическую гегемонию (желательно, вместе с финансированием). Иными словами, определенный политический проект здесь имеется. Он не слишком левый, но что есть, то есть.

Те, кто не согласен участвовать в либеральном проекте, должны сформулировать собственный. Совершенно очевидно, что он должен находиться в жестком противостоянии не только с либералами, но и с КПРФ, которая, во-первых, является одной из опор существующего государства, придавая ему видимость демократизма своим участием в выборах, а во-вторых, систематически и вполне осознанно ведет борьбу против всех левых тенденций, которые даже только намечаются в российском обществе. Делают это лидеры партии вполне осознанно и последовательно, поскольку лучше многих марксистов понимают: появление на политическом поле сколько-нибудь серьезного левого проекта сулит их партии быструю смерть. Другое дело, что неспособность левых такой проект выработать вызвана далеко не одними лишь происками Зюганова и его окружения.

Легко заметить, что формирование левого проекта происходит в весьма неблагоприятной обстановке: находясь в оппозиции к Кремлю, надо отмежевываться от либералов и бороться с националистами. Иными словами, давление идет со всех сторон. И совершенно понятно, почему то у одного, то у другого товарища появляется желание замириться с кем-то из многочисленных врагов и «прислонившись» к нему получить шанс на спокойное существование. Однако из этого тоже ничего не получается.

Борьба «по всем азимутам» необходима не во имя идейной чистоты или сектантской принципиальности, а потому, что все перечисленные силы суть не более чем фракции одного и того же господствующего класса и элементы одной и той же политической системы, против которой всё возрастающее раздражение испытывают не только люди, начитавшиеся Маркса, но и миллионы вполне нормальных обывателей. Если система останется неколебима, то у левых нет никаких шансов, какую бы тактику они не выбрали. В этом случае борьба по всем направлениям ничем не лучше, но и не хуже любого другого подхода. Она только оставляет нам роскошь политической принципиальности, которую не могут позволит себе люди, мечущиеся в поисках очередной конъюнктурной комбинации.

Если же политическая и экономическая система даст трещину - а шансы на это весьма высоки в эпоху, когда мировой капитализм вступает в полосу кризиса, то пошатнется не только положение Кремля, но и положение «статусной оппозиции». Все они - либералы, националисты, функционеры КПРФ будут смыты волной кризиса вместе, если даже не раньше, чем «Единая Россия». В этой ситуации нужна будет принципиальная политическая сила, не участвовавшая в думских играх прошедшего десятилетия, не замаравшая себя поддержкой антисоциальных реформ и последовательно отстаивающая демократические позиции.

Задача левых состоит в том, чтобы предложить себя обществу в качестве новой оппозиции, альтернативной не только власти, но и всем тем, кто за прошедшие 10 лет морочили людям голову, делая вид, будто с кем-то и за что-то борются. Создать новое демократическое движение, для которого социальные требования неотделимы от политических лозунгов: с политической свободой в России проблемы не потому, что правят бывшие сотрудники спецслужб, а потому что при нынешнем уровне неравенства и при сохранении нынешней экономической структуры никакой другой политической системы и быть не может. Если мы хотим свободных выборов, надо сначала ставить вопрос о национализации нефтяной и газовой промышленности, новой системе образования, пересмотре трудового и жилищного кодекса. Тогда демократический процесс получит смысл и содержание, без которого миллионы жителей страны никогда не станут гражданами.

Для реализации такого проекта действительно нужна единая левая сила. Причем не в форме коалиции или невнятного объединения, а в форме полноценной организации, обладающей общим членством и механизмом внутренней демократии. Легко понять, что существующие группы никуда не исчезнут и продолжат свою жизнь внутри нового левого объединения, если оно вообще будет когда-либо иметь место. Скорее всего, они будут сосуществовать с новым левым движением параллельно (на основе двойного членства или каким-либо ещё способом). Но надо понимать, что полноценный демократический механизм может быть построен только на основе индивидуального членства и тесной политической и организационной интеграции.

Удастся ли построить объединенную организацию левых в России. Существующий опыт дает более чем достаточно оснований для пессимизма. Однако пора понять: другого пути всё равно нет. На этом пути можно выиграть или проиграть. Оставаясь на месте, проиграешь наверняка.

НЕВРОЗ В ОФИСЕ

Недели две назад Институт глобализации и социальных движений (ИГСО) обнародовал пресс-релиз, обобщавший работу двух молодых психологов, которые констатировали, что российские офисы охвачены эпидемией неврозов.

Массовый невроз вызван агрессивным климатом на работе, недостатком отдыха и постоянными переработками. На расстройство психики персонала также влияет незащищенность людей от широко применяемых истерических методов руководства.

Вообще патологические состояния психики (неврозы) возникают под действием целого ряда травмирующих факторов, значимых для личности. Жаловаться психологам на тяжелую ситуацию в семье, ссоры с детьми и сексуальные расстройства стало у нас делом вполне обыденным, даже в некотором смысле модным. Но офис, работа - совсем другое дело!

Между тем среди неврозов традиционно самым распространенным считается астения - «болезнь менеджеров», выражающаяся в потере сил. Люди с такими симптомами вынуждены делать огромные внутренние усилия, чтобы совершать простые действия.

Даже любимая работа в чрезмерных дозах приводит их в такое состояние, что почти сразу требуется длительный отдых. Около трети всех неврозов приходится на невроз навязчивых состояний и истерический невроз. Навязчивые состояния возникают у служащих в результате постоянного ощущения тревоги на работе, страха потерять место.

Истерический невроз - преимущественно женская проблема. Он выражается в бессознательных симулятивных реакциях на постоянные проблемы, решения которых индивид не видит. Впрочем, не надо думать, будто истерики случаются только с женщинами. Мне приходилось видеть начальников, регулярно демонстрировавших просто великолепные образцы истерического состояния.

Понятие «эпидемия» очень подходит для такой ситуации: при благоприятных условиях босс-истерик может заразить неврозом целую контору. Орет на одного, сорвался на другого, создал атмосферу спешки, страха и паники. У всех работа из рук валится, дела не идут - снова крик, ругань, проработки. Сотрудники приходят домой с нервными расстройствами, бьют детей, скандалят. Про сексуальную жизнь лучше и вовсе не вспоминать.

Впрочем, подчиненные тоже хороши. Никто за себя постоять не может, легче затаить злобу и сорвать раздражение на близких. В лучшем случае пнуть ногой собаку. Говорят, истеричного начальника надо публично пожалеть (бедный, как мы его довели!). Но на это мало кто решается.

Пресс-релиз нашего института вызвал неожиданный резонанс. Собственно, никакой Америки мы не открыли. И большинство журналистов, которые звонили за комментариями, почти сразу констатировали, что всё рассказанное в тексте им хорошо известно, порой - по собственному опыту. Но почему-то никто не обсуждает проблему, не ведет дискуссий, не предлагает методов ее решения.

Впрочем, если проблему констатировали дружно, то на этом единодушие опрошенных экспертов закончилось. Некоторые специалисты объяснили, что невроз в компаниях происходит от невроза личности, которым у нас страдают более 70% населения, а он берет свои истоки из детства. Так что бизнес здесь ни при чем, вините в своих проблемах родителей.

«Люди изначально готовы к тому, что у них будет большой начальник, который готов над ними измываться. Они просто провоцируют это. Невроз - это не последствие влияния плохих факторов, это некий инструмент, который люди используют для удовлетворения своих потребностей. Это - патологически негативный инструмент, оправдывающий комплекс неполноценности, который вбивается в головы еще в детском возрасте», - заявил директор департамента по работе с ключевыми клиентами MBD Group Евгений Зингер. Каждый должен справляться со своими проблемами самостоятельно, жаль только, психологов не хватает (в Голландии на одну тысячу населения приходится восемь специалистов, а в России на 80 тысяч всего один). Хотя, с другой стороны, культуры обращения к психологам в России нет. Сами, в общем, виноваты.

По мнению врача-психотерапевта Московского городского медико-психологического центра «Нейрон» им. В. М. Бехтерева Александра Алтунина, истерическое поведение менеджеров среднего звена в крупных компаниях связано с тем, что они сидят в основном на фиксированной зарплате, пользуются нехваткой кадров (своей незаменимостью) и ведут себя безответственно - им плевать на текучку кадров и результаты.

По мнению Евгения Зингера, климат на работе лучше в небольших компаниях, где каждый верит в успех общего дела и не ощущает себя лишь винтиком в обезличенной машине. В таких компаниях и ценить людей умеют, и подход индивидуальный. Жаль только, найти такую компанию редко кому удается. А если удается, то обнаруживается, что и заработки там пониже, и перспектив особых нет. Компания-то маленькая!

Но вообще российские руководители, по словам экспертов, уже исправляются. Ведь дефицит кадров огромен, и уйти их подчиненным всегда есть куда.

Другой специалист, консультирующий корпоративных менеджеров, предложил историческое объяснение происходящего. «Действительно, эмоциональный фон среди управленцев повышен. Однако это болезнь всего общества, поскольку мы все еще находимся в переходном периоде. Исторически сложилось, что в эпоху социализма был командно-административный метод управления и понятия менеджмента не было как такового. Этот способ в классическом менеджменте сейчас считается эффективным в очень коротких ситуациях. Если это проводить регулярно, то подчиненные просто будут менять работу, уходить в те компании, где менеджмент более зрелый».

Когда журналистка «Новых известий» обратилась в Национальный союз кадровиков (есть у нас в стране и такая организация), ей тоже объяснили, что большинство российских компаний сейчас находятся на стадии «переходного периода». Мол, капитализм у нас еще не вполне сложившийся, молодой, отсюда и все проблемы.

В общем, надо немного подождать и всё само собой успокоится. Русский капитализм вечно в «переходном периоде». Даже если буржуазный строй продержится у нас две тысячи лет, всё это время будет занято бесконечным «переходом» и сопутствующими ему «временными трудностями».

Считается, что наилучшая психологическая обстановка в иностранных компаниях, работающих в России. Увы, сотрудники подобных компаний, опрошенные «Экспертом Online», заявили, что условия работы у них часто бывают рабские: несмотря на то что начальники в целом следуют Трудовому кодексу, переработки - это нормальное явление и текучка кадров большая.

Странное дело: в Европе и США капитализм минимум на двести лет старше, на «переходный период» у них жаловаться не принято, а офисные неврозы цветут пышным цветом. Причем пик их распространения приходится на сравнительно недавнее время. Если мы и отстали от Запада, то совершенно не на те сроки, которые приходят в голову при разговорах о первоначальном накоплении капитала.

Массовое распространение офисного невроза на Западе начинается с конца 1970-х, когда резко меняется сам характер организации компаний. Это явление тесно связано с наступлением неолиберализма или, как предпочитают говорить экономисты, с возвратом к свободному рынку.

В условиях ужесточающейся конкуренции компании пытались повысить эффективность за счет усиления контроля над сотрудниками, увеличения нагрузки, ужесточения режима рабочего дня. Причем, когда мы говорим о «конкуренции», речь не идет о соревновании между компаниями, которые чувствовали себя в новой ситуации очень даже комфортно (показательно, что дивиденды акционеров и бонусы менеджеров резко пошли вверх, да и о снижении цен речь не шла).

Новый рыночный режим означал жесткую конкуренцию между работниками, риск в любой момент потерять место или, во всяком случае, утратить шанс на продвижение по службе. К этому добавилась проблема частного долга. Чем более сокращались социальные инвестиции государства, тем больше семьи зависели от банковских кредитов и ипотеки. В условиях, когда все кругом в долгах, а возвращать кредит приходится лет по десять, если не двадцать, страх потерять работу или не получить запланированное повышение пронизывает человека до костей.

Россия вступила на тот же путь с некоторым опозданием, но мы, как всегда, готовы догнать и перегнать Запад. Отличие наше от западноевропейцев и американцев не в том, что наши проблемы уникальны или что их больше, а в том, что их корпоративная культура признает проблему, а наша игнорирует.

Если на Западе, столкнувшись с офисным неврозом, люди обращаются за помощью к психологам и в большинстве фирм такие специалисты являются штатными сотрудниками, то у нас либо просто стараются не замечать своих проблем (депрессия считается естественным состоянием), либо пьют антидепрессанты.

С тех пор, как психология стала у нас модной наукой, стало расти и число начальников, готовых перенять западный опыт. «Многие менеджеры обращаются к специалистам для того, чтобы они их научили нужным навыкам работы. Рынок отрабатывает эту тему. Есть ряд услуг, которые сейчас начинают пользоваться спросом, - это тренинги по коммуникациям, тренинги по решению конфликтных ситуаций. Пока эти услуги еще не распиарены, фирмы не часто у себя организуют такие тренинги, но сами руководители пользуются услугами корпоративных психологов, консультантов», - успокаивал журналистов один из экспертов.

Увы, ответ этого специалиста по управлению как раз свидетельствует о том, сколь мало в России понимают и даже обсуждают проблему. Распространение тренингов само по себе - типичный симптом подобного непонимания. Проводя подобные мероприятия, выкладывая изрядные деньги и выплачивая впечатляющие вознаграждения «профессиональным тренерам», корпоративное начальство пытается таким образом снять психологическую проблему, корни которой лежат совершенно в другой сфере. Создается иллюзия решения проблемы (мы же занимаемся, вот тренинги проводим, за город выезжаем). Одноразовым дорогим и престижным мероприятием пытаются заменить долгую и кропотливую работу, которую надо делать самим, причем посторонняя помощь в таких делах скорее приносит вред, нежели пользу.

Психолог не случайно должен работать со своим пациентом долго, систематически, возвращаясь к одному и тому же вопросу по много раз. Он должен погружаться внутрь ситуации. В противном случае пациент не сможет ни разобраться в себе, ни найти - самостоятельно - правильные решения и проникнуться пониманием смысла. Тренер - антипод психолога. Он приходит извне с готовыми рецептами. У него мало времени, зато есть отработанные на любой случай жизни готовые методы, которые, как ему кажется, безупречно срабатывают снова и снова.

Он должен за два-три дня научить вас правильному поведению в заданных ситуациях. То, что неправильными, абсурдными и патологическими являются сами эти ситуации, остается ему невдомек. О том, что психологические проблемы порождены долгосрочными структурными причинами, он, может быть, и догадывается, но ему наплевать. Если психолог пытается в меру своих сил лечить невроз, то тренер обучает невротиков правильно управлять своими симптомами.

Кстати, представление о компетентности тренеров, мягко говоря, преувеличено. И дело не в том, что одни из них владеют своим ремеслом лучше, а другие хуже. В известном смысле все они функционально некомпетентны.

Тренеры знают «управление» вообще, даже психологию вообще. Но для их подопечных существует только специфическая проблема, особые условия данной отрасли, компании и т.д., в которых они разбираются многократно лучше тренеров. Возможно, эти проблемы как две капли воды похожи на такие же проблемы в соседнем офисе. Но от этого их субъективное восприятие не меняется. Между тем, в специфических вопросах, решением которых повседневно занимается группа, тренер как раз некомпетентен. Он не продает телевизоры, не плавит сталь, не управляет производством холодильников.

Однажды мне пришлось присутствовать на тренинге, проводившемся для лидеров свободных профсоюзов. Здоровые мужики, у каждого из которых были уже серьезные конфликты, репрессии администрации и забастовки, выслушивали веселого бодряка, который в своей жизни не прикрутил ни одной гайки, ни разу не вылетал с работы из-за конфликта с начальством, ни разу не был в ситуации острого противостояния. Тренинг в некотором смысле удался. Его участники, окончательно запутавшись, перепились.

Тренинг - это механическое усвоение навыков (большего за короткий срок нельзя добиться). Приучая людей к шаблонным действиям в «модельных ситуациях», этот подход гарантирует растерянность и деморализацию при отступлении от этих шаблонов.

Разумеется, научить человека можно очень многому. Но одно дело научить, другое - «натренировать» или «выдрессировать». Ведь психологу или социологу ситуация может видеться типовой, но «пациент» всегда понимает её как исключительную уникальную, особенную, только с ним одним случившуюся. Соответственно, и действовать он должен самостоятельно. Он должен не заучивать готовые решения, а вырабатывать способность к критическому мышлению, позволяющему находить нестандартные решения самостоятельно.

К сожалению, можно быстро научиться, но нельзя быстро научить. Одни схватывают быстро, другие медленно. Ведь речь идет не о механических действиях, а о мышлении. Обучение может быть академическим, на основе теории, может быть и ремесленным, на основе практики, когда, глядя на других, сотрудники и руководители понимают, что можно, а что нельзя. Но для этого в коллективе должен быть кто-то, обладающий таким же авторитетом, как средневековый мастер по отношению к своим подмастерьям и ученикам.

Нужно научить людей анализировать ситуацию, правильно понимать ее причины и смысл. А действия человек подберет сам. Причем действия могут в итоге быть достаточно стандартные и заранее предсказуемые. Но человек-то «своим умом дошел», а потому сам воспринимает свое поведение как новаторское, смелое, рискованное. И соответственно проявляет напор, энтузиазм и решимость, которых никогда не добиться с помощью механического заучивания «правильных решений».

Для того чтобы решить психологические вопросы, приходится заниматься организационными, социальными, даже политическими проблемами. И странное дело - как только вы начнете видеть эти проблемы и сознательно работать над их решением, невроз пройдет сам собой. Не до него будет.

ТРИ ПОРОСЕНКА ИЗ ЭКОНОМИЧЕСКОГО БЛОКА

Интересно иногда наблюдать за российскими чиновниками. Особенно за теми из них, которые отвечают за экономический блок. Или за экспертами, которые придумывают речи и идеи для этих чиновников.

В январе наши лучшие либеральные умы не видели никакой причины для беспокойства, наслаждаясь новогодними отпусками и прошлогодними итоговыми отчетами. В феврале они отрицали возможность мирового экономического кризиса, а падение биржевых курсов расценивали как необходимую корректировку. В марте они признали существование мирового кризиса, но объяснили, что России этот кризис будет только на пользу. В апреле, когда отечественные банки уже испытывали катастрофическую нехватку средств, правительственные эксперты признали, что отечеству тоже грозит кризис. Но совсем маленький и нестрашный.

Даже признавая наличие кризиса, российский либеральный чиновник не теряет присущего ему оптимизма. Экономические трудности вызваны, согласно теории министра финансов Кудрина, исключительно «перегревом экономики». Иными словами, проблемы происходят от того, что всё у нас слишком хорошо. И если, например, по нашим дорогам невозможно проехать, а транспортные системы разваливаются на глазах, так это потому, что в растущей экономике «спрос на инфраструктурные услуги» превышает предложение.

В общем, как в старом еврейском анекдоте: «Рабинович, это правда, что вам набили морду в лесу?» - «Какой там лес? Так, два дерева!».

Неколебимый оптимизм наших чиновников имеет свои корни в их либеральных идеологических убеждениях. Во-первых, они, подобно героям Вольтера, уверены, что живут в лучшем из миров. Мировая капиталистическая система, являясь наилучшей из возможных, никогда не дает сбоев. А если даже что-то оказывается неправильно, система сама всё скорректирует, не принуждая людей к вмешательству и не требуя критического размышления. Однако даже если что-то не в порядке с мировым капитализмом, то уж с российским всё должно быть хорошо. Ибо вопрос о состоянии отечественной экономики чиновник воспринимает как вопрос о том, насколько он успешно управляет своим ведомством. А можете вы представить себе человека, который прямо и честно скажет, что не соответствует занимаемой должности?

Чем ближе дыхание кризиса, тем более весело поют министры и эксперты знакомую песню на мотив «Трех поросят». Нам ничего не страшно. Ни серый волк, ни падающий доллар, ни обвал на бирже, ни дефицит банковской ликвидности, ни инфляция. Ничего, что стабилизационный фонд обесценивается на глазах, у нас ещё много денег. Ничего, что инфляция съедает сбережения среднего класса, одновременно провоцируя трудящихся на забастовки, у нас ещё много работников, которые не бастуют.

С такими начальниками и впрямь становится весело. Жаль только, что Кудрин больше не повторяет свою замечательную шутку о том, что Россия может использовать свой Стабилизационный фонд, чтобы преодолеть кризис на мировых финансовых рынках. Или это всё-таки была не шутка?

Между тем, самое интересное впереди. Обвал на бирже, падение курса доллара, нехватка свободных средств у банков, инфляция, всё это ещё не кризис, а только его предвестье. У чиновников действительно есть основания для оптимизма до тех пор, пока экономика продолжает расти. Однако экономические циклы капитализма имеют свою неумолимую логику и не нужно быть ни Карлом Марксом, ни Дж.М.Кейнсом, чтобы предсказать, что случится дальше. Снижение потребительского спроса в Соединенных Штатах запустило спираль депрессии, и процесс не остановится, пока не достигнет дна. А этого дна пока не видно.

За снижением спроса в богатых странах логически следует сокращение производства, которое по большому счету ещё не началось. Но начнется обязательно. Причем, точно так же, как экономический рост на определенном этапе поддерживает сам себя, так и упадок сам себя углубляет. Снижение спроса ведет к сокращению рабочих мест, что в свою очередь приводит к сокращению спроса - у безработных людей обычно нет лишних денег. Кризис накатывает волнами, следующими одна за другой, и каждый раз, когда кажется, что худшее позади, обнаруживаешь, что самое неприятное ещё только начинается.

Чем меньше покупают американцы и западные европейцы, тем меньше будут производить китайцы и индусы. Никто не сможет бесконечно поддерживать «информационную экономику» в условиях, когда сокращается реальный сектор, информацию о котором, собственно, и нужно обрабатывать. На протяжении полутора десятилетий в наиболее преуспевающих странах создавалась иллюзия, будто можно жить одними финансовыми спекуляциями и компьютерными программами. Увы, рентабельность этих секторов можно было поддерживать лишь за счет нищенской заработной платы и отставания технологического развития в мировой промышленности. Наконец настал час истины. Промышленная система не выдерживает нагрузки и начинает давать сбои. А это значит, что неминуемо и падение цен на сырье. Энергетическая сверхдержава обнаруживает свою принципиальную слабость: в условиях промышленного кризиса её энергия никому не нужна.

Три поросенка из экономического блока теоретически знают, что рано или поздно домики, построенные из веток, разрушатся. Для этого даже не нужен серый волк. Их сдует естественным ветром. Но поскольку в прошлом сезоне был чрезвычайный спрос на веточки, ни с каким иным материалом они работать не умеют и не желают. Кроме нефти и финансов они ничего знать не желают. Потому перемена погоды оставляет их лишь уповать на прочность возведенных ранее строений, которую в условиях бури никто ещё не проверял.

То, что постройки сдует, не подлежит сомнению. По большому счету, обсуждать уже следует совершенно иной вопрос. Что потом?

Хотя наши чиновники и похожи на трех поросят, это отнюдь не значит, будто экономический кризис сыграет для них роль серого волка. В конечном счете, не раз и не два бюрократические карьеры и политические режимы выдерживали давление кризиса.

Если только серый волк не явится за ними в облике социального протеста.

Специально для «Евразийского Дома»

СТРАНА ГОРОДОВ

История и перспективы

В начале ХХ века наша передовая интеллигенция любила сетовать на то, что Россия страна сельская. Это засилье деревни с ее неизбежным консерватизмом губило любые начинания, тормозило развитие. Так, во всяком случае, думали люди, всей душой стремившиеся к распространению в Отечестве европейского прогресса.

Однако по уровню урбанизации Россия не всегда была неразвитой страной. В домонгольский период варяги, приезжавшие в Киев и Новгород из отсталой Скандинавии, называли Русь «страной городов». Они были первыми трудовыми мигрантами, из них формировались княжеские дружины, некоторым, особо одаренным, удавалось пробиться на административные посты.

Русские, в свою очередь, ехали в Византию. Так в Константинополе возник целый «русский квартал», где ремесленный и торговый люд не только зарабатывал деньги, но и овладевал передовыми технологиями. Некоторые варяги, транзитом проехав Русь, устраивались на службу к грекам, где их принимали за славян, как сейчас на Западе молдаван с украинцами, белорусами и казахами («русские» в понимании среднего немецкого бюргера).

Торговые города Древней Руси пожгли и разорили татары, но еще прежде того они пришли в упадок под влиянием итальянской и немецкой конкуренции. Но даже и в послетатарской Московии городское население по стандартам той эпохи было отнюдь не маленьким. Западные путешественники XVI и XVII веков удивляются нравам московитов, но никогда не сетуют на отсутствие городской жизни. Во всяком случае, я ни разу таких замечаний не находил.

Россия сама себя стала воспринимать страной деревенской и мужицкой в конце XVIII - начале XIX веков, когда, оказавшись на периферии европейского капитализма, отстала от развернувшегося на Западе процесса урбанизации. Переселять народ в города было России невыгодно. Страна, торговавшая зерном, нуждалась в сельском населении.

Зато мечта о том, чтобы переместить население из деревни в город, стала в России такой же необходимой частью идеологии прогресса, как и вера во всепобеждающую мощь индустрии и необходимость образования. Старый режим, державшийся на экспорте зерна, с этой задачей справиться не мог. Потребовалась революция, чтобы совершить перелом.

Русская революция завершилась победой города над деревней. В борьбе за выживание городов любой ценой (ее должны были уплатить сельские жители) - секрет военного коммунизма, продразверстки и красного террора. Города надо было кормить даже в ситуации, когда по всем экономическим законам они должны были бы умереть: старая система товарообмена между городом и деревней рухнула. Ей на смену пришли продотряды и реквизиции.

Городской рабочий стал символом будущего, деревенский мужик - отсталого, косного. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы подтолкнуть людей к переезду в город. Однако первыми в крупные промышленные города двинулись не крестьяне из русской глубинки, а жители малороссийских и белорусских местечек. По большей части - евреи, вырвавшиеся из черты оседлости. Но так же их украинские, белорусские и польские соседи.

Промышленный рост в 20-е годы был весьма скромным и массового перемещения трудовых ресурсов не требовал. А деревня чувствовала себя совсем неплохо после изгнания помещиков, перераспределения земель и замены продразверстки умеренным (на первых порах) продналогом. Зато городам срочно нужны были новые массы чиновников, надо было комплектовать растущий бюрократический аппарат. Выходцы из местечек были грамотными, лояльными к новой власти и привычными к городскому образу жизни, имитировать который они всячески стремились в своих поселках.

Старая городская культура сохранилась и развивалась, пережив потрясения войн и революций. Однако очень скоро наступил Великий перелом. Мировой кризис 1929-1932 годов в Советском Союзе обернулся отказом от новой экономической политики, коллективизацией и форсированной индустриализацией. Массы вчерашних крестьян бросились в города, спасаясь от голода, репрессий, или в поисках более высокого социального статуса. Какими бы ни были условия жизни рабочих, вступая в их ряды, крестьянин из отсталого класса переходил в класс-гегемон. При всем кошмаре существования в бараках и коммунальных квартирах 30-х, у их жителей были серьезные преимущества перед сельским населением: свобода передвижения, выбора места работы, перспективы образования и, при некоторой настойчивости, карьерного роста. Рабочие в первом поколении легко могли стать партийными деятелями, управленцами и даже войти в ряды новой советской интеллигенции. Репрессии 1937-1938 годов имели неожиданные (или все же запланированные?) демократические последствия. Освободилось огромное количество управленческих и партийных должностей. Их в стремительном порядке занимали «выдвиженцы», выходцы из низов.

Одним из парадоксальных (или диалектических) социально-культурных последствий индустриализации стало размывание и скорое исчезновение старого рабочего класса. Того самого, который вместе с интеллигенцией создал большевистскую партию, совершил революцию, выиграл Гражданскую войну. Немногочисленные кадры старого пролетариата еще в 20-е годы, по словам Ленина, тонули в новой городской бюрократизированной среде, «как мухи в молоке». В 1930-е годы ситуация стала необратимой. Раньше в цехе на 6-7 кадровых рабочих приходилось 3-4 переселенца из деревни, их можно было обучить, привить им определенные правила, культуру и традиции. К концу 30-х хорошо, если один кадровый рабочий приходился на десяток бывших крестьян, чаще - на сто. Традиции и классовое самосознание почти исчезли.

Коммунальная квартира не в меньшей мере, чем фабрика, стала новым плавильным котлом городской жизни. Люди, съехавшиеся с разных концов страны, представлявшие разные культуры, религии и национальности, вынуждены были жить вместе, делить общий туалет и кухню. Бывшие аристократы, бежавшие от раскулачивания крестьяне, интеллектуалы, мелкие чиновники, фабричные рабочие - все они должны были сплотиться в некое подобие общины.

Это удалось не сразу. Коммуналка конца 30-х была похожа на поле боя. Там шла война всех против всех. Донос на соседа с целью завладеть его комнатой являлся обычным делом. Скандал на кухне и ссора в очереди в туалет - частью быта.

Однако мало-помалу люди притирались друг к другу, преодолевали подозрительность и страх. Когда жильцы советских коммуналок перестали писать друг на друга доносы, тоталитаризм кончился. В городах сложились специфические формы общинной жизни, не то чтобы перенесенные из деревни, но выработанные не без влияния сельских традиций. На этой основе возникали удивительные черты нового городского быта, с посиделками во дворах, совместным прослушиванием радиорепортажей с футбольных матчей, игрой в домино и непременными сплетнями. Когда в середине 1960-х принялись расселять коммунальные квартиры, люди часто не хотели разъезжаться, настаивая, чтобы в новом доме их селили рядом. Дворовый быт в новых домах сохранялся, по крайней мере, еще полтора десятилетия, а его следы заметны до сих пор.

К середине 50-х городское население стабилизировалось социально, культурно и демографически. Это предопределило развитие хрущевской оттепели и общественную жизнь 60-х ничуть не меньше, чем политические процессы. Вернее, одно было тесно связано с другим.

Городское население 60-х вновь было размыто выходцами из деревни во второй половине десятилетия. Причиной была не только продолжавшаяся индустриализация, но и очередная демократизация советской жизни. В сталинские времена колхозники были накрепко привязаны к своему селу отсутствием паспортов и рядом других мер. В 60-е политика государства становилась все менее жесткой. Колхозники получили паспорта, и началось массовое бегство из деревни. Урбанизация завершилась: подавляющее большинство советских граждан оказалось в городах.

Увы, это переселение имело те же последствия, что и предыдущее: социальные и культурные связи ослабли. Общество в очередной раз переживало массовую люмпенизацию. Но все же 70-е качественно отличались от 30-х. Если в 30-е годы старый рабочий класс смыла волна деклассированных крестьян, то в 1970-е одновременно развивались два противоположных процесса. С одной стороны, массы новых горожан размывали сложившуюся культуру, но, с другой, - продолжалось развитие очагов новой городской культуры. Мигранты новой волны были куда более образованными, они не стремились работать в промышленности, были склонны к карьерам бюрократическим или интеллектуальным. Столичное снабжение, карьерные и культурные возможности привлекали растущую массу людей. Интеллигенция по всей стране заразилась комплексом трех сестер, повторяя: «В Москву, в Москву!»

Хотя переселиться в главный город СССР было не так-то просто. Система прописки соблюдалась, а столичные вузы систематически выталкивали выпускников на периферию.

К концу 70-х годов демографический ресурс деревни был исчерпан. Однако городская жизнь в России и других советских республиках лишь ненадолго обрела стабильность. На страну обрушилась перестройка, за которой с абсолютной неизбежностью природного процесса случилась реставрация капитализма.

Для населения страны это было равнозначно стихийному бедствию. Лишенные классовых традиций рабочие не могли толком осознать себя в качестве пролетариев, а интеллигенты бестолково метались, цеплялись за места в умирающих научных институтах, пытаясь понять, почему высшее образование не гарантирует им достойного положения в обществе. Страна пережила новую волну социальной дезорганизации, которая на сей раз не была связана с массовым переселением. Оставаясь на месте, не меняя формального статуса, человек оказывался выброшен из системы привычных связей, как если бы перенесся на другую планету.

Нет нужды пересказывать истории 90-х о научных работниках, ставших челноками, интеллигентных молодых людях, подавшихся в бандиты, и преуспевших предпринимателях, с треском разорившихся к концу десятилетия. На меня самое большое впечатление произвела история майора, который специализировался на вопросах химзащиты, а потом перешел в фирму, занимавшуюся уничтожением крыс. Как-то в особняк к новому русскому завезли итальянскую мебель вместе с импортными крысами, на которых наша отрава не действовала. Майор достал табельное оружие и охотился за ними, пока не перебил всех.

Впрочем, географические перемещения тоже имели место. Многие стали переселяться на Запад. Некоторые поехали на Юг, где их советские навыки оказались куда более востребованными. В Южной Африке украинцы и русские стали, видимо, последней массовой волной белой иммиграции. После отмены апартеида все более или менее квалифицированные врачи из «черных» пригородов бросились искать работу в «белых» больницах. А их места заняли специалисты из Донецка и Днепропетровска. Через некоторое время низший медицинский персонал в Соуэто выучился говорить по-русски с умилительным украинским гэканьем.

В Сьерра-Леоне основу местных военно-воздушных сил составил один вертолет, укомплектованный белорусской командой. Большую часть времени она проводила на пляже, откуда по радио ее вызывали бомбить кого-то в джунглях. Отбомбившись, команда возвращалась на пляж. Кто с кем воюет и почему, авиаторы так и не удосужились выяснить.

Но ужасы 90-х остались позади, на смену им пришли относительно благополучные 2000-е. И сразу же выяснилось, что рабочей силы в стране категорически не хватает. Крупные города заполнились трудовыми мигрантами из Молдовы, Киргизии, Украины и Таджикистана (хотя есть и афганцы, китайцы, и даже африканцы). В этом смысле столичные центры России все более напоминают западные мегаполисы, global cities. Правда, пока одни въезжали в Россию, другие из нее уезжали. По последним данным Всемирного банка, наша страна вышла в мировые лидеры и по числу привлеченных мигрантов, и по числу отправляющих своих граждан за рубеж.

В Российскую Федерацию ежегодно прибывают более 12 млн и одновременно выезжают около 11 млн мигрантов. Если по количеству приезжающих нас опережает одна лишь Америка, то по количеству выезжающих мы находимся рядом с Мексикой. Из России людей уезжает больше, чем из Китая и Индии!

При этом гастарбайтеры, трудящиеся в России, переводят куда больше денег к себе домой, чем присылают на родину россияне, переселившиеся за рубеж.

По данным Всемирного банка, в 2006 году гастарбайтеры отправили домой из России 11,4 млрд долларов. Это пятый по величине показатель в мире после США (42,2 млрд), Саудовской Аравии (15,6), Швейцарии (13,8) и Германии (12,3). В то же время по сумме полученных переводов Россия не вошла даже в первую двадцатку стран, среди которых лидируют Индия (27 млрд долл.), Китай (25,7 млрд) и Мексика (25 млрд).

Это наводит экспертов на мысль о том, что значительная часть покидающих страну россиян не собирается возвращаться. Впрочем, дело здесь еще и в уровне квалификации. Из России чаще едут за границу не дворники и каменщики, а специалисты, не находящие здесь себе применения. Им деньги нужны на месте. Профессор русской литературы в Оксфорде не будет спать в подвале и есть лапшу быстрого приготовления. К тому же в России изменилась и семья. Люди, уезжающие на Запад, - горожане, выросшие в небольших семьях. Иное дело таджикский рабочий, которому на родине надо кормить половину деревни.

Надо, впрочем, сказать, что прибывающие к нам трудовые мигранты - это не только таджикские рабочие, но и высокопоставленные западные менеджеры, привлеченные сверхвысокими окладами. Ни в одной развитой стране нет такого разрыва в оплате труда управленцев и основной массы работников, мало в какой стране менеджеры высшего и среднего звена получают такие баснословные деньги. А иностранцам в России еще и доплачивают. Во-первых, за знание языков, а во-вторых, за тяжелые условия жизни.

Поскольку внимание общества сосредоточено на проблеме миграции, мало кто обращает внимание на упадок средних и мелких городов, которые с потерей большей части промышленности утратили смысл своего существования. Их население стало избыточным, их административные функции сделались единственной основой существования местного общества. Не удивительно, что чиновничий аппарат в России растет быстрее, чем любая отрасль переживающей подъем экономики. Победив деревню, российский город столкнулся с собственным кризисом, будучи в культурном отношении разрушаем уже не столько волнами внешней миграции, сколько собственными противоречиями. Впрочем, дело не только в культуре. В столичных центрах инфраструктура не выдерживает притока людей, хлынувших сюда после очередного смягчения контроля за их передвижениями. А в малых и средних городах нет экономических ресурсов для того, чтобы поддерживать даже нынешнее поредевшее население. Дело не в том, что людей либо слишком много, либо, наоборот, слишком мало. Проблема в том, что они заняты не тем. Хаотично развивающаяся экономика переживает тяжелейший структурный кризис, смысл которого в полной мере откроется только после того, как подойдет к концу нефтяное процветание. Причем основанный на нефтедолларах хаотичный рост производства и потребления не разрешает накопившиеся противоречия, а, напротив, усугубляет их.

В столицах и провинциальных центрах множатся конфликты, связанные с жилищно-коммунальной реформой, кризисом транспорта и развалом муниципальной инфраструктуры. Время от времени кое-где зимой перестают топить. Люди выходят на улицы - иногда, чтобы разжечь костры и погреться, а иногда, чтобы взять штурмом административное здание. Городская среда накапливает потенциал социального недовольства, который вырвется наружу при первом удобном случае. Вопрос лишь в том, сколько времени потребуется, чтобы потенциал протеста дошел до критической массы, а удобный случай представился.

Российским городам предстоит пережить еще один большой кризис, который к концу 2010-х годов изменит их облик не меньше, чем потрясения 1990-х или подъем начала 2000-х. Однако в этом есть и свои положительные стороны. В конце концов, нам не грозит ни застой, ни скука. И, вполне возможно, новый облик российского города - как и его обитателей - будут гораздо привлекательнее того, что мы видим сегодня вокруг себя.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

АМЕРИКА: КАРТИНКИ С КРИЗИСА

Путешествие по Америке обычно начинается с аэропорта Кеннеди - JFK в Нью-Йорке. Надо признать, что в последнее время он улучшается на глазах. Паранойя и хаос, типичные для периода, последовавшего за терактами 11 сентября 2001 года, остались в прошлом.

Нет больше бесконечных очередей, проверки сделались менее назойливыми и не столь откровенно идиотскими, как раньше.

Нью-Йорк за последние пять-шесть лет тоже стал менее хаотичен, чище и безопаснее. Однако многие ньюйоркцы жалуются, что город теряет свою душу, свое неповторимое обаяние. Они же привыкли жить так, знали, как наслаждаться атмосферой «Большого Яблока», избегая чрезмерного риска, но чувствуя себя немного героями, проходя по грязным и полутемным улицам, восхищенно возмущаясь очередным бросающимся в глаза безобразием (в этом отношении ньюйоркцы больше похожи на нас, восточноевропейцев, чем на остальных американцев). Действительно, город уже не тот, каким я нашел его в начале 1990-х. Но, несмотря ни на что, Нью-Йорк всегда Нью-Йорк, со своим неповторимым чувством юмора, самоиронией, смешением культур, толкотней и непредсказуемостью.

Дешевое жилье постепенно вымывается, многоэтажные микрорайоны, построенные как «социальные проекты», заполняются представителями среднего класса, вынужденными платить безумную даже по московским меркам «ренту». Увы, положение среднего класса выглядит всё менее устойчивым. На Уолл-стрит начали увольнять сотрудников сотнями и тысячами. Впрочем, дело не только в кризисе. Скорее биржевой кризис заставил финансовые компании осознать масштабы своей расточительности и неэффективности.

Мой коллега, преподающий сейчас в школе бизнеса Нью-йоркского университета, с ужасом вспоминает о нескольких годах проведенных им в качестве консультанта крупной финансовой корпорации. «У нас работали тысячи людей. Что они делали, совершенно непонятно. Один сотрудник приходил на работу в понедельник, нажимал кнопку на компьютере, запуская программу, и на этом его задачи кончались. Отключалась программа самостоятельно. Когда что-то не работало, он звал коллегу, специалиста по программному обеспечению, или другого специалиста, который занимался «железом». Целыми днями бедняга смотрел в потолок и страдал от скуки, на уик-энд напивался. Когда в офисе появился математик, переехавший из России, он быстро подсчитал, что всю работу многотысячного коллектива компании могут сделать 600 человек. Я посоветовал ему не говорить начальству о своем открытии, иначе уволили бы его самого».

Легко догадаться, что по-человечески увольнение сотрудников, мучительно страдающих от безделья, поступок даже в некотором смысле гуманный. Однако в условиях, когда новой работы никто не предлагает, даже самой идиотской, а счета за квартиру, газ и электричество приходят с неумолимой точностью, увольняемые сотрудники могут не оценить гуманизм своих боссов.

Единственное, на что можно надеяться, - это на продолжающийся упадок рынка недвижимости. По сравнению с другими городами, где недвижимость уже подешевела, цены на нью-йоркском рынке пока держатся. Впрочем, тем более есть основание ожидать, что за этим последует не просто снижение, а настоящий крах. В таком случае квартплата резко упадет. Но это ожидаемая хорошая новость. А есть и плохая: если последует очередной крах, закроются многочисленные риелторские конторы, и их сотрудники пополнят армию безработных.

Нынешний кризис выявил чудовищную неэффективность американской экономики, ее иррациональность и расточительность. Но российским наблюдателям не стоит злорадствовать по этому поводу. Когда кризис в полном масштабе доберется до нас, мы еще и не такое обнаружим.

На протяжении последних полутора лет эксперты, анализировавшие экономическое развитие США, разделились на два лагеря. Одни указывали на сокращение производства и снижение заработной платы, особенно в реальном секторе, оценивали происходящее как упадок американской экономики. Другие, напротив, превозносили успехи Америки в области информационных технологий, развитие финансовых услуг и другие достижения «новой экономики», подчеркивая лидерство американцев в подобных областях и объясняя, что при таком положении дел развивать материальное производство в сущности уже не обязательно. Нынешний спад демонстрирует, насколько подобная дискуссия была лишена смысла. Развитие финансовых услуг или информационного сектора эффективно ровно постольку, поскольку оно связано с развитием реального сектора, когда одна часть экономики стимулирует другую.

На практике же происходило нечто совершенно противоположное: «реальный сектор» всё больше и больше субсидировал «новую экономику». Происходило постоянное перераспределение ресурсов, которое, собственно, и позволяло поддерживать неэффективные компании в сфере финансовых услуг, заполнять офисы ничего не делающими сотрудниками и развивать информационные сети, в которых не было почти никакой ценной информации. Всё это удивительным образом напоминало «самоедскую» экономику позднего СССР, только у нас на выходе были горы ненужного или испорченного металла, а у американцев миллионы гигабайт бессодержательной «информации». С точки зрения рынка, разумеется, это совершенно не важно, коль скоро кто-то за этот информационный мусор готов платить. Однако вопрос в том, как долго такое положение дел может продолжаться.

Для того чтобы субсидировать новую экономику и одновременно сохранять (а по возможности и повышать) собственную рентабельность в промышленном секторе, необходимо было по возможности снижать зарплату, наводняя рынок дешевыми товарами. Если этого невозможно было достичь в США, приходилось переносить производство в страны с более дешевой рабочей силой. Именно здесь кроется секрет пресловутого упадка американской системы производства.

Однако, даже перенося производства в Азию, компании рано или поздно достигают предела возможной экономии, тогда как издержки, связанные с глобализацией производства, растут - надо платить за транспортировку товаров, связь, управление организационными процессами в удаленных странах и т.д. С какого-то момента американский потребительский рынок перестает поглощать всё новые порции привозных товаров, как бы дешевы они ни были. Большинство семей среднего класса мучительно старается справиться с растущими долгами. Система дает сбой.

Для того чтобы ее запустить снова, нужна переналадка, автоматически предполагающая перераспределение ресурсов между различными секторами экономики. Такие «перестройки» неминуемо сопровождаются обострением противоречий в правящей элите. Кто будет платить за преодоление кризиса? В свою очередь, проигравшие компании постараются переложить издержки на своих работников, провоцируя тем самым социальную напряженность и политические протесты.

Решиться на подобную «переналадку» нелегко. Нужна политическая воля и широкая поддержка в обществе. Чем более серьезные меры нужны для преодоления кризиса, тем дольше они откладываются и тем глубже становится кризис, создавая потребность в еще более значительных преобразованиях. Не удивительно, что в Вашингтоне предпочитают пока лечить экономику с помощью простейших финансовых манипуляций. Эффект, как и следовало ожидать, получается не слишком впечатляющим.

Политолог Сергей Плеханов, много лет живущий в Канаде, называет действия Федеральной резервной системы шаманизмом: «Они сами не знают, что у них получится. Манипулируют учетными ставками, произносят заклинания и ждут, что погода на рынке от этого изменится. Структурные проблемы так не решаются».

О том, насколько плохо идут дела, можно судить по выступлению видного республиканского экономиста Бена Штайна (Ben Stein), некогда консультировавшего администрацию Ричарда Никсона, а в наше время - влиятельного колумниста Wall Street Journal. Штайн откровенно признает, что финансовая система в тупике, а политика дерегулирования рынка зашла слишком далеко, она выгодна только «грабителям» (looters). Между тем администрация Буша предлагает искать решение проблемы с помощью нового витка дерегулирования, предоставляя еще большую свободу финансовым спекулянтам. «Это катастрофа! - возмущается Штайн. - Это просто выходит за любые рамки». По мнению Штайна, существующий порядок позволяет крупным дельцам систематически проворачивать свои дела, не считаясь с интересами мелких акционеров, а в случае неудачи за их просчеты расплачивается американский налогоплательщик. Нельзя же позволить системе вообще рухнуть!

Под предлогом борьбы с бюрократией Федеральная резервная система сконцентрировала все контролирующие функции в одном суперведомстве, которое как раз и является неэффективным бюрократическим монстром. Оно слишком громоздко и неповоротливо, чтобы реально что-то успевать, а локальные структуры, которые могли быстро реагировать на мелкие нарушения, просто распущены. В итоге мелкие «грехи» банкиров оказываются совершенно безнаказанными, а федеральные чиновники вмешиваются лишь тогда, когда дело зашло уже слишком далеко и происходящие безобразия видны всем.

Два другие экономиста, демократ Барри Айхенгрин (Barry Eichengreen) и республиканец Дуглас Ирвин (Douglas Irwin), в совместном докладе предсказывают, что будущий президент США, независимо от того, кто победит на выборах, обречен будет поднимать налоги и проводить протекционистскую политику. И то и другое полностью противоречит не только господствующей экономической идеологии в США, но и взглядам самих авторов. Но другого выхода в сложившейся ситуации они не видят.

Некоторые аналитики видят в подобном повороте событий начало нового неизбежного этапа американской истории. Например, канадский социолог Лео Панич уверен, что в лице нового демократического президента Соединенные Штаты получат администрацию, которая понемногу повернет страну на социал-демократические рельсы - в духе реформ Ф.Д. Рузвельта. Здесь, правда, в рассуждениях Панича обнаруживается противоречие. С одной стороны, он напоминает, что «Новый курс» Рузвельта стал возможен в результате глубочайшей депрессии, сопровождавшейся мощными выступлениями рабочих, а с другой стороны, считает, что сейчас в США ничего чрезвычайного не происходит: спад производства - «нормальное явление для капитализма», а рабочее движение слабо как никогда.

Большинство моих собеседников - как американцев, так и канадцев - не разделяло оптимизма Панича. Особенно в отношении возможностей новой администрации. Да и победа демократов на президентских выборах отнюдь не выглядит как что-то само собой разумеющееся.

Джон Маккейн, став признанным победителем у республиканцев, фактически уже ведет избирательную кампанию, нападая в своих речах то на Барака Обаму, то на Хиллари Клинтон, которые слишком заняты борьбой друг с другом, чтобы всерьез ему отвечать. Единственный вопрос, который остается открытым: кого Маккейн назначит своим заместителем. Самая страшная для демократов перспектива, если кандидатом в вице-президенты станет Кондолиза Райс. Демократы никак не могут решить, кого выбрать - женщину или афроамериканца. А что, если республиканцы предложат избирателю чернокожую женщину? Два в одном!

На другой стороне политического спектра страсти, наоборот, накаляются. Уже понятно, что ни Барак Обама, ни Хиллари Клинтон не набирают подавляющего большинства. Примирение между ними немыслимо. Сперва Обама с насмешкой отверг предложение стать кандидатом в вице-президенты при Хиллари, а спустя некоторое время сама миссис Клинтон отказалась прекратить борьбу, заявив, что она, как и герой фильмов о Рокки, никогда не сдается.

Главная интрига состоит в том, как поведет себя партийный аппарат демократов. Дело в том, что наряду с делегатами, выбираемыми членами партии, на национальную конвенцию прибывает большая группа делегатов, назначенных партийным аппаратом. Их называют «суперделегатами», и их задача состоит в том, чтобы склонить чашу весов в пользу одного из кандидатов в случае, если никто не одерживает убедительной и бесспорной победы. По существу, это последний рубеж защиты от периодически повторяющегося у демократов бунта партийных низов.

На сей раз именно суперделегаты, скорее всего, должны будут решить исход борьбы.

Пока получается так, что Обама набирает большинство выборных делегатов, но этого недостаточно, чтобы выиграть номинацию в случае, если суперделегаты солидарно проголосуют за миссис Клинтон. Либеральные интеллектуалы, группирующиеся вокруг журнала The Nation, начали кампанию, добиваясь от партийного аппарата, чтобы он добровольно отказался от своих политических привилегий и позволил суперделегатам «проголосовать вместе с большинством» (иными словами, поддержал Обаму).

Сами аппаратчики пока колеблются. С одной стороны, они поддерживают Клинтон, но с другой стороны, если бывшая «первая леди» победит исключительно благодаря вмешательству суперделегатов, выглядеть это будет не слишком демократично, а деморализованные активисты и сторонники партии не будут участвовать в ее кампании, и всё, скорее всего, закончится провалом на президентских выборах.

К тому же Обама, хоть и сумел привлечь симпатии либеральных левых, не относится к числу кандидатов, принципиально враждебных партийной элите. Его успех неприятен функционерам не столько по политическим, сколько по бюрократическим причинам. Они слишком откровенно поставили на Клинтон, и признать ее поражение - значит, показать, насколько мало аппарат способен оценивать и контролировать ситуацию. Это, во-первых, неприятно, а во-вторых, может открыть дорогу для более серьезных бунтов в будущем.

Неспособность демократов своевременно и четко определиться с кандидатом, свидетельствует не только о том, насколько аппарат партии утратил контроль над ситуацией, но и о том, насколько далеки американские элиты от решения стоящих перед страной вопросов. Беда не в том, что они не знают, за кем идти, а в том, что не могут определиться, куда идти.

Однако вряд ли стоит злорадствовать по этому поводу. Американский кризис - не более чем пусковой механизм кризиса глобального. Говорят, что если Америка чихает, то весь остальной мир бьется в лихорадке. Однако сейчас у Америки уже не насморк, а что-то куда более серьезное.

КАК БОРОТЬСЯ С НАТО

«Как интересно!» - воскликнул сотрудник службы безопасности аэропорта, вытаскивая из моей сумки папку с логотипом конференции «Фашизм: знакомый враг или новая угроза». Он начал раскрывать папку, явно собираясь читать её содержимое. Мне пришлось огорчить его, сообщив, что здесь давно лежат другие бумаги - адреса, деловые письма, билеты. «Однако тема очень важная! - не унимался он. - Вот вы как считаете, существует у нас фашистская угроза или нет?».

Я напомнил о многочисленных убийствах на расовой почве. Увы, это не вызвало у него особого интереса. «Ну, да, бывает, конечно. Но вот в Прибалтике! Там же русским не дают гражданских прав, закрывают школы! А Украина? Это же вообще ужас. Она в НАТО вступать собралась. Кошмар! Ночами не сплю!».

Мне стало всё ясно. Глобальная фашистская угроза идет из Киева.

Можно, конечно, иронизировать по поводу неожиданно сильного воздействия, которое антиукраинская пропаганда российских масс-медиа оказывает на умы населения (кто бы мог подумать несколько лет назад, что жители России будут видеть в украинцах угрозу похуже исламских террористов). Однако стоит задуматься: почему нас так пугает расширение Североатлантического блока?

Российская пропаганда, гневно осуждая расширение НАТО, никогда не указывает на конкретные проблемы или угрозы, которые должны из этого последовать. Москва реагирует обидой и протестами, но, отнюдь, не политической критикой.

Это отнюдь не значит, будто Североатлантический блок представляет собой миролюбивую и демократическую организацию, пекущуюся только о безопасности своих членов. Проблема официальной пропаганды не в том, что ей не в чем упрекнуть НАТО, а в том, что серьезная и честная критика этого блока ставит вопрос об альтернативных принципах организации международной политики и обеспечения безопасности. А таких принципов у Москвы нет.

Сегодня НАТО выступает не в роли оборонительного блока, а в роли глобальной полицейской организации, полностью свободной от общественного контроля. Выступая под лозунгом защиты демократических ценностей, альянс представляет собой нечто прямо противоположное этим ценностям. Собственная хартия нарушается альянсом сплошь и рядом, но это никак не влияет на его работу, поскольку не существует контрольных органов, которые могли бы приостановить исполнение военных или политических решений, противоречащих учредительным принципам. Время от времени Франция или Германия показывают зубы, напоминая американцам, что про существование Европы забывать не следует. Но свое мнение они могут высказать лишь тогда, когда их спрашивают. А текущее функционирование альянса зависит только от его собственной военно-политической машины. С другой стороны, насколько сами правительства европейских стран зависят от своего общественного мнения, когда действуют в рамках НАТО?

В современном мире наднациональные альянсы и организации всё больше становятся механизмами, с помощью которых правительства могут избегать публичного контроля. Бюрократы и политики вынуждены считаться с мнением друг друга, но они единодушны в стремлении избежать контроля со стороны граждан.

В этом плане военно-политическая организация НАТО вполне соответствует этическим нормам, господствующим среди чиновников Москвы и Киева. Если бы у Кремля имелись достаточные ресурсы, он непременно создал бы на территории бывшего СССР нечто очень похожее. К сожалению, пока влияния и средств не достает, и именно поэтому американские инициативы вызывают такую ревность.

Впрочем, нет худа без добра. Неудачи Москвы в её попытках остановить расширение НАТО рано или поздно могут вызвать хотя бы у некоторых чиновников российского МИДа желание поискать союзников среди представителей западного общественного мнения и антивоенного движения. Советская бюрократия это понимала и, несмотря на свой «тоталитарный» характер, умудрялась находить общий язык с западной общественностью лучше, чем нынешняя российская. Ведь вряд ли удастся завоевать симпатии европейских пацифистов имперской риторикой и призывами кого-то «мочить в сортире».

Специально для «Евразийского Дома»

МИРОВОЙ КРИЗИС ПОРОДИТ РЕВОЛЮЦИЮ В ИСКУССТВЕ

Глобальный экономический кризис приведет к радикальным переменам в искусстве по всему миру. На смену асоциальной массовой культуре придут новые направления, отвечающие неизбежным изменениям в общественной психологии. К такому заключению пришли специалисты Института глобализации и социальных движений (ИГСО). По мнению Института, смена больших циклов мирового хозяйства оказывает определяющее влияние на развитие искусства и общественных отношений. Начавшийся глобальный кризис приведет к существенному изменению сознания людей и подтолкнет их на поиск не только политических, но и эстетических ответов на вопросы современного развития.

Мировой экономический кризис открылся после серии падений на фондовых рынках, произошедших в январе-марте текущего года. Глубоко пораженной оказалась экономика США, проблемы с ликвидностью начали испытывать банки многих стран. Усилилась инфляция, возросли проблемы со сбытом многих товаров. «Начавшийся глобальный перелом не является простым кризисом перепроизводства, а знаменует смену большого цикла в развитии мироэкономики. Завершается одна волна и зарождается новая»,- говорит Борис Кагарлицкий, Директор ИГСО. Прежний способ эксплуатации ресурсов периферии утратил эффективность, став тормозом развития. Мировое хозяйство нуждается в качественных изменениях.

Предыдущий переломный момент мироэкономика переживала после системного кризиса 1968-1973 годов. Этот период ознаменовался не только перестроением всей мировой экономической системы, но и качественными переменами в искусстве. Появились новые радикальные субкультуры, возник панк-рок, повлиявший на создание современной популярной музыки. В кино 1970-х годов произошел поворот от развлекательной героики и мелодраматизма к социальным фильмам, подчеркивающим остроту общественных противоречий. Культурная революция затронула даже игру актеров. Экономические кризисы 1968, 1973, а также 1978 и 1982 годов оказали большое влияние и на литературу. Но далеко не все изменения оказались положительными.

Помимо непосредственного влияния на культуру самого кризиса, существует долгоиграющее воздействие тех изменений, которые он производит в мировом хозяйстве. Перемены в общественных отношениях и настроениях дают жизнь одним тенденциям, ранее менее заметные, и приводят в упадок другие. «Воздействие самого кризиса - это всегда эмоциональный всплеск, подъем социальных акцентов, возрождение критицизма»,- отмечает Илья Будрайтскис, руководитель Центра образовательных и культурных стратегий ИГСО. Долгосрочные тенденции в культуре зависят от последствий хозяйственного перелома. «Цикл 1973-2008 годов характеризовался экспансией капиталов в периферию, свертыванием производства в старых индустриальных странах, застоем промышленных и бурным развитием коммуникационных технологий»,- поясняет Василий Колташов, руководитель Центра экономических исследований ИГСО. В результате развились такие направления как киберпанк, фэнтези, деградацией была отмечена массовая культура, сочетавшая предельную коммерческую направленность с консерватизмом форм. Перемены в экономике встречали острый эмоциональный протест. Характерными культурными чертами минувшей эпох были массовый пессимизм, тяга к мистике и религии.

Новый этап экономического развития будет характеризоваться прорывом в индустриальных технологиях, приоритетностью квалифицированного труда и ускорением культурной интеграции планеты. Действующие жесткие ограничения на перемещение рабочей силы в значительной мере окажутся сняты. Новая длинная стадия будет отмечена ростом социального оптимизма, отказом от неолиберальной политики сознательного понижения уровня общественного образования. Экономическое развитие направится вглубь, а не вширь. «Хозяйственные перемены выведут на первый план в искусстве интеллект человека, а не его физическую силу или механические навыки, жажду общественных перемен и культ прогресса. Новые эстетические принципы окажутся в большей мере интернациональными и социально акцентированными,- говорит Игорь Герасимов, руководитель Центра научно-технических исследований ИГСО. - Гегемонию фэнтези сменит возрождение научной фантастики». Радикальные перемены произойдут в музыке, где откроются свежие направления, отражающие прогресс технологий.

НАД КАНАДОЙ НЕБО СИНЕ…

«Так похоже на Россию, только всё же не Россия», - поется в известной песне о Канаде. Честно говоря, ничего особенно похожего на Россию я не обнаружил, особенно в городах. Да и небо не синим было, а серым.

Весна здесь холодная и мрачная.

Сходство с Россией скорее в том, что экономика Канады в значительной мере развивается за счет продажи сырья и нефти, что вызывает у ее граждан периодические приступы комплекса неполноценности. Всё-таки высокоразвитая страна, член «Большой восьмерки».

Туристическая Канада - это Старый город Квебека, Королевская конная полиция, франкоязычная гвардия в английских красных мундирах и медвежьих шапках. И, конечно, бобры, которых, как утверждают, благодаря экологическим мерам опять развелось огромное количество, как будто и не было массового спроса на их мех в конце XIX века.

Так вот, ничего этого я не увидел.

Торонто

Мое путешествие представляло собой упорное движение из Торонто на северо-восток, от одного университета к другому. Канадские коллеги хотели узнать, что представляет собой Россия после выборов, а я пытался понять, что представляет собой Канада. Обе стороны получили то, чего хотели.

Когда самолет подлетает к Торонто, с воздуха город производит довольно странное впечатление: огромная масса одноэтажных домиков, между которыми то поодиночке, то небольшими островками торчат небоскребы. Мегадеревня, вообразившая себя мегаполисом. Снизу всё это выглядит куда естественнее. Дома очень красивые, в викторианском стиле, хотя часто новые. Здесь в Торонто есть очень красивые уголки, много старых уютных домов, но центральные проспекты безлики и однообразны. В центре всё время что-то строят, поэтому местами пыльно, хотя грязи нет.

Про Торонто говорят, что это New York run by the Swiss - Нью-Йорк, управляемый швейцарцами. В смысле, что здесь такая же динамичная жизнь, но чисто, предсказуемо и безопасно. Однако нет безумия - нет Нью-Йорка. Общее у двух городов, пожалуй, одно - страсть местных жителей к всевозможной этнической кухне.

Китайские рестораны перемежаются с итальянскими, покончив с тайским обедом, деловые люди находят пятнадцать минут, чтобы зайти на десерт во французское кафе. Для людей с более скромными возможностями есть «буфеты». У нас это почему-то называется «шведский стол». Раньше мне казалось, что только наши люди умеют так наедаться у шведского стола (чтобы ничего буржуям не осталось). Однако в Канаде всё то же самое. Возможно, сказывается психология не иммигрантов.

В городе два ведущих университета - University of Toronto и York University (Йорк - это старое название стоявшего здесь английского поселения). Первый из них считается консервативным, второй - левым. В университете Йорка на кафедре социологии тон задают бескомпромиссные марксисты, сотрудничающие с профсоюзами.

Близость Соединенных Штатов сказывается в том, что американские новости обсуждаются постоянно, точно так же, как в ресторанах или магазинах готовы принимать американские доллары. Курс теперь практически сравнялся, что не обязательно следует считать хорошей новостью. Ведь в Канаде размещено очень много производств, ориентированных на рынок США.

Дорогой доллар означает удорожание товаров и снижение конкурентоспособности. Профсоюз автомобилестроителей с ужасом следит за разработкой нефтеносных песков на севере Канады: если под влиянием нефтяных доходов доллар укрепится еще больше, многие автомобильные заводы закроются.

Отношение к южному соседу здесь очень своеобразное. Конечно, на противоположной стороне великих озер всё почти такое же, как здесь. Но…

На берегу озера Онтарио стоит мемориальная доска, рассказывающая об ужасном пожаре, который случился ночью в 1949 году на борту стоявшего у берега корабля. 119 человек погибло. Но тут же доска утешает прохожего: все они, кроме одного, были американцами. Так что канадцы могут не слишком переживать.

Из Торонто в Оттаву идет поезд, весьма комфортабельный, но медленный. В поезде даже имеется Wi-Fi, но за деньги и по каким-то безумным, издевательским ценам. Зато есть электрическая розетка, позволяющая подключить компьютер и спокойно работать, благо пейзаж за окном ничем не привлекателен: похож на среднерусскую равнину, так же равномерно застроенную индустриальными сооружениями, железнодорожными станциями и складами.

Центральный вокзал в Торонто представляет собой мощное викторианское здание, но впечатление портят окружающие современные дома, из-за которых его даже толком нельзя рассмотреть.

Посадка на поезд здесь очень странная: вместо того чтобы просто идти к вагону, надо становиться в очередь, как при посадке на самолет. У выхода на перрон надо предъявить билет, который отмечают маркером, но в поезде его снова проверяет контролер. Поскольку разные вагоны могут иметь разное направление (поезд переформируется на пути), то на перроне стоит еще один человек, объясняющий вам, куда садиться. Впрочем, перед каждым вагоном есть еще и проводник.

Легко догадаться, почему в Канаде низкая безработица. Хотя мне эта система скорее нравится. Не только из-за того, что полная занятость соответствует моим социалистическим взглядам, но и потому, что такая система совершенно исключает невротическое состояние, переживаемое пассажирами на незнакомых вокзалах. Никто не мечется по перрону, выясняя, куда идет поезд, не тычется в неправильную дверь и не сбивает с ног прохожих.

Объявления делаются на двух языках (хотя в Торонто французские надписи только на правительственных зданиях). Выговаривают французские слова англо-канадцы очень старательно и, в общем, правильно, их французский куда ближе к «парижской» норме, чем у франкоязычных квебекцев.

Оттава

По мере того как мы отъезжаем от Торонто, картина за окном становится более привлекательной. Индустриальные постройки уступают место сельскому хозяйству, на однообразном серо-коричневом фоне весеннего пейзажа стоят аккуратные домики, по большей части белые или тоже серо-коричневые. Летом, вероятно, это очень живописно. Зимой, когда лежит снег, - тоже. Но сейчас очень мрачно и уныло. Мне почему-то кажется, что наш весенний пейзаж веселее. Когда появляются елки или какие-то другие хвойные деревья, картинка улучшается, на берегу Великих озер я заметил даже березы.

Озеро Онтарио похоже на настоящее море. Мало того что противоположного берега не видно, но и волны немаленькие. Задремав в поезде, я очнулся лишь тогда, когда подъезжал к канадской столице. Пейзаж несколько изменился. В полях лежал снег, делавший картинку за окном куда более живописной.

Оттава оказалась очень приятным городом, раскинувшимся на холмах. Центральные улицы и площади полны монументами, очень напоминающими лондонские. Небольшие металлические статуи напоминают оловянных солдатиков из набора, сделанного для юного Гаргантюа.

Здесь есть французские губернаторы, расчистившие землю от индейцев, чтобы заселить ее белыми поселенцами, индейские вожди, героически сопротивлявшиеся этим губернаторам, английские генералы, победившие французов, французские общественные деятели, отстаивавшие перед англичанами права своего народа. Короче, все получили свою долю признания.

На центральной площади часы на главной башне парламента играют в полдень что-то веселенькое (почему во всех бывших британских колониях здание парламента непременно имеет свой Биг-Бен?).

Поскольку здесь столица, двуязычие торжествует. Часть улиц названы в честь английских, другие в честь французских деятелей. Однако довольно странно видеть на главной улице табличку «Rue Wellington». Квебек начинается на другой стороне речки в городе, который англофоны называют Hull. Естественно, у франкофонов собственное название. Английские надписи за мостом сразу же исчезают, но в остальном всё примерно то же самое.

Монреаль

Из Оттавы в Монреаль надо ехать два часа автобусом по скучной дороге, наблюдая за окном однообразный равнинный пейзаж. Въезд в город проходит по скоростной эстакаде, впрочем, довольно узкой и обшарпанной. Внизу открываются кварталы небольших домов, напоминающие старую часть Нью-Йорка, и множество церквей с позеленевшими от времени шпилями. Количество церквей наглядно доказывает, насколько католическим и религиозным был Квебек еще лет сорок назад. Сейчас церкви пусты, некоторые из них пытаются свести концы с концами, взимая плату за вход.

Однако, как мне рассказали, еще два поколения назад священники могли запросто приходить в дом, проверяя, сколько детей в семье, а если жена долго не была беременна, ей и мужу грозили церковным отлучением, отказом от исповеди и прочими ужасами. Итогом был перманентный беби-бум, продолжавшийся два с лишним столетия, когда в семьях было по 10-15 детей. При полном отсутствии иммиграции из Франции квебекцы упорно наращивали свою численность. Но потом всё кончилось, люди переселились в города и стали жить так же, как и англоязычные канадцы.

В Канаду XVIII века, где постоянно не хватало женщин, из Франции привозили сироток, которых выдавали замуж за колонистов, не слишком интересуясь их мнением. Особенным спросом пользовались полные девушки крепкого сложения. Поскольку первоначально поселенцев было не слишком много, проследить родословную каждой семьи не представляется особо сложным. Некоторое количество семейств претендует на то, что ведет свой род от самого Карла Великого. Например, это относится к известной певице Селин Дион.

Монреаль, пожалуй, самый европейский из крупных городов Северной Америки. Старые кварталы напоминают провинциальную Францию, я сразу же вспомнил Лион. Дома из однообразного серого камня совсем не кажутся унылыми, поскольку выглядят очень уютно. Местами старый город даже вызывает в памяти знаменитый квартал Маре, хотя до парижских hotels этим зданиям очень далеко. Видно, что архитекторы старались приблизиться к парижским образцам, но почему-то не получалось.

В англоязычном квартале здания и образ жизни больше напоминает о спальных районах Лондона. Дома такие же, с маленькими двориками, отдельными входами. В городе есть даже - как и в Лондоне - колонна Нельсона. Только, разумеется, поменьше. Интересно, что у франкоязычных монреальцев дома с мансардами, как в Париже, а в английских кварталах мансард нет, как в Лондоне!

В деловом квартале слышна в основном английская речь, причем с сильным американским акцентом. Там стоят безликие небоскребы, которые особенно скучно выглядят в двух шагах от зданий XVIII века.

Университет Квебека в Монреале (UQAM) находится на грани банкротства. Студенты периодически бастуют, а преподаватели обсуждают, как получить у государства субсидии, которые правительство не выдает, поскольку бюджет университета не сбалансирован. А поскольку субсидий нет, денег постоянно оказывается недостаточно, приходится брать взаймы, платить проценты, и потому сделать бюджет сбалансированным невозможно.

Была, правда, идея построить огромный небоскреб и сдать его в аренду. Небоскреб собирались соорудить прямо над автобусным вокзалом, который плавно переходит в станцию метро и нижние уровни университета (такого удивительного транспортного узла мне еще не приходилось видеть). Но денег на строительство небоскреба не хватило. И слава Богу, иначе он напрочь испортил бы облик квартала.

Здесь, как и в Торонто, университеты делятся на левые и правые, но еще на англоязычные и франкоязычные (хотя франкоязычный университет есть и в Оттаве). UQAM - левый. Среди преподавателей много бывших участников студенческих протестов 1960-х и 1970-х годов. Консервативные идеи торжествуют в крупнейшем англоязычном университете -McGill.

До середины ХХ века Квебек был весьма консервативным местом. Надо вообще учитывать контрреволюционное происхождение канадской нации. Ее основали английские лоялисты, бежавшие из США после провозглашения независимости - они не хотели смириться со свержением монархии и утратой связи с Англией.

Французская часть Канады - католическая и сельская - спустя десять лет пришла в ужас, узнав о революции в Париже, гильотинированных аристократах и казни короля. С тех пор они стали верными подданными британской короны, не допустившей в своих владениях таких ужасов. Короче, англоязычные канадцы отвергли американскую революцию, франкофоны - не приняли французскую.

Впоследствии франкоязычная Канада вместе с крупными англоязычными городами поддерживала либералов, тогда как сельские англоязычные регионы голосовали за консерваторов.

Либералы к концу 60-х годов создали здесь на зависть американцам самое передовое социальное государство на континенте, модернизировали страну, закрепили равноправие языков и поощряли «мультикультурное развитие», привлекая иммигрантов из Азии и Латинской Америки. Но с течением времени связь между либералами и франкоязычным населением слабела. Времена Британской империи ушли в прошлое, а вместе с ними и прежняя версия канадского патриотизма (гордость ролью «первого доминиона великой империи»). Значительная часть франкоязычных канадцев стала поддерживать сепаратистскую Квебекскую партию.

Правда, пик сепаратистских настроений в Квебеке, похоже, миновал. Сейчас ее поддерживает примерно 35% жителей провинции. Но в начале 1990-х на референдуме не хватило одного процента, чтобы франкоязычная провинция отделилась. Что бы за этим последовало, представить не сложно: англоязычная Канада рисковала быть поглощенной Соединенными Штатами, после чего и независимость Свободного Квебека превратилась бы в очевидную фикцию.

По канадскому телевидению нынешней весной показывают очень страшный фильм про то, как Канада мирно, через референдум, присоединилась к США и как в результате образовалось мрачное авторитарное государство с фальсифицированными выборами, политическими убийствами и всеобщей слежкой за гражданами (немногие положительные герои скрываются от преследований в Лондоне).

Содержание предыдущих серий сводится к повторяющимся кадрам: канадский флаг спускают над парламентом и другими историческими зданиями, на его месте взвивается звездно-полосатое знамя. Всё это выглядит очень натурально. Зрителю становится не по себе.

Здесь любят напоминать, что американцы воевали с индейцами, систематически их истребляли, англичане же признавали за ними право на землю и старались вовлечь в торговлю. Результат, однако, что в одном, что в другом случае оказался одинаковый: коренное население вымерло, не выдержав столкновения с европейской цивилизацией.

Тихий геноцид канадских индейцев произошел за счет массового распространения болезней, от которых у местных жителей не было иммунитета, а также на почве алкоголизма. К концу XIX века из трех миллионов «аборигенов» осталось не более пятисот тысяч. На их место приехали шотландцы, украинцы, англичане, польские евреи и русские духоборы.

Граждане современной Канады, однако, виноватыми себя совершенно не чувствуют, поскольку у них есть «железная отмазка». Даже две. Во-первых: «Мы были английской колонией, за всё отвечают британцы», - а во-вторых: «Наша семья приехала позже, когда индейцы уже все вымерли».

У Канады хорошая репутация. Это не Америка, которую все ненавидят. Канада ни на кого не нападала. Не была колониальной империей. Во Вьетнам (в отличие от Австралии) канадцы своих парней не отправляли, со времен Корейской войны никого не трогали. Страна мирная, благопристойная. Гражданам США, попадающим в места, где особенно распространены антиамериканские настроения, рекомендуют выдавать себя за канадцев.

Однако в последнее время правительство Канады делает всё, чтобы испортить стране репутацию. Канадская армия воюет в Афганистане, а дипломатия Оттавы поддерживает любое, самое непопулярное начинание Вашингтона.

На самом деле Канада - страна с большой военной историей. Есть у канадцев даже своя «отечественная война» 1812 года - когда они изгнали из страны вторгнувшихся к ним янки. Местные ополченцы под Йорком с помощью англичан и индейцев в пух и прах разгромили регулярную американскую армию, гнали ее до Детройта.

Особенно отличились французские ополченцы. Оказалось достаточно 800 бойцов, чтобы обратить в бегство американскую армию, двинувшуюся на Монреаль. Хотя США были тогда союзниками наполеоновской Франции, лояльность жителей Квебека по отношению к Лондону была незыблемой, даже сильнее, чем у англоязычных соседей.

Воевали канадцы во Франции в годы Первой мировой войны и на фронтах Второй мировой. Сражались они и против китайцев в Корее. Так что в каждом городе есть и свой музей боевой славы, и памятник павшим героям.

За исключением 1812 года, когда канадцы сами защищали себя, они всё время воевали в чужих войнах. Начинала Канада свою историю как британская, защищаясь от американского вторжения, а сейчас канадские войска участвуют в оккупации Афганистана. Погибло уже более 50 солдат. Однако в Ирак канадский контингент отправить не удалось: по всей стране прокатились массовые демонстрации, и правительство дало задний ход.

Шикотуми

Шикотуми - сердце квебекского национализма. Здесь холодно и, наверно, скучно. В середине апреля приезжего встречают оледенелые сугробы невероятных размеров, каких я не помню в Москве даже в холодные годы своего детства. Район развивается за счет шахт и цветной металлургии (в годы Второй мировой войны здесь выплавлялась большая часть алюминия, обеспечивавшего авиацию Британской империи), а интеллектуальная жизнь сосредоточена вокруг небольшого университета, где преподают убежденные сторонники независимости.

Студенты плохо понимают по-английски, а их французский акцент, в свою очередь, с трудом понимают даже французы (мне с гордостью рассказывали про какой-то франко-канадский фильм, который в Париже шел с субтитрами). Хотя, конечно, правильный акцент, объясняют мне, именно у квебекцев: после революции 1789 года парижане испортили язык своим грассированием.

Франко-канадцы не любят англо-канадцев, но уж кого они совершенно терпеть не могут, так это французов. Профессор Йоркского университета рассказывал мне о девушке, которая из Франции зачем-то поехала учиться в Канаду. Ей пришлось перевестись из Монреаля в Торонто, поскольку ей занижали оценки и вообще всячески показывали, что она здесь лишняя.

Город Шикотуми раскинулся на берегу фьорда. Больших зданий почти нет, аккуратные двухэтажные домики с балкончиками выглядят очень уютно вблизи, хотя на расстоянии сливаются в однообразную массу, а их белый или голубой окрас делает их плохо различимыми на фоне упорно не желающего таять снега.

Профессор, у которого я остановился на ночлег, объяснил мне, что в Оттаве или Торонто чувствует себя как в иностранном государстве, что ничего общего с англоязычными канадцами у квебекцев не находит, и вообще они, квебекцы, - покоренный народ, у которого украли даже название. Правильно было бы называть канадцами их, а не англичан. Одновременно он с гордостью рассказывал, как жители Квебека, попадая после войны во Францию, удивлялись ее бедности - по какому-то странному стечению обстоятельств «покоренный народ» жил гораздо благополучнее, чем «историческая родина».

Мой хозяин постоянно говорит о том, как квебекцам мешают жить англоязычные соседи. Сначала я осторожно возражаю, пытаясь напомнить про то, что получилось у нас после развала СССР. «У вас совсем другое дело!» - отбрасывает он мои сомнения. Я молчу: многолетний опыт показывает, что когда собеседник находится на подобной волне, объяснить ему ничего невозможно. Можно только обидеть.

Я не хочу никого обижать. Мне здесь нравится. Здесь приятная атмосфера провинциального благополучия, возможная только в стране, которая так и не почувствовала на собственной шкуре, что такое настоящая История. Разговоры о национальной гордости уступают увлеченному обсуждению предстоящего ужина.

Мы ездим из одного супермаркета в другой, в поисках какой-то особой рыбки, которую обязательно надо зажарить вечером. Рыбки нигде не оказывается. Её заменяют креветками (естественно, лучшими в мире). Местный магазин, как ни странно, подтверждает тезис о национальном своеобразии: он очень мало похож на стандартный американский супермаркет, здесь всё местное.

Мотаясь по городу в поисках неуловимой рыбешки и выслушивая повести о страданиях угнетенного народа, я понимаю, что канадскую федерацию надо защищать во что бы то ни стало: до тех пор, пока здесь существует федеральный центр, он хоть как-то прикрывает этих милых провинциалов от политической и экономической экспансии «Большого Брата» с Юга.

Пересаживаясь в Торонто на самолет, летящий в США, я обнаруживаю, что американские пограничники расположились уже на канадской территории. Им отвели часть площади аэропорта, и они проверяют паспорта и смотрят ваш багаж прямо тут же. Пока вы еще не улетели из Канады. Так, вероятно удобнее и практичнее. Как это соотносится с государственным суверенитетом - вопрос другой.

Классическая книга 1960-х годов по канадской истории называлась «От колонии - к нации». К нашим временам, когда от Британской империи осталось одно воспоминание, канадцев волнуют не отношения с бывшей заморской «mother country», а соседство с новой империей.

«От колонии к нации, - задумчиво говорит один из моих собеседников, глядя на викторианский фасад парламента в Оттаве. - И обратно».

УЙТИ ИЛИ ОСТАТЬСЯ?

Недавно в Америке мне показали первый номер газеты «The Nation». Самый первый. Он открывался сетованиями на то, что в течение прошедшей недели ничего значительного не произошло и писать не о чем. Это было вскоре после убийства президента Линкольна.

Если с этими критериями подойти к минувшей неделе, то сетовать надо не на отсутствие событий, а на их пошлость. Ибо главной новостью, безусловно, стало обсуждение слуха о разводе Путина с женой и его неизбежном браке с гимнасткой Алиной Кабаевой.

Собственно, сам слух новостью не был. Его обсуждают уже никак не меньше полугода, причем за всё это время сюжет никак не продвинулся. Новостью стал не слух, а его внезапное, бурное обсуждение в средствах массовой информации. Это похоже на то, как если бы все вдруг стали рассказывать друг другу один и тот же анекдот «с бородой» и ещё бурно, делано хохотать над ним.

Сплетня, опубликованная в каком-то никому не известном бульварном листке, была тут же процитирована солидным радио «Эхо Москвы», затем обсуждалась в Интернете и под конец недели стала темой пресс-конференции Путина и Берлускони в Италии. Сразу же после пресс-конференции, в ходе которой президенту России удалось более или менее отшутиться, бульварный листок, ставший источником скандала, закрыли, а его сайт удалили с сервера. Впрочем, не исключено, что и открыт он был ради одной единственной публикации.

Пошлость явно становится методом политической борьбы. Но раз уже дело дошло до такого, разногласия в высших эшелонах власти достигли весьма высокого градуса.

Чем ближе день инаугурации Медведева, тем менее ясна судьба Путина. И именно вокруг этой судьбы разворачивается основная склока. Путин, похоже, в этих раскладах уже не игрок, а лишь объект приложения различных сил. Он явно утратил инициативу и контроль над ситуацией, в то время как бюрократия идет в разнос.

Одна группировка добивается, чтобы Путин остался. Для этого из него не только премьер-министра делают, но ещё - на всякий случай - и лидера «Единой России». Президент отбивается, но вяло и беспомощно. Мол, лидером, так и быть, стану, но в партию всё равно - назло вам - не вступлю.

И стоит в прессе появиться сообщениям о партийном «лидерстве» Путина, как на всю страну обрушивается сплетня о Кабаевой. Политический смысл сплетни так же ясен, как и смысл сообщения о партийном лидерстве. В первом случае нам сообщили, что Путин остается. Во втором дали понять, что он уходит.

Во Франции президент может бросить жену и на глазах всей страны уйти к фотомодели. Хотя ещё неизвестно, чем это для него кончится. Судя по опросам общественного мнения, популярность Николя Саркози после этого решения стремительно упала. Хуже всего, обиделись именно те консервативные избиратели, которые его поддерживали. Левым на адюльтер и разводы наплевать, но они и так за Сарко голосовать не будут.

С Путиным и того хуже. Россия не Франция, и «эффект Саркози» здесь срабатывает в удесятеренном масштабе. Консервативный обыватель любит Путина таким, каким его нарисовали на протяжении прошедших восьми лет - скучным и правильным. Любое проявление человеческой слабости - подрыв имиджа и удар по рейтингу. Правда, подобное положение дел компенсируется тем, что провинциальные старушки «Эхо Москвы» не слушают, бульварную прессу не читают и доступа к Интернету не имеют. Если бы они узнали, пришли бы в ужас. Но они не узнают.

Политический смысл растиражированной сплетни прост и ясен: Путин уходит. И в самом деле, проводить время с Кабаевой куда приятнее, чем сидеть на кремлевских заседаниях. Главный адресат новостей не широкая публика, а масса чиновников различных уровней, которая сейчас с замиранием сердца следит за разворачивающейся в Кремле и московском Белом Доме «мыльной оперой». Уходит? Остается? К сердцу прижмет? К черту пошлет?

Гадание на ромашке дает не менее достоверный результат, чем анализ сообщений в средствах массовой информации. Никто ничего не понимает. Все запутались.

И подозреваю, что среди этих запутавшихся и сам уходящий в отставку президент.

Его дергают в разные стороны, соблазняют посулами и уже немножко пугают. Ему льстят и на него давят. Он плывет по течению. Течение нестабильное, сплошные водовороты.

Раскол в российской бюрократии приобретает видимые и трагикомичные черты. Любые действия противоборствующих сторон лишь добавляют в ситуацию неопределенности. Это похоже на сражение, в котором обе стороны действуют, прикрываясь плотной дымовой завесой. Настолько плотной, что не только неприятель, но и свои уже ничего не видят.

На пустом месте, из одной лишь аппаратной инерции и страха за свои должности, кремлевские чиновники умудрились создать в стране все предпосылки для кризиса двоевластия. И это в условиях, когда Россию мировой экономический спад ещё не затронул, нефть дорога, как никогда, оппозиции практически нет, а социальные движения находятся в зачаточном состоянии.

Что же будет дальше?

Специально для «Евразийского Дома»

ПЕРВОМАЙСКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Праздник 1 мая - хороший повод поговорить о будущем левого движения. Десять лет назад торжество либерализма в Европе было настолько полным, что мало кто решался открыто заявлять о преобразовании общества.

Даже партии, возводящие свою политическую родословную к революционному рабочему движению начала ХХ века, не смели об этом говорить.

Коммунистические партии ликвидировались или наспех переделывались в социал-демократические, а социал-демократы сделались либералами.

Некоторые коммунистические организации, сохранившие название - в качестве своего рода «привычного бренда» для пожилых избирателей - радикально меняли идеологию, как это случилось, например, у нас в России, где коммунисты сделались консервативными националистами, открыто заявляющими о своих монархических и клерикальных симпатиях. Социалисты в Западной Европе не только стали либералами - они заняли позицию справа от либералов по всем основным вопросам.

К концу нынешнего десятилетия мы видим перед собой совершенно иную картину. Деградация и идейное разложение «старых» рабочих партий продолжается - последним симптомом стала серия электоральных провалов австрийской социал-демократии, которая из лидирующей силы общества превратилась во второстепенную политическую организацию. Но на смену старым партиям приходят новые, заявляющие о своей антикапиталистической направленности и готовности к радикальным действиям.

Во второй половине 2000-х годов эти партии превратились в серьезную общественную силу.

И всё же было бы преждевременно говорить о возрождении европейских левых. Хуже того, каждый раз, когда та или иная организация добивается серьезного успеха, у нее начинаются проблемы.

Хрестоматийный пример - итальянская Rifondazione Communista. После предыдущих выборов партия была на подъеме. По законам либеральной демократии была вознаграждена парламентскими должностями и министерскими постами, войдя в левоцентристский кабинет Романо Проди. Однако это не прибавило счастья ни рядовым коммунистам, ни их избирателям.

Правительство Проди проводило ровно ту же политику, что и правые правительства, возглавлявшиеся Сильвио Берлускони. Разница состояла лишь в том, что Берлускони, который никогда не скрывал своих правых взглядов, должен был врать меньше.

Проди два раз подряд сменял Берлускони на посту премьера и оба раза терпел в итоге сокрушительное поражение. Его правительство, как и в первый раз, пало под тяжестью внутренних противоречий. Но если в первый раз коммунисты, которые, собственно, и были причиной падения первого кабинета Проди, выглядели в общественном сознании принципиальными политиками, отстаивающими интересы общества, то на сей раз, цепляясь до последней минуты за министерские посты, они воспринимались в качестве беспринципных оппортунистов и карьеристов.

В партии произошел раскол, молодежь дружно отвернулась от руководства, профсоюзные лидеры выражали возмущение. Избиратели наказали левых за участие в правительстве самым жестоким образом: впервые со Второй мировой войны коммунисты не представлены в парламенте.

В Британии возникли новые социалистические организации - Шотландская социалистическая партия и коалиция Respect в Англии. Спустя некоторое время обе со скандалом раскололись. Эти скандалы были очень британскими. Шотландская партия разделилась во мнениях относительно похода своего лидера Томми Шеридана в секс-клуб и последующего судебного разбирательства с бульварной газетой. Суд Шеридан выиграл, но с собственными соратниками переругался насмерть.

Не прошло и года, как Respect последовал за шотландскими социалистами, разделившись на две части с почти одинаковыми названиями: ветераны-троцкисты поругались с молодыми активистами-мусульманами. Меньшинство сохранило поддержку в бенгальских кварталах Лондона и единственного депутата - Джорджа Галлоуэя, а большинство - старые проверенные кадры и симпатии некоторых профсоюзных лидеров.

Во Франции левые, разделенные на конкурирующие группы, не смогли выдвинуть единого кандидата в президенты - на фоне массовых социальных протестов главой республики стал консерватор Николя Саркози.

Неудачи в одних странах происходят на фоне подъема движения в других. Германская партия Die Linke, впервые со времени объединения страны собравшая в единой организации активистов из восточных и западных земель, стала серьезной общенациональной силой. В отличие от своей предшественницы, Партии демократического социализма, которая была представлена почти исключительно на Востоке, Die Linke участвует в работе земельных парламентов на Западе.

Когда в Гессене левые вошли в земельный парламент, набрав 5,1% голосов, это могло показаться почти случайностью. Но в Нижней Саксонии результат составил уже 7,1% голосов, за этим последовали успехи в Гамбурге и Баварии. Напуганные социал-демократы прибегли к привычной популистской риторике, но вряд ли им удастся остановить тенденцию. Die Linke стали долгосрочным фактором немецкой политической жизни, в том числе и на Западе.

В Греции имеются две левые организации - всё еще сталинистская Компартия и левореформистская Synaspismos - обе растут наперегонки. Если бы эти две партии не находились в непримиримой вражде друг с другом, они могли бы составить коалицию, способную претендовать на решающую роль в национальной политике.

Даже во Франции, где не прошло и года после успеха Саркози, опросы общественного мнения фиксируют резкое снижение популярности президента и рост левых настроений. Революционная коммунистическая лига, занявшая первое место среди левых во время прошлой президентской гонки, призывает создать новую объединенную партию. Увы, это не единственная объединительная инициатива на левом фланге - сторонники единства так же конкурируют друг с другом на этом поприще, как недавно на президентских выборах.

Правда, победителя может ждать серьезный приз: старая Социалистическая партия понемногу распадается, и ее сторонники, сохранившие приверженность левым взглядам, могут пополнить ряды нового объединения - если увидят в нем (как в немецкой Die Linke) серьезную силу.

На фоне подобных новостей из Европы приходит сообщение о триумфальном успехе непальских маоистов на парламентских выборах - факт, смысл которого еще предстоит оценить.

Парадокс в том, что и победы, и поражения отражают одну и ту же общую тенденцию. Европейское общество созрело для перемен, испытывает в них потребность, но не видит четкой перспективы, куда идти. То же самое мы обнаруживаем и в Америке, где эмоциональные, но абстрактные призывы к переменам заменяют пока внятную стратегию или программу. То же самое наблюдаем мы и в Восточной Европе, и даже в России, где даже власть, хоть и гордится стабильностью, призывает к «социальным инновациям».

На прошлой неделе не кто иной, как Владислав Сурков, презентуя свою книгу «Тексты 97-07», жаловался на то, что российские чиновники не желают поддерживать ничего нового, предпочитая слепо копировать западные либеральные модели. Автор «Текстов» видел в этом некую специфическую российскую беду. Но проблема в том, что ровно та же беда наблюдается у всех правительств и всех чиновников, хоть в Европе, хоть в Азии, хоть в Африке.

Сила либерализма не в том, что он является «западным» изобретением, а в том, что он представляет собой политическую программу современного глобального капитализма. И любая попытка отойти от этой программы неминуемо означает необходимость поставить под вопрос как минимум определенные структурные принципы современной капиталистической системы.

В этой проблеме нет ничего специфически национального. И хотя решаться она, конечно, будет в рамках национальных государств, попытки выстроить альтернативу в качестве какого-то особого поиска «исключительного» и «собственного» пути обречены на провал. Альтернатива - будь она русская, венесуэльская или какая-нибудь непальская, - работать будет лишь в той мере, в какой она окажется глобально и системно значимой.

Между тем самая радикальная «социальная инновация» - это революция. Если кого-то очень пугает, давайте говорить о реформе. Но в любом случае непонятно, как можно соединить инновационный прорыв в социально-экономической области с неизменным консерватизмом в политике.

Новая эпоха требует не просто новых идей, но и новых политических сил. Это урок для России. Но и новые политические силы ничего не сделают без новых идей. Это урок для Запада.

Выступая с критикой неолиберализма, выявляя язвы и пороки существующей системы, левые мобилизуют на свою сторону растущую общественную поддержку. Однако подобная поддержка должна быть конвертирована в новую политическую реальность, в программу преобразований, понятную и одобряемую значительной частью общества. Не имея такой программы, левые, добившись успеха, каждый раз скатываются к политике наименьшего зла, которая оборачивается примитивным оппортунизмом и потерей собственного лица.

Это кризис движения, который всё больше осознают сами левые. Он не может быть преодолен какой-то отдельной партией в одной отдельно взятой стране: необходим совместный поиск новой стратегии. Но опираться он может только на усилия и достижения отдельных организаций, которым хватает смелости на действительно радикальные и новаторские действия. В этом плане глобальный экономический кризис может оказаться неплохим стимулом для творчества.

Разрушение финансовых систем, спад производства и огромные потери, которые начинают нести не только наемные работники, но и корпорации, заставляют осознать, что время господство либерализма подходит к концу. На протяжении последних десяти лет критика неолиберального мирового порядка стала настолько популярной, что с отдельными ее аспектами готовы согласиться даже некоторые власть имущие. Увы, словесное осуждение «эксцессов» системы ничего не дает, до тех пор пока нет ни решимости расширять общественный сектор, ни понимания того, как его можно демократизировать.

Ближайшие годы будут снова и снова «выбрасывать во власть» левых лидеров и партии - то в одной стране, то в другой. Одни будут терпеть фиаско, другие добиваться умеренных успехов, третьи (как это мы наблюдали в начале 2000-х годов в Венесуэле) решаться на радикальные перемены. Эти попытки - удачные и не очень - позволяют накапливать новый политический опыт, который, в конечном счете, и составит основу новой стратегии глобальных преобразований. Дело не для одного дня.

Но хочется почему-то надеяться, что «работа адова» так или иначе будет сделана. И делается уже.

Эксперимент - дело рискованное. Но коль скоро мировая экономика и так разрушается, стоит попробовать!

ТРУДОВОЙ КОДЕКС КАК ИНСТРУМЕНТ СОЦИАЛЬНОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Рабочее движение в России стало темой ежедневных новостей. 1 мая 2008 года, впервые с советских времен, пресса связывает весенний праздник не с огородами и отдыхом, а с забастовками и рабочими протестами. Причиной тому подъем стачечного движения последних десяти месяцев. Сначала бастовали и требовали повышения заработной платы в транснациональных компаниях, сегодня конфликты перекинулись на предприятия российских корпораций. Конфликты становятся всё более острыми и продолжительными. Официальные профсоюзы проявляют явную беспомощность - не только в качестве организации трудящихся (рабочие просто не обращают на них внимания), но и в качестве инструмента корпоративного управления (они не могут ни предотвратить стачки, ни урегулировать конфликты). В тех случаях, когда низовые ячейки официальных профсоюзов сами проявляют инициативу и выступают с требованием повысить зарплату или улучшить условия труда, они оказываются в конфликте с «собственными» руководящими органами, обращаясь за поддержкой и солидарностью к новым рабочим организациям.

Общей чертой большинства конфликтов является то, что менеджмент предприятий ведет себя крайне агрессивно, ссылаясь на нарушение рабочими Трудового кодекса. Бастующие не имеют возможность вести переговоры через профсоюз, даже если он у них есть: администрация отказывается его признавать, предпочитая официальный профсоюз. Но если официальный профсоюз вдруг проявляет самостоятельность, с ним поступают не менее жестко, чем со свободными профсоюзами. Примерами могут послужить конфликты на пермском предприятии «Нестле» и Качканарском горно-обогатительном комбинате.

Официальные структуры Федерации независимых профсоюзов России на большинстве предприятий являются чем-то вроде отдела по социальным вопросам при директоре. Они даже могут быть полезны работникам. Только это не профсоюзы. Когда на предприятиях появляется новый профсоюз, как правило, он не велик по численности. Новая организация сразу же сталкивается с жесточайшим давлением, причем действия менеджмента обычно санкционированы Трудовым кодексом. Рабочих вызывают по одному к начальнику, требуя забрать назад заявление о вступлении в профсоюз, активистов переводят на низкооплачиваемую работу, увольняют. Официальный профсоюз в этом активно поддерживает директоров и собственников.

По действующему Трудовому кодексу работодатель имеет право игнорировать существование новых профсоюзов до тех пор, пока они по численности не превзойдут старые. В условиях запугивания и репрессий, когда новые профсоюзы - даже официально зарегистрированные на государственном уровне - на предприятиях находятся фактически в подполье, достичь этого очень трудно. Но итогом такой политики часто оказывается не торжество менеджеров, а «дикая» забастовка, которую уже никто не контролирует.

Стандартная ситуация: сначала администрация рабочий профсоюз не признает, предпочитая вести переговоры с органами ФНПР, что, по сути, равнозначно переговорам с самой собой. Проблемы накапливаются, никто их не решает. Когда же доходит до стачки, администрация готова разговаривать с альтернативным профсоюзом, но он уже не контролирует ситуацию.

Существующее законодательство делает забастовки практически невозможными, но подобные запреты эффективны лишь до тех пор, пока никто не решается их нарушать. Так и было вплоть до недавнего времени. Однако осенняя забастовка на «Форде» переломила ситуацию. С этого момента нарушения закона становятся настолько массовыми, что по существу он уже мертв.

Уголовного наказания за нарушение запретов пока не предусмотрено, а пугать рабочих административными мерами бессмысленно. Если кого-то увольняют после проведения стачки, то изгнанный с предприятия «смутьян» тут же находит себе новое место. Причем, как правило, лучше оплачиваемое. Квалифицированных рабочих кадров в стране хронически не хватает. А организаторами забастовок по большей части выступают именно квалифицированные работники. Во многих случаях менеджеры ограничиваются угрозами, но увольнять профсоюзных активистов не решаются. С другой стороны, хозяева предприятий, отчаявшись добиться успеха с помощью угроз и дисциплинарных мер, обращаются за помощью к милиции, прокуратуре, охранным агентствам, способным применить силу против бастующих. Неизбежное следствие - политизация и радикализация рабочего движения.

Трудовой кодекс, специально написанный для того, чтобы облегчить жизнь предпринимателям, сегодня оказывается неудобен даже для них. Зато он сыграл положительную роль, заставив рабочих лидеров осознать, что только эффективная и сплоченная организация способна добиваться успеха в условиях подобного законодательства. Жизнь в условиях нынешнего Трудового кодекса оказалась для них настоящей школой классовой борьбы.

В начале 2000-х годов этого не ожидали ни сторонники, ни противники нового Трудового кодекса. Но сегодня это осознали и те, и другие.

В условиях, когда репрессивные меры не срабатывают, бизнесмены начинают понимать, что лучше иметь дело со свободными профсоюзами, чем с «дикими» забастовками, не поддающимися контролю. И лучше столкнуться с организованной стачкой, нежели со стихийным бунтом. Вопрос уже не в том, будет ли пересмотрен Трудовой кодекс, а в том, как и когда это произойдет. Нравится это или нет Кремлю и Государственной Думе, но им придется считаться с новой реальностью рабочего движения.

Специально для «Евразийского Дома»

НА ПЕНСИЮ ХОТЯТ ТОЛЬКО В МОЛОДОСТИ

С возрастом это проходит, и трудиться до гроба намерена половина россиян, а после пятидесяти - почти 80 процентов

Работать до конца намерена почти половина россиян - 49%. И неважно, будет ли у них возможность в пенсионном возрасте безбедно отдыхать. Характерно, что чем старше человек, тем меньше у него желания сидеть без дела. Впрочем, от активного отдыха никто бы не отказался, но эту возможность имеет редкий российский пенсионер. Потому экономическую активность населения подогревает и желание выжить. Об этом свидетельствует новый соцопрос.

Специалисты исследовательского центра Superjob.ru провели опрос 3 тысяч экономически активных россиян старше 18 лет. Отвечали на вопрос, до какого возраста они хотели бы работать.

Достигнуть пенсионного возраста, а потом заслуженно отдыхать желали бы 36% россиян. Среди них мужчин - 35%, женщин - 38%. В возрасте от 19 до 49 лет эта позиция практически не меняется и составляет 37-38%. Не зависит она и от семейного положения: 37% семейных россиян и 36% холостых не желают работать после выхода на пенсию. Но после 50 лет желание уйти на покой уменьшается. Прекратить работу готов только 21% опрошенных, приближающихся к пенсионному возрасту.

«Работать - значит жить», - считают они.

Это мнение поддерживает 49% опрошенных, из них 52% мужчин и 45% женщин и, соответственно, 51% семейных и 47% одиноких россиян. Их них 68% - люди, приближающиеся к пенсионному возрасту или достигшие его.

Впрочем, есть несколько причин для работы в зрелом возрасте. Среди них немалую роль играет возможность общаться с людьми, приносить пользу обществу, развиваться.

«Мне 60, но я выгляжу моложе любой 40-летней, энергии побольше и опыт есть. Работать нам или не работать, мы должны определять сами. Подход к этому должен быть индивидуальным, возрастных ограничений в работе быть не должно», - делится врач из Красноярска.

Заместитель директора из Санкт-Петербурга в 38 лет считает, что работа делает человека свободным.

Немало и тех, кто просто любит свою работу.

«Тому, кто не работал на железной дороге, не понять! Это болезнь, романтика и много удовольствия. Для меня главное не деньги, а удовольствие - стук колес», - говорит проводник из Москвы.

Однако респондентов, затруднившихся с ответом, тоже немало - 15% опрошенных.

«Я не хочу работать уже сейчас. Так много интересного можно узнать и сделать, многому научиться и посмотреть, что на работу не хочется тратить время. Но, к сожалению, на все хорошее не хватает денег», - признается 40-летняя юрист из Санкт-Петербурга.

Мужчины в возрасте от 26 лет склоняются к мысли, что работать можно сколько угодно долго, но уже на себя.

«Речь идет не о заслуженном отдыхе, а об отсутствии необходимости работать на кого-либо, чтобы обеспечить себя и свою семью. С этой точки зрения, как только найду такую возможность - сразу прекращу свое добровольное рабство», - мечтает 37-летний ведущий инженер из Подмосковья.

В то же время опрос выяснил, что россияне считают работу после достижения пенсионного возраста единственной возможностью содержать себя.

«Не то чтобы мне хочется работать после пенсии, но в нашей стране при существующем размере пенсий без дополнительного заработка даже выживать будет весьма затруднительно», - пишет 40-летний заместитель начальника из Москвы.

Мало кто отказался бы заниматься на пенсии активным отдыхом, будь у них такая возможность.

«На пенсии очень хочется попутешествовать, заняться своими внуками, а также посвятить некоторое время своему любимому хобби», - признается руководитель липецкого рынка.

Ее мнение разделяет и 25-летняя специалист по PR из Калининграда.

«Конечно, если у людей на пенсии есть возможность посмотреть мир, заниматься спортом и своим здоровьем, то, безусловно, надо этим заниматься. Но в России, как мне кажется, пенсионер шагает в нищету, и на все вышесказанное нет ни денег, ни здоровья», - печально констатирует она.

Радужных надежд, что ситуация улучшится, россияне не питают.

«Сколько ни работай, впереди нищая старость да грошовая пенсия», - поясняет свое желание работать до конца главный энергетик из Тольятти в возрасте 49 лет.

Офис-менеджер 43 лет интересуется при этом, какую политику в отношении пенсионеров примет правительство, например, не решит ли отодвигать пенсионный возраст к 70 годам.

«Не смогу работать - сдохну», - лаконично комментирует результаты исследования 49-летний водитель из Москвы.

Директор Института глобализации и социальных движений (ИГСО) Борис Кагарлицкий уверен, что государство и предприниматели, по большому счету, заинтересованы в том, чтобы люди не уходили на пенсию как можно дольше.

«Государство не желает отпускать людей на пенсию. В стране не хватает квалифицированных кадров, и массовый уход специалистов на заслуженный отдых может породить негативные последствия для различных отраслей», - говорит он.

Подготовка новых кадров требует времени. Дипломированный выпускник вуза должен проработать несколько лет, чтобы приобрести нужную квалификацию.

Кроме того, для самих граждан вопрос пенсионного обеспечения стоит как нельзя более остро, соглашается Кагарлицкий. На пенсию прожить невозможно. Теперь россиянам предлагается система дополнительного пенсионного обеспечения, то есть они сами себе должны перечислять деньги на счет в пользу будущей старости.

«Но при этом банкиры даже не скрывают, что это решение возникло для того, чтобы решить проблемы с ликвидностью, а не ради улучшения положения пенсионеров. И это происходит на фоне того, что у государства достаточно денег, чтобы решить этот вопрос», - констатирует глава ИГСО.

УДИВИТЕЛЬНОЕ ПОРАЖЕНИЕ КЕНА ЛИВИНГСТОНА

В Лондоне сменился мэр. Само по себе это сообщение не было бы сенсацией, если бы не личность проигравшего, да и победителя тоже.

Что представляет собой новый градоначальник британской столицы, Борис Джонсон, предстоит еще разобраться. Но уходящий в отставку Кен Ливингстон - безусловно, один из самых колоритных и интересных персонажей английской политики.

Итоги голосования сенсационны уже потому, что Ливингстон выборы еще никогда не проигрывал. Он избирался в Совет Большого Лондона, в палату общин, на пост мэра, против него выступали консерваторы, либералы, лейбористы, левые радикалы и правые политики, но он побеждал всегда.

Эта репутация неуязвимости и непобедимости была настолько прочной, что даже на фоне неприятных опросов общественного мнения, неоднократно появлявшихся в прессе за последние месяцы, ни сам мэр, ни его сторонники, ни даже многие из его недругов не готовы были поверить, что руководителя столицы ждет поражение. Больше всех был потрясен сам Кен. Узнав, как проголосовали жители города, он со свойственной ему прямотой заявил, что пойдет и напьется.

Политическая карьера Ливингстона началась в 1981 году, когда он, будучи еще сравнительно молодым муниципальным депутатом, был избран председателем Совета Большого Лондона (GLC). Уверенность в себе, открытость и своеобразная, простонародная харизма сразу же сделали Кена лидером среди левых лейбористов, овладевших большинством в городском собрании.

«Одной из «изюминок» кампании Бориса Джонсона было обещание вернуть на прежние маршруты старые «двухпалубники»Сама Лейбористская партия в те годы неуклонно смещалась влево, в ответ на поражение старого центристского руководства, уступившего власть консерваторам Маргарет Тэтчер. Первые годы правления консерваторов вызвали в Британии взрыв недовольства, огромной популярностью пользовались значки «Don’t blame me, I voted Labour» («Я не виноват, я голосовал за лейбористов»). На этом фоне демократичный и радикальный Кен не мог не завоевать симпатии своих коллег по GLC и одобрение лондонцев.

В Англии социальный статус человека можно определить по его выговору. В отличие от большинства политиков, говорящих с характерным акцентом выпускников элитных частных школ (public schools), Кен, хоть и происходил из обедневшей дворянской семьи (gentry), говорил почти на кокни, с характерным акцентом лондонского пролетария. Его повседневное поведение разительно контрастировало с высокомерным достоинством бывших студентов Оксфорда и Кембриджа, которые преобладали даже среди радикальных левых.

В 1989 году вместе с редактором известного марксистского журнала я случайно попал в малознакомую компанию в одном из фешенебельных аристократических районов Лондона. Меня позвала туда знакомая англичанка, умудрившаяся еще в советские времена выйти замуж в Москве за циркового администратора. Компания состояла из молодых аристократов: моя знакомая оказалась племянницей какого-то лорда.

Разговор заставлял вспомнить сцены из романов Теккерея и вертелся вокруг того, кого и когда представили ко двору. Но еще большее изумление вызвал у меня знаменитый марксист - он был здесь совершенно органичен, всех тут знал, кого по Оксфорду, кого по аристократическим тусовкам.

В отличие от аристократичных левых интеллектуалов из Оксфорда, Ливингстон был своим в рабочих районах, легко находил общий язык с недавними иммигрантами, говорил о понятных всем проблемах, не упуская, однако, возможности привлечь на свою сторону и представителей интеллектуальной среды. Не отличался он особой чопорностью в отношениях с женщинами, а с мужчинами вообще не церемонился: если кто-то его доставал, мог в морду дать и с лестницы спустить.

Он открыто демонстрировал презрение к монархии, не скрывал своих симпатий к ирландским республиканцам, добивающимся независимости Ольстера от Великобритании, пренебрежение имперскими и аристократическими традициями. Королева со всем своим двором, лордами и гвардией, говорил Кен, годится только для привлечения иностранных туристов и развлечения детей. Куда большую симпатию и интерес городского лидера вызывали всевозможные этнокультурные меньшинства, начиная от пакистанских лавочников и заканчивая гомосексуалистами.

Он не стеснялся говорить всё что думает об эксплуататорской природе капитализма, империализме США и преступной природе неолиберальной политики. Впрочем, антиимпериалистические убеждения не помешали ему позднее поддержать бомбардировку Югославии («по гуманитарным соображениям»).

Главным достижением GLC в годы его первой администрации было резкое снижение цен на общественный транспорт. Наряду с этим городской совет активно давал деньги на различные коммунальные проекты, поддерживая всевозможные инициативы, формировавшиеся на низовом уровне. Так между «красным Кеном» и городом Лондоном начался роман, продолжавшийся неуклонно более 30 лет.

Консервативное правительство ненавидело GLC. Оно по суду добилось отмены решения о дешевых автобусных билетах, ссылаясь на то, что это якобы дискриминирует автовладельцев.

После того, как стало очевидно, что с помощью выборов отстранить от власти в столице Ливингстона и его команду невозможно, контролируемый тори парламент просто отменил в Лондоне городское самоуправление. Вместо выборного руководителя столицей теперь должен был управлять королевский министр.

Ливингстон тут же был с триумфом избран в палату общин, где стал источником постоянной головной боли не только для консерваторов, но и для своих соратников по лейбористской фракции, которых эпатировал своими радикальными заявлениями и выходками.

Собственно, тогда мы с ним и познакомились: палата общин была на каникулах, и Кен, явно страдавший от вынужденного безделья, пошел показывать мне внутренности Вестминстера. Как только мы зашли в зал заседаний, мой трехлетний сын немедленно обнаружил кнопку пожарной сигнализации и нажал ее. Появилась растерянная охрана, которая так и не могла понять, что происходит. Кен с отсутствующим видом стоял в центре пустого зала, смотрел в потолок и насвистывал какую-то песенку.

В готических кулуарах старого викторианского задания пыхтел главный советник Красного Кена, экономист Джон Росс, перетаскивавший со стула на стул огромного плюшевого медведя. Медведь был тотемом фракции, и относиться к нему требовалось с уважением, но места занимал чрезвычайно много, мешая совещанию Ливингстона со своим маленьким аппаратом.

Позднее Росс провел несколько лет в Москве, безуспешно пытаясь убедить российские власти не слушать неолиберальных американских экспертов и повнимательнее приглядеться к китайским экономическим реформам - его выступления оказались гласом вопиющего в пустыне.

По всей видимости, доклады Росса из Москвы 1990-х годов не вселили в Кена большого оптимизма: во время нашей следующей встречи в Лондоне депутат приветствовал меня изумленным вопросом: «Как, тебя до сих пор ещё не убили?»

Между тем времена менялись. Лейбористская партия укрепляла свои позиции, но одновременно резко сдвигалась вправо. Лидером партии стал Тони Блэр, не скрывавший своего восхищения политикой Тэтчер, которую надо было продолжать, только немного корректируя. Красный Кен оказался в жесткой конфронтации не только с Тори, но и с собственной партией.

Когда, в соответствии со своими предвыборными обязательствами, лейбористы, победившие на парламентских выборах, решили восстановить самоуправление Лондона, партийный аппарат сделал всё, чтобы не пустить «скандалиста» Ливингстона на учреждаемый пост мэра. Кен не подчинился партийному решению и заявил о готовности баллотироваться в качестве независимого кандидата. Выступив одновременно и против консерваторов, и против лейбористов, он с триумфом выиграл.

Структура управления городом теперь была совершенно иная, чем во времена GLC. Прежде всего, она стала более централизованной и авторитарной. Функции муниципального совета оказались почти декоративными, власть сосредоточилась в руках мэра и его аппарата.

Однако финансовые возможности и административные полномочия мэрии, в свою очередь, были ограничены центральным парламентом. Например, Ливингстон не мог теперь в полном объеме контролировать городской транспорт. Автобусы были приватизированы, а метро оказалось в совместном ведении с правительством, которое, несмотря на отчаянные протесты мэрии, активно занималось его приватизацией.

Решающую роль в управлении городом стал играть «ближний круг» советников мэра, среди которых выделялись бывшие активисты троцкистской группы Socialist Action: всё тот же Джон Росс, ведавший теперь автобусами, энергичный аппаратчик Редмонд О’Нил, известный экономист Алан Фриман.

Socialist Action формально была распущена, но почему-то в полном составе воссоединилась в составе муниципального управления. Некоторые троцкистские организации практикуют «энтризм» (проникновение) в массовые социал-демократические партии, считая, что это наилучший способ работать со «всё еще идущими за реформистами массами пролетариата». Socialist Action оказалась, видимо, единственной в истории группой, практиковавшей энтризм в ряды муниципальной бюрократии.

Первый срок правления Ливингстона знаменовался решительной борьбой против транспортных пробок, ставших бичом Лондона, как, впрочем, и других крупных городов. Борьба оказалась на удивление успешной. Движение автобусного транспорта было оптимизировано. Центр удалось разгрузить, введя плату за въезд для легковых автомобилей. Вопреки первоначальным опасениям, автомобилисты готовы были смириться с новыми правилами в обмен на прекращение ежедневной пытки многочасового ожидания в пробках.

Другим успехом мэрии стало введение единой транспортной карты Oyster Card. Почему проездной билет назвали «устрицей» - непонятно. Фриман по моей просьбе провел среди коллег маленькое расследование, но так и не добился ответа. Но как бы ее ни называли, а карточка оказалась на редкость удобной.

Во-первых, ездить по ней куда дешевле, чем каждый раз покупать билеты. Во-вторых, ее можно пополнить не только на станциях метро, но и в любом магазине. Дети с прошлого года стали ездить бесплатно (правда, система турникетов в метро не изменилась, так что теперь, проходя на станцию, надо быстро проталкивать ребенка перед собой, следя, как бы вас не прихлопнуло сзади дверцей).

Осенью 2004 года Лондон принял Европейский социальный форум - перед его открытием толпы делегатов выслушали в старинном соборе пламенную речь мэра, призывавшего бороться с империализмом.

Однако с течением времени отношения между мэром и лондонскими левыми неуклонно ухудшались. Мэрия ничего не смогла сделать, чтобы сдержать фантастический рост цен на недвижимость, ударивший по карманам городских масс. Муниципальная политика становилась всё более консервативной, активисты различных социальных движений, еще недавно запросто общавшиеся с «товарищем Кеном», теперь были отгорожены от него непробиваемым щитом бюрократии.

Ливингстон, известный в 1980-е годы своими симпатиями к Ирландской республиканской армии, отныне поддерживал антитеррористические меры полиции и правительства, которые казались избыточными даже с точки зрения многих консерваторов. Оправдывал он полицию и тогда, когда вместо опасного арабского террориста в лондонском метро расстреляли бразильского электрика.

В свою очередь, мэр сосредоточил свои политические усилия на том, чтобы добиться восстановления в Лейбористской партии. Настойчивость принесла плоды, и в 2004 году он баллотировался уже как официальный кандидат лейбористов: увы, в этом качестве он получил менее впечатляющий результат, чем за 4 года до того, когда один выступал против всех.

Это было «первым звоночком», свидетельствующим, что популярность Красного Кена идет на спад, а харизматичный мэр Лондона воспринимается горожанами просто как еще один обычный политик - такой же, как все.

На выборах 2008 года большинство левых организаций отказались поддерживать Ливингстона, выдвинув собственных кандидатов.

Правда, сложная система голосования давала избирателям право «второй преференции», иными словами, позволяла перераспределять голоса, отданные за аутсайдеров гонки, между ее лидерами. Но Кену это уже не помогло: консерваторы предложили лондонцам эксцентричного и неожиданного Бориса Джонсона, до странности непохожего на обычных чопорных тори.

Многим Джонсон казался клоуном от политики, тем более что публичную карьеру свою он начал именно как комедиант на телевидении. Однако если кто-то мог примирить жителей Лондона с консерваторами, то это был именно такой кандидат, весело рассказывающий о том, как в молодости курил траву и напивался до поросячьего визга, обещавший сожрать свой паспорт, размочив его в молоке вместе с корнфлексом, и подробно излагающий журналистам сплетни о склоках между сотрудниками собственного избирательного штаба.

И всё же главную причину поражения Ливингстона надо искать не в личности его соперника, а во всеобщем разочаровании лейбористами, одним из которых вновь стал в глазах избирателей мэр британской столицы. Муниципальные выборы оказались катастрофой для лейбористов по всей Англии, так что Лондон не исключение. Такого провала партия не знала уже лет сорок. Беда в том, что сам Ливингстон перестал быть исключением из общих политических правил, а ведь именно в этом была его главная сила.

Сделавшись «политиком как все», Ливингстон испытал на себе такое же разочарование, которое вызывают его коллеги по политической элите. Ему припомнили все его неудачи, а некоторые эксцентричные решения, которые раньше считались доказательством его индивидуальной неординарности, сегодня воспринимаются как примеры бюрократического произвола, волюнтаризма и безответственности.

Разрушение культурного и архитектурного облика британской столицы, начатое при Маргарет Тэтчер, мечтавшей сделать город более «современным» - т.е. усредненным и безликим, продолжалось и при Красном Кен». Лично я считаю, что модных английских архитекторов надо расстреливать - мало того что они изуродовали своими невразумительными конструкциями собственную столицу, так сегодня строят не менее отвратительные сооружения по всему миру, не исключая Москву.

«Фирменный признак» этого архитектурного стиля - отсутствие какой-либо эстетической или даже технической связи с окружающей городской средой, наглый вызов всей исторической культуре, здравому смыслу, вкусу и просто бытовым привычкам жителей города, оказавшегося жертвой их очередных экспериментов.

Мало того что увеличилось количество стеклобетонных уродов, нагло возвышающихся над башенками старинных церквей и куполом Собора Святого Павла (чего стоят только два здания в виде яйца, в одном из которых разместилась городская администрация!), Кен умудрился изуродовать Трафальгарскую площадь. Дело в том, что с викторианских времен на площади, являвшейся своего рода мемориалом боевой славы, оставили место для памятников будущим героям - один из постаментов был пуст.

Сначала мэр пытался удалить с площади фигуру какого-то генерала, участника завоевания Индии, которого счел военным преступником. Затем, когда это не удалось, водрузил на оставшийся свободным постамент ужасающую белую статую голой женщины-урода, выразив тем самым политкорректное отношение к уродству. Действительно, почему бы ни поставить в городе памятник инвалидам? Само по себе решение отнюдь не лишено демократического смысла. Но почему этот памятник должен быть именно на Трафальгарской площади, где он выглядит очевидным издевательством - как над самой площадью, так и над инвалидами?

Забота об инвалидах заставила Кена удалить из центра традиционные двухэтажные автобусы старого образца - routemaster. В них не было специального приспособления для погрузки инвалидных колясок, а также они не могли обходиться без кондуктора. Жители города отнеслись к уничтожению привычных «двухпалубников» с нескрываемым возмущением, тем более что длинные одноэтажные автобусы, пришедшие им на смену, затрудняют движение. Их ненавидят велосипедисты, а с точки зрения аварийности и пожарной безопасности они вообще никуда не годятся.

Одной из «изюминок» кампании Бориса Джонсона было обещание вернуть на прежние маршруты старые «двухпалубники». Надеюсь, что и с Трафальгарской площадью он быстро разберется.

Красный Кен потерпел тяжелое и неожиданное (хотя закономерное и заслуженное) поражение. Однако было бы преждевременно вычеркивать его из когорты действующих английских политиков. До сих пор он демонстрировал удивительную способность добиваться своих целей вопреки всем трудностям. Он вернул себе власть Лондоне после того, как его насильственно устранила с руководящего поста Тэтчер, а Блэр любой ценой не хотел допустить его возвращения. Он может вернуться на первые роли и теперь, несмотря на перенесенный им разгром.

Но произойдет это лишь в том случае, если Красный Кен сумеет вновь открыть и продемонстрировать публике прежнего себя - пролетарского хулигана с городской окраины, безрассудно бросающего вызов истеблишменту и легкомысленно пренебрегающего общепринятыми правилами.

КРИЗИС БАНКОВСКОГО ЖАНРА

Что может серьезно поколебать российскую банковскую систему? Как финансовые институты пытаются это предотвратить? Способны ли предпринимаемые меры действительно помочь? Читайте мнение экспертов Института глобализации и социальных движений Б.Кагарлицкого и В. Колташова по этим вопросам.

Перевод средств Пенсионного фонда России в частные банки не поможет им преодолеть кризис ликвидности. Временное смягчение положения банков обернется усугублением их финансового состояния и приведет к серьезным затруднениям в выплате пенсий. Такой вывод сделали специалисты Центра экономических исследований Института глобализации и социальных движений (ИГСО). Без устранения причины дефицита платежных средств в отечественном банковском секторе его насыщение денежной массой лишь усложнит ситуацию. По мнению Центра, проблемы с ликвидностью не вызваны снижением притока дешевых западных капиталов, а обусловлены затруднениями в отечественной экономике.

Российские банки начали всерьез ощущать недостаток платежных средств после цикла первых биржевых обвалов в январе-феврале 2008 года, подхлестнувших глобальный инфляционный процесс. Избыток свободных средств в мировой экономике сменился их острой нехваткой. Вслед за «народным дефолтом», показавшим неспособность миллионов американцев платить по кредитам, в США открылся общий хозяйственный кризис. Затруднения в сбыте товаров, а также начавшееся обесценивание бумаг на фондовых рынках привело к нарушению баланса между товарной и денежной массой в мире. При общем финансовом дефиците коммерческих институтов рост цен стал резким и неуправляемый. Глобальный потребительский рынок оказался под ударом. В таких условиях возможности внешнего кредитного поддержания отечественных компаний существенно сократились, открыв наличие внутренних экономических проблем.

На протяжении десятилетия экономического роста кредитный рынок России оставался закрытым для прямого доступа иностранного капитала. Пользуясь высокой нормой прибыли компаний, коммерческие банки России осуществляли спекулятивную кредитную политику, завышая ставку процента в 3-5 раз. Переизбыток средств на мировом рынке использовался для получения дешевых кредитов и предоставления их предприятиям и населению по ростовщическим процентам. Банковская ставка оказывалась крупнейшей в мире и нередко (вместе с косвенными статьями договоров) превышала 20%. Получение высокой прибыли гарантировалось стабильным ростом отечественной экономики, потребительского рынка и расширением средних слоев. Одновременно дорогой внутренний кредит сдерживал эти процессы.

Дефицит платежных средств у российских банков оказался возможен вследствие увеличения проблем с оплатой кредитов у должников, прежде всего относящихся к «среднему классу». Рост цен в 2005-2007 годах сочетался с расширением круга граждан, получающих зарплату от 300 до 800 евро, но почти не компенсировался ростом реальной оплаты труда. В результате расширение средних слоев почти не сопровождалось ростом их благосостояния.

Имея доступ к дешевым капиталам, российские банки активно кредитовали население, малый и средний бизнес. Число должников росло, но, как и в США, их материальные возможности сокращались. Огромная ставка процента понижала потребительскую активность, что закладывало фундамент будущих проблем со сбытом товаров. Следующими проигравшими становились малые и средние компании, преимущественно работающие в торговле и сфере услуг. Приход финансового кризиса ускорила инфляция. В январе-феврале 2008 года банки столкнулись с первыми ощутимыми последствиями роста неплатежеспособности должников. Обнаружился кризис ликвидности: средства быстро уходили, но медленно возвращались. Система начала терять эффективность. Большая доля кредитов приобрела черты невозвратных. При этом отечественные банки сами оставались должниками на мировом рынке.

Российские банки тщательно маскируют свои проблемы, объясняя их исключительно сокращением потока иностранных займов. Предполагаемое размещение правительством пенсионных накоплений в коммерческих банках не снимет противоречие, вызывающее кризис. Банки израсходуют пенсионные сбережения по прежней схеме и вновь окажутся в состоянии еще больших финансовых затруднений. Изменить ситуацию может только незамедлительное инвестирование стабилизационного фонда в реальный сектор отечественной экономики, при значительном повышении оплаты труда и пенсий. Требуется ограничить ввоз товаров, стимулируя рост производства в РФ на новом технологическом уровне. Банковская ставка должна быть ограничена 7%, а все долговые обязательства пересмотрены в сторону понижения платежей до этого уровня. Такие меры помогут вернуть средним слоям потерянную платежеспособность, стабилизируют ситуацию на внутреннем рынке, позволят компенсировать инфляцию хозяйственным ростом. Укрепление внутреннего рынка выведет банки из финансового кризиса.

В случае сохранения прежней экономической стратегии государства глобальный экономический кризис придет в Россию быстрее, чем можно ожидать. Ресурсы стабилизационного фонда не позволят продолжительное время покрывать финансовый дефицит буксующих компаний.

ХУДШИЙ ВАРИАНТ

В прежние времена мне казалось, будто отечественная власть обладает каким-то удивительным талантом из всех возможных вариантов непременно выбирать худший. Впоследствии я сообразил, что власть как раз всё делает правильно, а проблема в том, что это я мало её понимаю.

Выбор вариантов определяется не какими-то абстрактными соображениями и тем более уж не представлениями постороннего наблюдателя о том, что хорошо, а что плохо. Власть исходит из интересов правящего класса и своих собственных. А потому выбираемый вариант - всегда именно наилучший. С точки зрения вышеуказанных интересов.

Иной вопрос, что любое решение начальства сопровождается пропагандистским обоснованием. Оно-то и запутывает дело. Пропаганда призвана представить решение, принимаемое ради удовлетворения потребностей правящих кругов в виде бескорыстного старания на благо общества. Отсюда постоянные нестыковки.

Возьмем простейший пример из «радикальных реформ» 1990-х годов. Упрощенно это будет выглядеть так:

Задача №1: разграбить страну, разделить между собой собственность.

Пропаганда №1: повысить жизненный уровень, обеспечить рост производства.

Средство №1: давать деньги пропагандистам, чтобы они всё правильно объясняли народу.

Итог: страна разграблена, собственность поделена, жизненный уровень понизился, производство пришло в упадок, журналисты заработали кучу денег.

Как видим, поставленная задача выполнена полностью. Правда, побочный эффект оказался прямо противоположным обещанному, но журналисты этого не признали, поскольку с ними-то расплатились в соответствии с обещаниями.

Наивный обыватель, который поверил пропаганде, видел в подобных итогах доказательство провала «радикальных реформ». На самом деле, мы здесь видим только доказательство наивности обывателя. С реформами как раз всё в порядке.

Блистательный успех реформ был по совместительству не менее великолепным успехом пропаганды! Однако в этом триумфе были заложены и зерна будущего поражения. Ибо удерживать обывателя в спокойном и безопасном состоянии, несмотря на постоянно растущий разрыв между пропагандой и реальностью, можно лишь постоянно повышая дозы пропагандистского воздействия. Мало того, что их эффективность снижается, но и стоят они всё дороже.

Если на первом этапе было выгоднее заплатить журналистам за поддержку «курса реформ», то на втором этапе выгоднее сделать уступку обществу. Журналисты стоить стали дороже, а общество - дешевле.

Социальная ответственность правящего класса выражается в простой формуле Александра Лившица: «Делиться надо». Пропаганду надо поддерживать фактами, ну, хоть изредка.

Теперь перед нами задача номер два, которая выглядит приблизительно так:

Задача №2: навести порядок в рядах самого правящего класса, стабилизировать систему.

Пропаганда №2: повысить жизненный уровень, обеспечить рост производства.

Средство №2: заткнуть рот журналистам, чтобы не мешали решать задачу №2.

Итог: порядок в рядах правящего класса навели, стабилизировать систему удалось, получилось также повысить жизненный уровень, обеспечить рост производства и заткнуть рот журналистам.

Все более или менее довольны, кроме журналистов. Вернее той небольшой части, которая не привыкла, что ей зажимают рот. Заметим, что средство №2 - дать денег - никто не отменял. Ни по отношению к лояльным, ни даже по отношению к нелояльным журналистам. Известно множество случаев, когда либеральных оппозиционных журналистов преследовали, сажали в кутузку. Но не известно ни одного случая, чтобы кто-то из них умер с голоду.

Можно считать, что если выполнение задачи №1 было успехом, то реализация задачи №2 завершилась просто триумфом. Но и тут была проблема. Несмотря на совпадение пропагандистского и реального эффектов, сама пропагандистская система крайне подорвана. Во-первых, за счет того, что вычищены наиболее талантливые кадры, которые умеют врать ярко и убедительно, а во-вторых, потому что пропаганда поставлена в слишком большую зависимость от реальности. В варианте №1 пропаганда слишком далеко оторвалась от фактической жизни, а в варианте №2 слишком к ней приблизилась. А это тоже неправильно: если жизнь изменится, рухнет и пропагандистская конструкция. Жизнь же, как назло, меняется.

Между тем власть мучительно пытается сформулировать для себя задачу №3. Не то, чтобы ей прежняя задача опостылела или нынешнее положение дел разонравилось. Но задача предыдущего этапа выполнена до катастрофической чрезвычайности, перевыполнена на сотни процентов и потому всякий смысл очевидно утратила. Это доходит даже до самого тупого чиновника, который теперь ломая язык пытается говорить о развитии и инновациях. Причем «инновации» эти (ну, что за слово непотребное!) обязательно должны происходить при полной стабильности и неизменности порядка. Как бы это попроще объяснить? Ну, в общем, чтобы всё было по-новому, но ничего не менялось.

Задача №3: сделать систему динамичной и эффективной, оставив всё как есть.

Пропаганда №3: повысить жизненный уровень, обеспечить рост производства.

Средство №3: ???

Если раньше вопрос состоял в соответствии реального смысла происходящего с пропагандой, то теперь проблема в выполнимости задачи. Mission impossible. Миссия невыполнима.

Чиновнику сегодня плохо. Его можно по-человечески пожалеть. Он не понимает задачу и не знает, как её решать. Пропагандистам тоже не позавидуешь. Одни (которые при начальстве) не видят средств для решения поставленной задачи, потому что чиновник не может ни сформулировать, ни разъяснить её. Другие (которые оппозиционные и либеральные) не понимают, кто является их противником, с чем бороться, а главное почему.

Утешает лишь то, что средство №1 никто не отменял.

Специально для «Евразийского Дома»

ВСЕ НА ПРОДАЖУ

Судьба человека и культура успеха

Итак, попса. Модное жаргонное слово, выражающее презрение интеллигенции к массовой культуре и самодовольство представителей все той же массовой культуры. В эпоху, когда материальный успех становится главной целью, сетования сторонников высокой культуры оказываются все более невнятными, тем более что сама цель не подвергается сомнению. Жалуются лишь на то, что не так он достигнут, как следует, не те пожинают его плоды, кто этого наиболее достоин. «А судьи кто?» - недоумевает мир массовой культуры. «Пипл хавает», - это цинично жаргонное высказывание может приводиться в качестве примера пошлости и презрения к массам. Но оно же становится символом своеобразного демократизма. Переведем это на другой язык. «Народ поддерживает».

Поскольку сторонники высокой культуры, как правило, презирают массы еще больше, чем они презирают попсу, то по большому счету все правильно. Массы по определению «дикие», «необразованные», лишенные вкуса и меры. Значит, они и получают ту культуру, которую заслуживают. Проблема не в том, что культура масс плоха, а в том, что интеллектуалам не перепадает достаточного финансирования, и нет у них прежнего ощущения статуса. Отсюда и вывод, который сам собой напрашивается: попса была всегда, только теперь занимает неподобающее ей большое место.

Не по чину берешь.

Если противопоставление «настоящей культуры» и «попсы» происходит на такой основе, возникает подозрение, что «настоящая культура» вполне заслужила свою гибель. Не имея возможности ничего предложить обществу, она, тем не менее, настаивает на всевозможных знаках внимания и почитания, которые изменившееся общество все менее склонно оказывать. При всей пошлости попсовой культурной практики, она выглядит куда более осмысленной и перспективной, чем высокая культура, демонстрирующая принципиальный и последовательный паразитизм.

К сожалению, однако, вопрос не исчерпывается противостоянием «попсового» и высокого в неком вечном и неизменном культурном пространстве, которого на самом деле не существует. Феномен попсы следует понять не через противопоставление «высокому», а на его собственной основе. Откуда он? Для чего? Для кого?

Самое простое определение, буквально лежащее на поверхности, - это варваризация культуры. Приспособление классики к вкусам варваров. Тонкости и нюансы, эстетические и философские сложности убираются, технические приемы и привычные элементы стиля остаются. Мебель стиля рококо может производиться на любой фабрике, и для этого совершенно не требуется проникнуть в душу французских аристократов XVIII века. И православный храм построить очень несложно: для этого не требуется глубоких религиозных переживаний. Главное знать, что наверху здания должна обязательно находиться позолоченная луковка с крестом.

В таком техническом смысле попса действительно была всегда, по крайней мере со времен Древнего Рима. Чем быстрее варвар приобщался к цивилизации, тем более этот процесс сводился к механическому копированию формальных приемов. Классика остается необходимым источником любой подобной продукции, ведь она отнюдь не предполагает новаторства. Напротив - тиражирование, массовое воспроизведение, упрощение.

Упрощать надо и для удобства массового культурного производства, и для доступности восприятия. Это та самая простота, которая хуже воровства. Через некоторое время уже невозможно понять, где копия, а где оригинал. Многократное копирование и воспроизведение создает самодостаточную стихию, в которой оригинал исчезает.

Ребенок, который постоянно употребляет конфеты «Мишки», рано или поздно увидит и картину Шишкина «Утро в сосновом бору». И поймет ее как дополнение к конфете. На худой конец, как первоисточник конфеты. Так лучше будет?

Самоочевидно, что попсовая культурная продукция не может быть авангардной, экспериментальной или новаторской, хотя она с легкостью впитывает в себя результаты прежних экспериментов: совершенно не важно, что авангард сорок, шестьдесят или сто лет назад бросал вызов классике, для массовой культуры новейшего времени он сам превращается в классику.

По той же причине попсовому сознанию недоступна ирония. Смех - сколько угодно, юмор - как можно больше. Но не ирония. Ибо ироничное отношение к миру предполагает сомнение. А сомнение подрывает убедительность простоты и гарантированную доходчивость банальности.

Естественный принцип такой культуры - это консерватизм. Не обязательно в политической области, хотя, как правило, и в ней тоже. Но политика - это не главное. Культурная продукция такого типа запрограммирована на успех, а потому просто не может позволить себе отступления от канона, который (как показывает опыт) этот успех гарантирует. Если элементы политического радикализма входят в рецепт успеха, значит, будет и радикализм. Майка с лицом Че Гевары - фундаментальный атрибут попсы. Но в данном случае образ революционера помогает решению сугубо прагматической и фундаментально консервативной задачи. Он должен быть знаком привычного, якорем, привязывающим вас к знакомому, безопасному и простому смыслу, не требующему анализа и понимания. На майке может быть Христос, Че или Кенни из South Park?а. На худой конец, сойдет и борода Карла Маркса (что бы мы делали, не будь у основоположника бороды?). Не может быть на майке, например, Герберт Маркузе или Марк Аврелий. Почему? Потому что публика не узнает их по внешнему виду. Появление незнакомой физиономии вызывает вопросы. А это уже плохо.

Банальность и доходчивость - два важнейших принципа. По-английски это называется play safe, играть наверняка. У банальности есть огромное преимущество. Она понятна. Ее можно презирать и осмеивать, но ее нельзя не знать.

Дурной вкус и пошлость? Как ни хочется прибавить и эти два пункта к списку характеристик попсовой продукции, но это не соответствовало бы истине. Да, 90 % подобной продукции пошлы и безвкусны, но есть еще 10 %, которые свидетельствуют о наличии хорошего вкуса. Никто не запрещает сделать работу хорошо. Это в принципе не требуется, но специально и не наказывается. Если очень хочется, то можно. Посему отдельные проявления хорошего вкуса то здесь, то там наблюдаются в сфере массовой культуры, хотя и в умеренных количествах.

Безусловно, подобная массовая культурная продукция существовала задолго до нашего времени. И, живя по этим законам, она далеко не всегда приносила только зло. В конце концов, такие методы способствовали закреплению некоторых культурных норм, и далеко не всегда - самых худших.

Однако современная попса имеет еще одно принципиальное отличие, о котором нельзя забывать.

Попса - это то, что создается всегда ради денег. А количество денег, поступающих в данную отрасль, выросло неимоверно. Попса становится индустрией, а индустрия растет. Тут важен размах, масштаб, недостижимый и немыслимый в недавнем прошлом.

Можете себе представить автора диалогов для мыльных опер, пишущего в стол? Сочинителя популярных песенок, который эти песенки не продает на радио, а скрывает от публики, мучаясь мыслью, что он пока так и не достиг совершенства? Пиарщика или политтехнолога, составляющего проект медиа-кампании исключительно для того, чтобы прочитать его вслух избранному кругу из полудюжины ценителей? Автора рекламных плакатов, сжигающего свои произведения в камине?

Конечно, не все проекты реализуются. Но все они создаются для реализации. В сфере попсы могут быть неудачные - сорвавшиеся или не состоявшиеся - проекты, но нет и не может быть обращения к будущим поколениям. Потому что будущего нет. Есть только настоящее, определяемое спросом и предложением на рынке.

Рынок - главное. Место встречи покупателя и продавца, место оценки товара, пространство реальной практики. Для католиков вне церкви нет спасения. Для попсы вне рынка нет творчества. И это уже принципиальное отличие современной эпохи.

Товар на рынке имеет ценность лишь тогда, когда он реализуется. Вещь самостоятельного значения не имеет. Только как меновая стоимость.

Проект не может быть незавершенным или получившим неожиданный, незапланированный смысл. В противном случае - это неудача, а неудача - это самый главный грех, главное преступление, главный кошмар, который преследует любого представителя попсовой культуры.

На мой взгляд, трудно представить себе воплощение идеи попсы более полное, чем дворец в Царицыне, достроенный Лужковым. Тут вам и классика, и новейшие технологии, но главное - деньги, деньги, деньги. Проект великого В. И. Баженова, не удовлетворивший Екатерину II, переработанный не менее великим архитектором М. Ф. Казаковым, но так и не завершенный, на два столетия превратился в живописные романтические руины, изящно-трагичное воплощение блестящего века, уникальный памятник эстетическим разногласиям между художниками и императрицей.

Но это только уходящему в прошлое романтическому сознанию кажется, будто руины остаются архитектурным шедевром. А с точки зрения столичного чиновника - это просто возмутительный долгострой. Проблема Баженова состояла в несвоевременном прекращении финансирования. Но сегодня проблема финансирования решена, и дворец будет достроен - в соответствии с новейшими вкусами и технологиями.

Обращая свой взор на руины Царицына, Лужков, вероятно, считал, что спасает проект Баженова. Ну, кто был Баженов до прихода Лужкова? Неудачник. Лузер.

А теперь все в порядке. Помощь пришла.

В этом смысле попса принципиально нова и, несмотря на весь свой консерватизм, тотально современна. Представление о том, что художественную или мировоззренческую проблему можно решить с помощью достаточного финансирования, отражает высшее развитие буржуазного сознания, недоступное даже для людей, живших в «золотой век» европейского капитализма. Это уже не классический либерализм с его сентиментальностью и моральными условностями. Перед нами передовой, современный, циничный и бескомпромиссный неолиберализм, для которого гуманистическая мишура прошлых двух веков окончательно (и резонно) представляется не более чем балластом, в лучшем случае - идеологической ветошью из бабушкиных сундуков.

Принцип неолиберализма - тотальный рынок. Следствие этого принципа - проникновение рынка в сферы, ранее ему не принадлежавшие. Попса великолепно выражает этот дух, это настроение. По отношению к неолиберализму культура попсы - это то же, что и авангард по отношению к эпохе революций.

Попса - принципиальное, бескомпромиссное и по-своему яркое выражение духа времени. То, что немцы XIX века называли Zeitgeist. Не нравится? Что поделаешь. Какой Zeit, такой и Geist.

Строго говоря, сам неолиберализм представляет собой не более чем попсовое переложение либерализма классического. В нем нет новых идей, зато он мастерски популяризирует и вульгаризирует идеи Адама Смита, Джона Локка и любого другого либерального мыслителя, который подвернется под руку. И не останавливается на уровне теории, а немедленно воплощает эту вульгарную версию в практику, тут же подкрепляя каждый свой шаг потоком охранительного славословия. На такой основе появляется целая литературная школа, суть которой состоит в способности складно и красиво излагать азбучные истины торжествующей пропаганды. Общие места пересказываются многократно, восторженно и талантливо. Заголовок книги Томаса Фридмана «Плоский мир» с удивительной точностью воспроизводит идеологию этой школы. Это автор, про которого кто-то из его поклонников восторженно сказал: «Фридман уверен, что в мире нет ничего такого, в чем он бы не разбирался». И в самом деле, почему нет? В плоском мире невозможно заблудиться. В нем нет загадок. И нет завтрашнего дня.

Для более требовательной интеллектуальной публики есть собственный продукт, соответствующий ее вкусам. Постмодернизм - философская попса. Это философия эпохи глянцевых журналов, создаваемая людьми, которые не столько сидят в библиотеках, сколько дают интервью.

Интеллектуалам надо приобщиться к попсе, не переставая быть интеллектуалами. Это очень сложная, но вполне исполнимая задача. Ведь товар должен не только удовлетворять какую-то потребность, но и соответствовать статусу покупателя, подтверждать его.

Покупка определенных книг является статусным приобретением не в меньшей степени, нежели приобретение джинсов, блистающих модной торговой маркой.

Интеллектуальная мода обычно еще более поверхностна и куда менее интересна, нежели мода на одежду. А «чистый» статус выступает здесь даже в большей степени. В конце концов, джинсы (хоть модные, хоть не очень) прикрывают наготу.

Модные книги ее не прикрывают. Скорее наоборот.

Здесь нет исследования, зато есть высокое искусство конструирования. Смыслы могут конструироваться или деконструироваться. Какая, в сущности, разница? Все знания, образы и идеи прошлого - не более чем строительный материал современности. Старые идеи перерабатываются в новые образы. Они не имеют теперь ни самостоятельной ценности, ни перспективы, обращенной в будущее. «Большие нарративы» (собственно, попытки придать смысл человеческому существованию и выстроить соответствующую стратегию принципиальных действий) остаются достоянием прошлого. Без кафедры, журналов, высокооплачиваемых и рекламируемых лекций постмодернизм мертв. Он не предполагает ни жертвы, ни испытания, ни даже поиска. Ибо конструирование и деконструирование означают принципиальный отказ от поиска. Это работа - вернее, игра - с наличным и оказавшимся под рукой материалом. Раз этот материал - классика, значит, и игра будет вестись с обломками классики.

У постмодернизма не будет «Тюремных тетрадей». Здесь не может быть Грамши или Сократа, погибающих за убеждения, ибо его тезис - свобода от всяких убеждений.

Философ должен быть успешен, так же как и музыкальный исполнитель или предприниматель. Он не может позволить себе погрузиться в молчание и одному ему понятные размышления - это значило бы утратить внимание публики, уйти с рынка. Место немедленно будет занято.

Рынок неотделим от публичности. Строго говоря, уже в Древней Греции рыночные пространства становились публичными пространствами. Народ средневекового города собирался на рыночной площади, чтобы услышать ораторов и принять решение. Здесь же строили первую ратушу. Однако публичное пространство стремилось отделиться от коммерческой площадки, отстоять собственное значение, выработать собственную этику и логику. Теперь мы наблюдаем обратный процесс. Все публичное делается рыночным.

В свою очередь, политика становится пиаром (еще одно модное слово из новояза неолиберальной эпохи), а рекламные технологии - политическими. Пропаганда прошлого пыталась внушить слушателям какие-то идеи, пусть и весьма примитивные, а зачастую и ложные. Современный пиар силен тем, что все чаще отказывается от использования идей, даже самых примитивных и вульгаризированных. Идеи заменяются образами. Лозунги (по-немецки - решения, ответы на вопросы общества) уступают слоганам, красота которых обратно пропорциональна их содержательности. Имена сменяются брендами.

В этом мире много фигур, но мало лиц. Звезд делают здесь на фабрике, конвейерным способом по заранее разработанной рецептуре. Кукла Барби или манекен в модной лавке были первоначально подражанием женщине, сегодня женщина - певица, телеведущая, актриса - становится подражанием кукле. Она изготовляет себя по готовому лекалу, затачивая под готовый образец. Этот образец, кстати, определяется отнюдь не вкусами и сексуальными влечениями мужчин. Напротив, мужские вкусы и даже сексуальные фантазии организуются индустрией массовых коммуникаций в рамках общей политики управления спросом.

Соблюдение правил - важнейшее условие победы. Демонстративное нарушение правил при определенных обстоятельствах тоже допускается - но тоже в соответствии с установленными правилами.

Успех по рецепту является общим принципом политики, литературы и шоу-бизнеса. И главное: рецепты вправду срабатывают! Только не для всех. Количество мест ограничено. Миллионы людей могут прочитать книжку о том, как стать миллионерами. Но миллионерами все они не станут, если даже с одинаковой добросовестностью выполнят все рекомендации. Первое место может быть только одно. Как и второе. И даже третье.

Ирония ситуации в том, что культура успеха порождает массу лузеров. И обрекает этих лузеров на адские муки морального саморазрушения, ибо не дает им ни оправдания, ни опоры. Поражение недопустимо, но неизбежно. Неудачниками станет большинство, однако именно к этому большинству обращена пропаганда успеха и культ достижения.

Для того чтобы народ ценил звезд, сам он должен обратиться в пыль. Звезд может быть непомерно много, само понятие «звезда» девальвируется, поэтому все, кто достиг минимального успеха, уже называются «суперзвездами», «топ-моделями», точно так же, как хозяин мелкой конторы начинает величать себя «генеральным директором», а уборщицу политкорректно именуют «менеджером по уборке помещений». Увы, суть от этого не меняется.

Если все станут звездами, никто не будет покупать диски. Если все станут предметом поклонения, где взять поклонников? Поражение приходит по той же логике и по тем же рецептам, что и успех.

Тот, кто добился успеха, становится продавцом.

Терпящие бедствие оказываются покупателями.

Приобретая товар, вы закрепляете разрыв и подтверждаете свое место в социальной иерархии.

Все идет по плану.

Пипл хавает.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

КРЕМЛЬ И БЕЛЫЙ ДОМ ЖДУТ АППАРАТНЫЕ ВОЙНЫ

Владимир Инютин

Обновленные кабинет министров и администрацию президента РФ могут ожидать серьезные аппаратные войны. Как отметил «Новому Региону» директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий, проведенные сегодня кадровые назначения оставляют очень много вопросов, от решения которых будет зависеть дальнейшее развитие событий в Кремле и Белом доме.

В разговоре с корреспондентом РИА «Новый Регион» Борис Кагарлицкий обратил внимание, что переход высокопоставленных чиновников администрации президента на работу в правительство фактически означает их понижение по службе, при этом новые посты для ряда назначенцев, в частности, Игоря Сечина, могут означать и утрату политического влияния.

«Если говорить с чисто бюрократической точки зрения, то если бы не Путин, то большая часть персонала ушла с понижением. Скажем, Игоря Сечина перемещают в правительство ведать вопросами промышленности, а его позиции в администрации президента позволяли ему обладать очень большой властью над экономическими и политическими процессами в стране. Будучи одним из пяти самых могущественных людей в стране для него по большому счету это понижение. С другой стороны это как бы гарантия, что человек не пропадет, и правительстве он гарантировано получил свою долю власти в любом случае, хотя и в меньшем объеме», - отметил Борис Кагарлицкий.

В то же время эксперт обращает внимание, что группа чиновников АП, которая традиционно связана с именем Сечина, перемещается в Белый дом, и при этом другая группировка, которая связана с именем Суркова, похоже, остается в Кремле. По словам Кагарлицкого, это может означать некоторое перераспределение полномочий при новой политической реальности, однако эта конфигурация оставляет очень много вопросов.

«Для меня очень загадочно как люди типа Шувалова и Сечина будут справляться с технической работой, которую на них возложили. Раньше они занимались общим курированием направлений, причем достаточно широких направлений. А сейчас им нужно не курировать направления, а в ежедневном режиме заниматься управлением ведомств и решать конкретные вопросы. Вопрос не в том, хорошо ли они с этим справятся, а насколько они в новом качестве могут сохранить свое прежнее политическое влияние. Человек, который все время будет сидеть на заседаниях, посвященных вопросам развития промышленности, это не совсем та позиция, при которой можно оказывать реальное политическое влияние. Возникают потенциальные диспропорции между политическим авторитетом и политическими амбициями новых министров и их реальными техническими и политическими возможностями», - считает Борис Кагарлицкий.

Не исключено, что такие диспропорции могут спровоцировать конфликтные ситуации. Между тем политолог полагает, что первые три месяца аппаратные войны вряд ли возобновятся. По словам Караглицкого, наверняка это время уйдет на обустройство чиновников на новых местах, а вот в конце июля могут возникнуть проблемы.

Между тем, судя по оценкам, которые высказал в разговоре с корреспондентом РИА «Новый Регион» директор Института политической экспертизы Евгений Минченко, новый кабинет министров и администрация президента наверняка будут работать слаженно. По его мнению, рокировка Собянин-Нарышкин на уровне аппаратов может облегчить работу между администрацией президента и правительством.

«Собянин и Нарышкин отличаются тем, что исповедуют неконфликтный и неамбициозный стиль работы. Это хорошие исполнители, которые любят и умеют работать в команде. Я думаю, это удачное назначение, в результате которого взаимоотношения между аппаратом белого дома и администрацией президента будут достаточно гармоничными», - отметил в разговоре с корреспондентом РИА «Новый Регион» Евгений Минченко.

По его словам, самым неожиданным стало назначение на пост министра топлива и энергетики Сергея Шматко. Эту фамилию никто из аналитиков в качестве претендента на место в правительстве не называл.

Руководитель Института национальной стратегии Станислав Белковский отметил «Новому Региону», что в целом о кадровой революции пока говорить не приходится, поскольку на 80% кадровый состав правительства остался прежним. «Этого следовало ожидать, поскольку у Кремля и Белого дома нет скамейки запасных», - констатировал эксперт.

По его словам, фактически идет формирование двух правительств, которые будут работать параллельно. «Первое: правительство кризисов и проблем, которое будет возглавлять прежний технический премьер Виктор Зубков и при активном содействии Игоря Шувалова, который будет поддерживать связь между Кремлем и Белым домом, а также определять стратегию реформ. Зубков будет заниматься оперативными вопросами в полном объеме, тушением пожаров, в том числе в социальной сфере. Второе правительство - больших проектов, которое состоит из двух человек: Владимира Путина и его заместителя Игоря Сечина. Эти руководители будут заниматься мега-проектами, в первую очередь, в области бизнеса, международного бизнеса, такими как газопроводы - северный и южный потоки, слияние и поглощение крупных нефтяных корпораций и так далее», - считает Белковский.

При этом он выделил три кадровых решения. В их числе Белковский назвал отстранение от должности министра связи Леонида Реймана, который, по информации эксперта, совсем недавно рассматривался в качестве кандидата на пост вице-премьера.

«Второе - это назначение Александра Бортникова директором ФСБ. Это означает, что в системе органов безопасности поддерживается статус кво, поскольку последние годы Александр Бортников замыкался лично на Владимире Путине», - отметил эксперт и при этом добавил, что это может означать, что никаких кадровых зачисток в системе ФСБ не будет.

Вместе с тем эксперт выделил назначение Сергея Нарышкина руководителем администрации президента. По словам Белковского, это свидетельствует о том, что попытка Владислава Суркова стать главой администрации не увенчалась успехом, и видимо, влияние этого чиновника внутри Кремля будет снижаться.

«В остальном нет ни радикальных, ни удивительных назначений. В целом правительство будет занимать тот же курс, что и на протяжении последних 8 лет», - заключил Белковский.

© 2008, «Новый Регион - Москва»

НЕЮБИЛЕЙНЫЙ МАРКС

Очередная не слишком круглая дата стала поводом для неожиданно активных юбилейных дискуссий. Со дня рождения Карла Маркса прошло 190 лет. Со времени создания «Коммунистического манифеста» - 160 лет.

Если честно, ни то, ни другое на юбилей не тянет. Однако волна публикаций по всему миру никак не меньше, чем 10 лет назад, когда «Манифесту» исполнилось полтора столетия. А что касается России, то здесь вообще ажиотаж наблюдается. Либеральное «Эхо Москвы» - и то организовало дискуссию между правым политиком Владимиром Рыжковым и политэкономом Александром Бузгалиным. По рейтингу победил Бузгалин.

Десять лет назад в России юбилей «Манифеста» прошел почти незамеченным, разве что в академических кругах возникло некоторое оживление в связи с возможностью посетить конференции в Париже и Нью-Йорке. Во Франции в университете Сен-Дени под Парижем собрался многолюдный международный конгресс. Несколько издательств выпустили «Манифест» в виде дорогих подарочных изданий с предисловиями модных интеллектуалов.

Американская конференция совпала по времени с Хэллоуином, по Бродвею шел парад привидений. Когда шествие поравнялось с массивным старым зданием Cooper Union, где проходило юбилейное заседание, оттуда выскочил призрак коммунизма и возглавил парад.

О возвращении призрака тогда заговорили повсеместно. Образ был повторен столько раз по самым разным поводам, что это высказывание сделалось банальным. Однако то - на Западе. У нас в стране были заняты совершенно иным - назревал дефолт, шахтеры перекрывали рельсовые пути, промышленное производство, несмотря на все обещания правительства, неуклонно падало, а власть шаталась. Казалось бы, самое время вспомнить Маркса с его критикой капитализма, но российское общество воспринимало происходящее не как кризис определенной социально-экономической системы, а просто как смуту, хаос, некое неправильное состояние, из которого выбраться можно с помощью очередной «твердой руки» либо некого магического рецепта, лежащего явно за пределами разума.

Такое положение дел по-своему закономерно. Кризис, переживавшийся бывшими советскими республиками после распада Союза, имел прямое отношение к капиталистической реставрации и либеральным экономическим проектам, которые осуществлялись властями, но отсюда отнюдь не следует, будто само общество в одночасье стало вполне буржуазным. А следовательно, происходившие конфликты имели мало общего с классовой борьбой, по крайней мере, в том смысле, какой ей придавался в работах Маркса и Энгельса. Даже массовое сопротивление капиталистической реставрации вряд ли может быть описано в категориях борьбы труда против капитала. Советские трудящиеся были скорее деклассированной и деморализованной массой, отчаянно метавшейся в поисках ответов на несформулированные вопросы, а правящая верхушка в лице олигархов и «новых русских» более походила на банду разбойников, грабящих захваченную территорию, нежели на класс буржуазии. Возможно, это не сильно отличалось от ужасов первоначального накопления где-нибудь в Азии XVII-XVIII веков, но это было в других странах и в далеком прошлом, а потому подобные аналогии, многое объясняя, мало утешали.

Прошло еще десять лет, российский капитализм стабилизировался. Экономика растет, потребление увеличивается, государство выглядит стабильно, а рубль превращается в полноценную валюту, имеющую спрос на мировом финансовом рынке. Короче, всё хорошо как никогда. И именно в этот момент российское общество начинает возбужденно обсуждать теории Маркса, праздновать юбилей и дискутировать о противоречиях капитализма.

Почему?

Да просто потому, что всё происходящее в точности, до мелочей соответствует классическим схемам Марксовой социологии. Не тем пропагандистским формулам, которые полагалось зазубривать в советских учебных заведениях, а собственно теории, описывающей становление и развитие буржуазного общества. И чем более общество у нас на практике становится буржуазным, тем более эта теория оказывается востребована. Надо же всё-таки понять, что происходит вокруг!

Классы и классовая борьба возникают не из распада общества и экономики, а из их развития. В этом плане кризисные 90-е с их хаотичностью и нестабильностью были крайне трудными для развития капиталистических отношений, но тем более бесперспективными с точки зрения классовой борьбы. Старые социальные группы распадались, новые еще не оформились. Ни о каком классовом сознании говорить не приходилось. Отношения труда и капитала не строились по принципу воспроизводства, а сводились к экономическим случайным связям. Рабочий, который трудился на заводе, не получая зарплаты, жил продуктами со своего огорода и продавал на железнодорожной станции изделия своего завода, выданные ему вместо недоступных на предприятии денег, меньше всего походил на Марксова пролетария.

Выступления протеста, сколь угодно массовые, были в 90-е годы голодными бунтами или проявлением отчаяния растерянных и дезориентированных людей, нежели классовой борьбой. Лозунг «Назад в СССР!» был идеальным аккомпанементом либеральных реформ, поскольку - несмотря на весь свой радикализм - был полностью лишен конкретного политического содержания. Куда назад? Как назад? История задом наперед не движется. И даже тогда, когда мы имеем дело с реставрацией низвергнутых режимов или порядков, перед нами скорее маскарад в красивых исторических одеяниях, нежели реальный возврат в прошлое. Тоска по старым временам помогает обосновать новую политику.

У нас любят ссылаться на «переходный период» и «временные трудности», но в 1990-е годы действительно имел место переход. Общество, утратившее советскую социальную структуру, еще не обрело новую, капиталистическую. В этом смысле деклассированными элементами были все - не только голодающие рабочие приватизируемых и разоряемых предприятий, но и сами грабители, пресловутые «новые русские» и даже знаменитые «олигархи».

Прошло десять лет. Переходный период успешно завершен (если кто-то будет вам утверждать обратное - не верьте). Олигархические структуры превратились в полноценные жестко организованные корпорации. А те из олигархов, кто так и не понял, насколько изменилась эпоха, теперь гуляют по Лондону или, того хуже, коротают срок на нарах.

На уровне своей цели - создания буржуазного порядка - либерализм восторжествовал, но ценой полной дискредитации собственной идеологии. Теперь каждый совершеннолетний житель страны знает, что либералы - это те господа, которые морочили людям голову, пока его грабили. Или пока он сам грабил (кому как повезло). Можно сказать, что либеральное движение принесло себя в жертву на алтарь капитализма. Сегодня, когда все экономические цели либералов на самом деле достигнуты, идеологи, публично провозглашающие приверженность этой системе ценностей, выглядят в глазах общества маргиналами и неудачниками.

Российское общество сегодня - при всех своих забавных особенностях - является вполне буржуазным. Вне всякого сомнения, отечественный капитализм работает. Но именно поэтому возникает неминуемый спрос на идеи Маркса, которые позволяют понять и данное общество. Классовое сознание порождается не проповедями и пропагандой, а жизненным опытом. Спрос рождает предложение: люди, осознавшие свое место и свои перспективы в буржуазном обществе, нуждаются в теориях, которые позволяют этот опыт обобщить, осмыслить и превратить в связную систему взглядов и ценностей. Такие теории нет нужды придумывать заново, они уже есть. Они разработаны Карлом Марксом.

Точно так же, как с ростом промышленности неминуемо произошел рост свободных профсоюзов и забастовок, развитие капитализма ведет к распространению марксистских идей. Классовое общество подразумевает классовое сознание. Такая вот диалектика.

В свое время Ж.-П. Сартр меланхолично заметил, что марксизм есть всего-навсего адекватное теоретическое объяснение капитализма. Так что, сколько бы ни опровергали и ни критиковали автора «Капитала», но преодолеть его идеи удастся лишь тогда, когда уйдет в прошлое сам капитализм.

Не удивительно, что чем более российский капитализм нормализуется и стабилизируется, тем больше влияние марксизма в обществе. Конечно, в разное время на передний план выступают разные аспекты теоретических взглядов Маркса. Общество, где буржуазные отношения не получили достаточной зрелости, воспринимает идеи «Коммунистического манифеста» и «Капитала» главным образом в качестве идеологии, в лучшем случае - философии. Так в советские времена философскими идеями Маркса всё-таки очень многие увлекались, политическую экономию считали скучной, а социологию его вообще не понимали.

Между тем в обществе, где уже сформировались классовые отношения буржуазного общества, развитие производства не может становиться причиной для отказа от критического анализа. И наоборот, кризисные явления осмысливаются не в качестве апокалиптических проявлений «смуты» или «хаоса», а как часть вполне понятного и логичного процесса. Другое дело, что кризисы оказываются экспериментальным подтверждением той критики, которую в периоды подъема предпочитали игнорировать.

В 1998 году на Западе всплеск интереса к «Коммунистическому манифесту» был вызван первым серьезным кризисом глобализации, одним из многочисленных проявлений которого был и российский дефолт. Эта сторона дела осталась не слишком ясной для многочисленных отечественных экономистов, публицистов и философов, упорно пытавшихся объяснить всё происходящее из нашей русской уникальности, старательно не замечая, что точно такие же процессы в то же самое время имели место по меньшей мере в полутора десятках стран от Таиланда до Бразилии.

В 2008 году, как назло, очередная почти круглая дата совпала с очередным кризисом мирового капитализма. Причем на сей раз у нас интернациональный характер проблем понимают даже слишком хорошо. Десять лет назад за отечественными деревьями упорно не видели глобального леса, на сей раз, наоборот, ссылки на международные процессы позволяют сделать вид, будто свои, доморощенные проблемы у нас все как одна успешно решены.

Так что не юбилейная дата подогревает интерес к Марксу, а объективная потребность общества в марксистском анализе заставляет придумывать всевозможные благопристойные поводы, чтобы поговорить на эту тему. С точки зрения здравого смысла и культурных традиций праздновать 190-летие совершенно нелепо. Во всяком случае, эта годовщина не более заслуживает юбилейных торжеств и дискуссий, чем 189-я или 191-я годовщина со дня рождения немецкого мыслителя. Нет ничего дурного в том, чтобы отмечать каждый год его день рождения, так же как можно отмечать и дни рождения других выдающихся людей от Сократа до Эйнштейна или Ломоносова. Только не надо путать день рождения и юбилей.

Маркс интересен и важен нам сегодня не тем, что родился 190 лет назад (и более 100 лет назад умер), а тем, что его идеи, его анализ классового противостояния и противоречий капитализма по-прежнему актуален. Если бы это было иначе, никто и не вспомнил бы об очередной исторической дате.

ПЕРИФЕРИЙНЫЙ КАПИТАЛИЗМ В УКРАИНЕ И РОССИИ

Юрий Романенко, «Главред»

Украина и Россия являются зеркальным отражением друг друга.

Это достаточно убедительно показал 23 апреля в «Политклубе» «Главреда» в своем публичном докладе один из крупнейших российских левых теоретиков, директор Института глобализации и социальных движений Борис Кагарлицкий.

Юрий Романенко: Добрый день, уважаемые гости и эксперты! Сегодня у нас интересный гость - Борис Кагарлицкий, директор Института проблем глобализации и социальных движений. Думаю, что многие читали его книги, «Периферийную империю», как минимум.

Итак, Борис Кагарлицкий представит нам свой доклад «Особенности периферийного капитализма в Украине и в России». 30-40 минут будет длиться доклад, потом пойдет живое обсуждение, в котором каждый из вас сможет задать вопрос.

Борис Кагарлицкий: Спасибо большое, очень приятно находиться в Киеве, каждый раз из-за пробок чувствуешь себя как дома, в Москве. Видимо Киев уже не так сильно отличается от Москвы, как раньше. Сразу хочу оговориться, вы знаете, есть большая проблема у россиян и москвичей, что мы всегда склонны думать, что нам очень легко разбираться в том, что происходит в Украине. Я сразу хочу сказать, что я стараюсь не быть таким, и очень многих вещей, которые сейчас происходят в Украине, в том числе в украинской экономике и украинском обществе я не знаю. Поэтому некоторые вещи я могу, конечно, экстраполировать из России на Украину, но не очевидно, что такая экстраполяция абсолютно корректна. Я не буду удивлен или обижен, если вы мне укажете, что эти экстраполяции являются результатом российско-московской наглости.

Если говорить о формировании капитализма в России после 90-х, то, на мой взгляд, можно выделить несколько важных тенденций и этапов. Прежде всего, конечно, понятно, что поворот в сторону мирового рынка начался не в 1990-1991 годах, а значительно раньше. Для процесса капиталистической реставрации на территории бывшего СССР, определенным рубежом являются события начала 70-х годов в мировой экономике и соответственно конца 60-х начало 70-х годов в политике Советского Союза и восточно-европейского блока. Речь идет о том, что с одной стороны, если мы берем мировую экономику, то, безусловно, очень большое значение имел кризис 70-х годов в рамках западного капитализма. Кстати говоря, сейчас все очень любят в связи с нынешним кризисом вспоминать великую депрессию 1929-1932 гг. и почему-то никто не вспоминает, что Великая депрессия была только одним из капиталистических кризисов. На самом деле глобальных кризисов было несколько, в том же 20-ом веке, например, был кризис 1900-1903-хх годов, был кризис 1970-х годов.

Сергей Дацюк: Скажите, а 41-45 год это не кризис?

Борис Кагарлицкий: Мы говорим об экономическом кризисе, а если уже говорить о рецессиях, то, как не парадоксально экономическая рецессия имела место в 46-ом году. Так вот кризис 70-х годов, как известно, был связан с тем, что в значительной мере была исчерпана кейнсианская модель регулируемого капитализма. После этого на какое-то время старая модель организации мирового рынка была разрегулированна. К концу 70-х начинается вступление правых, вступление либералов, консерваторов и так далее. Что мы и видим вплоть до сегодняшнего дня. Как известно, одним из симптомов кризиса 70-х годов был бурный, резкий скачек цен на нефть, и всплеск инфляции, прежде всего в долларовом исчислении, и конечно во всех остальных западных валютах. Причем рост цен на нефть опережал темпы инфляции, то есть инфляция стимулировала рост цен на нефть. Это было одной из причин, почему можно было платить завышенные цены. Но цены росли быстрее, чем обесценивались деньги, это обеспечивало перераспределение ресурсов от стран, которые были прежними промышленными центрами капитализма в 60-е годы, к странам, которые были поставщиками сырья. В частности хорошо известна ситуация в Саудовской Аравии. Есть другая менее известная сторона этих процессов, которую хорошо проанализировали марксистские экономисты, но которую старательно избегали анализировать либеральные экономисты. В частности, происходило перенакопление капитала, то есть избыточные финансовые потоки, которые были направлены в страны, не имевшие возможности эффективно эти деньги инвестировать, в конечном счете, вернулись на Запад. Избыточные доллары, которые ушли в ту же Саудовскую Аравию, в итоге вновь оказались в банках Лондона, Нью-Йорка и так далее.

Отсюда началась вторая волна кризиса, когда банкирам нужно было каким-то образом инвестировать деньги, и получить эти деньги с процентами обратно. Инвестировать было некуда, и одним из важных элементов процесса был поиск потенциальных должников. Отсюда кризис в странах третьего мира, которые уже были не нефтяными странами, но которые уже могли предложить индустриальные услуги. Например, давайте мы у вас построим завод, или давайте мы у вас построим какой-нибудь гигантский проект по инфраструктуре. Соответственно эти деньги уходили в ту же Латинскую Америку под очень низкие проценты, потому что хоть как-то нужно заставить деньги работать, они же находятся в состоянии перенакопления, иначе деньги просто пропадают в условиях инфляции. Деньги давались кредиторами должникам под проценты ниже инфляции, то есть, казалось бы, это подаренные деньги. Но на следующем этапе, когда избыточный материал удалось, так или иначе, перераспределить, то уже перестал дальше давить на финансовый рынок.

Ситуация изменилась, инфляция уменьшилась, но появилась масса должников, повысились проценты и те, кто, казалось бы, получали дармовые деньги, оказались по уши в долгах. Они не могли оплатить их, а тут еще выяснилось, что значительная часть проектов промышленных, под которые были взяты деньги, оказались неэффективны. Дело в том, что когда дают деньги практически даром, эффективность проекта вы считаете по-одному, а когда деньги становятся дорогими, то эффективность проекта уже считается по-другому. Поэтому проекты, которые казались вроде бы рентабельными, вдруг стали совершенно нерентабельными, и это произошло в тот самый момент, когда деньги надо было возвращать.

Какое это имело отношение к Советскому Союзу и к восточному блоку? Самое прямое, потому что в период 1968-1972 годов советское руководство окончательно решило, что экономические реформы и политические реформы проводить не надо, надо сохранять систему в том виде, в котором она есть. В этот самый момент вдруг открываются новые возможности торговать нефтью и брать в займы.

В этом смысле Советский Союз оказался в идеальной ситуации, он мог одновременно выступать в качестве продавца дорогой нефти и тем самым получать валюту, и одновременно получать еще больше валюты в качестве потенциального должника, который может расплатиться, потому что имеет нефть.

Во-вторых, СССР имел достаточно большую инфраструктуру и большие инфраструктурные проекты. Не забывайте, БАМ в это время строился, и есть промышленный потенциал, то есть, есть куда эти деньги вкладывать. Соответственно Советский Союз был предельно привлекательным должником для западных банкиров.

На этом же фоне мы видим аналогичные кризисы, которые имели место в последствии в Румынии или в Польше. Польша, которая проводила очень амбициозную масштабную программу индустриализации именно в 70-е годы и мы знаем, чем это закончилось, крах 1980-го года, солидарность, массовые протесты и так далее. Но с точки зрения западных банкиров в 1971-1972 году Польша выглядела очень привлекательно. Она обладала дисциплинированной рабочей силой, правительство было настроено на массовую индустриальную программу, на внедрение новых технологий плюс Советский Союз за спиной, который предполагалось, в случае чего, эти долги выкупит, не даст польских братьев в обиду.

Итогом всего этого процесса был, во-первых, кризис в Польше, который затронул всю восточную Европу. Во-вторых, нарастание задолжности Советского Союза, но, на мой взгляд, не менее важным результатом было возвращение Советского Союза, советского блока, в мировую капиталистическую экономику. Причем в одних рядах со странами третьего мира, то есть в качестве поставщиков сырья - раз и в качестве должников - два.

Периферийная интеграция бывшего Советского Союза в систему мирового капиталистического рынка в значительной мере предопределила процессы, которые мы наблюдаем вплоть до сегодняшнего дня.

Во-первых, сама тенденция в сторону капиталистической реставрации, которая получила очень мощную, объективную подпорку, не только в настроениях правящего класса и населения, но именно в объективном процессе экономического реструктурирования.

Во-вторых, возникла некая динамика отношений, то есть партнерства, связей, и так далее, которая развивалась как внутри правящей советской элиты, так и в глобальном масштабе. Ну и был задан некий вектор, по которому эти страны пошли, а дальше события 1989-1991 года, они были окончательно переломаны.

Я не беру внутренние факторы, настроение советской номенклатуры, которая хотела стать частью мирового правящего класса. Я не беру фактор внутреннего кризиса советской системы, который был абсолютно бесспорен, который не может быть описан исключительно с ссылками на внешние влияния, на мировой рынок. И уж совсем не говорю про несчастных агентов влияния, на которых нам каждый раз указывают наши господа националисты.

Так или иначе, вектор был задан объективно международным экономическим процессом и следующим этапом был резкий упадок цен на нефть, как раз совпавший с перестройкой, вернее с определенными фазами перестройки. В этот момент выяснилось что, долги платить надо, деньги не приходят, есть куча замечательных, потрясающих возможностей интеграции в мировой капитализм, который и так открыт. Продолжать в том же духе, но более радикально, более энергично, произвести перелом в пользу открытой, прямой, и достаточно резкой приватизации.

Подчеркиваю, я говорю только о глобальных факторах, это не значит, что не было внутренних факторов, которые работали в этом же направлении. Поэтому, мы наблюдали этот перелом, когда страны бывшего Советского Союза не просто перешли к капитализму, а просто скатились в периферийный капитализм. Причем показательно то, что страны внешние по отношению к СССР - Польша, Словакия, Чехия, даже в меньшей степени Румыния, начали интегрироваться скорее по латиноамериканской модели, то есть как страны, которые в первую очередь предоставляют дешевую рабочую силу. А Россия скатилась практически в африканскую модель, то есть в первую очередь поставщик сырья, нигерийский вариант. В общем, если Польша начала превращаться в некую европейскую Мексику, то Россия начала превращаться в европейскую Нигерию.

При этом Украина повисла нигде, в том момент, когда Украину вообще трудно было классифицировать, потому что украинская экономика в начало или середина 90-х годов, как мне казалось, вообще не развивалась. Она просто постепенно разваливалась, разрушалась, не перестраиваясь не по восточноевропейскому сценарию, не по российскому сценарию. Может, она консолидировалась в большей степени в постсоветском состоянии и поэтому, на мой взгляд, сейчас на Украине целый ряд социально-экономических процессов повторяют российские процессы с отставанием на 5,6, 7 лет.

Наверстываются пропущенные годы середины 90-х, когда украинский капитализм находился в состоянии некого такого паралича на старте. Так вот эти 5-6 лет сказываются и наводят на любопытное своеобразие Украины в отношении к России. С одной стороны гораздо более динамичный политический процесс, что тоже видимо связанно с заторможенностью исходного процесса, привело к тому, что в последствии он принял гораздо более драматичный характер и развивался немножко иначе. Если в политическом плане Украина выглядит более демократической страной, чем Россия, то в плане социально-экономическом украинский капитализм является гораздо менее зрелым, чем капитализм российский, менее консолидируемым. Это, кстати, является одной из причин, как не парадоксально демократичность украинской политической системы.

Сергей Дацюк: Вы сравниваете Украину с Москвой, или Украину со всей Россией?

Борис Кагарлицкий: Я еще раз подчеркиваю, мои знания ограниченны. Теперь я могу сказать, что сравниваю со всей Россией, потому что мы видим, что российский капитализм отличается как раз достаточно высокой степенью зрелости, в течение последних нескольких лет его уже можно характеризовать уже как национальный. Можно уже видеть, как сформировались российские корпорации, как они построили систему интересов, в том числе и в регионах. Можно видеть, как произошло постепенное поглощение специфических региональных интересов крупными московским корпорациями, не полное, не стопроцентное, но, тем не менее, достаточно очевидное вот это торжество, скорее всего не Москвы, а торжество крупных корпораций над средним и локальным капиталом. Оно в России произошло, и поэтому в российский капитализм не страдает от того чувства, как украинский, который явно разделен на региональные или пострегиональные кланы.

Сергей Дацюк: Страдает - это негативный оценочный слой? А, может, это как раз позитивный?

Борис Кагарлицкий: Я как раз к этому веду разговор, что с точки зрения политического процесса, как не парадоксально, слабость украинского капитализма трансформируется в позитивные стороны украинской демократии. Правящий класс менее консолидирован и не способен найти одну команду, одного начальника, одного вождя, одну структуру, которая проведет всю политику. В результате возникает ситуация когда существует плюрализм, но заметьте, что особенность украинского плюрализма состоит не в том, что борются между собой силы, которые проводят принципиально разную социально-экономическую программу, а скорее борются между собой силы за то, чтобы стать проводником именно этой программы. Возникает вопрос, кто будет в итоге проводить новую либеральную экономическую программу в Украине. В этом главный вопрос, там есть, конечно, нюансы, тактические вопросы, но, тем не менее, они борются не между программами, а за то, кто владеет или реализует эту программу. Поэтому плюрализм относительный, на мой взгляд, но у него есть еще один позитивный момент, это, на мой взгляд, как представителя левых, это то, что программа не выполняется, поскольку они не могут договориться, кому выполнять эту программу.

Сергей Дацюк: Может, ее и нет?

Борис Кагарлицкий: На мой взгляд, она в незначительной мере есть, но она является общей, и в Украине она не реализуется. Потому что консолидированный путинский административный режим смог провести реформы трудового кодекса, в Украине они не проведены. Реформу жилищно-комунального хозяйства провели в России, а в Украине она не двигается.

Теперь если говорить о развитии событий на протяжении 2000-х годов, мне кажется что эта проблема в большей степени, когда общаешься с западными коллегами, думаю, что тут мне не надо будет на этом подробно останавливаться, но, тем не менее, зафиксировать нужно. Очень существенная разница в развитии капиталистических отношений в 1990-е годы и 2000-е.

В данном случае я буду говорить о России, поскольку мне это понятно, а в Украине есть много вопросов, на которые у меня самого нет ответов, но строительство капитализма в России прошло несколько этапов.

Первый этап, можно назвать этапом разрушительно-негативным, то есть нужно было уничтожить, сломать, разобрать на запчасти все, что можно. К концу 90-х годов этот этап был в России исчерпан, потому что страна конечно богатая, но есть пределы того, что можно разграбить и забрать. Возникает очень острый кризис в связи с тем, что субъекты этой приватизации, те, которых потом назвали олигархами, начинают уже драться между собой, поскольку они представляют элиту, сформировавшуюся уже в процессе грабежа.

Соответственно эта элита делать другого ничего не может, развивать производство не умеет, стратегическое планирование на нулевом уровне, единственное, что может сделать, это вцепиться в горло соседу и пытаться отнять у него что-то из того, что он только что утащил у населения. Понятно, что это все приводит к острейшему кризису всей системы, когда система находилась на грани коллапса. Не случайно совпала с пресловутым рублевым дефолтом в 98-м году, когда финансовый экономический процесс накладывается на политический кризис.

Ответом российского капитализма на этот кризис был путинский проект, то есть консолидация политической системы, консолидация власти, и идеологическая консолидация на новой основе. Такой, националистический, патриотический, но при этом умеренный, благопристойный, с элементами даже либерализма, режим. Конечно, для демократии оказался не самым благоприятным момент, но это уже второстепенно, причем, на мой взгляд, абсолютно неправильно утверждение наших либералов, о том, что вот специально хотели задушить демократический процесс. Да случайно под руку он подвернулся этот процесс, его случайно задавили, потому, как был слабенький, хиленький, не там оказался, и по нему прошлись, это не важно. Важно то, что произошла консолидация правящего класса, причем консолидация элит в правящий класс. Они начали осознавать, хотя бы до известной степени, на том уровне, на который были способны, некоторую политическую ответственность, не социальную. Политическую, потому что вот они должны куда-то кого-то вести, что-то представлять, кроме своего кошелька, предлагать какие-то проекты. Олигархов превратили в корпоративные элиты, то есть были построены корпорации с бюрократизированными системами управления, корпорации, которые были уже готовы к какому-то стратегическому планированию. Их дисциплинировали, бюрократия осознала свою роль - все упорядочить, следить за соблюдениями правил. Правила она сама же устанавливает, понятно, что они не объективны, но хоть какие-то есть. Путин в данном случае выступил строгим учителем в классе, но учитель он же не враг детям, он в целом позитивный, но строгий. Того, кто вообще безобразничает и не хочет учиться, того выставляет из класса вон. Таким образом, выставили Березовского, Ходорковского вообще из школы выгнали, а Березовского перевели в лондонский класс, предположительно там может быть, чему-то научат.

Теперь, наверное, наступает третий этап, когда здание российского капитализма более или менее построено, и вроде бы как оно устраивает корпоративные элиты, но оно получилось очень неказистым. Строили, как могли, из стройматериала, который был в наличии, в тех условиях, а, во-вторых, есть постоянные амбиции у крупного российского капитала. Мне кажется, что они менее представлены в Украине, но наверняка тоже присутствуют. Этим амбиции заключаются в том, что они хотят все-таки быть признанными и уважаемыми членами глобального клуба, а это требует определенных встречных действий. Кроме того, на самом деле есть объективная внутренняя потребность в упорядочении, усовершенствовании тех структур, в которых они живут. Это связанно не только с тем, что это нужно для иностранцев, для общественного мнения, но есть определенные потребности - те институты, которые были созданы наспех, достроить, улучшить и т.д.

Отсюда постоянно циркулирующий разговор в Москве, о том, что, не будет ли с Медведевым связанна некая перестройка, оттепель, реформы, то есть слух такой, вы, наверное, заметили в средствах массовой информации. Он связан, наверное, не с тем, что хотят или планируют сделать, но есть некоторая потребность, некоторое настроение, которое ощущается в правящих российских элитах. Парадокс в том, что опять, как говорится, не повезло. То есть, как у нас перестройка 80-х годов совпала с определенной фазой мирового развития, так и сейчас, в данном случае абсолютно за пределами сознания и, понимая российских элит, находится то, что капитализм вступает в фазу серьезного кризиса. Это больше чем очередной спад производства или очередная циклическая рецессия, потому что речь о том, что тотально либеральная модель, которая возникла из кризиса 90-х годов, она приходит к состоянию исчерпания как раз к концу 2000-х годов.

Закончился определенный цикл, длительный цикл, или заканчивается. За этим, безусловно, следует период нестабильности, потери устойчивости в мировой экономике, возможность разного рода революционных и прочих прорывов на следующем этапе. Пока об этом речь, конечно же, не идет, потому что нигде в мире мы ничего подобного не видим, все в процессе, но самое главное, что обстоятельства крайне неблагоприятны для вот этого российского проекта «подкрашивания потолков и украшения фасадов». Потому что вы начинаете украшать фасад, в то время, когда начинается землетрясение, и начинают идти трещины не там, где вы их планируете.

Поэтому я думаю, что сейчас российская политическая система начинает вступать в период определенной нестабильности и в последствии выбора, когда открываются новые возможности, новые восхождения. Если на сегодняшний день выглядит крайне монолитным, стабильным и жестким, то, например, через год мы увидим, что картина сильно поменялась. Это не может не сказаться на политике, потому что в плане мирового кризиса возникают очень важные альтернативы.

Например, если мы имеем дело с мировым финансовым кризисом, который отразится на российских финансовых институтах, то вопрос, спасать или не спасать эти институты в случае, когда они обанкротятся? Речь идет не о маленьком банке, а о крупнейших элементах финансовой системы. Если спасать, всех или не всех, если спасать всех, то можете представить, какой будет уровень инфляции, а если спасать не всех, то, как отделить одних от других? А если падают цены на нефть, опять таки, тогда вся система не только социальной политики рушится, но вся система обеспечения консенсуса внутри элиты рушится. Потому что элита поддерживала Путина, благодаря удивительным способностям Владимира Владимировича и его окружения удовлетворить все основные запросы. То есть вы можете сделать счастливыми все основные корпорации, которые работаю в сфере топливно-энергетическом секторе, одновременно радовать военных, одновременно наращивать производство ВПК, одновременно какие-то деньги бросать на социалку и так далее.

Все основные группы давления что-то получают, больше или меньше, но получают все. Соответственно стремление своровать у соседа она сводится к минимуму. Ужас, который пережила российская элита в 98-м году, он не повторялся. Путин как пообещал, что это не повторится, так оно и не повторялось на протяжении всего его президентства. Соответственно вы умудряетесь повышать прибыль корпораций, повышать устойчивость российских кампаний, при одновременном, реальном повышении жизненного уровня. Не равномерно конечно, в разных регионах и в разных социальных группах повышение разное, но, тем не менее, оно есть.

Еще что очень важно для понимания путинского феномена то, что жизненный уровень значительно повысился в целом ряде провинциальных центров. Если раньше была Москва и вся остальная страна, то Москва, Петербург плюс Нижний Новгород, а сегодня мы видим, что все крупнейшие региональные центры имеют свой небольшой средний класс. Может быть, непропорционально московскому среднему классу, но некоторые признаки существования и функционирование среднего класса как социального явления, они есть практически в любом областном центре.

Причем найти не так как раньше было, одно кафе, один ресторан или один клуб для небольшой кучки богатых, нет, можно увидеть, что это целый районный город. Совершено для меня не очевидно, что это все можно поддерживать в условиях экономического кризиса.

Ну, и последний момент, на котором я бы хотел закончить состоит в том, на сколько это все отразится на Украине. На мой взгляд, конечно же, много зависит от самого украинского общества, которое в гораздо большей степени способно влиять на процесс, чем общество российское, на сегодняшний день, потому что спустя 2-3 года картина может измениться. Мы видим в России и Украине практически зеркальную картину. Потому что в России мы видим консолидированную, выдающуюся за монолит власть, более или менее контролируемую ситуацию с обществом, и, пользуясь поддержкой в обществе, определенной легитимностью на сегодняшний день, которая может в процессе кризиса начать ломаться, делиться сориться и терять легитимность.

В Украине мы видим обратную картину, власть разделена, она нестабильна, она не имеет консолидированной базы в обществе, и у нее очень двусмысленная легитимность. Сказать, что легитимности нет, будет не правда, она есть, демократические процессы происходят, но легитимность немножко двусмысленна. Понимаете, можно сказать, вот наша демократия хорошая, потому что она лучше, чем у русских, да это хорошая легитимность, но, а если посмотреть у бельгийцев как все устроено, а там еще лучше, это просто к примеру. В общем, легитимность есть, но она какая-то не железная, и как будет украинское общество реагировать на подобного рода вызова кризиса, для меня остается загадкой, это вопрос к уважаемым киевским коллегам. Вот, пожалуй, и все мои основные тезисы.

Юрий Романенко: Давайте перейдем к вопросам, а потом к обсуждению.

Сергей Дацюк: Вы задали рамку глобальную, но в описании режима Путина вы эту рамку потеряли, т.е. описывали ее функционально. Когда Вы описывали Путина, как человека, который воссоздал функционирование корпораций, причем, удерживая единый центр внутри страны, вами потеряна глобальная рамка. Я бы определили ее не в функциональном содержании, а содержании субъектности. Путин в отличие от Ельцина вывел Россию из режима внешнего управления. Вот это главная заслуга, чего не сделала украинская элита. Это принципиально, демократия или не демократия, меня вообще не интересует, интересует вот это. Как только сейчас Медведев допускает демократию, вы Россия нам даже как в качестве собеседника не интересны, мы будем с китайцами говорить. Потому что они начнут представлять реальную субъектность, потому что удержать Россию в холодном климате можно только неэкономическими средствами.

Мало того, базовая вещь, которая фиксирует, удалось что-то сделать режиму Путина или нет, это вышли ли вы в России на позитивный рост населения. Вот если не вышли, это значит, что ничего не сделано, я бы хотел, чтобы по этим вот пунктам вы прокомментировали.

Первое, это вывод из системы нынешнего правления, второе, угроза Китая и как Путин думает с этим справляться, и как с этим будет справляться Медведев, и третье - это позитивный рост населения.

Борис Кагарлицкий: Вот первый тезис, я с ним согласен, что выход из режима внешнего управления состоялся, только не при Путине, а немножко раньше, при Примакове в 98-м году. На мой взгляд, путинский режим был в большей степени подтекстован теми решениями, которые были приняты уже в последние полтора года правления Ельцина.

Поэтому возник Путин, он пришел как та сила, которая закрепит эти решения. Кто их не понял, тот не прошел кастинг. Кстати надо учитывать одно обстоятельство, что режим внешнего управления в России провалился. Причем провалился не только с точки зрения русского населения, русского народа, как угодно, а провалился значительной мере с точки зрения интересов капитала и, даже, с точки зрения кредиторов. Они к концу 90-х годов в связи с дефолтом начали нести убытки от результатов внешнего правления. Помните, когда Джордж Сорос теряет три миллиарда долларов в России, как результат управления Россией международным валютным фондом. Конечно же, желание Джорджа Сороса поддерживать МВФ сокращается.

Заметьте, путинский режим умудрился выплатить долги, в то время как режим внешнего управления МВФ привел к неспособности их выплачивать, а это уже показатель. Кстати, это одна из причин, почему при уходе России из под внешнего правления на экономическом уровне путинский режим был встречен на Западе позитивно. Если мы берем любую западную газету, например Нью-Йорк таймс, открываем политическую полосу и там написаны всякие гадости, « в России нет демократии» и так далее. Хорошо, я перелистываю и открываю второй лист и смотрю экономическую полосу, вот там «Россия-это замечательные возможности, идеальные условия для инвестирования, огромные прибыли, все туда стремятся» и т.д. и т.п.

Сергей Дацюк: В Украине наоборот, демократией все довольны, а в экономическом плане перспектив никаких, потому что не понятно с кем там иметь дело.

Борис Кагарлицкий: Значит, в этом плане российский капитализм достиг некоторого уровня консолидации, который сделал его приемным партнером, в том числе и для западного капитала. Этот приемный партнер имеет свои определенные, специфические интересы, которые не совпадают с интересами западных партнеров.

Другой вопрос это границы этих конфликтов. Я, например, уверен, что конфликт между Россией и Вашингтоном в большей степени преувеличен. Пока он прошел тесты серьезной конфронтации и единственной серьезной конфронтацией международной, в которой Россия участвует до сих пор, была конфронтация по войне в Ираке. В ней Россия участвовала не как отдельный субъект, а как часть коалиции с ведущими странами так называемой старой Европы - Францией и Германией.

В этом плане надо учитывать специфику путинской дипломатии - это поиск партнеров на Западе для противостояния своим противникам на Западе. На самом деле не глупая позиция, другой вопрос, на сколько она окажется перспективной в условиях кризиса.

Теперь относительно Китая, дело в том, что, на мой взгляд, на сегодняшний день у российский элит ответов на китайский вызов нет. Точно также как в российском обществе, есть двойственное отношение к Китаю, начиная с ксенофобских страхов, кстати, очень преувеличенных, относительно того, что китайцы придут и заселят Дальний Восток и так далее, и заканчивая таким же восторгом, тоже крайне преувеличенным.

Андрей Ермолаев: Почему-то в Питере все в восторге, а в Москве есть некая осторожность, хотя Владивосток очень приветствует китайское присутствие.

Борис Кагарлицкий: Вот видите, потому что на Владивостоке знают, что это миф, что китайцы придут и все заселят. Я могу привести замечательный факт, он меня потряс до глубины души, относительно китайской миграции в Россию. Дело в том, что нам постоянно приводят ужасающие цифры, а потом когда я начал выяснять у специалистов по статистике, они мне объясняют откуда цифры берутся, так вот въезд китайских эмигрантов учитывается а выезд нет. Когда начали считать с выездом, то выяснилось, что их примерно стабильное количество, бурного роста нет. Количество китайцев, которые стабильно проживают на дальнем востоке примерно одинаковое на протяжении последних 5-6 лет.

Юрий Романенко: Сколько, можно сказать?

Борис Кагарлицкий: К сожалению, я вам не могу сказать. Но речь идет о том что, так или иначе количество постоянно живущих на дальнем востоке китайцев, оно существенно не увеличивается. Оно достаточно большое, может быть даже, есть небольшая тенденция к росту, но очень незначительна. А когда считают, сколько их въехало, то, конечно, это кошмар. Но тут есть один очень важный нюанс, он касается того, что будет с самим Китаем. Представление о том, что Китай через 2-3 года будет развиваться так же как сейчас, на мой взгляд, не верно.

Китай, это одна из стран, которая сильно пострадает в течение ближайших кризисов, более того я не исключаю того, что Китай в наибольшей степени пострадает от кризиса.

И третий момент, я абсолютно уверен, что американские правящие круги будут разворачивать стратегии выхода их кризиса именно таким образом, чтобы на Китай свалить бремя этого кризиса. Более того, я думаю, что они в этом преуспеют, до конца ли, это уже другой вопрос. Поэтому я думаю, что китайский фактор не будет столь сильным в ближайшие 3-5 лет.

Последнее, это касается позитивного роста населения, пока не смотря на улучшение демографической ситуации, Россия из демографического кризиса не вышла, на мой взгляд, и не выйдет, если не будут приняты меры по интеграции мигрантов. То есть если мы не начнем давать гражданские права мигрантам, причем не только тем, кто имеет безупречную славянскую внешность. Небольшое количество мигрантов должно смешиваться с коренным населением и оставлять новую демографическую когорту. Это то, что на самом деле происходит в Европе, то, что происходит в США. А теперь один момент, чтобы вы меня правильно поняли, я не являюсь сторонником неограниченной миграции, я как раз являюсь сторонником ограниченной, контролируемой миграции. Именно потому, что если мы хотим, чтобы люди интегрировались, чтобы они вписывались в общество, и дело не в том большая страна или маленькая, а дело в том, что социальный ресурс не резиновый. Принципиально то, что допустим, если взять скандинавские страны и США, то скандинавские страны предоставляют реальные возможности интеграции мигрантов в плане образования, жилья, шансы получить приличную работу, знание языка, все это обеспечивается, но зато, они гораздо более жестко контролируют въезд.

Андрей Ермолаев: Вы знаете, что Украина в этой ситуации может оказаться в уникальном положении, мы можем оказаться поставщиками социального капитала в Россию и точкой для концентрации эмиграционного потока из Азии и Африки. Это будет в ближайшие 5 лет.

Борис Кагарлицкий: Дело в том, что сейчас большая часть украинских эмигрантов находится не в России, а в западной Европе, и с точки зрения привлекательности для украинских рабочих, например Ирландия до недавнего прошлого была гораздо более интересна. Но другой вопрос, что будет, если спад производства в той же самой, Ирландии, Португалии, Германии или Испании, вытолкнет рабочие руки обратно на восток. Причем, опять же украинцы поедут обратно с большей вероятностью, чем жители Афганистана, по понятным причинам.

Андрей Ермолаев: Дело в том, что представители компаний эмиграционных служб появляются совсем не среди строителей и домохозяек, а среди выпускников восточных вузов, с хорошими профессиями, предлагая рабочие места, вот это вот ресурс. А та часть рабочей силы, которая в Португалии она мало интересна России.

Юрий Буздуган: Если можно, у меня есть три взаимосвязанные вопроса. Первое, то, что мы услышали, это достаточно стандартная русская картина мира. Есть ли левая русская картина мира альтернативная к тому, что было изложено? Второе, есть ли левая альтернативная цель, ну вот есть русский путь, есть украинский путь, мы видим разные модели, но ни то, ни другое мне не нравится, и не только мне. Последний вопрос, это функциональное место левых в этих условиях, то есть понятно, что место в парламенте там не завоюешь, но, тем не менее, некое функциональное место не всегда определяется количеством депутатов в парламенте.

Борис Кагарлицкий: Вот с последним я категорически согласен, вот в чем одно из позитивных особенностей путинского режима в России, так это то, что он не способствует развитию парламентских иллюзий. Что касается левой картины мира или стандартов, начнем с того, что видимо разное отношение к кризису. Потому что, например, вижу кризис как очень позитивное явление. Если для российских элит или для господина Кудрина, министра финансов, который по факту будет сейчас действующим премьер-министром, учитывая то, что Путин, не будет заниматься всякой мелочевкой, так вот для него кризис это некий такой призрак, которого лучше всего прогнать или заговорить. Сказать, что у нас большой Стабфонд и призрак вздохнет и уйдет.

Для левых это принципиальная возможность, во-первых, не просто изменения политической системы и появлений трещин в политической системе, что конечно тоже важно, но гораздо более важно наличие возможности изменить мнение и настроение в обществе. Тут надо учитывать одну вещь, что 2000-е годы были очень позитивны с точки зрения рабочего движения. Потому что появились новые предприятия, на этих предприятиях появились новые свободные профсоюзы. Мы видим сейчас хорошо известные забастовки на ФОРДе, или на КАМАЗе, на ВАЗе. Это вершина айсберга, но забастовки на самом деле свидетельствуют о том, что идет очень большой и интенсивный процесс формирование новых профсоюзов консолидации, новых трудовых отношений снизу, которые неизбежно приводят к конфликту с администрацией.

Виталия Кулик: Скажите, может мне кажется, но забастовки были в основном на предприятиях, собственниками которых являются западные инвесторы.

Борис Кагарлицкий: Да я об этом писал, на первом этапе да, на втором, нет. В последние время бастовал КАМАЗ, ВАЗ, ЕВРОЦЕМЕТ, это российские предприятия, «Почта России», это как раз совсем другие предприятия.

Очень интересно, что с 2008 года мы вообще не имеем случаев забастовок на транснациональных компаниях, правда в «Нестле» сейчас имеется трудовой конфликт. Любопытно, в него вовлечен именно старый профсоюз, но он не бастует, он конфликтует, жалуется и так далее. Тем не менее, в этом плане рост экономики был позитивен и спад экономики совершенно не очевидно, что он будет позитивен для рабочего движения, может привести к ослаблению профсоюзов. Однако очень важен момент, это момент перелома, когда инерция роста еще сохраняется, а бизнес уже начинает ужиматься и боится давать прибавку к зарплате. Рабочие еще видят, что есть из чего давать прибавки, то есть наступает момент обострения конфликтов. Поведение российских властей способствуют политизации рабочего движения, хотя очень медленно, но это имеет место. Кроме того, кризис ударит в первую очередь не по рабочей среде, а, скорее всего по новому среднему классу, который подрос за эти годы. Соответственно пресловутые восстания среднего класса, о которых я писал еще в начале 2000-х, они вполне еще могут материализоваться в Москве, Петербурге, Нижнем Новгороде. Правда, для нас не очевидно, что они будут под левыми лозунгами.

Юрий Романенко: Я хотел задать вопрос, а можно описать средний класс России, что он собой представляет?

Борис Кагарлицкий: Думаю, что он не сильно отличается от Украины, потому что те же самые сети финансовых услуг есть, банки есть, турагентства есть и так далее. Вы знаете, очень странная ситуация, с одной стороны общество левеет, это видно по опросам и по другим признакам, но с другой стороны на политическом уровне это никак не проявляется. Да большое количество левых групп и организаций, течений просто людей, с другой стороны нет точки или точек сборки, которые позволили бы им превратиться в какую то силу, даже не в политическую силу.

Сергей Дацюк: Кстати, у вас средний класс растет?

Борис Кагарлицкий: Да, вырос, конечно.

Сергей Дацюк: Тогда как же общество левеет?

Борис Кагарлицкий: Знаете, если либералы говорят, что средний класс по определению их поддержат, а потом смотрите реально, как голосует средний класс в любой западной стране, и обнаружат, что это не так.

Сергей Дацюк: Постойте, у вас количество голосующих за левую партию в парламент увеличивается или нет? У нас, например, уменьшается, а у вас?

Борис Кагарлицкий: У нас нет левых партий в парламенте, кстати говоря, мы делали тест-опросы, которые показывали, что если бы, например, в парламентских выборах участвовали левые партии, то резко бы сократились позиции «Единой России», но опросы делались по разным методологиям и это может быть оспорено.

Общество находится в ожидании некого левого субъекта, который придет и выразит свое настроение. Так вот, продолжаю, субъекта нет, точка сборки должна быть создана, но это уже вопрос политической воли, политических усилий.

Сергей Дацюк: Постойте, тут какая-то проблема, если электорат растет, а субъекта готового этот электорат использовать и прийти к власти, нет? Так это нонсенс.

Борис Кагарлицкий: Нет, это не нонсенс, с этим вопросом придите, пожалуйста, к господину Владиславу Суркову, который лично придумывает и регистрирует партии, имеющие право участвовать в выборах.

Юрий Романенко: Сергей, аналогичная ситуация в Украине, вот правильно Буздуган и Куликов сказали, что здесь запрос есть, а реализуется он не через левые силы.

Сергей Дацюк: В реальности нет этого запроса, единственным критерием являются выборы.

Борис Кагарлицкий: Я хочу продолжить. Значит о левом проекте, достаточно понятно, что левый проект в действительности может вырисовываться, но он может вырисовываться в виде двухэтапной трансформации, то есть, то, что троцкисты называют переходной программой. Сегодня первым этапом является отнюдь не разговоры о социальной справедливости, это такой затертый лозунг. Речь идет на первом этапе о системе реформ, которые позволили бы подорвать позиции крупных корпораций, провести перераспределение ресурсов, и одновременно трансформировать государство. Если мы говорим о том, что нужно национализировать кого-то, но в пользу кого, какого государства, ведь очень радикальным демократическим преобразованием государства, которое должно происходить не перед и не после национализации, а вместе, в процессе.

Юрий Буздуган: Скажите, а кто-то предлагает такую картину мира?

Борис Кагарлицкий: Картина мира - это общее место всех левых, проблема в том чтобы они объединились в политическую силу. Второй этап это движение в перспективе за пределы капитализма, которое не может происходить в отдельно взятой стране, по известным причинам. Что касается точки сборки, то сейчас идет очень острая дискуссия на эту тему, и мы находимся в этом смысле позади Украины, но я думаю, что поговорим через год или полтора. Вот, например журнал «Левая политика» - это попытка создать потенциальную площадку, как точку сборки.

Юрий Романенко: Спасибо вам, а теперь вопрос по среднему классу, хотелось бы услышать, как в России представляется средний класс? Потому что, действительно, может быть у нас различное понимание по Украине и России.

Борис Кагарлицкий: Начнем с того, что средний класс - это не совсем корректное социологическое понятие. С марксистской точки зрения вообще такого понятия нет.

Сергей Дацюк: Ну, почему же нет, есть, а мелкий буржуа? Если вы имеете в виду марксизм, Маркс Энгельс - это одно, а если вы имеете в виду французский марксизм, там оно есть и всегда было.

Андрей Ермолаев: Средний класс - это социологическая категория в отношении мелкого буржуа.

Юрий Буздуган: Основная масса среднего класса - это наемные труженики, которым много платят.

Борис Кагарлицкий: Совершенно верно. Так вот, средний класс - это понятие американской социологии, которое проявляется на уровне потребления в первую очередь. Средний класс определяется через потребления, почему, кстати говоря, я думаю, что он очень уязвим, потому что падение уровня потребления - это перспектива разрушения среднего класса.

Андрей Ермолаев: Задаю встречный вопрос, а проблема структурированного наемного труда, появление привилегированных, которые, по сути, занимаю нишу с высоким доходом, может это тоже одна из причин кризиса левого движения и социализации мелких буржуа в средний класс.

Борис Кагарлицкий: Не совсем, речь идет о другом. Дело в том, что средний класс находится под очень большим давлением для того, чтобы удержать свое среднее состояние, и он зачастую показывается очень гибким по идеологическим тенденциям. Вот мы видели в течении 90-х годов, очень маленький, но реально существовавший средний класс ельцинской России.

После краха 1998-го года очень изменилось настроение, начиная с того, что там психологический шок был очень большой, заканчивая тем, что не было социальной структуры. Средний класс образца 2000-х годов в значительной мере другой и, любопытно, что именно он выдает значительную степень заказов социальных, которые я бы определил как заказ на не слишком радикальные, но прогрессивные перемены. То есть, средний класс, люди, которые относятся к этой категории потребления, они крайне обеспокоены либеральной политикой в области образования.

Андрей Ермолаев: Вы меня извините, я сталкивался с разними версиями определения среднего класса и пришел к банальному выводу, что это такой же политический миф, как политический миф о пролетариате как очень сознательной высокопроизводной части рабочего класса, которая придет и будет править. Такая же мифология выстроена о феномене среднего класса.

Борис Кагарлицкий: Я согласен, что средний класс не научная категория.

Сергей Дацюк: Ее можно сделать научной, смотрите, если вы выйдете из пределов определения по потреблению, как средний класс, который реализует потребности больше, нежели на еду, жилье и одежду. А если вы говорите это тот, у которого есть отношения с собственностью, так вот мы говорим, что есть собственность.

Борис Кагарлицкий: Так это уже буржуазия.

Сергей Дацюк: Не обязательно, потому что у вас в собственности может быть мелкий магазинчик.

Борис Кагарлицкий: Это классический мелкий буржуа, вот мы и перешли к классической марксисткой социологии только с другого конца.

Виталий Кулик: Кстати, по поводу, когда мы говорим о среднем классе в Украине, то у нас есть проблема в том, что он настолько немонолитен, и есть группы, которые отличаются по своему мировоззрению, по вмонтированности в политическую активность и прочее. Есть группа среднего класса, это финансовая сфера, сотрудники банков, это менеджмент и прочие, так вот это одно группа.

Есть вторая группа, которая возникла немного раньше, именно мелкая буржуазия, рыночники, собственники мелкого бизнеса имеющего от одного до десяти наемных рабочих. Так вот мир этих двух групп почти никак не пересекается. Да, некоторые дети этой мелкой буржуазии дорастают до второй группы среднего класса, но есть четкий подраздел, если в этом другом среднем классе есть какое-то представление о неких политических заказах, о политической активности, кстати, именно он выходил на Майдан и принимал участие в оранжевых событиях. Мелкая буржуазия присоединилась к Майдану уже на втором этапе, когда было понятно, что Ющенко выигрывает, было, такое ожидание. То есть она наиболее инертна и наиболее консервативна. Есть ли такое в России, есть ли такое деление в России?

Борис Кагарлицкий: Во-первых, деление абсолютно объективно, то есть оно есть и России и во Франции и в Украине. Вы четко очень показали разницу между мелкой буржуазией и классической, которая существовала очень давно, и нового среднего класса который в Европе сложился в течении 20-го века. У нас позднее, который представляет собой средний класс, в строгом понимании слова, как отличие от мелкой буржуазии.

Тут есть другой момент, который как мне кажется, отличает российскую ситуацию от украинской. В России нет вот этой самой мелкой буржуазии, я не знаю, кто сейчас здесь заправляет киосками, магазинчиками и так далее, но в России ситуация такова, либо это так называемые гастарбайтеры, в основном азербайджанская, мелкая грузинская буржуазия, которая находится в крайне угнетенном состоянии. Мало того, что они мелкие буржуа, которые еле выживают, на них давит еще их неполноправность. Второй вариант, что это либо это этнические русские или евреи, которые владеют ресторанами или магазинами более серьезного уровня, но, как правило, прицеплены к каким-то более крупным корпоративным сетям. Даже если они не являются прямыми поставщиками или субподрядчиками, то, как минимум они сидят на их площадках, связанны с ними какими-то договорными отношениями и так далее. В этом смысле они являются последним эшелоном корпоративной системы, чем мелкой буржуазии в строгом смысле слова.

Что касается среднего класса нового типа, то он как раз разросся невероятно, и более того разросся непропорционально к своим производственно экономическим задачам. Поэтому одной из возможных версий кризиса, будет потеря рабочих мест, когда надо будет сокращать работников финансовой сферы.

Андрей Ермолаев: Ваше наблюдение, по поводу большой доли высокооплачиваемых менеджеров составляющих костяк среднего класса, и малой долей предпринимателей, и видима обратная ситуация в Украине очень интересно для анализа.

Борис Кагарлицкий: Дело в том что в России, корпоративные данные, соотношение затрат на основной состав, производящий состав и управленческий состав, соотношение их численности одно из самых плохих в Европе. Соотношение зарплаты оно связанно с разрывом в оплате, то есть рабочие получают мало, а управленцы много, но соотношение численности тоже говорит само за себя. Оно тоже не очень благоприятно, это еще связанно с низкой производительностью труда в старых советских предприятиях, но оно еще сохраняется и его можно сохранять, потому что дешевая рабочая сила. Но соответственно результатом является разрастание аппарата.

Андрей Ермолаев: Тут, конечно, интересно было бы выяснить такой важный момент на этапе формирования новых правил игры, построенных уже на открытом, неадминистративном рынке, стартовая доля россиян, осмелившихся собственным делом, и механизм рекрутинга их в крупную схему. Насколько это можно проследить и каково было изменение пропорции, потому что в Украине сейчас есть возможность это отследить. Мы сейчас входим в период формирования глобальных сетей, я имею в виду на национальном рынке. Экспорт и импорт практически уже монополизированы, я думаю, что в ближайшее время будут возникать массовые конфликты на уровне провинции между мелким бизнесом связанного с услугами, торговлей, мелким производством и сетевыми структурами которые будут поглощать и монополизировать.

Борис Кагарлицкий: У нас же был еще момент в 98-ом году, когда я сказал что у нас либо кавказские гастрабайтеры, либо последний эшелон корпоративных структур. Конечно, любое правило имеет исключение, это связано с дефолтом 98-го года, который практически убил мелкий независимый бизнес. В результате, те, кто выжил или вошли в рынок позже, они уцепились за хвост уходящего поезда, а те кто заполнил образовавшуюся нишу, как правило, это были просто приезжие. Они приехали, обнаружили в этот момент, что все как будто выкосило после эпидемии. Достаточно активный вход в рынок тех же самых азербайджанцев произошел на этом этапе, кстати, любопытная вещь, вот эта ксенофобская азербайджанская кавказская кампания она развернулась на этом же этапе.

Юрий Романенко: Вы сказали что, фактически после Примакова, удалось преодолеть режим внешнего управления, а, на сколько это действительно удалось сделать? Может быть, просто изменилась форма этого управления, она стала тоньше, менее заметной? Я говорю о том, что, например, хорошо известно, что Россия имеет большой Стабфонд. тем ни менее, деньги, которые были накоплены в нем и накапливаются, выносятся на зарубежные площадки. То ли там покупаются казначейские билеты США, то ли корпоративные облигации и так далее. В этом случае, в принципе механизм влияния на Россию в данном случае существен, поскольку любые потрясения на американском фондовым рынке, либо же проблема с американской валютой, европейской и так далее, они будут очень ощутимо бить по России.

Борис Кагарлицкий: Я отвечу, понимаете, не надо путать режим управления с системой зависимости. То есть, режим внешнего правления на техническом уровне как преодолен, а система зависимости или просто периферийное место России в мировой капиталистической экономики, оно осталось таким, каким было. В этом-то и парадокс, что путинский режим смог решить чисто управленческий аспект, а структурные ему оказались не по силам, да и не было такой цели. Я вам скажу, что все как было, так и осталось, в некотором смысле даже стало хуже, потому что появились новые схемы гораздо более глубинные.

Вот когда речь идет о ситуации 1995-го года, когда какой-то новый русский набивал карманы долларами, садился в самолет, летел на Киев, потом в ближайшее банковское отделение бежал и там все-таки сдавал эти мелкие деньги. В то время как сейчас мы видим корпорации, которые выстраивают систему своих внешнеэкономических инвестиционных стратегий, которые систематически уже планомерно под определенные проекты и цели выводят деньги из страны. Соответственно мы видим тот же самый стабилизационный фонд, который определенным образом структурирован. На структурном уровне зависимость как раз укрепилась, благодаря большей автономии политического управленческого уровня. И одно другому не мешает, наоборот одно другое дополняет. Если мы хотим администрировать зависимость то для эффективного администрирования управления зависимостью, лучше управление было в руках местных кадров, а не внешних, они лучше понимают суть происходящего.

Юрий Романенко: Еще такой вопрос, Вы достаточно красочно и ярко показали те риски, которые несет кризис для Китая, а можно в таком же ключе показать наиболее очевидные последствия для России.

Борис Кагарлицкий: Для России все очень просто, вот я недавно был в Питтсбурге, где собирались представители школы миросистемного анализа - Валлерстайн, Джованни Арриги и целый ряд молодых их учеников. Что интересно, насчет России дискуссии там не было. Спорили, что будет с Китаем, вот это их очень волновало, как вписать или не вписать Китай в эту систему. А на счет России там все будет просто - если упадут цены на нефть, тогда все пропало. А цены на определенном этапе упадут или будут частично съедены долларовой инфляцией, а, скорее всего, будет и то и другое, - это очень легко предсказать.

Сейчас можно увидеть две волны кризиса: первый, это сохранение цен на нефть при растущей долларовой инфляции, которая постепенно съедает часть этих нефтяных доходов, одновременно способствует тому, что они постепенно начинают увеличиваться. Видите, какая сейчас уже цена на нефть, 120, то есть доллар настолько подешевел, что его не жалко уже отдать. Так что Россия будет продолжать расти, по моим прогнозам еще порядка 20 месяцев. Наш уважаемый министр экономики Кудрин, будет нам говорить по телевизору, что вот видите, нас кризис не касается, это у них кризис, а у нас благодаря мудрому руководству все замечательно. Хотя при этом у банков ликвидности будет не хватать, корпорации будут наращивать долги, которые не могут оплатить, но экономический рост будет продолжаться. Но если мы видим уход мировой экономики в глобальную рецессию, не по отдельным странам, а когда в целом мировая экономика уйдет в минус, так вот на этом этапе вполне возможно резкое снижение цен на нефть, потому что спрос на самом деле уже снижается. В чем парадокс, спрос то снижается уже, просто мы этого ценового уровня не чувствуем, потому что идет инерция.

Андрей Ермолаев: Но есть сигналы, например американцы, заявили, что открывают месторождения, и тем самым влияют на прогнозы и прочее.

Борис Кагарлицкий: Да, целый ряд факторов, но суммарное, вот как только график идет вверх, а потом падает, и когда видно, что это не коньюктурные колебания, то тут ситуация в России начинает резко ломаться и резко падать. Скорее всего, это будет сопровождаться психологическими эффектами. Потому что помимо всего прочего, есть еще один важный момент, дело в том, что российский чиновник существо истерическое, как, кстати говоря, и западные финансовые менеджеры. Это факт известный, что у финансового менеджера, истерический тип сознания, оно позволяет быстро реагировать, быстро адаптироваться, но приводит к катастрофическим последствиям в условиях переломного кризиса. Так вот поскольку российский чиновник существо истерическое, и сотрудники администрации в массе своей тоже истерики, я говорю истерики не в клиническом смысле, а в психологическом. Они все очень милые люди, но у них возможно просто элементарная истерическая реакция, потеря контроля, неадекватные действия, склока. Представляете, что это происходит в большой стране, с большими и глубокими бюрократическими корнями.

Олег Верник: Скажите, вот для меня лично ситуация наличия некого социального спроса и отсутствие некого политического предложения, является совершенно очевидной, при этом Россия постоянно продуцирует некие квази-левые проекты. Например, «Справедливая Россия», при всем нашем скептическом отношении к этому технологическому проекту, за достаточно короткий срок, была раскручена до прохождения в Думу. Отсюда можно констатировать, что желание людей голосовать за нечто новое и нечто левое существует пускай даже в квази-вариантах.

Если мы говорим о подлинном, истинном, глубоком, основательном проекте, то каким образом мы продуцируем и формируем путь его формирования. Либо это некий фантом, умозрительно строим некий идеал, абсолют, и призываем критиковать КПРФ или «Справедливую Россию», но при этом альтернатива будет фантомом. Либо все-таки есть некий технологический путь, в социальном смысле, для формирования истинного левого проекта. Я думаю, что этот вопрос и для России, и для Украины абсолютно корректен.

Борис Кагарлицкий: Он корректен, но я думаю, что пути разные. Кстати, говоря, это не случайно, мы имеем немножко разные процессы. В Украине уже сегодня худо-бедно за пределами КПУ, СПУ, функционируют какие-то субъектные левые объединения. Будь то организация марксистов, или «Новые левые», которые обладают некой субъектностью. Да, они не играют на электоральном поле, но они существуют, не скажу что массовом сознании, но на определенном уровне массового сознания они существуют. На каком уровне это уже другой вопрос, потому что это явно не то массовое сознание, в котором действуют другие, более крупные актеры.

В России парадокс заключается еще в том, что даже такого уровня субъектности нет. При этом, в данном случае могу сослаться на конкретные разговоры с людьми из администрации президента, которые жалуются, что в российской политике вообще нет никакой субъектности. И в этом смысле ситуация не-субъектности российских левых наталкивается на аналогичную проблему не-субъектности КПРФ, не-субъектности «Справедливой России», и даже не субъектности «Единой России». Они не воспринимаются как политические субъекты, способны инициировать какие-то действия.

Единственным субъектом, который воспринимается как таковой, является администрация президента РФ, отдельные личности отдельных чиновников, связанных с этой администрацией. Причем, здесь у нас плюрализм есть - существует Медведев, Путин, Сурков, Кудрин, которые вот и есть политические субъекты. По этому поводу уже даже представители администрации начали говорить, что это вообще плохо, потому что система становится неуправляемой и крайне рискованной в случае кризиса. Потому что субъекты не институциональны, то есть, например человек заболел, или пришла в голову неприятная мысль, и так далее, и субъект пошел в разнос, и совершил какие-то неадекватные действия. Нужен какой-то институциональный субъект.

Отсюда знаменитая идея, циркулирующая в прессе, которая уже на протяжении нескольких месяцев меня очень умиляет, - переформатировать диск. То есть стереть всех и написать новых. Это показывает вам, какой уровень мышления у российской управленческой элиты.

Если же говорить не о административно-технологических мерах, то конечно в России существует специфический ресурс - это свободные профсоюзы. Они действительно заявили о себе, как о политической силе, они обладают некоторым четко сформулированным политическим заказом, в вопросах трудового кодекса, в вопросах законодательства и забастовках и так далее. Они обладают некоторой степенью массовости, потому что это не единицы, не десятки и не сотни людей, а десятки тысяч.

Проблема состоит в том, что свободные профсоюзы сами так сказать политической силой в России, не будут. Они могут оказаться, в лучшем случае в роли носителя, с которого стартует следующая ступень. Это позиция профсоюзных лидеров, но мой взгляд позиция здравая, они готовы поддержать запуск новой политической силы, но они не хотят сами ею становиться. Вот это, на самом деле требует, все-таки консолидации имеющейся среды, привлечения новых активистов, и выработки некой общей приемлемой для профсоюзов и приемлемой для левой среды идеологии.

В чем отличие с Украиной? В том что, что опять зеркальная картинка, уровень субъекта уже сейчас гораздо выше, с другой стороны, в украинской политике я не вижу вот такого носителя, который может быстро при нынешних условиях выпустить наверх какой-то политический фактор. Еще раз подчеркиваю, речь не идет о какой-то мощной силе.

Андрей Ермолаев: Альтернатива правящему классу, ваши партии можно переформатировать, потому что они являются фракциями правящего класса.

Борис Кагарлицкий: Тут возникает еще одна очень забавная вещь, дело в том, что одной из причин популярности профсоюзов является то, что они не входят в меню политики. То есть вплоть до того что, скажем, почему о забастовках в России очень много пишут, потому что профсоюзы в газетах, журналах и телевидении, входят в раздел общества. Соответственно значительная часть журналистов, которые не очень ситуацией в средствах массовой информации, из отделов политики ушли, но где-то им работать надо, так они пришли в отдел общество. И тут обнаружили, что есть некоторая сюжетность, а журналисту нужен сюжет для того, чтобы было о чем писать. Тут есть, о чем писать, так выяснилось что эта неконтролируемая сфера, она оказалась за пределами политики.

Юрий Романенко: Хорошо, спасибо, перейдем уже, пожалуй, к обсуждению. Первым будет Сергей Дацюк.

Сергей Дацюк: Я сразу попытаюсь отнестись к самим фундаментальным основаниям, и вопрос не в том, верю я в эти основания или не верю, я их просто попытаюсь изложить и укажу на их неадекватность.

Самый левый подход базируется на трех онтологемах, можно придумать и четыре и пять, но базовыми являются три.

Первая онтологема - противоречия между трудом и капиталом. Труд создает прибавочную стоимость, капитал ее не создает. Можно это трактовать в психологическом ключе, как отчуждение труда, а можно в экономическом, как отчуждение собственности от того, кто производит эту прибавочную стоимость. Однако, факт остается фактом, управленческий труд капитала не признается трудом. Тот факт, что за все конкурентные процессы, за все процессы кризисного характера, за все процессы перераспределения национальной общей прибавочной стоимости, расплачивается именно капитал, это во внимание не берется.

В этом смысле вторая онтологема - управленческая компетенция является таковой, что она может быть включена в дело коллективным образом, отсюда пролетариат либо через диктатуру пролетариата получает государство в свое управление и осуществляет свою волю, либо путем социал-демократического представительства в органах власти, осуществляет управленческую компетенцию.

Тут вообще у меня ряд претензий, что управленческая компетенция вообще может быть освоена, каким-то условно общим образованием под названием трудящийся класс, и что эта управленческая компетенция может быть реализована коллективным образом. Это два очень серьезных допущения, которые я, как человек непривыкший брать что-то на веру, не могу принять во внимание.

Третье допущение, третья онтологема, на которой базируется левая идея - это что экономический язык является наиболее адекватным языком системного анализа. Что политика - это концентрированная экономика, что все, что мы можем видеть в мире, так или иначе экономический подход, или экономические системные преобразования.

Вот такие три онтологемы левый идей, мне представляются наиболее неадекватными на сегодняшний день. Потому что, управленческие знания оказались необычайно усложнены, первая революция менеджеров, Юра нам про это рассказывал, вторая это революция консультантов, где определяющим уже становится не управленческая компетенция, а знания. Вопрос не в том, что ты управляешь, а что ты управляешь достаточно сложными рынками, которые уже являются не вполне экономическими, а в значительной степени знаковыми, виртуальными рынками, рынками, основанными на инфраструктурах, и что ты вообще не знаешь, как управлять, потому что ты каждый день перегружен. В этом смысле идет перераспределение прибавочной стоимости от менеджера к консультанту, мы пережили это все, и в этом смысле управленческая компетенция является не принадлежащей управленцам, она сегодня не принадлежит даже консультантам.

При этом, экономический язык, в том смысле, в котором его рассматривает Валлерстайн, я задавал вопрос ему 3-4 года назад, когда он приезжал сюда, скажите, а мир это одна система или много систем. Он ушел от ответа, на базовый онтологический вопрос. Он не дал ответа, почему? Потому что это тот вопрос, который взрывает изнутри экономический язык. Как только ты признаешь, что мир содержит много систем, тебе надо отдавать простой отчет в этой ситуации, и давать ответы на вопросы, а как эти системы соотносятся? К какой теории, где это? Это точно не марксизм, это точно не левая идея, потому что там одна система, экономическая, там один язык наиболее адекватный, экономический язык. Как только ты предъявляешь требования сказать, что мир это много систем, которые могут быть проинтерпретированы в нескольких связанных с друг другом.

В этом смысле, даже если есть спрос, а у некомпетентного большинства всегда есть спрос на упрощенческие проекты, а в России надо упрощенческий проект, даже если есть этот спрос и он будет реализован, то его реализация будет неадекватна этому сложному миру, который есть сегодня. Потому вопрос даже не в том, сможет ли реализоваться левый проект, а в том, что левый проект застыл даже не в 20-ом, а в 19-ом веке. Он не может адекватно ответить на эти три вызова, которые я сформулировал.

Андрей Ермолаев: Сергей, марксисты никогда не говорили, что обязательно левые проекты, левая партия реализует социализацию определения отчуждения, они говорили, что могут субъективно реализовать это как политику, но могут и не реализовать. Это будет происходить как некий объективно-стихийный процесс.

Сергей Дацюк: Так про это и говорю, что если есть какой-то проект, с достаточно сложным языком, где экономический один из пяти других языков и представители этого проекта приходят организовывают, тогда возникает вопрос, а зачем вы тогда называете левыми? Зачем нечто новое по сущности называть старыми словами. В этом смысле, как только вы начнете говорить со мной адекватной этой многосистемной мировой системе, языком, я тогда спрошу вас, ребята, а чего вы левые то? Вы не левые, то есть когда вы станете адекватными, вы перестанете быть левыми, а пока вы остаетесь левыми, вы неадекватны. Вот мой ответ.

Борис Кагарлицкий: Это очень любопытно, вопрос об адекватности, мы начинаем очень конкретно обсуждать, что происходит с российским капиталом, а какое это имеет отношение к тому всему, что было сказано?

Сергей Дацюк: Я бью по основанию.

Борис Кагарлицкий: Стремление бить всегда по основанию свидетельствует об отсутствии конкретного анализа, понимаете, дело в том, что правильность или неправильность анализа проявляется в том, насколько он конкретно работает. Можно сколько угодно дискутировать об основаниях, но это абсолютно пустая и бессмысленная дискуссия. Давайте говорить конкретно, работает или не работает. Давай обсуждать конкретные вещи. Если же говорить о конкретных моментах, то поймите что, очень все усложнилось, это свидетельство падкой системы.

Сергей Дацюк: Скажите, а есть ли капитализм?

Борис Кагарлицкий: Да есть, конечно, и мир один, мир - это единая система, более того никакой иной подход не позволит вам выявить то, что вы называете, разними системами. И то, что вы начинаете говорить о разных языках, на самом деле это лишь разные идеологемы, либо это попытка расчленить, разделить….

Сергей Дацюк: Инфраструктурных систем нет, виртуальной экономики нет.

Борис Кагарлицкий: Все есть.

Сергей Дацюк: Они вписываются в вашу систему?

Борис Кагарлицкий: Без проблем.

Юрий Буздуган: Я начну с того, что мы имеем два проекта перед собой, условно говоря, русский и украинский.

Сергей Дацюк: Два левых проекта или вообще государственных?

Юрий Буздуган: Два реализуемых проекта, левые пока тут не при чем, есть русский проект, есть украинский проект, все признают, что это два разных проекта.

Сергей Дацюк: Извини, конечно, но проектная традиция, является очень жестко фиксированной технической традицией, чтобы был проект должна быть зафиксирована позиция проектировщиков, наличие времени осуществления проекта, четкие критерии его реализации, достижения определенных целей. Предъяви мне все это. Даже путинского проекта нет, это не проектное мышление.

Юрий Буздуган: Хорошо, не будем употреблять слово проект, будем говорить, что есть украинский путь и русский путь. Осмысленные, стихийные они, это не имеет большого значения, все признают, что они вышли из одной точки, и все признают то, что они различны. Зеркальные они или не зеркальные, - это тоже вторично. Все мы являемся патриотами своей страны, каждому из нас больше нравится свой путь, и это естественно, по-другому и быть не может. Но если быть до конца откровенным, нам не нравится ни русский путь, ни украинский путь, нам не нравится Украина, в которой мы живем, да и русским тоже не очень нравится Россия, в которой они живут. Это нормально и это естественно, так и должно быть, если мы хотим улучшить те страны, в которых мы живем, сделать ситуацию лучше, так и должно быть. Но, в общем, встает целый ряд вопросов, первый вопрос о целях, то есть какие проблемы мы должны решать, потому что в странах возникают некие проблемы, а с моей точки зрения, решаются вообще другие проблемы.

Для меня как для левого, первая проблема, которая стала и в России и в Украине, это проблема уровня оплаты труда, или проблема распределения произведенного продукта. В 1937-ом году, я прошу прощения, многие это слышали от меня много раз, Кейнс получил нобелевскую премию и титул лорда, за то, что доказал, что оптимальная доля зарплаты ВВП составляет 60-80 процентов. Так оно где-то и есть в западных странах, у американцев 74 %, а в Украине в 1991-ом году было 59 %. В России, я думаю в зависимости от регионов, но тоже приблизительно где-то так, может быть немного меньше, в зависимости структуры экономики, то есть было близко к норме.

Сегодня по официальным данным, доля зарплаты ВВП в Украине, при правительстве Януковича, было 31.8 %, при правительстве Тимошенко 32.6 %. Принципиальной разницы нет, уровень распределения приблизительно в два раза ниже, чем должно было быть.

В России официальные данные говорят, что зарплата включает скрытую, то есть дается 45 %, но если возьмешь среднюю зарплату и умножишь на среднее количество занятых, на 12 месяцев, и на 1.37, это начисления на социальные фонды, то у меня получилось 28 %.

В абсолютных цифрах русские получают больше, а в относительных ситуация даже хуже. Отсюда перед русскими и украинскими левыми стоит одна и та же проблема. Уровень падения зарплат есть свидетельством неких системных процессов.

Поэтому, у меня есть высокое ожидание, что левые дадут новую альтернативу в этих условиях. Это первый тезис.

Тезис второй. Мало одной цели, нужна, картина мира. Понять что происходит, посему картина мира не только вот конкретно в нашей стране, в Украине или в России, а что происходит в мире, то есть корни этого глобального кризиса. Говорить, что корни лежат в финансовой сфере, слишком мелко как для такого сложного вызова.

Сергей Дацюк: Так я же сказал, мотивационный кризис. Я дал ответ на это вопрос.

Юрий Буздуган: Сергей, я не согласен с вашей системой координат, я не разделяю постулата про менеджеров и консультантов. Консалтинговые корпорации, это те же менеджеры. Это второе. И третье, в этих условиях нужна некая позитивная альтернатива, да есть кризис и это нормально. Человечество много раз проходило через кризисы, разной степени сложности, как говорили супруги Тоффлеры. Известен первый кризис, восьмое тысячелетие до нашей эры, второй кризис одна тысяча пятисотый год, вот, условно говоря, первая, вторая, сейчас идет третья волна. В чем суть? Концепция постиндустриализма Белла, увы, устарела, да он изначально ничего не закладывал, никаких смыслов. Он дал оболочку, а смыслов никаких не заложил. Я думаю, левые должны сосредоточиться и предложить свою альтернативу, только при этом условии они будут востребованы. Да и не только они, будет востребован любой, кто объяснит, что происходит и предложит, что делать в этих условиях. И никакие олигархи, никакая администрация президента в принципе не будет в состоянии переломать новую социальную силу, если кто-то предложит некую картину мира. Как невозможно победить христианство, как невозможно победить манифест коммунистической партии, они все равно живут, и будут жить, потому что это миф, идея, брошенная в массы. А сейчас я не вижу этих левых идей, и не только левых, вообще я сейчас идей не вижу, и это, наверное, главная проблема.

Юрий Романенко: Спасибо, Юрий, слово Андрею Ермолаеву.

Андрей Ермолаев: Спасибо. Во-первых, несколько комплиментов, я очень благодарен за эту встречу, я благодарный ваш читатель, наверное, я не все читал, но, тем не менее, ваши находки с административным рынком, периферийным капитализмом, я считаю это очень здорово и очень точно.

А вот на что хотелось бы откликнуться в обсуждениях:

Во-первых, сама постановка проблемы. Проблема качественного анализа современного состояния капитализма, потому что фиксация на кризисах, как на неких катастрофах, которые открывают черную дыру, это в традиции интеллектуалов, в действительности, как свидетельствует история, она никогда ничему не учит. Формационные переходы не происходят с понедельника на вторник. Кризис - это всегда некая форма преодоления противоречий в накопившейся системе при переходе в новое качественное состояние. Это означает, что, например, нынешний период мы должны рассматривать, на мой взгляд, как преодоление противоречий, возникшем в молодом глобальном капитализме. На самом деле, если исчислять его хронологическими рамками, то, наверное, ему то отроду 20-30 лет, как детенышу второй мировой революции. Кстати, белловские построения была первая рефлексия, на то, что привычный мир изменяется. Чем отличается глобальный капитализм от предшествующей эпохи, так называемой политики империализма?

Формируется новое транснациональное производственное разделение труда и тот мир, который мы имеем сейчас, с его «драконами», новыми индустриально-сырьевыми перифериями, они хоть и попадают под знакомую нам старую форму неравномерности развития, но эта неравномерность уклада целостного по себе. Это означает, что изменяется весь категориальный аппарат, который мы измеряли национальный капитализм и его внутреннее содержание. Кстати, изменяется содержание даже пролетариата, потому что в этом глобальном капитализме, эту социальную функцию с соответствующим отражением интереса несут в себе, может быть не национальные классы, а все-таки, новые сообщества. Поэтому я думаю, что имеет смысл рассматривать кризис, в который мы входим, как кризис молодого глобального капитализма, который теперь будет переустраивать мир, исходя из нового разделения труда.

Здесь есть три фактора, обусловивших этот кризис: это проблема нового разделения труда в производстве, с резким повышением уровня технологизации и повышением объема производства, с кризисом спроса и кризисом управления финансового капитала, который оказался неадекватен в своей управленческой функции. Как пример, бум инвестиционных фондов, так называемый финансовый мыльный пузырь, который переценил активы развивающихся стран, как результат началась полоса взрывов 1997-1998 гг.. Началась в странах Дальнего Востока, и охватила Россию, и сейчас зеркало этого кризиса это уже экономики развитых стран.

Совершенно с вами согласен в том, что реальные последствия пока очень сложно описать, потому мы можем говорить только о тенденциях. Скорее всего, будет политическое переустройства мира, будут изменяться центры роста, и, по всей видимости нас, ждет очень мощное перераспределение индустриальных островов, учитывая что нынешняя система, первичная система глобального капитализма, она показала свою неэффективность.

Согласен в оценке перспектив Китая, кстати, вот я уже коллегам рассказывал, что есть несколько интересных работ американских экономистов, которые пытались разобраться в этом китайском чуде и сравнивали его с Кореей. Там среди выводов, которые были сделаны, было такое наблюдение о низкой инновационной составляющей реинвестирования китайских компаний, которые свидетельствуют о том, что логика китайского капиталиста - это логика торговца, который, осваивая, покупая или идя на альянс с крупными западными корпорациями, фактически принимает и переходит на их технологический уклад и выступает в роли мануфактурщика.

Что касается выводов, на мой взгляд, проблема глобального капитализма сейчас ставит задачу выработки теории постглобализма. По моим наблюдениям был ряд попыток, определить новую капиталистическую систему, которая адекватна постимпериалистической фазе. Что касается украинского, российского эксперимента с капитализмом, так как мне кажется уже пора поставить точку в вопросе, из какого строя мы выходим.

Транзит от административного рынка в форме государственного капитализма с большим элементом теократического правления, к открытому рынку с гомогенными схожими механизмами управления, действительно соответствуют этой терминологии, и по большому счету никакого краха социализма с переходом в капиталистическую фазу не было. Это определенная политическая рефлексия и не более того. Социалистический эксперимент закончился в середине 20-х годов, как политика в условиях капиталистического хозяйствования.

Это крайне важно для понимания того, каковы возможны были реформации, и каковы были ресурсы каждой из систем, которые в условиях распада, включались уже на новых механизмах либерального открытого рынка, в глобальную систему. Будучи, по сути, капиталистическими системами с товарным производством, с наемной силой, со всем этим джентльменским набором. Так вот процесс, который переживает Украина, мне сложнее говорить о России, состоит в том, что здесь после попыток сформировать новый, конкурентный индустриальный капитализм. Фактически через помаранчевый переворот, через бум этого взорвавшегося среднего класса, который, получив свободу после 1998-го года, сформулировал запрос на упразднение политической и олигархической монополии на экономическую политику. Именно в этот момент был фактически запущен механизм реиндустриализации. Это на практике означает то, что те технологические уклады, освоение которых позволяло украинскому бизнес и политическому классу, формировать новое конкурентное преимущество Украины в глобальной конкуренции, были по большому счету свернуты. И я думаю, тут есть и субъективные элементы, т.н. элемент глобальной конкуренции. Например, незавидная судьба у высокотехнологических отраслей, которые сейчас допиливаются, доруливаются.

В реальности формируется пять сегментов, которые хорошо инкорпорируются в глобальной связи - это металлургический комплекс, который стал уже по сути автономным, и является предметом игры нескольких российский, украинских и западных корпораций, агропромышленный комплекс, где есть определенный элемент незавершенности в связи с проблемой собственности на землю. Третий сегмент - это инфраструктура в широком смысле, я этом случае имею в виду весь набор коммуникаций, от транспортных связей включая транзит. Четвертый - это, несомненно, емкий и очень прибыльный потребительский рынок, специфическая отрасль, которая сейчас организуется, потому что это не только торговые сети, это и обслуживающая промышленность, и сервисная связь, и потребительская финансовая поддержка. То есть это огромный сегмент, украинского рынка, который сейчас организуется, концентрируется и становится элементом глобальных связей и обмена. И пятый сегмент, может быть последний с высоким технологическим укладом, это энергетика, учитывая большой запрос на дополнительные экспортные объемы электроэнергии в направлении Евросоюза.

Вот эти пять сегментов, которые сейчас ставятся приоритетами для украинского бизнес класса, и вписываются в новые геостратегии и глобализации Украины как реформирующийся сегмент бывшей советской экономики. Причины украинской демократии лежат в этой же плоскости.

Фактически по всем этим сегментам есть проблемы «недоделенных» ресурсов, неоформленной собственности, потому что энергетика до сих пор полуказенная, вопрос земли не решен, большая часть инфраструктуры находится в госмонополии.

В этом смысле Украина вписывается в предлагаемый термин периферийного капитализма, потому что все эти пять отраслей, являются отраслями спутниками и не формируют какого-то прорывного импульса. Соответственно, образ капиталистического будущего Украины - это образ низкотехнологического посредника с сервисными отраслями. Ценовой сегмент, по всей видимости, который является сейчас у нас несущей конструкцией бюджета и сферой, где консолидируется наибольшее количество рабочей силы, угольная промышленность 160 тысяч шахтеров, если я не ошибаюсь, металлургия, там порядка 120 тысяч, по всей видимости, первая, кто станет транснациональной по структуре капитала.

Собственно она уже транснационализируется, мы об этом также говорили на «Главреде».

Подводя черту по поводу левых проектов и левых интеллектуалов, конечно же, можно сколько угодно спорить какую правильную партию придумать, проблема мне кажется, состоит в том, что в украинском случае, активных социальных субъектов, формулирующих запрос на левый проект как на политику, пока отсутствует.

Во-первых, тут сказываются специфическая и демографическая тема, а если говорить о прогнозах демографов, то в ближайшие 20-30 лет Украина будет бесконечно старой нацией. Учитывая давление глобального кризиса и возможные эмиграционные кривые, в случае если Украина станет привлекательной еще и для эмигрантов из азиатских стран, а в качестве форточек активной иммиграции, то есть иммиграции высококвалифицированной рабочей силы станут Польша и Россия, то это приведет еще и к маргинализации левой идеи. Потому что этот характер социального капитала ориентирован на такие вот манипулятивно-технологические проекты.

Юрий Буздуган: Если и произойдет, то реиндустриализация, о которой ты говоришь?

Андрей Ермолаев: Я пока говорю о контурах, поэтому, наверное, сейчас для левых интеллектуалов, которые поставили вопрос о том, что же искать, нужно на первое место поставить и дать интеллектуальный ответ и только на этой почве можно говорить о политическом проектировании. Попытка технологизировать сейчас текущие настроения, сталкивается с высоким уровнем мобильности правящего класса. Он очень быстро самую свежую оригинальную идею реализует в собственную фракцию, поэтому, мне кажется, что эта практика мало эффективна. Любая, даже самая умная политическая команда, идя сейчас в политику, очень быстро ставится рядоположной и проигрывает. Мне кажется, ответ может быть в организации, может быть на системном уровне, серьезной интеллектуальной работы по поиску места, задач, перспектив, молодых капитализмов в глобальной системе разделения труда, и может быть на этом основании, поиски тех несущих конструкций, на которых эти идеи можно базировать.

Юрий Романенко: Спасибо Андрею Ермолаеву, слово Виталию Кулику.

Виталий Кулик: После таких пессимистических выступлений опускаются руки и попытка прогнозировать или выстраивать левую политику вообще пропадает энтузиазм, но я все-таки попытаюсь. Мы много говорим сейчас о том что, я полностью согласен с товарищем Ермолаевым, в том, что у нас периферийный капитализм, а мы сопровождающее звено глобального капитализма.

Перспектива развития этого капитализма в периферийной Украине сами по себе интересные и непрогнозируемые. Можно видеть какие-то контуры, но сказать, как будет в действительности происходить в этой ситуации пока сложно. Важно заметить то, что кто бы не пришел к власти, оранжевые или синие или какие-то другие, если они не получат концентрированную власть, то они начнут реализовывать сценарий развития периферийного капитализма, внедрять все те ужасы, о которых мы сегодня говорим.

Хотелось бы вернуться к тому, что мы говорили, о некой виртуализации экономики, и о том, что надо искать новые языки. Пока что фактаж, который сейчас есть в Украине, указывает на то, что марксистские схемы, марксистские алгоритмы они вполне адекватны нашей украинской ситуации. У нас происходит виртуализация экономики. Да, у нас сокращается количество занятых в индустриальной сфере, но за счет чего? Например, ориентация есть «рабочая аристократия», а с другой узкоспециализированные рабочие профессии, связанные с усложнением технологических процессов. С другой стороны, резко увеличивается количественно чернорабочих, что связано с расширением зоны нерегламентированного труда. Фактически у нас до 75% в сервисе, обрабатывающей промышленности не регламентировано КЗОТ. Если говорить о виртуализации экономики, то там наблюдается постоянная текучесть кадров, во-вторых, происходит снижение задействованных в этой сфере людей.

В то же время, когда мы говорим о перспективах развития Украины, то можно согласиться с Борисом Кагарлицким, что, может быть, по форме мы отличаемся, но по сути процессов Украина повторяет российский путь.

Андрей Верник: Согласитесь, что, наверное, очень опасно с методологической точки зрения выдавать свои собственные рефлексии за некие аксиомы, тут полемика, может быть, была горячей, но как по мне не совсем продуктивной. Если марксизм есть некий упрощенческий проект, то критики марксизма - это гиперупрощенцы. Если уж говорить об усложнении капитализма в двадцатом веке, начиная от системной управляемости со стороны тотального правящего класса, а тут еще мелькала мысль о революции менеджеров, ну, а кто написал книгу «революция менеджеров», которая вызвала бум буржуазной социологии? Написал ее марксист Бернхем. То есть, те же марксисты актуализировали эти вещи и проблематика снятия прибавочной стоимости, сколько посредников и как технологически она снимается. Если в эпоху классического капитализма середины 19-го века в отношения труда и капитала были баш на баш, то в условиях глобализированного капитализма количество посредников, форм и методов снятия прибавочной стоимости сильно усложняются. Формационно капитализм сохраняется, но в несколько иных проявлениях, сохраняя при этом свои базовые характеристики.

Вот очень короткая иллюстрация, тут говорилось о новом языке, о попытке поиска нового языка, вы знаете, на самом деле тут такая дедукция вредна. Вот я сейчас микросоциологией вдруг начал заниматься, я сам юрист и изучаю касту киевских юристов. Я помню на уровне лексического набора, вот тот уровень когда выходили студенты, выпускники юридического факультета имени Шевченко, мои одногодки, с тем мусором в голове образца 1993 года, и та лексика, на которой они сейчас общаются между собой. Почитайте форумы системных администраторов, топ менеджментов, киевских юристов, где они между собой общаются, какой у них язык. Когда они пишут, извините, что «буржуи задолбали», они возвращаются к классическому марксистскому языку, «буржуи и наемный труд» и т.д. Происходит пролетаризация на уровне психологии, на уровне сознания у юриста, а это высший эшелон среднего класса.

Когда мы говорим, вот коллега говорил, об экономическом варианте детерминизма, где у Маркса, только язык экономики, ну вероятно он полное собрание не осилил. Маркс много о чем говорил, стихи даже писал. Естественно, что для марксизма значимость такой категории как свобода, освобождение, абсолютно не экономическая категория, есть экономический аспект освобождения наемного труда. Но ведь категория освобождения от всех реформ репрессии, от всех внешних факторов ограничивающих самореализацию имеет огромное количество смысловых пластов и не только экономических. Когда Энгельс аккуратно говорил об угрозе упрощения марксизма до примитивного вульгарного экономического детерминизма, то, вероятно, что-то он еще тогда, в конце 19-го века увидел эту угрозу. Мы, безусловно, не должны поддаваться этим спекуляциям.

По мелкой буржуазии последняя ремарка. Вы знаете, мелкая буржуазия входит в жесткое противостояние с сетевыми транснациональными корпорациями и рыночными самоорганизациями. Это ярко видно на примере уничтожение рынков и формирование супермаркетов в локальных зонах. Появление супермаркета на какой-то квадрате города Киева, автоматически приводит к ликвидации стихийного рынка в этом же месте. А стихийный рынок, это не просто бабушка с семечками, это киоски, это мелкая буржуазия с наемными работниками, некоторое время они пытаются как-то держаться, снижают цены в борьбе с супермаркетом, но в результате сворачивают свой бизнес. Вот сейчас у меня противостояние на Житном рынке, где 350 арендаторов борются за выживание рынка, за свои рабочие места. Это вполне конкретное столкновение, более того эта самая мелкая буржуазия проявляет как для меня невиданные просто показатели, самоорганизации, сплоченности, казалось бы, еще Ленин упрекал мелкую буржуазию в самодостаточности и атомонизированности. Однако, их уровень сознания изменился, может быть этому способствала «советская школа», которая сформировала их коллективную психологию. У этих мелких буржуа есть понимание коллективизма, после того как через деиндустриализацию начала 90-х, они вынужденно оказались на рынке. Уровень социальных гарантий у них значительно хуже, чем у наемных работников, они не могут уйти в отпуск, они не могут уйти по больничному листу, они проигрывают в деньгах. Каждый день с них снимают арендную плату за торговое место, он не может себе позволить болеть в отличие от наемного рабочего. Это говорит, наверное, не о том, что мы должны отказаться от анализа наемного труда или пролетариата, или от некого базового социально-активного класса, исторической миссией которого является свержение системы капитала. Нужно искать варианты взаимодействия различных секторов рабочего класса, начиная от топ менеджеров, юристов и кончая пролетаризированными мелкими буржуа. Хотя бы в силу того, что с точки зрения их противостояния этому буржуазному государству, они оказываются по одну сторону баррикад с классическими пролетариями.

Вероятно нам левым активистам, необходимо налаживать эти коммуникации потенциально протестных антисистемных групп, именно для того чтобы наш левый проект не был умозрительным, а имел жесткую вязку с конкретным социальным бытием.

Юрий Романенко: Спасибо, Олег, мы, наверное, будет уже заканчивать, я также скажу несколько слов.

Конечно, очень интересно послушать взгляд с российской стороны. На «Главреде» мы постоянно проводим заседания по актуальным проблемам, так вот, в том, что касается оценки суперкризиса, то, пожалуй, у нас они достаточно сильно сходятся, как в плане предпосылок, так и последствий для Украины и России. Поэтому, было интересно еще раз убедиться в том, что хотя мы и находимся в разных странах, но понимание исторического момента у нас одинаковое.

Второе, относительно различия или зеркальности, о которой вы говорили. Здесь присоединюсь к мнению Виталика Кулика, о том, что не так уж мы сильно отличаемся.

Борис Кагарлицкий: Зеркальность как раз свидетельствует о схожести, точно так же как и различия. Поскольку сама зеркальность свидетельствует о том, что что-то есть общее, да?

Юрий Романенко: Да, мне кажется, что мы очень похожи и в Украине, и в России доминирует крупный капитал, который, в общем-то и определяет государственную политику. Что в Украине отличается по структуре, так это несколько иной средний класс, вот эта мелкая и средняя буржуазия, которая имеет значительный протестный потенциал. Когда Кагарлицкий рассказывал о структуре среднего класса в России, то мне вспомнился такой бытовой пример. У меня знакомый встречался в Западной Сибири с большим олигархом. Они гуляли по городу, такой себе благополучный нефтяной городок и вот представьте - вечер, пустынная улица и ужасно холодно. Олигарх этот предложил выпить для «обогрева» и они пошли к одиноко стоящему ларьку. Подойдя, олигарх три раза постучав в стекло, после этого без слов и лишних вопросов оттуда высунулась рука с бутылкой водки, тремя стаканами, без слов разлила им спиртное и также без слов запряталась обратно.

То есть, вот этот уровень проникновения крупного капитала даже в мелкую розницу для Украины пока что даже немыслим. В этом плане мы, конечно, отличаемся.

Олег Верник правильно обозначил, что мы только находимся на этапе обострения отношений между мелкой буржуазией и крупным капиталом. Наши «периферийные капиталисты» оказывается объективно оказываются очень тяжелых условиях. С одной стороны, украинский крупный капитал зажимают на внешних рынках, там усиливается конкуренция, плюс в связи с суперкризисом возникает угроза падения цен на сырье и полуфабрикаты, которые поставляет Украина на глобальный рынок. Это грозит обострением ситуации внутри Украины, поскольку резко уменьшится поток денег, которые поступают в страну со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Соответственно произойдет люмпенизация прослойки «офисного планктона», который составляет значительную часть среднего класса в России и в Украине. Он будет сжиматься, поскольку в условиях кризиса объективно не нужен. Поэтому я убежден, что вот этот вот ваш пессимистический прогноз на ближайшие 20 месяцев, получит конкретное радикальное продолжение в Украине. Именно средний класс будет проводником радикализации ситуации и «впрыгивание» в это» революционное окно возможностей», как вы сказали в самом начале. Именно здесь возникает ситуация когда в Украине можно будет попытаться переформатировать ситуацию. Конечно же, к ней надо готовиться, прежде всего, в плане идеологической проработки, поскольку, я абсолютно согласен с Ермолаевым и остальными выступающими, которые говорят о том, что время чисто технологического подхода уже прошло. В новых, кризисных условиях имеет шанс та ответственная политическая сила, которая будет способна объяснить что происходит, кто виноват и как выйти из кризисной ситуации.

На этом, пожалуй, будем заканчивать, всем спасибо за дискуссию.

«УГАДАЙ НАЧАЛЬНИКА!»

Наконец-то праздники миновали! Как, однако, прелестно инаугурация нового президента и назначение старого президента новым премьер-министром вписались между Днем Труда 1 мая и Днем Победы 9 мая. Мы праздновали и ликовали непрерывно, потратив на это всю первую декаду месяца.

Утром 12 мая, выйдя на работу после затянувшихся праздников, вся страна невольно задает себе вопрос: «А что, собственно, произошло?». Президент, вроде бы, новый. Но преемственность подчеркивается. Администрация, вроде бы, старая. Зато правительство реформируется. Однако в реформированном виде состоять оно будет примерно из тех же министров, только с небольшими вкраплениями.

Российская власть умудрилась загадать весьма запутанную загадку мировому сообществу, отечественной публике и самой себе. Готовой разгадки пока нет ни у кого, да и формулировка загадки не до конца ясна. Но самое смешное, что разгадка всё равно будет получена. И вряд ли это кого-либо из её составителей сильно обрадует.

Дмитрий Медведев, получив царские полномочия, будет пытаться стать президентом. Другого выхода у него нет, поскольку никакой иной роли для него не предусмотрено. В этом ему будут мешать. Но не Владимир Путин, который сам добровольно уступил свой пост, а бюрократические амбиции многочисленных чиновников, стремящихся сохранить свое положение, опираясь не столько на нового, сколько на старого лидера.

Двоевластие это не тогда, когда в стране два начальника, а когда сама власть, её структуры, учреждения и функции раздвоены и нет полной ясности, где кончаются полномочия одних и начинаются полномочия других. В этом отношении двоевластие в России уже реальность. И никакие добрые отношения двух президентов эту реальность не изменят.

Несколько ближайших месяцев будут потрачены на увлекательную игру в перевешивание табличек, изготовление новых визитных карточек и перестановку мебели в кабинетах. Кто-то из Белого дома поедет в Кремль, другие двинутся им навстречу из Кремля в Белый дом. Большая миграция чиновников завершится к середине июля, поскольку начинающийся сезон отпусков потребует срочного завершения начатой процедуры.

Вернувшись из отпусков, государственные мужи обнаружат перед собой гору недоделанных дел и полную неразбериху в вопросе о том, кто кому подчиняется и где какое решение должны принимать. Начнется новый раунд веселой игры под названием «Угадай начальника!». Выигрывает тот, кому удается найти чиновника и инстанцию, действительно способную решить нужный вопрос и гарантировать выполнение принятого решения.

Если главным достижением Владимира Путина было упорядочение государственного управления, то главным итогом его царствования оказывается разрушение большей части работы, с таким трудом и столь тщательно проводившейся на протяжении этих лет. Административный хаос запрограммирован в процессе передачи власти с такой же неминуемостью, как новые баги в очередной новой версии Windows.

Однако сама по себе бюрократическая неразбериха была бы скорее забавна, если бы не общие условия эпохи, в которую разворачивается действие. После первого приступа мирового финансового кризиса оптимистичные комментаторы поспешили объявить нам о преодолении «временных трудностей» и грядущем экономическом подъеме. Ещё больший оптимизм внушает цена на нефть, которая умудрилась подорожать на 20% при почти неизменном спросе. На фоне таких радостных сигналов чиновники в Кремле и в Белом доме могут беззаботно заниматься планированием летнего отпуска.

Но что, если по возвращении в свои кабинеты они обнаружат, что мировая экономика всё-таки опрокинулась в рецессию, а нефтяные цены представляли собой всего лишь очередной финансовый мыльный пузырь, которому предстоит с треском лопнуть? Собственно, эти звуки лопающегося пузыря и грохот обваливающихся финансовых пирамид и будут окончательным ответом на вопросы, поставленные весной 2008 года. Ответом, сформулированным самой историей.

Специально для «Евразийского Дома»

ПОЕЗДКА В ГЛОБАЛИЮ

Аэропорт Арланда в Стокгольме может быть очень скучным местом, если застрять в нем на полдня. Как, впрочем, и любой другой аэропорт. Хотя есть шведская специфика.

Ощущение такое, будто вас заперли на пять часов в магазине IKEA, откуда предварительно убрали все дешевые товары. Транзитные пассажиры коротают время у стоек баров и кафе, которые все как один потчуют своих посетителей стандартной скандинавской кухней, знакомой нам еще по сказкам Астрид Линдгрен.

Между столиками снует молодой человек, очень похожий на Карлсона из сказки, только без пропеллера. Это во времена расцвета социального государства можно было просто сидеть на крыше и бить баклуши. Теперь надо обслуживать клиентов.

Спасение от скуки состояло в чтении. Заранее зная, что меня ожидает, я прихватил из Москвы недавно переведенный французский роман - «Глобалию» Жана-Кристофа Руфина (правильнее было бы всё же Рюфена). Книгу опубликовали в 2007 году в издательстве «Ультра.Культура» в отличном переводе Натальи Морозовой.

Чтение оказалось увлекательным и провоцирующим на размышления. «Глобалия» - классическая антиутопия, явно стремящаяся встать в один ряд с книгами Джорджа Оруэлла, Олдаса Хаксли и некоторыми романами братьев Стругацких (в первую очередь вспоминается, конечно, «Обитаемый остров»).

Однако есть одно принципиальное различие, заставляющее размышлять и говорить о романе Руфина как о явлении, отражающем уже новую, современную эпоху. Все антиутопии, о которых идет речь, так или иначе брали за образец советский «коммунизм».

Разумеется, их невозможно свести к сатире на советский порядок, тем более что все перечисленные авторы весьма критически относились к капитализму. Но даже Хаксли, демонстрируя в своем «Прекрасном новом мире» общество конвергенции, где официальная идеология одновременно заставляет поклоняться Владимиру Ленину и Генри Форду, всё же имел в виду опыт тоталитарных режимов ХХ века, порожденных революционными надеждами и антибуржуазным восстанием масс.

Книга Руфина демонстрирует совершенно иную перспективу - общество, пережившее полную и окончательную победу либерального капитализма, «идеальную демократию», установленную в глобальном масштабе после конца истории.

Провозглашенная повсеместно полная свобода зиждется здесь на тотальном конформизме и подкрепляется постоянной слежкой за гражданами, осуществляемой во имя борьбы с терроризмом, который угрожает демократическим ценностям. Слежку осуществляет вездесущее ведомство - Министерство социальной безопасности.

Это игра слов, оказавшаяся недоступной русскому читателю: social security по-английски означает, вообще-то, социальную помощь, собес, но слово security, «безопасность», употребляется и для обозначения всевозможных охранных структур, к чему мы в России уже давно привыкли. Видимо, в новом обществе social security утрачивает функцию помощи бедным, сводясь к слежке за недовольными.

Разумеется, в обществе всеобщей свободы все могут получить право на инакомыслие, но само это инакомыслие строго регламентировано, управляемо и контролируемо. Носители его получают статус «интегрированных маргиналов», тем самым становясь такими же благонадежными подданными Глобалии, как и все остальные.

Тоталитаризм торжествует под видом демократии при полном соблюдении формальных свобод и прав. Постоянно проходят выборы, но в них участвует 2% избирателей, остальным на это глубоко наплевать. Политики делают заявления и дают обещания, но их никто не слушает, ибо от них ничего не зависит. Если не считать могущественной социальной безопасности, вся власть сосредоточена в сообществе владельцев нескольких десятков крупнейших корпораций, которые, впрочем, к концу книги обнаруживают, что и от них мало что зависит: система работает сама собой, как бы на автопилоте, оставляя даже правящей элите «единственное право - обогащаться».

Глобалия - идеальное общество потребления. «Как обычно, несмотря на праздник, из торговых центров выходили десятки покупателей, толкая перед собой тележки, доверху нагруженные разными сладостями и другими ненужными вещами. Их искусственно созданные желания, едва исполнившись, сразу же оборачивались разочарованием: яркие наряды выцветали, заводные игрушки ломались, у моющих средств заканчивался срок годности.

Запрограммированное устаревание вещей давно стало частью привычного жизненного уклада. Каждому было известно, что это необходимое условие успешного функционирования экономики. Приобретать новые товары считалось неотъемлемым правом каждого гражданина, но долгое обладание ими угрожало бы постоянному обновлению производства. Вот почему гибель вещей была изначально заложена в них самих, и механизм ее проектировался не менее тщательно, чем сами товары».

Чтение книг здесь не запрещено как у Рэя Брэдбери в романе «451 градус по Фаренгейту», но их всё равно почти нет. Их вытеснили телевизионные передачи и мобильные телефоны. Точно так же разучились люди и писать на бумаге - только нажимают на клавиши. Попытка одного из героев купить шариковую ручку приводит его в отдел детских игрушек, где его спрашивают, нужна ему ручка для мальчика или для девочки.

Сомнительные личности, по-прежнему интересующиеся чтением и письмом, собираются в ассоциацию «Уолден», которая находится под пристальным наблюдением органов социальной безопасности. К концу романа мы обнаруживаем, что весь его эффектно закрученный детективно-авантюрный сюжет представлял собой не что иное, как историю провокации спецслужб, целью которых был разгон этой ассоциации.

Надо сказать, что живут глобалийцы неважно - они страдают от недостатка жилья, работа большинства из них неинтересна и зачастую бесполезна. Можно и не работать - гражданам идеального общества гарантировано пожизненное пособие. Только и зарплата, и пособие одинаково низкие. А масса людей, болтающихся без дела, должна занимать себя всевозможными формами досуга, такими же бессмысленными, как и их работа.

В глобалийском языке торжествует политкорректность: здесь нельзя «уволить» сотрудника, а можно «максимально ускорить карьеру», нет стариков, есть «люди с большим будущим». Последние, кстати, составляют подавляющее большинство населения. Смертность неуклонно снижается вместе с рождаемостью. Пожилые люди сохраняют все внешние признаки молодости. Однако общество, состоящее из молодящихся стариков, испытывает откровенную неприязнь к молодежи.

Другая важнейшая забота - охрана окружающей среды. Общество буквально помешано на экологии. Никакой животной пищи. Даже растительная пища в основном заменена какими-то химическими изделиями. Ханжеская забота о природе торжествует в Глобалии на фоне отказа от естественности. Города находятся под стеклянными куполами, превращаясь в «безопасные зоны», а любые соприкосновения человека с живой природой сводятся к минимуму - чтобы он не мог ей навредить. Свежий воздух заменен по возможности кондиционированием, а небо расчищается пушками для разгона облаков: разговоры о погоде сводятся к вопросу об исправности этих пушек.

Чтобы общество сохраняло единство, ему необходим враг. Очень скоро читатель догадывается, что террористические акты, пугающие публику, организует само же Министерство социальной безопасности. Но этого оказывается явно недостаточно, публика нуждается в более ярких, меняющихся сюжетах - в политике, так же как и в шоу-бизнесе, надо удерживать внимание. Потому запускается операция «Новый враг», участниками которой против собственной воли становятся герои романа.

Миру тотальной коммерции и манипуляции, каким представлена в романе Руфина «Глобалия», противостоят находящиеся за её пределами антизоны. Сначала кажется, что Глобалия занимает почти весь мир, постепенно обнаруживается, что антизоны занимают большую часть планеты. Здесь торжествуют распад, насилие, разрушение. Голод, загрязнение окружающей среды, сопровождающие производство «экологически чистого топлива», преступность и одичание, которые характеризуют антизоны в романе Руфина, иллюстрируют мысль автора: если Глобалия - будущее Запада, то антизоны - будущее стран Юга, так называемого третьего мира.

Однако с того самого момента, как герои попадают в антизоны, роман перестает быть увлекательным, и не помогают даже яркие описания приключений, которые случаются с его персонажами. Насколько убедительно описана культурная деградация Глобалии, настолько же искусственными выглядят ужасы антизон, вызывающие в памяти стандартные стереотипы голливудской фантастики, будь то «Водный мир» или «Mad Max».

Временами на ум приходит даже «Властелин колец», только без магии. Общество, обрушенное в Средневековье, лишено государства и права, живет по закону сильного, распавшись на множество самостоятельных племен, которые занимаются одни грабежами, другие музыкой или картографией. Глобалийские войска то бомбят антизоны, то раздают там продукты голодающим. Почему бомбят, никто толком не понимает, но все знают точно, что вскоре после бомбежки обязательно пришлют гуманитарную помощь.

Книга явно написана с позиции глобалийца, который так и не решился всерьез выглянуть за стеклянный купол, попытаться понять не только то, что на самом деле происходит в антизонах, но и то, почему Глобалия и антизоны на самом деле представляют собой не два разных мира, а один, неразделимый и теснейшим образом интегрированный мир.

Так что антиутопия Руфина интересна не только и не столько тем, что он осмеивает, но и тем, что он упускает. Показательно, что в Глобалии нет иммигрантов, граница на замке и проникнуть под стеклянный купол из антизон невозможно. Так что если герои-глобалийцы в мир антизон как-то попадают (в качестве изгнанников, беглецов, военных или спецагентов), то на всём протяжении романа ни один человек из антизоны не попадает в Глобалию. Сбылась мечта борцов против нелегальной иммиграции!

В мире Руфина непонятно главное: как всё это работает и кто работает? Кто производит все эти ломающиеся игрушки и выцветающие яркие наряды, кто поставляет сырье, из которого с помощью химической обработки приготовляется безвкусная вегетарианская пища? Антизоны в романе - исключительно зона бедствия, где процветать может только мафия, да и то преуспеяние мафиози выглядит каким-то убожеством. На самом деле, в антизонах многие устраиваются вполне комфортабельно и благополучно, презирая скучную жизнь и унылую дисциплину Глобалии, где даже самые богатые вынуждены подчиняться жестоким общим правилам.

Антизоны в романе - заброшенное пространство, в лучшем случае - место, куда можно сбросить экологически грязное производство. Здесь нет заводов и практически отсутствует экономика, а если чем-то антизоны и торгуют, так это наркотики и другие запретные товары, контрабандой проникающие в Глобалию. Однако если бы автор книги немного меньше доверял глобалийской пропаганде и не был заложником телевизионной картинки, он обнаружил бы, насколько экономика двух частей мира взаимосвязана, насколько жизнь глобалийцев зависит от антизон. Мир потребления, описанный Руфином, просто забыл о существовании производства.

Я закрыл книгу. Конечным итогом чтения, несмотря на захватывающее начало, было разочарование.

До вылета моего рейса уже оставалось не так много времени. Аэропорт, заполненный дорогими бутиками, ресторанами и транслирующими рекламу экранами, отгородившийся стеклянной стеной от внешнего мира, поразительно напоминал картины, только что прочитанные в романе. Вокруг меня сидели пожилые шведы: все они были в великолепной форме - почти не было видно молодых.

Я был в Глобалии.

Зажегся очередной экран, объявляющий о посадке на московский рейс.

Через полчаса самолет уже уносил меня назад, в родную восточную антизону.

КРЕМЛЕВСКАЯ ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ

В Америке не могут определиться с кандидатом на пост президента от Демократической партии, а в России с внешней политикой уже избранного президента.

Затянувшаяся гонка между Бараком Обамой и Хиллари Клинтон вызывает в Москве почти такое же чувство неопределенности, как и в Вашингтоне. Международная политика Кремля, несмотря на громогласные заявления о том, что страна «поднялась с колен» и «вновь стала великой державой», полностью лишена самостоятельной инициативы и даже намеков на стратегическое планирование. По сравнению с 1990-ми годами, перемены действительно произошли. Кремль принимает решения самостоятельно, отечественная элита осознает собственные интересы и не боится открыто выражать недовольство политикой США, когда чувствует, что эти интересы могут пострадать. Однако, даже осознав себя в качестве самостоятельного игрока на международной арене, Москва выступает на ней исключительно в качестве пассивной силы, которая лишь реагирует на внешние воздействия. Если эти воздействия позитивны, российская дипломатия удовлетворенно мурлычит. Если негативны - шипит и скалит зубы (но никогда не царапается, зная, что можно получить удар палкой). Внешнеполитическая стратегия Кремля достигла психологического уровня умного животного.

Самостоятельные инициативы если и предпринимаются, то носят исключительно пропагандистский и символический характер. Москва твердо знает, чего она хочет от мира, но, увы, её желания сводятся к тому, чтобы её не трогали, чтобы российским компаниям не мешали обогащаться, а российской бюрократии управлять в собственной стране так, как она умеет. Ну, и чтобы Россию уважали в качестве доминирующей державы на просторах бывшего Советского Союза, где Украина, Грузия, а то и Эстония используют каждый повод, чтобы обидеть или подразнить бывшую имперскую столицу. Последнее тоже делается скорее по инерции, ради внутриполитической пропаганды или удовлетворения амбиций государственных лидеров, нежели как результат какой-то продуманной и осмысленной стратегии. Если Москва в своем интеллектуально-политическом развитии доросла до умного животного, то большинство её соседей демонстрируют все признаки поведения, свойственные животному глупому.

Если основой политики является способность более или менее адекватно реагировать на внешние сигналы, то неудивительно, что неразбериха в Вашингтоне оказывается равнозначна растерянности в Кремле. Кто будет следующим американским президентом? Как он будет поступать по отношению к России и Украине? Знает ли он, где находится Грузия? Слышал ли он когда-нибудь про существование загадочной республики Транснистрия, которая у русских называется Pridnestrov’ye? От ответа на эти вопросы зависят не только российско-американские, но и российско-украинские отношения.

В такой ситуации можно только пожалеть нового российского президента, которому по должности положено заведовать внешней политикой. Коль скоро правительство становится более самостоятельным в экономических и внутриполитических вопросах, то на долю кремлевского начальника остается внешняя политика. Даже если бы Путин в качестве главы кабинета министров стремился перетянуть одеяло на себя, оставаясь в рамках Конституции, он вмешиваться во внешнюю политику не может. Именно Медведеву предстоит ехать в Японию на очередной саммит «Большой Восьмерки», встречаться с лидерами иностранных государств и давать инструкции дипломатам. Но единственная инструкция, которую он может сейчас дать с полной уверенностью, состоит в том, чтобы присматриваться к развитию событий, выжидать и откладывать все решения до поздней осени, когда станет известно имя нового хозяина Овального Кабинета в Вашингтоне. Впрочем, и это ещё не внесет полной ясности в расклад сил. Ведь даже если победителем окажется Джон Маккейн, зарекомендовавший себя во время избирательной кампании ярым русофобом, совершенно не очевидно, что он начнет немедленно проводить в жизнь все, о чем говорил. Одно дело предвыборная риторика, а другое - практическая политика. Что же касается демократов, то тут вообще ничего непонятно: что бы они ни говорили, нельзя верить ни единому слову.

Единственное, что остается Дмитрию Медведеву в качестве лидера внешней политики России, это формировать собственный позитивный имидж на Западе. Если в ноябре новый хозяин Овального Кабинета будет настроен к Москве негативно, положительный образ нового кремлевского лидера в общественном мнении Запада помешает президенту США сделать русским слишком большие гадости. Если же новый американский правитель будет настроен дружелюбно, ему тем легче будет идти на сближение с Москвой.

Вопрос в том, как завоевать хорошую репутацию на Западе? Медведев, несомненно, будет улыбаться, говорить приятные вещи иноземным гостям, носить элегантные костюмы и рассуждать о свободе. Это очень нравится чувствительным европейцам. Однако, как на зло, российское оппозиционно-либеральное лобби будет со своей стороны постоянно напоминать в международной прессе про «антинародный режим», нарушения прав человека и прочие ужасы. Самое прагматичное в такой ситуации - сделать так, чтобы либералы замолчали. Не надо думать, будто для этого потребуется резко изменить внутреннюю политику, осуществить радикальную демократизацию и качественно улучшить положение дел с правами человека. Максимум, что потребуется, это улучшить положение дел с правами либералов. Они ведь тоже люди. И общее состояние прав человека оценивают по тому, как идут их собственные дела.

В общем, либеральную оппозицию придется как-то задобрить. Не потому, что она сильная и влиятельная, а потому, что она вредная и обидчивая. Но с другой стороны, и больших уступок не потребуется. Уже нескольких слов про свободу на инаугурации оказалось достаточно, чтобы ряд оппозиционных журналистов обнаружили у нового президента множество бесспорных достоинств.

Единственное, что может помешать исправлению репутации власти в глазах либералов, это застарелая неприязнь последних к Владимиру Путину, который (быть может, против собственной воли) остается неформальным главой отечественной бюрократии. Это, пожалуй, главная внешнеполитическая проблема власти на сегодняшний день. И как бы ни старался Дмитрий Медведев, решить её не удастся. Ведь ненависть, как и любовь, живет по собственной логике.

Сердцу, как известно, не прикажешь.

Специально для «Евразийского Дома»

ДВА МИРА В ЗЕРКАЛЕ 1968 ГОДА

Битва за истинную демократию

То, что советским бюрократам парижские и прочие западные леваки не понравились, мало кого должно было удивить. Неприязнь изначально была взаимной. Новые левые потому и были «новыми», что не вступили в коммунистические и социал-демократические партии, бросив вызов традициям своих родителей. Советский Союз виделся унылой бюрократической машиной, которая дискредитирует все ценности революции и социализма. А идеал коммунизма, по версии «Программы КПСС», состоял в гигантском американском супермаркете, где все раздают бесплатно, без очереди и «по потребностям». В этом плане маоистский Китай, при всей его бедности и жестокости, вызывал больше интереса и симпатии.

Неприязнь новых левых к СССР несводима к критике по вопросу о правах человека и демократии. О том, что в Советском Союзе нет демократических институтов и политических свобод, говорили с 1920-х годов социал-демократы, а к началу 1960-х годов на эту же тему все более откровенно рассуждали и западные коммунисты. Если же они в силу политической традиции не решались открыто осуждать внутренние порядки в СССР, то, по крайней мере, постоянно от них публично отмежевывались. Стоило зайти речи о внутренних делах Запада, коммунисты утверждали: если мы придем к власти, у нас, в цивилизованной Европе, все будет по-другому. Лидер итальянских коммунистов Пальмиро Тольятти записал по этому поводу свои соображения и собирался прочитать их вслух Н. С. Хрущеву во время их предполагавшейся встречи в Ялте. Именно прочитать, поскольку нормально говорить с советским лидером было невозможно, он все время перебивал собеседника и уводил разговор на посторонние темы. Закончив составление бумаги, Тольятти тут же умер, не успев встретиться с Хрущевым. Текст, однако, опубликовали, и ялтинская записка стала программным документом формирующегося «еврокоммунизма».

Между тем критика СССР со стороны новых левых была основана на совершенно иных принципах. Не либеральных институтов недоставало им в брежневском Союзе, а спонтанности, народного участия, динамизма и свободы, понимаемой отнюдь не только как возможность раз в четыре года опустить в урну бюллетень с четырьмя, а не с одной фамилией. Увлечение Ж.-П. Сартра маоизмом было отнюдь не данью революционной романтике или проявлением интеллигентской наивности. Китайская культурная революция со всеми ее эксцессами и ужасами была ближе новым левым, чем куда более гуманная брежневская система с ее скукой, застоем и бюрократией.

Студенческие волнения в Варшаве и перемены, происходившие в Чехословакии, тоже привлекательны были для западных радикалов именно массовым вовлечением людей в политику. Народ проснулся, вступил в дискуссию, импровизировал, пытался снизу строить элементы новой социалистической демократии, включая рабочие советы на предприятиях. Здесь западные новые левые узнавали свою собственную программу. Плюрализм партий - это, конечно, хорошо. Но самоуправление масс гораздо важнее.

Бюрократы и уклонисты

В отличие от радикальной молодежи, строившей баррикады на улицах Парижа и Чикаго, советские чиновники не слишком вдавались в идеологические тонкости, даже если сами служили по идеологическому ведомству. Им вполне достаточно было своего рода классового инстинкта, который сразу же позволял безошибочно отличить «своих» от «не своих». Детали можно было отдать на разработку мелкой идеологической прислуге, которой поручалось написать очередные трактаты, разоблачающие «мелкобуржуазные уклоны» и «левый экстремизм».

Советская номенклатура была глубоко консервативна не только в своем сознании и политической практике, но и в идеологии. А главное, она мыслила в категориях политических и бюрократических институтов. С критикой коммунистических партий Запада можно было до известной степени смириться, поскольку сами эти партии и логика их функционирования были вполне понятны. Такой же Центральный комитет, такое же Политбюро. Аппарат принимает решения, члены партии выполняют.

По этой логике социал-демократы на самом деле были лучше коммунистов, а консерваторы лучше, чем социал-демократы. Все подобные партии представляли собой политические машины с понятным и удобным устройством, но чем дальше вправо - тем больше доступа к реальной власти, тем больше связь с правящим классом. А следовательно, тем серьезнее партнер. Коммунисты - вечные оппозиционеры. Они в этом качестве удобны при создании и расчете политических комбинаций. Предсказуемы, управляемы. Но настоящими партнерами должны быть те, кто реально правит. Власть у буржуазии, значит, ориентироваться надо на буржуазные партии.

Разумеется, политика - это «искусство возможного», а лидеры, отвечающие за большую страну, не могут руководствоваться исключительно своими идеологическими симпатиями. Это понимали даже Ленин с Троцким, заключая Брестский мир с Германией. И уж тем более трезвым прагматиком считал себя Сталин, санкционируя пакт о ненападении с Гитлером. Но не надо думать, будто внешняя политика СССР была всегда тотально прагматичной. Триумф прагматизма наступил после Карибского кризиса, когда революционная Куба чуть не втянула Москву в новую мировую войну. Опять же, генералы имели свои практические соображения, дипломаты - свои, но реальность революционного пожара на Карибах, противостояние крошечного острова с гигантской империей имели свою динамику, заложником которой оказывалось хрущевское Политбюро, все еще зараженное коммунистическим идеализмом. Когда стало ясно, чем все может закончиться, в Москве испугались всерьез. А на заявления Фиделя Кастро, обещавшего публично принести себя и все население острова в жертву мировой революции, вежливо ответили: «Спасибо, не надо».

Не потому, что пожалели кубинцев, у которых в случае войны не было ни малейшего шанса выжить, а потому, что не видели смысла в мировой революции. Все и так было хорошо.

Кастро с товарищами немного обиделись. Они уже были вполне готовы погибнуть в ядерном пожаре, а им предложили гарантии безопасности, массовые закупки сахара и поставку тракторов. В Москве же окончательно поняли, что с леваками дело иметь рискованно, до добра это не доведет. Че Гевара мог сколько угодно сражаться в Анголе и Боливии, это никак не влияло на оценку ситуации советскими чиновниками.

У брежневского Политбюро было четкое и ясное понимание политики. Ее делают с помощью крупных бюрократических машин, опираясь на интересы серьезных и влиятельных групп элиты. Отличие Запада от нас состояло в том, что у них подобных политических машин было несколько, и они находились в сложных, отчасти конкурентных отношениях между собой (пресловутый плюрализм). В остальном - все то же самое.

А тут - новые левые со своими неожиданными и непонятными идеями, предлагающие сломать политические машины вообще, заменить бюрократическое согласование спонтанными процессами, власть улиц, дискуссия на митинге. Все это было отвратительно. Бунтовщики, одно слово!

В этом плане отношение Москвы к чехословацким реформаторам тоже было далеко не так просто и однозначно, как казалось задним числом. Руководитель чехословацкой компартии Александр Дубчек был попервоначалу своим. Реформы - если они не выходят за определенные рамки - можно было бы и стерпеть. Не кто иной как Михаил Суслов, который впоследствии стал символом советского консерватизма, призывал весной 1968 года внимательно следить за экспериментом в Праге, поскольку многое из него, быть может, придется потом перенять.

Беда пражской весны была не в том, что в Чехословакии разворачивались реформы, а в том, что в этот процесс все больше вмешивались массы, различные общественные и политические силы, зачастую преследующие противоположные цели. Главный упрек в адрес чешской компартии - потеря контроля. Как можно договариваться с Дубчеком, если его политическая машина не контролирует ситуацию, и он сам не может гарантировать выполнение договоренностей? Стихийность - вот главное зло, которое должно быть пресечено. Непредсказуемость недопустима.

Иными словами, именно то, что нравилось парижским студентам в Праге, вызывало отчаяние и отвращение в Кремле. Но в мае 1968 года сами парижские студенты были кремлевским чиновникам даже более отвратительны, нежели чехословацкие коммунисты-реформаторы, которых спустя несколько месяцев будут пугать (но не давить) танками. До вторжения в Чехословакию оставалось еще три месяца, по меркам спрессованного времени 1968 года - целая эпоха.

Революционеры и интеллектуалы

Если неприязнь кремлевской элиты к парижским «левакам» более чем понятна, то куда менее ясно, почему у советской «прогрессивной интеллигенции» новости из Парижа не вызывали особой симпатии. Это позднее «майская революция» во Франции станет культовым событием в России для поколения, ее не заставшего. Сейчас, спустя сорок лет, в Москве про парижский май говорят едва ли не больше, чем в самом Париже. Но тогда, четыре десятилетия назад, отношение московских интеллигентов к французским студентам представляло собой смесь недоумения и презрения.

Объяснить подобное неприятие формально-идеологическими причинами нельзя. Отечественные «шестидесятники» тоже верили в «социализм с человеческим лицом», а пражская весна давала надежду на осуществление подобных идей. Несомненно, внимание было приковано именно к Чехословакии - на этом фоне массовые акции протеста в Чикаго и баррикады в Латинском квартале Парижа отодвигались на второй план. Но в данном случае речь не о том, сколько внимания уделяли событиям на Западе, а о том, как их оценивали.

Парадоксальным образом «шестидесятники» если и солидаризировались идеологически с левыми, то исключительно со «старыми левыми», с социал-демократами, с созревающим «еврокоммунизмом». Они хотели перемен, демократии и возврата к истинным ценностям социализма, попранным Сталиным. Однако революция могла быть терпима лишь в качестве романтического мифа. Можно было петь песни про «комиссаров в пыльных шлемах», но бунт, восстание, массовый протест вызывали только страх и недоумение. А если этот бунт к тому же происходил на сытом Западе, то оценка подобных событий сводилась к обывательскому брюзжанию - «с жиру бесятся».

Идейный и культурный крах советского «шестидесятничества» произошел значительно позже, но именно отношение московских интеллигентов к бунтующему Парижу предвосхитило этот крах и выявило глубинную моральную проблему, лежащую в основе всех последующих неудач. Наша интеллигенция - несмотря на все свои знания, высокие ценности и тонкий вкус - была по своему менталитету глубоко мещанской. Конечно, говорить такое про целое поколение (включавшее в себя серьезных мыслителей, значительных ученых и просто много замечательных людей) будет явным преувеличением. Но здесь речь не о конкретных людях, а об общей тенденции. Мещанское мышление явственно преобладало в массовом сознании, проникая во все поры культуры. Оно удивительным образом могло сочетаться с идеализмом и эстетизмом, ибо мещанство, изгнанное из сферы быта, возвращалось, торжествуя в сфере духа. Это удивительное идеализированное и по-своему идеалистическое мещанство осознало себя в восторженном и абстрактном культе рынка, в восхищении буржуазностью, в искреннем преклонении перед далеким и непонятным Капиталом.

Поражение западных «новых левых» было не менее полным, чем поражение советского «шестидесятничества», а последствия этих двух поражений оказались удивительно схожи. Первоначальные идеи социалистического гуманизма были отброшены как наивные, утопические и несвоевременные, зато бывшие носители этих идей получили признание в официальных кругах. Их карьерные возможности странным образом улучшались пропорционально тому, как выветривались их идейные принципы. Бывшие бунтари стали депутатами, министрами, ректорами тех самых университетов, где в молодости строили баррикады. Причем неизменно проявляли себя на этих должностях с самой худшей стороны: консервативные чиновники и политики были несравненно честнее и компетентнее.

Бывшие реформаторы и диссиденты восточноевропейского 1968 года продолжали свою борьбу, утрачивая постепенно идеологическую инициативу: от «демократического социализма» осталась просто «демократия», а призыв создать новое общество понемногу сменился смутными надеждами на перемены, после которых все станет «как на Западе». Левые симпатии, все еще типичные для значительной части интеллектуалов в Центральной Европе, сначала свелись к самоидентификации с умеренными (и вполне буржуазными) «левыми» политиками Запада, а потом и вовсе утратили политический смысл, превратившись в культурную традицию. Когда в 1989 году Советский Союз ушел из Восточной Европы, предоставив ее самой себе (и отдав ее под покровительство Запада), почти ничто не свидетельствовало о былом распространении реформ-коммунистической идеологии. 1968 год был на эмоциональном и идейном уровне полностью забыт, а сама дата теперь воспринималась как часть исторического календаря «антикоммунистического сопротивления».

Итоги и надежды

На культурном уровне, впрочем, события 1968 года оставили очень глубокий след - прежде всего на Западе. Поменялось многое - от доминирующих стилей в музыке до отношения к сексу. Общество стало на повседневном уровне куда более демократичным, но неолиберальная волна, поднявшаяся в 1980-е, смыла многие из подобных достижений с удивительной легкостью. После «студенческой революции» развились интерес к экологии и мода на феминизм, хотя ни то, ни другое само по себе не было частью духовного арсенала «новых левых».

В общем, можно сделать грустный вывод, что, с одной стороны, немногие общественные движения были столь глобальны, как движения 1968 года, но, с другой стороны, трудно представить себе хоть одно историческое движение, которое, будучи сопоставимо по масштабам, оставило бы столь незначительные реальные последствия.

После 1968 года остался очень красивый миф.

Но миф - он и есть миф.

Можно ли упрекать участников борьбы в том, что они потерпели поражение? Может быть, дело не в их слабости, а в том, что мир был не готов к восприятию их идей, которые еще отразятся на нашей жизни в будущем? И все-таки, как бы ни оценивать последствия тех событий, трудно отделаться от мысли, что в 1968 году мы видели грандиозный упущенный шанс одновременного общественного изменения на Востоке и Западе. В этом смысле 1989 год не имел ничего общего с ситуацией, сложившейся за двадцать один год до этого, даже если идеологи бархатных антикоммунистических революций постоянно ссылались на эту историю. В 1968 году попытки реформировать восточноевропейское общество не просто совпали по времени, но и вошли в резонанс с натиском «новых левых» и рабочего движения на западный капитализм. Одновременный успех этих движений мог породить какое-то новое качество, общество, построенное на куда более гуманных и демократических принципах, нежели то, в котором мы живем сегодня.

Впрочем, именно поэтому тогдашние движения и были с равной эффективностью подавлены в обеих частях Европы. Победа консервативного начала на Востоке и на Западе была первым этапом реальной, а не воображаемой, конвергенции. Следующим этапом стала приватизация, уничтожение социального государства и замена демократии на опускание бюллетеней в урну.

Те, кто победил в 1968 году, победили и в 1989, и в 1991, и в 1993 годах. Они продолжают, под разными именами и ярлыками, торжествовать и сегодня. Однако отсюда не следует, будто так было и будет всегда.

Удивительное обаяние событий 1968 года именно в том, что они заставили людей - пусть ненадолго - вообразить (пока только вообразить) себя творцами истории. Мгновенное прозрение, поразившее миллионы людей, обернулось политическим и культурным взрывом такой силы, что правящим элитам Востока и Запада потребовалось полтора-два десятилетия, чтобы окончательно справиться с его последствиями. Завершив работу по выкорчевыванию проявившихся в тот момент ростков свободы, они могли двинуться дальше по пути «экономического прогресса и потребительского процветания».

Сейчас, когда все более видно, в какой тупик ведет этот путь, и какой всесторонней реакцией оборачивается этот прогресс, пора осмотреться вокруг и выяснить, может быть, на выжженной буржуазной реставрацией почве где-то все-таки сохранились подобные ростки?

© 2007-2009 «Русская жизнь»

АМЕРИКАНСКИЙ МАРАФОН

Затянувшиеся праймериз демократов в США развиваются по канонам посредственной мыльной оперы. Всякий раз, когда вам кажется, что развязка уже практически наступила, новый поворот сюжета отодвигает ее еще на несколько серий, ничего, однако, не меняя по существу.

Если нам хочется знать финал, мы обречены досматривать представление, хотя оно уже порядком наскучило.

Однако борьба между демократическими кандидатами отнюдь не остается без последствий для американского общественного мнения. Несколько месяцев назад все наблюдатели, сравнивая стремительный успех Джона Маккейна среди республиканцев с разбродом и политическим параличом в стане демократов, говорили о восстановлении престижа нынешней правящей партии, то сегодня картина далеко не столь ясна.

Парадоксальным образом бесконечная и отчаянная борьба внутри Демократической партии дала Бараку Обаме политический капитал, о котором раньше он мог бы только мечтать.

Год назад общественное мнение как вне, так и внутри Демократической партии было настроено по отношению к Обаме крайне скептически. Его первоначальные успехи свидетельствовали не столько о популярности восходящего политика, сколько о раздражении, которое вызвала у избирателей миссис Клинтон со своей искусственной улыбкой и откровенно демагогическими речами. Если в 2004 году демократов объединил лозунг «Anyone but Bush!» («Кто угодно, только не Буш»), то в 2008 значительная часть партии готова была голосовать по принципу «Anyone but Clinton».

Самому Обаме это авторитета не добавляло, причем для многих избирателей он смотрелся чем-то вроде очередного политтехнологического продукта, выставленного на продажу ради тестирования новых, раньше не использованных возможностей рынка. Что он представляет собой как личность и как политик, никто толком не знал, в чем состоят его взгляды, никого особенно не интересовало, поскольку не было уверенности, что какие-либо политические взгляды у него вообще есть.

Если бы в ответ на успех Маккейна аппарат демократов сделал решительный выбор в пользу Обамы, а Хиллари Клинтон хватило ума сойти с дистанции, так всё и оставалось бы. Но, увы, партийные функционеры и бывшая первая леди проявляли тупое упрямство, явственно демонстрируя пренебрежение настроениями общества. Они были уверены, что бюрократические методы контроля в сочетании с большими финансовыми вложениями помогут преодолеть любую неприязнь публики. И нельзя сказать, что они совершенно ошибались. Ведь несмотря ни на что Клинтон продолжает выигрывать выборы то в одном, то в другом штате. Однако выигрывает она исключительно за счет голосов «болота» - людей, которые лишь поверхностно интересуются политикой. Политизированные сторонники демократов и активисты партии давно отвернулись от нее. И чем более Хиллари Клинтон упорствует, тем более актив партии сплачивается вокруг Обамы.

Упорное нежелание Хиллари Клинтон уступать под давлением общественного мнения сделало Обаму символом и выразителем настроений общественности. Возможно, год назад, на раннем этапе президентской гонки, он даже сам не представлял себе, как обернется дело, на какие силы и тенденции в партии ему предстоит опереться. Но надо отдать должное восходящему политику: он понял свою роль, прочувствовал ее и с каждым днем играет всё лучше.

По мере развития праймериз апатия и презрение, которые испытывали демократы по отношению к своим лидерам, сменились заинтересованностью, а потом и душевным подъемом. Сегодня Барак Обама не просто известен каждому мало-мальски политизированному американцу, но и вызывает энтузиазм у растущего числа активных сторонников. Ему удалось преодолеть недоверие и неприязнь афроамериканцев, которые первоначально видели в нем белого парня с черной кожей, завоевать симпатии левого крыла партии, считавшего его очередным карьеристом, представителем истеблишмента. При этом он сохранил и укрепил связи в традиционной партийной элите, заставляя трезвомыслящих функционеров и экспертов сделать на него ставку. От правого Збигнева Бзежиского до леволиберальных авторов нью-йоркской The Nation актив демократической партии видит в нем нового лидера, который способен сломить республиканцев и обеспечить перемены.

«Перемены!» («Change!») - общий лозунг, пока еще совершенно размытый, абстрактный и двусмысленный, но уже наполняющийся эмоциональным содержанием и заряжающий людей верой в какое-то светлое будущее, которое наступит после того, как Белый дом покинет последний представитель администрации и семейства Бушей.

«Конец клановой политике в Америке! - восклицают популярные газетные обозреватели. - Нам надоели Буши и Клинтоны! Мы хотим перемен!»

«Настало время защищать американского производителя! Нам нужна администрация, которая будет думать о рабочем человеке! - поддерживают профсоюзные лидеры. - Пора прекратить китайский демпинг, закрыть рынок от товаров, которые делают полуголодные азиаты под присмотром тоталитарной полиции! Мы хотим перемен!»

«Настало время выводить войска из Ирака! Мы устали от войны! Мы не хотим больше получать цинковые гробы из Азии! - заявляют пацифисты. - Перемен! Мы хотим перемен!»

Жаль, никто еще не перевел на английский знаменитую песню Виктора Цоя, сейчас она стала бы хитом в Америке.

Наступят ли ожидаемые перемены после выборов - вопрос открытый. Получат ли сторонники перемен то, чего ждут, а главное, получив, обрадуются ли результатам? Всё это далеко не очевидно. Легко можно заподозрить, что складывающаяся вокруг Обамы сегодня широкая коалиция, скорее всего, окажется крайне неустойчивой и даст трещину при первых же попытках реализовать на практике хоть часть предвыборных обещаний. Не так-то легко будет удерживать в добром согласии либеральных буржуа, профсоюзных лидеров, циничных функционеров, высоколобых интеллектуалов, левых идеалистов и прагматиков правого центра, пацифистов и экологов.

И всё же на сегодняшний день все они возлагают свои надежды на Обаму и связывают с его именем свои представления о переменах. Барак Обама стал реальным политическим лидером, способным на самостоятельную борьбу. Ему удалось то, что не удавалось прежним бунтарям в рядах Демократической партии - он сумел не только развить свою кампанию вопреки противодействию партийного аппарата, но, судя по всему, он имеет шанс и подавить это сопротивление, нанести поражение аппарату, расколоть его. Такого пока не удавалось никому. Даже Джордж Макговерн, единственный радикал, добившийся партийного выдвижения на пост президента, не сумел справиться с аппаратом и пал жертвой его откровенного и демонстративного саботажа. С Обамой такого не случится.

Парадоксальным образом Обама добивается успеха именно потому, что сам он далеко не радикал и тем более не бунтарь. Но тупое противодействие аппарата поставило его в ситуацию, когда ему приходится мобилизовать вокруг себя радикалов и бунтарей, да и самому занимать всё более жесткие позиции. Хотя, с другой стороны, он для партийного истеблишмента всё же не аутсайдер, он человек, которого чиновники могут понять и с которым надеются договориться. И уж очевидно, что в случае победы он не будет мстить и крушить партийный истеблишмент, разгонять аппарат.

Не удивительно, что с каждым днем в аппарате нарастает раскол. Сейчас главный вопрос уже не в том, как тот или иной штат проголосует в ходе последнего этапа праймериз. Важно то, как будут вести себя «суперделегаты», назначаемые партийными функционерами. А в их рядах раскол. И значительная часть из них уже готова присоединиться к лагерю потенциального победителя. Голосовать за Хиллари Клинтон на съезде для них нет большого смысла. Даже если ее номинируют на роль официального кандидата в президенты, при сложившихся обстоятельствах ее провал на всенародном голосовании гарантирован. Никто не будет за неё добровольно агитировать, никто не будет уговаривать друзей и соседей пойти на выборы, никто не сможет объяснить, чем она лучше Маккейна.

А если Хиллари Клинтон провалит выборы, то в 2012 году кандидатом от демократов будет выдвинут всё тот же Обама, только озлобленный, радикализировавшийся и накопивший политический вес в качестве общепризнанного лидера оппозиции. Если же почему-то Обама всё же проиграет в ноябре 2008 года, от него можно попробовать избавиться. Или договориться с ним на новых основаниях.

В общем, суперделегаты уже не являются монолитной дисциплинированной фракцией, на которую возлагала свою последнюю надежду миссис Клинтон. Исход партийного съезда более или менее предрешен, и, если только не случится чего-то чрезвычайного, победителем станет Обама.

С таким кандидатом у Демократической партии появляются реальные шансы одолеть Маккейна. Вопреки ожиданиям, затянувшиеся праймериз усиливают популярность Обамы. Да, республиканцы едины, а демократы расколоты. Но борьба внутри Демократической партии становится главной темой новостей, Обама у всех на виду, его противоборство с упорствующей Хиллари Клинтон приковывает общее внимание, а Маккейн остается в тени, делаясь всё менее и менее интересен публике.

В случае победы Обамы на партийном съезде аппарату партии ничего другого не останется, кроме как консолидироваться вокруг нового лидера и доказывать ему свою лояльность, с удвоенной силой обрушиваясь на республиканцев.

По мере приближения выборов будут нарастать экономические трудности, отчитываться за которые придется всё той же правящей партии. Хиллари Клинтон было бы труднее критиковать республиканцев - ведь всякий мало-мальски грамотный американец знает, что все основные решения, приведшие к нынешнему кризису, были приняты именно прежней администрацией Клинтонов. У Обамы, напротив, железное алиби. Он в той администрации не работал. А Маккейн, хоть и критиковал Буша, но всё же состоял с ним в одной партии, представляет политическую преемственность.

В общем, шансы Обамы стать очередным президентом США весьма велики. Если ему удастся преодолеть сопротивление клана Клинтонов, вряд ли кто-либо сможет его остановить. Другой вопрос, что он будет делать с Америкой, став ее президентом? Этого не знает никто. И уж точно этого не знает Барак Обама.

ХОХЛОФОБИЯ

Если независимость Киева оценивать по тому, насколько испорчены отношения нового государства со старым имперским центром, то можно с уверенностью сказать, что самостоятельное украинское государство состоялось.

Три с половиной года, прошедшие после «оранжевой революции» на Украине, оставались временем постоянных взаимных обвинений и упреков между Москвой и Киевом. Сейчас мы наблюдаем очередной всплеск взаимной неприязни - яблоком раздора в очередной раз оказался Крым и Черноморский флот.

Мэр Москвы Юрий Лужков почему-то никак не может примириться с тем, что Никита Хрущев отдал Крым под управление Киева. Хотя тот же Хрущев, между прочим, ликвидировал отдельную союзную республику в Карелии, присоединив её к России, что было куда более спорным решением с точки зрения тогдашних конституционных норм. Разумеется, карельский Петрозаводск никогда не был «городом русской славы» в отличие от «легендарного Севастополя», но ведь и украинская Полтава имеет непосредственное отношение к русской истории.

Как и следовало ожидать, очередная зажигательная речь Юрия Лужкова в Крыму вызвала всплеск эмоций в Москве и Киеве, обмен взаимными обвинениями и угрозу со стороны украинского правительства удалить из Севастополя российский флот. Ради чего, скорее всего, речь и была произнесена.

Между тем, бросается в глаза то, что, несмотря на все усилия националистов, несмотря на страшные рассказы о Голодоморе, «советской оккупации» и прочих злодеяниях Москвы, антирусские настроения на Украине куда слабее, нежели антиукраинские настроения в России. Общий тон антирусской пропаганды, разворачиваемой во Львове и Киеве, потому и является столь истерическим и агрессивным, что достигаемый эффект минимален. Жители Украины, хоть и привыкли к многолетнему конфликту с Москвой, но относятся к нему с легкомысленной иронией, с которой, впрочем, оценивают и любые другие начинания как собственной, так и российской власти. Привить жителям Украины любовь к НАТО просто никак не удается, как и вызвать у военнослужащих желание умереть за интересы США в Ираке, Афганистане, Судане или каком-либо ещё месте, которое для этих целей будет обнаружено на карте.

Это легкомысленно-презрительное отношение к власти свойственно далеко не только регионам, традиционно связанным с Россией, но и стране в целом. Причем в Центральной Украине оно ощущается даже сильнее, чем на востоке. Столетия, в течение которых украинцы существовали, не имея собственного «национального государства», приучили их относиться к инициативам власти без особого доверия.

На фоне циничных украинцев, граждане России отличаются удручающей серьезностью. Они действительно обижаются на соседнюю республику за Крым, искренне переживают, когда им сообщают про публикацию в Киеве очередного антирусского пасквиля, который там никто не читает.

Опросы общественного мнения показывают, что градус антиукраинских настроений в России на порядок выше, чем антирусских - на Украине. Что, кстати, и объясняет заинтересованность наших политиков проблемой Крыма или участью русских школ в Харькове. Они прекрасно знают, где находятся их избиратели. И пламенные речи произносят, обращаясь не к севастопольской или харьковской толпе, а к телевизионным камерам, которые донесут их патриотический порыв до жителей Великороссии.

Возможно, Збигнев Бжезинский был прав, когда говорил, что потеряв Украину, Россия уже никогда не сможет стать великой державой. Во всяком случае, отечественные деятели, распространяющие в стране антиукраинскую истерию или пытающиеся её использовать, делают всё от них зависящее, чтобы воплотить данное пророчество в жизнь.

Впрочем, всё не так уж плохо. Московская или петербургская публика, конечно, более восприимчива к пафосу, нежели киевская, харьковская и даже львовская. Однако от бесконечного и безрезультатного пафоса люди понемногу устают. Ораторы выдыхаются. А поскольку довести дело до войны между двумя народами они всё равно не смогут, все прочие их старания тоже окончатся безрезультатно.

Специально для «Евразийского Дома»

ХЛЕБОМ ЗА ЗРЕЛИЩА

Время выхода в эфир: ср, 20:11 Гости: Михаил Бергер, Сергей Марков, Борис Кагарлицкий Ведущие: Нателла Болтянская Передача: Выхода нет Н.БОЛТЯНСКАЯ: Здравствуйте. Вы смотрите телеканал «ар», слушаете радио «Эхо Москвы», это «Выхода нет», я - Нателла Болтянская. Обсуждаем вопрос «Хлебом за зрелище». То есть, - на сегодняшний день достаточно большие деньги тратятся на мероприятия, которые смотрит весь мир с интересом, безусловно, но есть люди, которые напоминают, что за это мы, граждане, платим инфляцией. Все заявленные гости в студии. Итак, сколько и в ущерб чему можно платить за собственный престиж? Все микрофоны включены. С.МАРКОВ: Мы упираемся на эту статью - здесь просто поражает, просто поражает противоречивость, человек чувствует, что что-то плохое в этом есть, и он прав. Вот в том, что бизнес платит - в этом что-то есть плохое. Но дальше он идет, встает на свою заскорузлую узкоколейку идеологии рыночного фундаменталиста… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Шакалит у посольства. С.МАРКОВ: И даже отсюда пытается инфляцию вывести. Безумие. В России инфляция базово носит не монетарный характер. И эта попытка в любых тратах найти инфляцию - это безумная концепция, которой придерживается несколько тысяч человек в мире. Из них две трети живут в России. Это первое, что они выучили, когда разрешили читать то, что хочется, и с тех пор остались влюблены в эту узенькую идеологию, которая является - ну, безумие, никто практически, ни одно правительство в мире этой сугубой идеологии, радикалистской, - ее очень хорошо назвал Джордж Сорос - рыночный фундаментализм. Конечно, никакой инфляции - неужели вы думаете, что ЦСКА, «Зенит», Дима Билан ведут к инфляции? Никого отношения к этому не имеет. Но плохо то, почему это происходит - приходит начальник, говорит - ты профинансируй это большое мероприятие. Но он же не просто так его финансирует. Он же бизнесмен. Он не делает ничего без прибыли. И у него это своеобразный проект. В который он вкладывает деньги, и что получает? неконкурентные преимущества. Получает либо доступ к монопольному рыкну, либо это типа коррупции - что-то там подешевке получает. Либо имеет возможность подешевле купить и подороже продать. Как правило, известно, что заказы они получают за это дело - то есть, неконкурентные преимущества. То есть, он получает какие-то заказы, какую-то часть рынка - не потому, что он экономически более эффективен, а потому, что он создал такой проект, совместный с политиками. Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть, это плохо, а в остальном мухи отдельно, котлеты отдельно? С.МАРКОВ: Это чистой воды коррупция. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну да, мы сегодня боремся с коррупцией. С.МАРКОВ: Кроме тех случаев, когда бизнесмены сами, по своей воле - извините, когда они будут делать по своей воле, думаю, что они не такого рода проектами будут заниматься. Но иногда по своей воле - могу поверить. «Альфа-банк», что ли? Приглашали первые рок-музыкантов. Я понимаю - был студентом, как и я, слушал магнитофонные ленты хрипящие. Всю жизнь хотелось послушать и подарить другим. Появилась возможность - получил. Это, конечно, думаю от души. Или детям помогают, когда нужны сложные операции - это я тоже думаю, от души делают. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Это немножко другая история. Борис? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Пафос Сергея на меня произвел сильное впечатление, хотя не понимаю тему разговора, потому что инфляция, конечно, здесь вообще ни при чем, и разговор совершенно про другое. Начнем с того, что мне ужасно понравилась и дискуссия после победы Билана на Евровидении, когда кто-то из обозревателей написал, что это великолепно, потому что победа на Евровидении стала у нас вроде национальной идеи, и теперь мы ее осуществили. И тут я подумал - ребята, дело плохо. Потому что если у нас другой национальной идеи, кроме как победа на Евровидении, - подчеркиваю, - не на самом престижном и не на самом интересном конкурсе становится национальной идеей, а не что-то иное, более ценное для человечества, для нас самих - то это действительно серьезная проблема. А если говорить об инвестициях - потому что все это инвестиции, то - ну, кому как выгодно. Потому что если человек вкладывает деньги в спорт, который является растущей отраслью экономики, потому что приносит доход, между прочим. А если он вкладывает деньги в такую отрасль российской промышленности, как Дима Билан - это, безусловно, одна из важнейших растущих отраслей промышленности. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Нацпроект. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, не нацпроект. Это именно растущая отрасль промышленности, прибыльная, с большими оборотами. С.МАРКОВ: В том числе, маленькая и вредная. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Кому как. Сереж, я же тебя не перебивал - пожалуйста. Кому полезная, кому вредная - мне абсолютно все равно с этой точки зрения. Надо смотреть на подобные вещи и понимать, что есть разные интересы - то, что называется классовые интересы. Потому что инвестору вкладывать деньги в эту индустрию, наверное, выгодно, и с его точки зрения здесь все хорошо. Кстати, инфляция здесь ни причем, потому что это все дает обороты, и даже думаю, что и с точки зрения конкуренции там тоже все замечательно, потому что они конкурируют даже когда бегают к чиновникам с взятками - это тоже форма конкуренции. А проблема в другом. Если вы посмотрите на то же самое с точки зрения какого-нибудь учителя в Брянской области, у которого разбита дорога и нет никакого оборудования в школе, протекает крыша и платят ему гроши, то, наверное, картина будет немножко другая. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Секундочку. Когда вся страна ликовала по поводу Олимпиады, проскочила такая информация, что те деньиг, которые планируется израсходовать на паблисити, связанное с Олимпиадой, на эти деньги можно было вылечить всех детей, больных онкологическими заболеваниями. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Да. Ну, всех - не всех… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Сопоставимо? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Сопоставимо, но для кого? Все зависит от вашей точки зрения. Если вы на позициях класса буржуазии стоите, то несопоставимо - дети неважны. В этом смысле с точки зрения правящего класса, конечно, лучше устроить большое зрелище. С точки зрения низов общества - наверное, лучше лечить детей. Но дети, - повторяю - не являются важным фактором в российской политике, как и вообще в любой другой политике. Ну, в современном обществе, таком, какое оно есть - кстати, не только в России - бокс, футбол, хоккей, эстрада будут, конечно, важнее, чем здоровье, жизнь, люди, и так далее. Это закон современно общества, это нормально. Либо мы должны любить это общество, либо не любить. Я выбираю его не любить, но это мой выбор. М.БЕРГЕР: На самом деле вопрос стоит как? Надо ли жертвовать частью хлеба за какие-то зрелища. Причем, давайте уточним качество хлеба - это осьмушка какого-нибудь черствого черного хлеба, или такой парной, роскошный батон с хрустящей корочкой, которым можно пообещать. Наша ситуация, мне кажется, вторая - давайте смотреть правде в глаза: с бедностью у нас все хуже и хуже - в том смысле, что меньше бедности становится. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я не убираю свой пример с детьми с саркомой крови, по-моему - если не ошибаюсь. М.БЕРГЕР: А можно поставить еще 8 тысяч пограничных постов на эти деньги, можно найти массу альтернатив - или выдать по велосипеду всем несчастным. Может быть, это кощунственное сравнение, но давайте посчитаем, сколько патронов можно было отлить на те средства, которые потратили на артистов, которые во время войны ездили на передовую и пели песни. Давайте мы вычислим количество патронов вместо двух песен. Как вам такая постановка вопроса? Видите ли, если смотреть на экономическую природу того, о чем мы говорим, пока у нас в каждой области, в каждом районе не проходит Евровидение и первенство Лиги или финал лиги чемпионов, то говорить об инфляции просто смешно., поскольку размеры экономики российской таковы, что и 30 млн. долларов, потраченных на проведение финала лиги чемпионов и даже 10 млрд. или 14 млрд. долларов, которые надо будет запалить на подготовку к Олимпиаде в Сочи, они, с учетом времени абсолютно неважны. Российская экономика сегодня достаточно крупна, чтобы остаться на месте. Вопрос в том, надо ли и эти деньги тратить на такое развлечение - это уже выбор народа, выбор нации, выбор граждан. И мне он кажется вполне логичным, потому что людям не хватает, как мне кажется… хочется поговорить о чем-то общем. Нет общих тем для разговора. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Инфляция есть? М.БЕРГЕР: Слушайте, инфляция есть в любой самой развитой экономике. Только где-то 2%, где-то 10. думаю, что для растущей экономики, которой является Россия, 10% или 12% небольшая проблема. Не хватает общих тем, которые как-то объединяют. Любая тема - Билан, даже если все на него наезжают, он всем не нравится, допустим, но нужно что-то, чтобы объединяло человека в автобусе, на улице, с соседом по подъезду, невзирая на разницу в возрасте и национальности, чтобы он поговорил, То есть, это вопрос недостатка самоидентификации, то есть, одна из важнейших потребностей, на уровне физиологической. Как из Маугли «мы с вами одной крови». Человеку нужно кому-то сказать - мы те, чья команда выиграет в футбол, мы те, чьи пацаны перепели всех на Евровидении. Мне тоже кажется скучным то и как они там пели, ну, мне не интересно - это вопрос вкуса. С.МАРКОВ: Извини, Миша. Я терпеть не могу песни, которые поются, но с удовольствием смотрю голосование. М.БЕРГЕР: Да, процедура интересная. С.МАРКОВ: Я понимаю, что народ относится друг к другу не так, как правительства, а так, как идет голосование. М.БЕРГЕР: Безусловно. Результат Эстонии, Литвы и Латвии и Сан-Марино. С.МАРКОВ: И мы знаем, что Латвия и Эстония, Украина нас любят. А правительства, навязанные извне, они не дают проводить… М.БЕРГЕР: Все-таки вернемся к тому, о чем я говорю. Сам по себе успех действительно грандиозен - хоккеисты, футболисты, олимпийский комитет, заявочный - но этот эффект мультиплицирован, это страшная потребность у людей иметь что-то общее. Потому что у нас нет общих праздников. Подумайте - в стране на самом деле нет общих праздников, что, 12 июня это праздник? 7 ноября? С.МАРКОВ: Все-таки 9 мая - праздник. М.БЕРГЕР: Да, праздник общий. С.МАРКОВ: Новый год - общий праздник, 8 марта - общий праздник. \ М.БЕРГЕР: Н.БОЛТЯНСКАЯ: Гендорный. М.БЕРГЕР: Нет, 8 марта уже не общий праздник. Новый год, если строго посмотреть, тоже не общий праздник - не все в стране у нас христиане. С.МАРКОВ: Да что вы - Новый год? Оливье, шампанское, поздравления президента. Но в главной идее я с тобой согласен полностью. М.БЕРГЕР: Да. Неважно, что это такое - это вещи, которые помогают людям самоидентифицироваться. Мне кажется, за это можно и заплатить. С.МАРКОВ: Абсолютно, полностью согласен. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Наташа из Москвы: «В стране, где царит нищета, зрелища выглядят безнравственно». М.БЕРГЕР: Вернусь к своему дубовому примеру с войной. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: А неправильный пример. М.БЕРГЕР: Почему? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Скажу. Потому что если бы не хватало патронов, то, конечно, выбирать нужно однозначно патроны. Вот когда патроны более или менее обеспечили, тогда можно ехать с песнями. С.МАРКОВ: Я не согласен. И патронов не хватало. Это был острейший недостаток ресурсов - мне кажется, очень корректный пример. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Сережа, можно не перебивать? С.МАРКОВ: Невозможно. М.БЕРГЕР: Это такой жанр. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Нет, это не такой жанр, это такое хамство, извините. С.МАРКОВ: Нет, это не хамство. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Это хамство. С.МАРКОВ: Для тебя я сделаю исключение и тебя не буду перебивать. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Сделай, пожалуйста, исключение. А патронов не хватало, но те ресурсы, которые тратились на артистов, тратились не за счет патронов. Это разные разделы и разные типы ресурсов. И на самом деле проблема в том, кто выбирает. Когда мне говорят, что нам не о чем поговорить, кроме как о Диме Билане, - катастрофа. Вот это описание национальной катастрофы - что нас ничего не объединяет, кроме футбола? - все, значит, мы не нация. Потому что нация объединяется не футболом и не Биланом. Кстати, когда бельгийцы сейчас говорят, что перестают быть нацией. Почему? - Потому что нас уже ничего не объединяет, кроме футбола и пива. Еще несколько сортов шоколада. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Сообщение: «13% населения РФ до сих пор живет за чертой бедности, то есть, просто голодает. Почему они должны ради зрелищ сытой сволочи, - я сохраняю лексику, - урезать итак свой скудный рацион?» - понимаю о чем. М.БЕРГЕР: Стоп, Ваша честь - возражаю. Во-первых, процент бедных есть везде, во всех странах, самых богатых и благополучных. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные. М.БЕРГЕР: Не так. Давайте опять смотреть правде в глаза. Думаю, что из 13% есть какая-то доля - не знаю, может быть, полпроцента, может быть два - которым нравится ничего не делать, не работать, и жить этой жизнью. Просто нравится. Наверное, есть значительная, большая часть людей, которая волею сложных обстоятельств, тяжелых, попали в эту категорию населения. Но закрытием концертов, футбольных полей и прочими вещами проблема бедности не решается. Это проблемы разного рода - резьба у них не совпадает. Бедные - это проблема институциональная, а наличие зрелищ - во-первых, это часть экономики, о которой мы говорили. И она на самом деле создает свой прибавочный продукт, создает рабочие места, между прочим, и некоторые из этих бедных могли бы стоять на воротах, осуществлять фейс-контроль или собирать какую-нибудь тару после футбольного матча. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Михаил, а вы хотите собирать тару после футбольного матча? Лично для себя? Вам нравится этот выбор? М.БЕРГЕР: Если жизнь заставит - буду. Н.БОЛТЯНСКАЯ: В Европе существует работа - один евро в час - люди, которые вынуждены идти на эту работу, они себя могут прокормить. Вы считаете, что в нашем случае та же история? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: На самом деле мы сейчас совсем уходим в обсуждение темы, далекой. С.МАРКОВ: Разрешите? Во-первых, это действительно является частью экономики. Экономики будет все больше и больше. Известно, что есть несколько типов экономики - до-инудустриальная, сельскохозяйственная, индустриальная и пост индустриальная, которая сфера информационная, чего у нас маловато, а с другой стороны, сфера услуг. Вот это и является одной из типичных сфер услуг и ее будет все больше и больше. И никогда не бывает так, чтобы сначала все наелись, а потом начали строить заводы. Потом построили себе заводы, оделись, и только после этого начали что-то такое. Нет, одновременно это все развивается, параллельно. И мы прекрасно видим - чем больше на самом деле все-таки удовлетворяются базовые потребности, - я утверждаю, что огромное количество людей, даже у нас в стране, удовлетворены своей базой потребностей. Многие даже в своей структуре, даже небогатые семьи, они, может быть, зачастую не осознают, что они покупают не столько ботинки, чтобы защитить ноги от мороза и дождя, сколько все-таки модные ботинки - то есть, социальный статус, и так далее. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Мерзавцы какие. С.МАРКОВ: Они не мерзавцы. Это просто другая экономика. Это экономика брендов, символов, и так далее. Н.БОЛТЯНСКАЯ: У Войновича, в повести, как вселялся писатель Войнович в новую квартиру, есть обвинительная фраза от председателя кооператива, - то есть, вы хотите не просто квартиру, вы хотите хорошую квартиру? Ничего вам не напоминает этот текст? С.МАРКОВ: Напоминает. Я как раз об этом и говорю - экономика услуг развивается одновременно с этими, может быть, даже еще не до конца удовлетворенными потребностями. Поэтому эти вещи - недостаточная удовлетворенность базовых потребностей и необходимость получать удовлетворение еще вот этих сверхбазовых потребностей, таких, как увеселение, - она является абсолютно очевидной, естественной, и будет только расти. Здесь я тоже хотел согласиться - прежде всего, с Михаилом - конечно, вот эта идентичность крайне необходима. Нация - это общая судьба. Это и общие разговоры, общие проблемы, победы, удачи, даже если они такие мелкие. Другое дело, что у нас возникла некая аберрация зрения - здесь я бы тоже согласился с Борисом - мы в качестве больших побед представляем победы баскетбольного ЦСКА, футбольного «Зенита», Билана и так далее. Но это не является большими победами. Это мелкие… М.БЕРГЕР: Трудно в качестве большой победы продать снижение инфляции на 2%, хотя это победа, может быть, гораздо более тяжелая и сложная. С.МАРКОВ: Но это часть большой победы. Потому что реальной победой является реальное повышение уровня жизни и формирование национального среднего класса - вот это было бы победой. А частью ее является снижение инфляции, - технической частью. М.БЕРГЕР: Продать победу на конкурсе легче. С.МАРКОВ: Легче. Но эти мелкие победы - их тоже можно понять: мы изголодались по победам. У нас даже и с Евровидением никогда не получалось, и футбольных кубков не получалось, и чемпионаты мира по хоккею мы - позор, - люди, миллионы смотрели и бледнели от стыда. Когда мы были чемпионами мира на протяжении десятилетий, по сути дела, потом занимали 7 места, проигрывали Швейцарии. И мы стосковались по победам. Поэтому естественно такое отношение. И я бы это сформулировал так - вы будете меня ругать, но все-таки я скажу - все видят, что Путин-то делал все правильно. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Я так и знал, что закончится этим: «Зима прошла, настало лето, спасибо партии за это». С.МАРКОВ: да потому что это правда. Вот западных экспертов, журналистов, слушаешь - как они ругают нашу нынешнюю власть, а в глазах у него все равно… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Понимание. С.МАРКОВ: Четкое понимание, что сделано все правильно по большому счету. Но другое дело, что мы должны понять - вот то решение, если наш флот выгонят из Севастополя. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Сергей Александрович, вы отвлеклись. Поспокойнее, г-н депутат, я верю вам как себе.. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Где плов, где морковка - говорит один мой знакомый кулинар. Это разные истории. С.МАРКОВ: Нет, это тоже. Победа и поражение - есть более значимые и менее значимые. Мы должны осознавать реальную вещь. Очень хорошо, что победил Билан - позволяет нации испытывать чувство удовлетворения. Мы должны понять, что это действительно мелкое. И к тому же это не культура. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ваша мысль понятна. С.МАРКОВ: Если говорить вообще - будет ли позитивные последствия иметь для культуры победа? Она будет отрицательные последствия. Потому что главный враг культуры содержательной - это, конечно, шоу-бизнес. И это колоссальная победа шоу-бизнеса. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Законопроектом их. С.МАРКОВ: И теперь у нас, в Москве или Питере пройдет. Н.БОЛТЯНСКАЯ: дайте слово Кагарлицкому. С.МАРКОВ: И идет борьба на этих фронтах тоже Нам, конечно, нужны победы культуры. Нам нужно, чтобы наш кинематограф хотя бы вышел на уровень иранского… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Это уже программная речь. Выборы не завтра. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Конечно, это все очень забавно. Не знаю, я этого пафоса не понимаю. С.МАРКОВ: Какой? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Вообще весь пафос, с которым ты говоришь. Во-первых, на самом деле мы говорим не о том, что действительно людей реально волнует. Когда мы говорим - вот надо бы поговорить чем-то общем. На самом деле как раз проблема бедности - хотя она, бесспорно, сокращается - проблема бедности гораздо больше волнует людей и на самом деле это было бы гораздо более серьезным и общим разговором - о том, что происходит и почему - но без пафоса и без крика о том, что все правильно или неправильно - поговорить надо, как говорит один мой знакомый, надо превращать проблему в задачу. Вот мы не ставим задачу победить бедность. Мы ставим задачу победить на Евровидении. С.МАРКОВ: Может, вы не ставите, а мы ставим. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: не ставим. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что же вы все про Евровидение? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Потому что моя дочка все пыталась его посмотреть, а у меня нет телевизора - я принципиально не имею телевизора. С.МАРКОВ: Боится Борис. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: ты знаешь, - да, боюсь. И не хочу на вас, господ, смотреть все время - вы мне надоели настолько, что вот в жизни не могу вас видеть. А тут еще по телевизору. Н.БОЛТЯНСКАЯ: на этом месте я вас прерву, Борис, потому что новости. И после паузы все это безобразие будет продолжено. НОВОСТИ Н.БОЛТЯНСКАЯ: Мы продолжаем. Вы смотрите телеканал «ар», слушаете радио «Эхо Москвы», это «Выхода нет», я - Нателла Болтянская. Обсуждаем вопрос «Хлебом за зрелище». В студии Борис Кагарлицкий, Сергей Марков, Михаил Бергер, и говорим мы вовсе не только про Евровидение. Прерванный новостями Кагарлицкий продолжит. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Новости были очень вовремя, на мой взгляд. Но на самом деле проблема в том, кто принимает решение и на какой основе. То есть, - да, голосуют деньги. Деньги голосуют так, как им нравится. Мы говорим - частные деньги вложены, не государственные, налогоплательщики тут ни при чем. Но, видите ли, частные деньги тоже могут быть по-разному вложены. Они могут быть вложены в создание рабочих мест в других секторах экономики. Н.БОЛТЯНСКАЯ: автор статьи, которая послужила информационным поводом к нашей сегодняшней встрече, он рисует эту схему таким образом - что на масштабные проекты деньги берутся не с государства, а с неких частных инвесторов, которые, по словам Маркова, преследуют свои корыстные цели. М.БЕРГЕР: Или репетируют. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Таким образом, у государства вроде бы как освобождаются деньги на реализацию социальных программ. Но коль скоро недовольные есть, значит, плохо реализуются социальные программы? Я понимаю, что мухи отдельно, котлеты отдельно. Но второго фактора, который мы с вами сегодня отметаем безжалостно в сторону, его никто же не отменял? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Какого? Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что социальные программы реализуются не так, как хотелось бы. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Я вообще не про социальные программы. Я говорю о том типе развития экономики, который мы имеем. То есть, в стране на самом деле, несмотря на рост экономики, несмотря на рост инвестиций, страшный совершенно дефицит капиталовложений в обновление оборудования, в частичную, возможно, реиндустриализацию. Понятно, что сейчас экономика уже другая, чем в 20-м веке, соответственно, нам не нужно отстраивать огромное количество заводов, но, тем не менее, определенная индустриальная база является важным условием как раз прорыва в постиндустриальную эру. И если мы ее потеряем в полной мере. То и прорываться некуда будет. М.БЕРГЕР: А можно по всем пунктам возразить? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Пожалуйста. У вас будет возможность, сколько угодно. Я же знаю, Михаил, что вы не согласитесь ни с одним моим пунктом. Но я говорю о другом - о том, что это вопрос, который называется классовой позицией. То есть, если для вас принципиальны интересы бизнеса, вы считаете, что бизнес должен иметь больше денег, то какая разница, в конце концов, куда вкладывать деньги. Если для вас интересно, чтобы были рабочие места и чтобы большая часть населения имела, скажем, более достойное существование - это позиция другая. Это классовая позиция. М.БЕРГЕР: начну с хвоста - что индустриализация - такое чудное слово - я просто знаю поименно, не буду называть этих людей, но знаю олигархов, которые закладывают доменные печи, которые стоят 300-400 млн. долларов эта штука. И, по крайней мере, 5 тысяч рабочих мест вокруг этой печки будет обязательно. Это реальность сегодняшняя, чего не было еще лет… Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Я не спорю с этим. Я говорю, что все равно этого мало. Кстати, обратите внимание, есть такое понятие «смолл из бьютифул» - «маленькое-прекрасное». Нам не обязательно построить несколько огромных проектов, как в советское время - я-то, собственно, говоря, олигархи делали в свое время. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Нам нужны маленькие, но повсеместно. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Да, нам гораздо лучше было бы иметь небольших предприятий, но очень много. И, кстати, на новых технологиях, на другой технологической основе. М.БЕРГЕР: Согласен, но проблема еще в том, что мы все еще пользуемся в основном наследством советским, которое было сконструировано как экономика крупных единиц. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: И что, это хорошо? М.БЕРГЕР: Не очень хорошо, но от этого никуда не денешься. Конечно, на самом деле я согласен, что сточки зрения стратегии и интересов общества важнее обсудить проблему бедности, чем победу даже в Кубке УЕФА. Но я сейчас говорю о том, что людям нравится обсуждать. Давайте проведем эксперимент. И на двух соседних дверях повесим объявление: «Здесь обсуждается проблема бедности», а здесь - «Чемпионат мира по футболу». Где мы больше соберем аудитории? То, о чем вы говорите - важно, но это удел экспертов, политиков. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Политик сидит перед вами. С.МАРКОВ: Я бы сказал так - люди хотят, чтобы политики, бизнесмены и эксперты обсуждали проблемы бедности, а не проблемы Евровидения и Кубка УЕФА. А они хотят спокойно, чтобы у них была возможность посмотреть футбол, Евровидение, обсудить это. Это наша работа - обсуждать проблемы. Нам за это, в коечном итоге, платит общество. Мы сами чаще всего хлеб не пашем, не выдвигаем ничего… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Странный жест вы сделали. С.МАРКОВ: Не рулим чаще всего. Просто общество работает, создает всевозможные блага, и у нас тоже есть наша роль в этом обществе. И наша роль в этом обществе - чтобы решались проблемы бедности, чтобы формировалась инфраструктура, вот эта постиндустриальная экономика. И прочее. М.БЕРГЕР: Сергей, вы депутаты теперь, позволяете тратить - наверняка там засажены большие бюджетные деньги - во все наши победы. С.МАРКОВ: В конечном итоге - конечно, поскольку они тратят деньги, которые… - им как бы дают согласие, чтобы они не давали их в бюджет в какой-то мере. М.БЕРГЕР: Ну да, им где-то прощают. С.МАРКОВ: Они - из сверхприбылей. М.БЕРГЕР: думаю, что часть из бюджета. С.МАРКОВ: нет, думаю неправильно - из бюджета. Полностью - нет. Но с другой стороны, это норма вообще везде. Возьмите американские неправительственные организации все - они финансируются либо напрямую из бюджета, либо не напрямую из бюджета, через посреднические организации типа национального фонда развития демократии, либо третьим образом, совсем косвенно, но все-таки из бюджета - когда говорит правительство - слушайте, хорошо, вы можете не платить эти налоги, но если вы будете тратить на неправительственные организации. То есть, в любом случае это как-то из бюджета получается. Но и еще ниже - это все общество, что такое бюджетные деньги? Это общественные деньги, это то, что заработано экономикой, что заработано инженерами, рабочими, предпринимателями и потом они все выбрали каких-то политиков, и решили, что для общих нужд мы должны скидываться в каком-то объеме. Бюджет это не что-то такое другое, бюджет - это то, что рождено нами для решения общих нужд. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вы упомянули типовую ситуацию, когда какой-то богатый человек финансирует операцию для ребенка, например. Я не так давно сталкивалась с такими конкретными ситуациями, причем, ситуации чудовищные - дело в том, что после того, как мама или бабушка этого ребенка идет с протянутой рукой и набирает денег на операцию, просят налоги. В итоге денег не хватает на эту операцию И получается некая бесполезная деятельность - согласитесь со мной? С.МАРКОВ: Согласен. Это все к А.Кудрину - это им придумана такая система - точно. Ну, мы критикуем, как можем. Мне кажется, что Кудрин - одно из главных препятствий для развития российской экономики. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Слушайте, мне с вами так хорошо - вы решаете сразу все мои проблемы, мне все стало понятно. Спасибо. Борис, вмешаетесь в разговор? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Да нет, все уже сказано, - главное препятствие - А.Кудрин. С.МАРКОВ: Нет, я имею в виду, что это идеология рыночного фундаментализма, которая мешает активной промышленной политике создавать инфраструктуру. М.БЕРГЕР: При чем здесь деньги на операцию и промышленная политика? С.МАРКОВ: У нас действительно должна быть более активная политика правительства, в том числе, для решения этих проблем. Не нужно собирать деньги на это. Все-таки должно быть более развитое здравоохранение, более современное. Деньиг есть на это. Но у нас осуществляется хроническое недофинансирование здравоохранения. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Поможете найти деньиг, дадите телефон депутатской приемной? С.МАРКОВ: Я-то дам, проблемы нет. Другое дело, что там не лежит почти денег, поймите меня правильно. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Жаль. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Действительно. С.МАРКОВ: Деньги есть в экономике - для того, чтобы развивалась, в том числе, система здравоохранения. А у нас происходит хроническое ее недофинансирование под предлогом вот этой идеологии - о том, что чем больше вы дадите людям на больницы, тем больше будет инфляция, чем больше вы дадите людям на образование, тем больше будет инфляция. Такое впечатление, что их идеал - чтобы они быстрее вымирали, безграмотными при том. Н.БОЛТЯНСКАЯ: дайте слово Кагарлицкому. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Все очень хорошо говорит Сергей. Беда в том, что понимаете, вроде как сам говорит от имени власти, сам же власть критикует, при этом непонятно, кто за что отвечает. Мне всегда очень нравится эта ситуация, когда непонятно, кто за что отвечает, концы не найдешь. С.МАРКОВ: Я отвечаю за Общественную палату. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Ну и отлично. Кстати, как-нибудь обращусь к тебе с какой-нибудь просьбой. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Потом расскажете, чем дело кончится? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Обязательно. Думаю, что хорошо все кончится. Марков замечательный человек, все кончится прекрасно. Так вот проблема в том, кто и в чьих интересах принимает решения. Когда говорят - мы - политики, а они - общество. Или - мы - интеллектуалы, мы будем обсуждать проблему бедности, экономического развития, ну а они пускай там обсуждают - быдло, короче говоря, - пусть обсуждают Евровидение, хоккей, футбол - с них станется. А нужно, чтобы политиков всех к чертовой матери отправить обсуждать Евровидение, футбол и пиво пить, чтобы они не мешали населению. М.БЕРГЕР: Что они и делают. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Потому что по большей части они мешают. А населению дать возможность пообсуждать политику, бедность, инвестиции и другие, реально важные вещи, а не всякую фигню, простите. М.БЕРГЕР: А кто не дает населению обсуждать эти вопросы? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: В том числе, СМИ, политическая система и сами политики. У нас закрытая система, что называется «закрытая коробочка» - мы все прекрасно понимаем это, и не надо друг друга обманывать. С.МАРКОВ: Нет, мы этого не понимаем. Борис. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Мы понимаем эту систему - и не только у нас в России, - я не критикую только Россию, - я говорю, что на самом деле это система современного общества, где голосуют деньги. С.МАРКОВ: Это правда. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Где остановиться? Наша коллега Ю.Латынина в субботней программе «Код доступа» упоминала историю с тем, Что вот есть мост на остров русский. Тут просыпается губернатор Сахалина и говорит - хочу мост на Сахалин. То есть, на самом деле начать масштабные проекты, и все - и только их будем осуществлять. Где-то останавливаться надо? Б.КАГАРЛИЦКИЙ: К вопросу опять - кто решает. Население реально не участвует в обсуждении и решении этих вопросов - это надо понимать. Повторяю - я в данном случае предъявляю претензию не специфически к российской власти, которая, на мой взгляд, является лишь частным случаем общей системы. М.БЕРГЕР: Мне нравится такой подход - персонификация проблемы - нейтрализовать Кудрина, и всюду зацветет пышным цветом. До недавнего времени многие, в том числе «Единая Россия» всей фракцией, считала, что процветанию здравоохранения мешает Зурабов. Решили проблему Зурабова. Со здравоохранением лучше не стало. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, должен же кто-то мешать. С.МАРКОВ: Создателем модели был Кудрин, не Зурабов. Зурабов просто исполнитель, вы же знаете. М.БЕРГЕР: Ни разу не слышал от Кудрина, что деньги на здравоохранение - это инфляция. Ни разу от Кудрина такого не слышал. И так же, как здесь никто не произнес слово «быдло» - не надо за нас договаривать. Вот это такая чудная манера пристраивать… Н.БОЛТЯНСКАЯ: За нас - это за кого? М.БЕРГЕР: Борис имел в виду, что мы имели в виду, что народ - быдло. Это не мы сказали, это сказал Борис. И достраивать за кого-то другого, что он якобы это сказал, и потом это начинать обсуждать - это такой прием не очень корректный. Но мы совсем далеко ушли от хлеба и зрелищ. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Абсолютно. То есть, каждый из вас по-своему высказал такую мысль, что эти две темы не взаимосвязаны никак? М.БЕРГЕР: Взаимосвязаны, но мне кажется, что стадия зрелищ наступает достаточно рано. Когда физиологический голод утолен, человек готов поступиться десертом, может быть, даже хватит борща без второго, и хочет посмотреть… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Миша, вы за все население России отвечаете? М.БЕРГЕР: нет, я сказал про население. Н.БОЛТЯНСКАЯ: С.МАРКОВ: Если посмотреть на историю, то мы видим, что даже общество со значительно более низким уровнем жизни, со значительно большими трудностями, все равно требовали зрелищ и зрелищ - реально требовали зрелищ. Без этого человек не может жить. У него должна быть еще и какая-то духовная жизнь в конечном итоге. Пускай даже в качестве этой духовной жизни выступает такой эрзац, как Евровидение. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Не может успокоиться Марков насчет Евровидения. М.БЕРГЕР: Давайте это футболом называть. С.МАРКОВ: Но это тема. Люди хотят об этом говорить, им это интересно. Мы должны осознать, что значит, в том числе, эта победа. Потому что наша ошибка заключается кА КрАЗ в чрезмерной эйфории по этому вопросу. Это неправильно. Потому что мы за победу выдаем победку. Н.БОЛТЯНСКАЯ: С другой стороной, когда существуют некие победки, номинальные, небольшие, гораздо проще под этим флагом - видите, вот тут мы немножко победили, давайте пойдем дальше. Другое дело, что сейчас поднимать некого получается. М.БЕРГЕР: Подождите. Мне кажется, что все-таки победа в футболе, баскетболе и хоккее - это грандиозное достижение. Достижение отчасти синтетическое. С.МАРКОВ: В хоккее - да, в баскетболе - нет. Там наши почти не играют - это почти чистый бизнес. М.БЕРГЕР: Но если бы правящий класс, элита, что угодно, не знали бы, как это будет воспринято широкой публикой, не прогнозировали бы того, что люди воспримут это так, как это восприняли, не было бы ни побед, ни такого освещения феерического на телевидении, потому что все это требует усилий, в том числе, очень серьезных усилий денег и координации. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Андрей приводит конкретный пример: «РЖД содержит «Локомотив» - 100 млн. долларов». М.БЕРГЕР: Не знаю, думаю, что цифра не верна. Самый большой бюджет у ЦСКА - 50 млн. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Возможно, «собирает дань со всех в виде билетов, тарифов на грузоперевозки, которые растут, тарифы влияют на цены, машинисты бастуют из-за зарплаты». Схема понятна? С.МАРКОВ: Понятна. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Неверна? С.МАРКОВ: Схема верна, но если спросить людей, должно РЖД содержать «Локомотив», то даже те, кто ездят поездами, скажут - конечно. М.БЕРГЕР: И черт с ними, с пятью рублями. С.МАРКОВ: Должно. Спорт тоже должен быть. Другое дело, что мы должны различать - как мы различаем - шоу-бизнес и содержательную культуру, которая стремительно расходится в разные стороны. Раньше они были связаны, а сейчас они становятся почти врагами друг друга. То же самое мы должны различать спорт высоких достижений, который вливается в шоу-бизнес, по большому счету, и физкультуру - физическую культуру, здоровье, здоровый образ жизни. И не должно у нас получиться так, чтобы спорт высоких достижений забирал деньги у миллионов людей, лишал их возможности быть здоровыми и прожить лишние 10 лет. То есть, мы можем развивать этот спорт высоких достижений, но должны понимать - все-таки это в большей степени шоу-бизнес, даже если это становится образцом - посмотрит какой-то подросток, и захочет также бегать и прыгать. Но главным, содержательным для нации является развитие массового спорта. М.БЕРГЕР: Но это связанные вещи. Нельзя отделять. Если страна побеждает на Чемпионате мира по футболу, то в стране появляются футбольные поля. Если у нас в стране лучшие пловцы, у нас становится больше бассейнов. Н.БОЛТЯНСКАЯ: А если президент любит теннис… М.БЕРГЕР: Да, то у нас появляется теннисная школа. И тысячи людей, мальчиков и девочек, занимаются теннисом, и это замечательно. С.МАРКОВ: Но тысяча. А нам нужны миллионы, которым бы проводили нормальную физкультуру в школах и институтах, чтобы были недорогие спортивные… Н.БОЛТЯНСКАЯ: Но это к Кудрину. С.МАРКОВ: В данном случае он главный враг этого. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Понятно с главным врагом. Кстати, ведь Сергей все правильно сказал, только тут есть проблема. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что же вы так стремились его перебить? М.БЕРГЕР: Насмерть перебили. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Я не перебивал, я вздыхал. Проблема вот, в чем - все бы хорошо, но высокие достижения советского спорта были построены на значительных вложениях в базовую систему воспитания массовой физкультуры, спорта среди населения. Можно что угодно про это говорить, но это было так. Соответственно, нынешние так называемые высокие достижения построены по прямо противоположной схеме, то есть, закачка денег в верхушку системы. При провале нижних этажей системы, или, во всяком случае, их малом развитии. Поэтому это совершенно разные вещи. Хотя я согласен, что это разные вещи - кому что нравится. Сейчас действительно задачи совершенно другие, не имеющие никакого отношения к развитию физкультуры и спорта. Но дело в том, что когда говорят - если уж вложили деньги в это, то они-то знают… - они знают, но они могут ошибаться. Они очень часто ошибаются. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Борис, на этом месте я вас перебью. Настал момент для голосования. И вопрос - попрошу вопрос не ругать, я его сама придумывала, - таков: для вас лично что важнее - престиж страны - 660-01-13, или благосостояние социально уязвимых слоев населения - 660-01-14. Голосование пошло. Борис, теперь можете продолжать. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Сразу скажу, что выборка под названием «радиослушатели «Эхо Москвы» - это специфическая выборка, очень интересная. Потому что она представляет определенный социальный срез, хотя он неравнозначен стране в целом. Но суть в другом - да, проблема в том, чтобы прежде, чем принимать решения, их нужно сначала обсуждать в обществе. У нас происходит обратное - у нас принимается решение, а потом, когда они становятся необратимыми, в обществе обсуждают либо то, как плохо ведет себя Кудрин, который уже принял эти решения, или кто виноват в том, что эти решения приняты, кто главный враг экономики и так далее. Вместо того, чтобы обсудить все это до того, как принималось решение. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Анекдот такой был с советских времен - что в других местах, прежде, чем вводить в действие, испытывали на мышах. Напомню вопрос - для вас лично что важнее - престиж страны - 660-01-13, или благосостояние социально уязвимых слоев населения - 660-01-14. Сергей Александрович, что-то вы загрустили. С.МАРКОВ: да нет, нормально. Все-таки мне кажется, что эту логику мы достаточно правильно подняли. Я бы вопрос задал такой - вы за то, чтобы финансировать Диму Билана, или нет. Потому что мне кажется, что престиж … Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я же просила не критиковать мой вопрос. М.БЕРГЕР: Персоналии в вопросах всегда поднимают интерес. С.МАРКОВ: Нет, мы понимаем, что любой вопрос не идеален. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Должна сказать, что наша «золотая тысяча» набралась за полторы минуты. М.БЕРГЕР: И она сейчас нас этим «гаком». С.МАРКОВ: Конечно, мы понимаем, что нужен и престиж страны, И то, и другое, и здесь четко нельзя баланс сделать. Но все-таки фундаментальным является то, что касается миллионов людей, их абсолютных насущных нужд, мы понимаем. И без этого - то есть, люди могут порадоваться Евровидению раз, два, но если будут расти цены, они скажут - да ну его, это Евровидение, давайте все-таки другое. Поэтому фундаментальным являются, конечно, инфраструктура, развитие, образование, здравоохранение - эти фундаментальные проблемы. Кстати, это люди понимают, но и понимают, что Билан этому не противоречит. Н.БОЛТЯНСКАЯ: не знаю, как Билан будет рассчитываться с Марковым за такую рекламу. С.МАРКОВ: Я честно удивляюсь, почему ему дали - я, когда послушал, то изумился. Но дали же. И не только мы. Н.БОЛТЯНСКАЯ: результаты голосования. Престиж страны из наших позвонивших выбрало 6,2%. 93,8% выбрали благосостояние и социальную уязвимость слоев населения. С.МАРКОВ: Ответ абсолютно очевиден. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Кудрин виноват, понятно. С.МАРКОВ: Конечно, люди думают, прежде всего, про это. Хотя если спросить, должны мы финансировать сборную России по хоккею, они, конечно, скажут «да», хотя это есть тоже во многом престиж страны. М.БЕРГЕР: Просто на самом деле нужно понимать, что вот эти маленькие радости, если закрыть финансирование этих маленьких радостей или общих тем для разговоров, или эти символы идентификации, то сэкономленными деньгами не покрыть проблемы благосостояния 13% населения. С.МАРКОВ: Абсолютно правильно. М.БЕРГЕР: Надо с открытыми глазами смотреть на ситуацию и понимать все-таки, что причина бедности 13% не в том, что потратили 50 млн. на футбольную команду. Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я отдам сегодня последнюю минуту все-таки Кагарлицкому. С.МАРКОВ: А можно полминуты? Я главную мысль скажу - Билан противоречит не бедности, не борьбе с бедностью. Билан противоречит содержательной культуре - вот реальность. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Проблема не в том, сколько потрачено, а в том, какова ментальность, каково сознание, каковы принципы, по которым принимаются решения. Вот мы сейчас увидели определенную логику. Эта логика - зрелища интереснее и важнее не потому, что они нравятся народу, а потому, что народу нужно зрелищами запудрить голову. В этом вся суть. М.БЕРГЕР: Опять за нас договаривают. Б.КАГАРЛИЦКИЙ: Я говорю не за вас, а за власть в данном случае. Власть, конечно, может предъявить мне претензии. Но повторяю - это власть не политическая, прежде всего, это власть экономическая, власть правящего класса. Н.БОЛТЯНСКАЯ: И я благодарю всех участников беседы. Напомню, что ими были Б.Кагарлицкий, политолог, директор Института проблем глобализации, депутат Госдумы С.Марков и политический обозреватель М.Бергер. Это была программа «Выхода нет», смотрите и слушайте ее каждую среду. Скачать аудиозаписи: http://www.aglob.info/multimedia/echomsk28058/1.mp3 (6,01 Мб) http://www.aglob.info/multimedia/echomsk28058/2.mp3 (6,44 Мб)

СЛОВО ИЗ ТРЕХ БУКВ

Давняя знакомая моей жены, учившаяся с ней в Московском университете, делится в переписке неприятным опытом. Ей приходится школьников, своих учеников, натаскивать перед ЕГЭ.

Что такое ЕГЭ? Ну если коротко, то это «довольно гадкая штука. Все надеемся, что его отменят, да куда там!»

На прошлой неделе отечественные школьники впервые в обязательном порядке сдавали единый государственный экзамен. Раньше были эксперименты, дискуссии, теперь же не отвертишься, система введена в действие без каких-либо поблажек или исключений. Словосочетание из трех букв - ЕГЭ - входит в нашу жизнь.

Реформа готовилась несколько лет, на протяжении которых был накоплен огромный материал, доказывающий ее несостоятельность. Масса недостатков и принципиальных изъянов нового подхода, которая была выявлена в ходе экспериментов, оказалась столь велика, что даже сами инициаторы реформы из Высшей школы экономики и Министерства образования и науки вынуждены были это признать. Но на судьбе реформы это не отразилось никак!

Результаты эксперимента ни в малейшей степени не повлияли на реализацию программы, а обсуждение его итогов не имело ни малейшей связи с процессом принятия решений. Спрашивается в таком случае, зачем вообще было проводить эксперимент? Только для того, чтобы понемногу приучить нас к новому порядку? Вроде как рубить кошке хвост по частям?

Между тем итоги плачевные. Учителя жалуются, родители в панике, ректоры университетов принимают осуждающие резолюции, а школьники в некоторых регионах страны уже устраивают митинги протеста. Сейчас, когда отмечается юбилей студенческой майской революции 1968 года во Франции, нелишне напомнить, что весь кризис разгорелся из-за споров по поводу университетской реформы. Нам сегодняшним, конечно, далеко до французов 60-х годов, но это так, к сведению начальства.

Рассуждения о том, что ЕГЭ уменьшает коррупцию, давно уже вызывают горький смех родителей. Усложнение коррупционных схем вызывает, конечно, повышение суммарных расходов семей. На фоне общей инфляции подобные расходы не все могут себе позволить. Только в результате не коррупции станет меньше, а шансы мало- и среднеобеспеченных семей на поступление детей в приличные вузы резко уменьшатся. Впрочем, может быть, именно этого авторы реформы и хотели добиться? Во всяком случае, если какой-то смысл и какая-то логика в их действиях прослеживается, то только такая.

И для молодежи, поступающей в университеты, и для самих университетов система ЕГЭ представляет собой настоящее минное поле. Суть ее в том, чтобы максимально сократить свободу абитуриентов в выборе вуза, а вуза в выборе подходящих для себя абитуриентов, обезличить, бюрократизировать и формализовать до предела весь процесс.

В 1970-е годы, когда я поступал в институт, какие-то очень умные дяди и тети из правительства придумали конкурс аттестатов. Логика их решения была очень простая: почему-то инженеры-физики недостаточно хорошо знали историю литературы, а у филологов и искусствоведов обнаруживались пробелы в понимании математической теории.

Надо заставить всех в одинаковой и равной мере знать все предметы школьной программы. А для этого наряду с баллами, набранными абитуриентами при сдаче вступительных экзаменов, учитывался еще и средний балл по аттестату. Так что тройка по геометрии могла стать серьезной проблемой при поступлении в театральный вуз.

В моем случае тогдашняя реформа имела однозначный успех, поскольку последние два года перед поступлением в гуманитарный вуз я тратил в основном на занятия с репетитором по математике, которую в итоге сдал на отлично. Сейчас, увы, не могу не только решить ни одной задачи, но и вспомнить простейшую теорему, кроме, конечно, бессмертных пифагоровых штанов, которые, как известно из школьного стишка, на все стороны равны.

И все же логика тогдашней реформы была куда более убедительной, нежели у теперешних преобразований. По большому счету нет ничего плохого в том, чтобы школьники с большим вниманием относились к предметам, которые не будут играть решающей роли в их дальнейшей карьере.

Нет ничего хуже «узкого специалиста», который не способен понять ничего, кроме одного конкретного предмета. Даже если я потом забыл математику, мне эти знания повредить не могли. В чем-то расширили мой кругозор, способствовали развитию общей культуры. А коль скоро эти знания не были востребованы, мозг услужливо стер их, расчистив место на жестком диске памяти.

В любом случае речь шла всего лишь об одном дополнительном конкурсе в рамках общей экзаменационной системы. В остальном вуз не был ограничен в составлении собственного плана экзаменов, формулировании собственных требований. А абитуриенты сохраняли возможность выбрать любой вуз. И наконец, аттестат выдавался не по итогам одного экзамена, а по результатам десяти лет учебы. Что касается ЕГЭ, то это даже не экзамен, а тестирование. О том, что тестирование не дает объективной картины знаний и понимания школьных предметов, знает любой специалист в сфере образования.

Американские школы, отдающие приоритет тестированию, знамениты своей неспособностью подготовить кадры для университетов. В США на первых курсах студентов приходится доучивать. Не случайно именно Америка на протяжении многих лет переманивает к себе специалистов из других стран. И дело не в том, что американские зарплаты непременно выше, чем европейские. Потому-то в США и приходилось в течение многих лет завышать зарплаты для многих категорий специалистов, что своими силами, без притока иностранцев, выученных в Европе, не могли справиться, обеспечить страну кадрами.

Советский Союз себя обеспечить мог. Более того, на протяжении двух последних десятилетий сумел еще и половину остального мира обеспечивать, от тех же США и Израиля до Южной Африки. Вот теперь эту систему подготовки специалистов во что бы то ни стало стараются добить. Причем удар наносят сразу и снизу и сверху. С одной стороны, реформа высшего образования, которая уже привела к организационному хаосу на местах, с другой стороны, ЕГЭ.

Новая система, в дополнение ко всему, ограничивает возможности абитуриента по времени. Результаты экзамена действуют два года для девочек и три года для парней, которых призвали в армию. Если за это время молодой человек по каким-то личным причинам поступить не смог, он должен вместе со школьниками начинать все сначала.

Ясно, что для тех выходцев из бедных семей, которым приходится с ранних лет работать, шансы понижаются стремительно. А как быть со специальностями, для которых принято набирать студентов более взрослого возраста? Например, на режиссерские факультеты театральных вузов принято принимать людей 28-30 лет. Можете вы их представить себе пересдающими ЕГЭ вместе с детьми в школе?

Что вообще будут делать люди, которые окончили школу до ЕГЭ, но в вуз сразу не поступили, мне, честно говоря, не понятно. И как будут поступать с теми, кто хочет получить второе образование? Им что, сначала надо будет назад в школу вернуться?

Ясное дело, что для переходного периода какое-то решение найдут. Но повсеместное введение ЕГЭ приведет к отмиранию вступительных экзаменов - равных и одинаковых для всех абитуриентов - в их нынешнем виде. В лучшем случае для разных категорий абитуриентов будут найдены разные решения (соответственно, они будут изначально и официально поставлены в неравные условия). В худшем случае отдельные категории абитуриентов будут просто отсечены от вузов.

Сторонники ЕГЭ успокаивают нас рассказами о мальчиках с чукотских стойбищ (почему-то непременно именно о мальчиках и непременно с Чукотки), которые, набрав достаточное количество баллов, теперь смогут приехать в столицу и поступить в престижный вуз. Как говорят в Одессе, не смешите меня!

Мальчики до Москвы не доедут, поскольку денег жить и учиться в столице у них все равно не будет. Разве только Роман Абрамович лично посодействует. Но он-то может своих подданных и в Оксфорд отправить. Не так уж много на чукотских стойбищах подрастает мальчиков! А вот для всех остальных - катастрофа. И в особенности для провинциальных университетов, которые и без того с трудом справляются с другими, не менее разрушительными аспектами реформы образования.

Однако самое грустное не в том, какие последствия будет иметь ЕГЭ для вузов и школы, а в том, что обществу в очередной раз был преподан очень неприятный политический урок: наше мнение ничего не значит. Ни протесты экспертов, ни недовольство родителей, четко выраженное на протяжении последних лет, во внимание инициаторами реформы и министерством приняты не были. И даже понимание самими чиновниками пагубных последствий проводимой политики уже не имеет значения.

Принципом российской бюрократии является принцип необратимости принятых решений. Даже если уже очевидно, что принятое решение наносит вред делу, даже если изначальная абсурдность его очевидна, даже если те, кто его разрабатывал, сами признают, что наделали много ошибок (а именно так и произошло с ЕГЭ), обратной дороги нет.

Несколько лет назад мне рассказали историю о том, как два функционера столичной администрации, рассматривая огромное уродливое здание, построенное с их разрешения в центре Москвы, горько вздыхали. «Ужас! Кошмар! Позор! Да, мы, конечно, маху дали… Но теперь-то что делать? Не сносить же его!»

Здание так и стоит на прежнем месте. Хотя я уверен, что рано или поздно его все-таки снесут.

И я очень надеюсь, что, когда моя дочка будет оканчивать школу, от ЕГЭ останутся только неприятные воспоминания.

НАЦПРОЕКТ СО СКРИПКОЙ СТРАДИВАРИ

Кто бы мог подумать, что даже пошленький музыкальный конкурс «Евровидение» может стать очередным предлогом для межгосударственного конфликта России и Украины. Когда Киев завоевал право выступить очередной площадкой для состязаний «Евровидения», Москва испытала острый приступ зависти, вылившийся в многомиллионные инвестиции, направленные на то, чтобы сравняться с западным соседом. После нескольких отчаянных и дорогостоящих попыток победа была, наконец, достигнута. Дима Билан выступил на «Евровидении» повторно и победил.

О том, что он победит, несомненно, знали заранее. Иначе не было бы беспримерной пропагандистской истерики на всех основных каналах телевидения, начавшейся задолго до конкурса. Лозунг «Россия! Билан!» то и дело появлялся на экранах, напоминая, что на сей раз речь идет о действительно значимом, общенациональном деле - не то, что какие-то выборы президента или парламента!

Когда обещанная и запланированная победа состоялась, восторгам в Москве не было конца, поздравления звучали на уровне президента и правительства. Между тем в Киеве протестовали, жаловались на фальсификацию, грозили возмездием. Премьер Юлия Тимошенко поздравляла украинскую певицу Ани Лорак, занявшую второе место, как победительницу. Президент Виктор Ющенко пригласил к себе певицу вместе с её продюсером Филиппом Киркоровым и присвоил им звания Народных артистов Украины. В общем, патриотическая истерия в Киеве была почти такой же, как в Москве.

Один из российских музыкальных обозревателей очень хорошо выразил суть проблемы, заявив, во-первых, что победа на «Евровидении» стала в России национальной идеей, а во-вторых (как следствие этого), всякий, кто не гордится и не восторгается успехами Билана, враг государства, противник нации и русофоб. Перечитав этот потрясающий пассаж два или три раза подряд, я пришел к выводу, что его автор был совершенно чужд иронии. Он и в самом деле так думает! Но, что самое удивительное, так же рассуждали и чиновники, превратившие «Евровидение» в национальный проект. Если представители частного бизнеса и вложили в этот проект свои миллионы, то они уже вернули затраченные средства, либо планируют вернуть их в самом ближайшем времени.

Если для поддержания патриотических чувств у нас не осталось ничего, кроме хоккея и «Евровидения», то это и есть национальная катастрофа. Хотя, с другой стороны, такой подход вполне соответствует духу времени, причем не только у нас в России. Чем больше народ отчужден от общественной жизни, чем меньше он влияет на принимаемые решения, превращаясь в толпу обывателей, живущих исключительно частными интересами, тем больше роль и значение зрелищ, которые в публичном пространстве заменяют политические дискуссии, идеологические дебаты и массовые действия. Зрелища культивируют пассивность, одновременно создавая эффект соучастия, они необходимы для комфортабельного и беспроблемного превращения граждан в подданных. Неслучайно римский лозунг «Хлеба и зрелищ!» провозглашен был не во времена расцвета Республики, а тогда, когда на смену ей приходила власть императоров.

Впрочем, шум, поднятый вокруг «Евровидения» в России и на Украине, имеет и свою специфику, демонстрируя в полной мере комплекс неполноценности, характерный для правящего класса обеих стран. Ведь «Евровидение» - это конкурс молодых и начинающих исполнителей, второстепенный для иерархии западноевропейского шоу-бизнеса. Ни одна из западных стран не посылает туда звезд первой величины, да и вообще известных певцов. В противном случае все призы год за годом доставались бы Италии и Франции, с редкими перерывами, заполняемыми Испанией, Англией и Германией.

В Восточной Европе к подобному конкурсу относятся гораздо серьезнее. В него вкладывают серьезные деньги и превращают в вопрос национального престижа. Ведь это не только повод для местного шоу-бизнеса привлечь к себе внимание, но и способ окраинных государств Европы напомнить о своем существовании остальному континенту, который в противном случае мог бы годами про них не вспоминать.

Однако даже на таком фоне российская элита выделяется. Несомненно, Ани Лорак для властей в Киеве была не менее важна, чем Дима Билан для Кремля, но, по крайней мере, она технически соответствовала критериям «Евровидения»: всё-таки это начинающая певица. Как и специально для «Евровидения» созданная российская группа «Серебро», получившая на прошлом конкурсе, как и следовало ожидать, бронзу. А Билан просто не соответствует принятым на конкурсе критериям. Это же звезда первой величины, исполнитель, давно известный за пределами России, да к тому же выступающий на «Евровидении» уже во второй раз!

Конечно, Билан был лучше всех. Исполнители такого класса в конкурсе «Евровидения» просто не участвуют. Гордиться победой Билана в таком состязании - всё равно, как если бы чемпион по боксу в тяжелом весе хвастался, что набил морду какому-нибудь подростку, явившись на школьный турнир.

Понятно желание московского начальства действовать наверняка. Вот уж сколько лет в «Евровидение» деньги вкладывают, а победы всё нет! Обидно. Особенно, если учесть, что соседи-украинцы с меньшими затратами ресурсов всё же победы уже добились. Однако далеко не очевидно, что ставка оказалась оправданной. В общественном мнении победа Билана - несмотря на все восторги телевизора - вызвала как минимум двойственные чувства. Уж больно всё искусственно! Мало им было Билана, привезли и олимпийского чемпиона Евгения Плющенко, дополнив его венгром Эдвином Мартоном, которого для полной убедительности снабдили скрипкой Страдивари. Первый канал телевидения наивно-цинично имени венгра не произносил, сообщая, что российская команда состоит из Билана, Плющенко и скрипки Страдивари. Российское происхождение скрипки (в отличие от скрипача), видимо, сомнений не вызвало.

То, что это перебор, видно было с первого взгляда. Слишком явно было, что в конкурсе выступают не исполнители, а деньги. А недоверие продюсеров к Билану, которого пришлось так подстраховывать, просто бросалось в глаза, явно унижая исполнителя.

Если бы треть денег, потраченных на Билана, отдали бы в больницы или сельские школы, можно было бы серьезно улучшить положение дел в нескольких российских губерниях. Но ученики и учителя сельских школ и провинциальные врачи не создают «общественного мнения». По крайней мере, так считают профессионалы от пропаганды.

Рано или поздно они обнаружат, что ошибаются.

Специально для «Евразийского Дома»

НЕЛЕГКИ НА ПОДЪЕМ

Елена Зиброва

На последнем заседании столичного правительства руководитель комитета межрегиональных связей и национальной политики Алексей Александров привел данные, которые разочаруют немалую часть москвичей, страдающих от того, что «понаехали тут». В городе остается невостребованными 140 тыс. вакансий. Мегаполис испытывает острую нехватку прежде всего специалистов - ежедневно работодатели публикуют тысячи заявок.

И хотя платят тут гораздо больше, чем в регионах, едут оттуда, как это ни парадоксально, неохотно. Дело не только в российской ментальности, но и в том, что легкость на подъем при поиске работы государство никак не поощряет, а порой и препятствует ей. Между тем эксперты утверждают: низкая трудовая мобильность населения - реальная угроза нашей экономике.

Средняя заработная плата в Москве, по данным Росстата, в феврале этого года составляла 26 тыс. 960 руб. Мосгорстат, в свою очередь, уверяет, что намного больше среднего (иногда в разы) зарабатывают финансисты, специалисты в сфере информационных технологий и вычислительной техники, связисты, оптовые и розничные торговцы. Меньше всего платят учителям - чуть больше 20 тыс. Для сравнения: средняя зарплата в Тамбове - 11 тыс., в Туле, Липецке, Нижегородской области - около 12, в Белгородской - 14,5, Ивановской - примерно 10 тыс. руб. И с работой во многих российских городах и весях - не то, чтобы очень…

Между тем в столичном банке вакансий ежедневно (!) появляется более 5 тыс. заявок от работодателей на одних только инженеров (пять лет назад их было 300-400), более 2 тыс. - на бухгалтеров, более 500 - на преподавателей. Часть этих вакансий заполняется, но все равно в городе существует сейчас 140 тыс. свободных рабочих мест.

В обзоре московского рынка труда за первые месяцы этого года аналитики HeadHunter сообщают: наиболее востребованы специалисты в области информационных технологий, управленческом учете и продажах. Но, кроме востребованных, есть еще и просто дефицитные профессии. Пальму первенства держат в столице страховые агенты, предложения по зарплате, которые делают им работодатели, варьируется в пределах от 20 до 100 тыс. руб. в месяц. Программисты или «сисадмины» получают в среднем 40-50 тыс. (а, скажем, в Пскове - 5-15 тысяч руб.).

Тем не менее переезжать в другой город ради высоких заработков россияне в массе своей не желают. По данным социологов, не менее половины наших граждан остаются верны советской модели трудовой мотивации - предпочитают иметь небольшой, но твердый заработок и «уверенность в завтрашнем дне». Такая модель, как известно, никаких резких телодвижений не предусматривает. По разным оценкам, от четверти до трети россиян допускают возможность переезда ради более высокого заработка. Но, как отмечают эксперты рынка труда, «допуск» этот в подавляющем большинстве случаев - чисто теоретический. На практике же готовность сдвинуться с места ничтожно мала.

Научный руководитель Центра социальной политики Института экономики РАН Евгений Гонтмахер причину низкой трудовой мобильности объяснил «НИ» так: «Исторически люди планировали свою карьеру «от начала до конца» на одном месте. Государство этому напрямую поспособствовало, введя когда-то систему прописки, поэтому люди привязаны к одному месту. Кроме этого, в России слишком отсталая система инфраструктуры и информирования, что сводит к нулю желание человека к переезду». На фактически сохранившуюся прописку (хотя и переименованную в регистрацию) как главное препятствие указывает и Институт глобализации и социальных движений (ИГСО). «Институт прописки жестко ограничивает свободу передвижения и проживания населения и выступает мощным тормозом экономического развития России», - говорится в его материалах.

Многие аналитики отмечают, что людей пугают московские цены. Но зарплата-то в столице часто выше в разы. Для примера возьмем тех же бухгалтеров. По оценке руководителя департамента Федеральной государственной службы занятости по Москве Сергея Дудникова, в городе 1 тыс. незаполняемых вакансий по этой специальности. Платят в среднем, как утверждает портал superjob.ru, 26 тыс. руб. в месяц (данные на первый квартал этого года). Для сравнения: в Кирове, например, средний бухгалтер получает ровно вдове меньше. И хотя цены там ниже, но не в два же раза.

Сама столица не может заполнить все вакансии зачастую из-за высоких запросов соискателей рабочих мест. По оценке службы занятости, выпускники московских не только вузов, но и училищ при трудоустройстве готовы начинать разговоры с работодателем, если им предлагают не менее 50 тыс. руб. в месяц. Город пытается приглашать людей из провинции. Как сообщает столичный комитет межрегиональных связей и национальной политики, Москва держит курс на «замену иностранных рабочих российскими кадрами». Заключены соглашения с 12 регионами Приволжского и Центрального федеральных округов, но десятки тысяч мест все равно остаются вакантными.

Принято считать, что важнейшим фактором, тормозящим поиск работы в других городах, особенно в Москве, является пресловутый «квартирный вопрос». Купить здесь жилье человек, приехавший из провинции за длинным рублем, действительно не может. А вот снять - другое дело, отмечают эксперты. Ведь в родном городе специалисты, которые могли рискнуть переездом, живут явно не в вокзальном зале ожидания. Если свое жилье в родном городе сдавать, а в чужом снимать, «баш на баш» может не получиться, надо будет еще «залезать» в зарплату, пусть и в разы большую, а этого делать не хочется. А если продать свою «трешку», купить можно будет только «однушку». Правда, в столичном городе, но площадь-то будет меньше. Словом, образуется замкнутый круг, из которого большинство граждан не находят выхода.

Западная модель, в основе которой совсем другая уверенность - «я сделаю это во что бы то ни стало» - у нас не проходит. «Средний житель Костромы, например, имея у себя маленькую, но стабильную зарплату, соцпакет и квартиру, не бросит это «добро» и не отправится на заработки не только в Швецию, но и в Москву», - утверждает директор ИГСО Борис Кагарлицкий. И одну из причин специалисты института видят, в частности, в том, что люди пасуют перед множеством бюрократических формальностей и болезненных унижений, с которыми у нас непременно связан процесс переезда. Так что, менталитет менталитетом, но страх к переменам генерирует в людях и государство.

Молодежь, конечно, более мобильна, чем люди среднего и старшего возраста, но она, к сожалению, так же мало информирована. «Люди попросту не знают о спросе на свою специальность. Например, закрылся завод в Рязани - они найдут себе работу пусть даже продавца в палатке, голодать не будут. Но они не узнают, что в другом регионе они нужны и что заработки там более чем приличные по сравнению с теми, что им сейчас платят», - утверждает г-н Кагарлицкий. В пример он приводит ситуацию в Ленинградской области - практически новом индустриальном центре РФ, где сейчас ощущается острая нехватка профессиональных рабочих. Но, скажем, токари-профессионалы из Центральной России в массе своей попросту об этом не знают.

Утверждать, что в стране нет трудовой миграции, было бы неправильно, но направлена она главным образом вовне. Уехали и продолжают уезжать за рубеж в первую очередь классные специалисты, поэтому Россия хорошо знает, что такое «утечка мозгов». Теперь Федеральная миграционная служба думает, как бы их вернуть. Она даже подготовила письмо в РАН, в котором предлагает разработать механизмы возврата «сверхкомпетентных» соотечественников, которые «способны возглавить целую отрасль науки». Но надежд на это немного, поэтому программу господдержки переселения соотечественников уже предлагается распространить на иностранных студентов, обучающихся в российских вузах. Расчет на пришлую рабочую силу, может быть, и верен, но не лучше ли сначала разобраться со своей…

«Новые Известия»

КРИЗИС ГЛОБАЛЬНОЙ ЭКОНОМИКИ И РОССИЯ

Доклад Института глобализации и социальных движений (ИГСО) Экспертная группа ИГСО: Василий Колташов, руководитель Борис Кагарлицкий Юрий Романенко Игорь Герасимов Первые недели 2008 года практически все российские и зарубежные эксперты считали ситуацию в мировой экономике благополучной. Сделанное немногими аналитиками предупреждение о надвигающемся большом хозяйственном кризисе не были восприняты оптимистически настроенным обществом достаточно серьезно. 22 января мировые биржи сотрясло первое падение. Вслед за ним последовал ряд новых биржевых обвалов. Фондовые рынки планеты оказались дестабилизированы. Усилилась инфляция, начали резко расти цены на продовольствие. Ряд американских и европейских банков заявили о колоссальных убытках, понесенных по итогам 2007 года. Стали ясны масштабы хозяйственных проблем в США. Начался новый мировой кризис. Проявление первых его симптомов породило много вопросов, непосредственно связанных с природой кризиса, причинами его возникновения и логикой вероятного развития. 1. Основные выводы Развитие глобального кризиса: 1) В настоящее время мировой экономический кризис находится на ранней стадии, проявившись преимущественно в финансовой сфере (дестабилизация фондовых рынков, убытки банков, рост инфляции, удорожание капиталов); 2) В наибольшей степени от кризиса пострадало национальное хозяйство США, где подготовляется открытие торгового кризиса и падение промышленного производства; 3) Вслед за падением спроса на американском рынке кризис перекинется на «новые индустриальные страны», где начнется остановка производства; 4) Сокращение объемов продаж и мирового промышленного производства приведет к новым обвалам на фондовых рынках планеты и переходу инфляции в стагфляцию, совершится падение цен на нефть, возрастет число безработных, произойдет масштабное падение потребления; 5) Кризис затронет все страны, включенные в мироэкономику, и повлечет за собой продолжительную депрессию, разрушительные последствия глобальной хозяйственной дестабилизации окажутся очень большими; 6) Предполагаемые сроки развития кризиса: 2008 год - рецессия в США и начало промышленного спада в других странах, 2009-2010 годы - пик кризиса (основное падение), 2010-2013 годы - депрессия, перестройка мироэкономики для нового развития; 7) Правительства стран мира не располагают стратегиями преодоления кризиса, вероятность их выработки (в силу недооценки кризиса и незаинтересованности в необходимых преобразованиях) до перехода кризиса в пиковую фазу крайне невелика; 8) Нет оснований ожидать быстрого прохождения кризиса, его затягивание приведет к обострению политических и социальных конфликтов в большинстве стран мира; Характер и последствия кризиса: 9) Начавшийся мировой экономический кризис является системным, обусловленным противоречиями неолиберальной модели капитализма (мировое хозяйство не может дальше развиваться по-старому), исчерпаны ресурсы экономической политики, построенной на соединении систематического снижения реальной заработной платы со стимулированием потребления; 10) Падение потребления в «старых индустриальных странах» привело к потере эффективности экономической модели, основанной на эксплуатации дешевой рабочей силы в «третьем мире» (дальнейшее снижение товарных цен за счет сверхэксплуатации рабочей силы невозможно, ее ресурсы также почти исчерпаны); 11) Инфляция является одним из проявлений глобального кризиса и порождена изменением баланса между товарной и денежной массой в экономике (обесцениванием значительной части ценных бумаг, жилой недвижимости, а также проявившимся в ходе американского ипотечного кризиса падением покупательной способности населения); 12) Кризис знаменует собой смену понижательной волны в развитии мироэкономики повышательной (как кризис смены волн, он окажется тяжелым и продолжительным); 13) Кризис не завершится, пока не будут сняты породившие его противоречия, а развитие мирового хозяйства не получит новый технологический импульс (прежде всего в инновациях индустрии, что приведет к удешевлению товаров); 14) По итогам глобального кризиса энергопотребление в мире возрастет, возникнут новые способы получения энергии, значение углеводородов упадет; 15) Кризис приведет к разрушению изолированных рынков труда и поспособствует образованию единого мирового рынка рабочей силы; 16) Кризис поспособствует укрупнению глобальных монополий и усилению их роли в мировом хозяйстве (значение среднего и мелкого бизнеса еще более упадет); 17) Кризис приведет к возрождению политики протекционизма, которая станет мощным инструментом глобальной корпоративной конкуренции; 18) Международное разделение труда возрастет, в «старых промышленных странах» логично ожидать реиндустриализации; Влияние кризиса на экономику России: 19) Оказанное кризисом воздействие на экономику России остается пока незначительным и затрагивает преимущественно финансовую сферу; 20) Экономика РФ продолжает расти, но потребительский рынок в стране инфляционно сжимается, что подготовляет национальный торговый и ипотечный кризисы; 21) Приход глобального кризиса в РФ задержится и произойдет, вероятно, позднее, чем в «новые индустриальные страны» и ЕС; 22) Под воздействием общемировых хозяйственных тенденций экономика России может ощутить серьезное недомогание еще при сохранении высоких нефтяных цен на мировом рынке; 23) Падение мировых цен на нефть приведет к кризисному поражению национального хозяйства России, обвалу на фондовом рынке, падению промышленного производства, росту безработицы и усилению инфляции, резко снизится потребление; 24) Глобальный кризис окажется для России особенно тяжелым из-за экспортно-сырьевой ориентации экономики; 25) Выход страны из кризиса будет сопряжен с большими структурными переменами в экономике, общественными потрясениями и падением роли сырьевых корпораций. 2. Системный кризис мировой экономики 2.1. Первые проявления кризиса Сведения о резком сокращении прибыли банковской группы Citigroup привело 15 января к падению на Нью-йоркской фондовой бирже. Индекс промышленной активности Dow Jones снизился на 2,2%, Standard amp; Poor's - на 2,51%. Nasdaq Composite потерял 2,45%. 21 января резкое снижение цен на акции произошло на всех основных мировых рынках. Торги на Франкфуртской, Лондонской и Парижской биржах завершились падением на 7,16%, 5,5% и 6,83%, крупнейшим за последние шесть лет. В России оно уже составило более 8%. Негативную роль в развязке биржевого кризиса сыграли предложенные президентом Бушем меры по снижению налогов - «республиканская панацея» - не способные поправить экономическую ситуацию в США. Объявленное администрацией понижение налогов только усилило биржевую панику. Охвативший 21-22 января ведущие мировые биржи кризис явился следствием обнаружившегося расхождения в рентабельности компаний с их капитализацией. Произошедшее падение на фондовых рынках планеты было вызвано информацией о низкой рентабельности, а также больших убытках ведущих банков. Цена на акции рухнули, опустились также бумаги «здоровых компаний» - по которым на рынке не имелось сведений об убытках или понижении доходности. Даже российские корпорации, такие, как «Газпром», понесли серьезные потери. Стабилизация фондовых рынков по итогам падения конца января не оказалась продолжительной. Фондовые рынки вступили в полосу нестабильности, что сразу отразилось на товарных рынках. Правительства и экономисты немедленно принялись успокаивать общество, объясняя, что произошла только «корректировка курса акций». Однако спустя всего неделю на мировых рынках вновь наблюдалось снижение. 28 января опять отмечалось падение на многих фондовых рынках. 5 февраля мощный обвал произошел на американских и европейских биржах. Потом наступило очередное успокоение и новое падение 17 марта. На Лондонской фондовой бирже 5 февраля совокупная стоимость котирующихся акций сократилась на 2,63%. На Франкфуртской бирже падение составило 3,36%, на Брюссельской - 3,17%, на Миланской - 3,07%, на Амстердамской - 3,34%. В Париже бумаги подешевели на 3,96%. На Мадридской бирже падение оказалось еще больше. Оно составило 5,19%. Большие потери в цене понесли акции банков и автомобильных компаний Евросоюза. 7,4% от своей стоимости потерял французский Renault. Бумаги Peugeot подешевели на 6%, итальянского Fiat - на 6,5%. Акции аэрокосмического концерна EADS лишились 6%. Биржевое падение в России также оказалось значительным. Индекс РТС, один из основных отечественных фондовых индикаторов, опустился на 3,38%. ММВБ упал на 4,04%. Больше всего потеряли бумаги Сбербанка России (-5% на ФБ ММВБ) и ОАО «Роснефть» (-5,7% в РТС). Общее снижение цен российских «голубых фишек» оказалось в границах 5,7%. Восстановление после обвалов 21, 22 и 28 января стало непродолжительным, показав, насколько фондовые рынки утратили прежнюю положительную динамику. В США 5 февраля индекс Dow Jones, определяемый на основании совокупного курса ценных бумаг 30 американских компаний-лидеров, снизился на 2,53%. Standard amp; Poors 500 потерял 2,67%. Индекс электронной биржи NASDAQ лишился 2,54%. Характерно, что падение в США оказалось менее значительным, чем в странах ЕС и России. Миф о независимости национальных экономик, которому больше всего подвержена Россия, еще раз оказался под ударом. Разница показала, насколько сильно ощущаются в мире любые негативные явления в американском национальном хозяйстве. 14 марта на американских биржах опять появились признаки, предвещавшие новое падение. Чтобы предотвратить вызревающее обрушение, Федеральная резервная система (ФРС) США в экстренном порядке понизила ставку рефинансирования до 3,25%. Однако снижение дисконтной ставки, по которой кредитуются банки, на 0,25 процентных пункта не возымело положительного действия. К обратному эффекту привело также беспрецедентное со времен Великой депрессии решение напрямую кредитовать крупные финансовые компании. Намерение ФРС финансово содействовать банку J.P.Morgan Chase amp; Co в покупке за 236 млн. долларов инвестбанка Bear Stearns повлекло обвал котировок других крупнейших американских банков. Акции Bear Stearns подешевели 14 марта на 47%. От прежней внушительной капитализации компании не осталось и следа. Еще год назад она составляла 20 млрд. долларов. 17 марта информация о плачевном состоянии американской банковской сферы вызвала общемировую панику. Необоснованность высокого курса ценных бумаг компаний, терпящих бедствие, привела к массовой распродаже трейдерами их акций. На всех крупных фондовых площадках мира произошло падение. Российский РТС лишился 4%. Такими же оказались потери на европейских площадках. Британский индекс FTSE 100 понизился на 2,93%. Японский Nikkei 225 обвалился на 3,71%. Ни один фондовый рынок от Азии до США не устоял. Одновременно с цепью первых падений на фондовых рынках в мире произошло заметное ускорение инфляционных процессов. В первую очередь это отразилось на росте продовольственных цен, затронувшем практически все страны планеты. В России, по официальным оценкам, с начала года к концу марта 2008 года цены на овощи и фрукты возросли на 23,5% и 14,9% соответственно. Хлебобулочные изделия и крупы стали стоить дороже на 6,9%. На мировом рынке многие продовольственные товары поднялись в цене на 40-60%. Более миллиарда человек оказались вынуждены сократить свой рацион, исключив из него самые необходимые продукты. Во многих регионах планеты резко обострилась ситуация с голодом. Произошли первые массовые выступления протеста. 2.2. Антикризисные меры и рецессия в США На основе опыта кризисов 1998-1999 и 2001 годов правительства стран-лидеров готовились к отражению новой экономической дестабилизации за счет создания мощных финансовых резервов. Россия образовала Стабилизационный фонд в размере 548,1 млрд. долларов. Китай сконцентрировал огромные золотовалютные резервы, достигающие 1,68 трлн. долларов (70% из них размещено в долларовых активах). Еврозона собрал более 500 млрд. долларов. Япония - 1,02 трлн. долларов. Золотовалютные резервы США относительно невелики, в несколько раз уступая запасам Японии. При этом государственный долг страны к концу 2007 года достиг почти 10 трлн. долларов, а суммарный долг государства, штатов и корпораций достиг 40 трлн. долларов. Для сравнения в том же году мировой ВВП составил 61 трлн. долларов, увеличиваясь ежегодно в 2001-2005 годах на 4%, в 1991-2000 годах - на 3,1%. Чтобы платить по долгам и покрывать бюджетные расходы американское правительство вынужденно ежегодно привлекать 400-500 млрд. долларов заемных средств через продажу долгосрочных облигаций ФРС. В качестве антикризисной стратегии всеми странами предполагалось оказывать финансовую помощь попавшим в затруднение компаниям, способствуя восстановлению нормального режима их работы. Также государства планировали направлять финансовые ресурсы на поддержание стабильного курса ценных бумаг и расчетных валют. Однако, как показали уже первые месяцы нового глобального кризиса, все эти меры оказались неэффективны. Они способствовали кратковременной стабилизации на фондовых рынках, временно восстанавливали платежный баланс корпораций, но не снимали причин кризиса. В результате смена фаз развития кризиса лишь откладывалась. В США меры по снижению ставки рефинансирования, финансовой накачке компаний и временного стимулирования спроса за счет возврата части налоговых поступлений населению («план Буша» вернуть 168 млрд. долларов потребителям) не смогли предотвратить вхождения национального хозяйства в полосу кризиса. В Соединенных Штатах отмечается рост безработицы. Из-за нехватки кредитов 28 млн. американских граждан пользуются продовольственными талонами (в 2007 году этот показатель составлял 26,5). В марте американская экономика потеряла 81 тысячу рабочих мест, в апреле лишилась еще 20 тыс. Число официально признанных безработных в мае возросло еще на 5%. Общее число безработных в США составило 5,5% от всего трудоспособного населения, что является рекордом за 20 лет. Из 8,5 млн. безработных пособия получают лишь 3,1 млн. человек. По официальным данным среднемесячный прирост числа безработных уже составляет 5%, к которым не относятся иммигранты и многие граждане США. Впервые за пять лет падает активность компаний, работающих в сфере услуг. В секторах розничной торговли, транспорта, финансов, недвижимости и здравоохранения работодатели сокращают численность персонала. Отмечается также падение потребления. По наблюдению экономистов, устойчивый спрос сохраняется лишь на продукты питания, по всем остальным показателям происходит снижение объемов продаж. В немалой степени страдают США и от инфляции. С начала года она, по различным оценкам, составила от 4 до 7%. В очень тяжелом состоянии банковская сфера. На спасение ее брошены огромные средства со всего мира. Но финансовые вливания не принесли устойчивых положительных результатов. Пострадавшая первой банковская группа Citigroup распродает активы и пытается укрепить положение за счет эмиссии акций. Промышленное производство в США за полгода снизилось на 1,2-1,5%. Есть все основания полагать, что уже в ближайшие месяцы затруднения в сбыте товаров сильнее отразится на производственном секторе. За I квартал 2008 года рост ВВП составил всего 0,6% в годовом исчислении (в 2006 году ВВП равнялся 3,3%, в 2007 году - 2,2%). По мнению ООН, для американской экономики существует два сценария. Пессимистический - предполагает сокращение ВВП США в 2008 году на 1,2%, оптимистический - увеличение на 1%. Однако такие оценки основаны на экстраполяции тенденций, характерных для текущего состояния дел, что принципиально неверно, поскольку кризис в мироэкономике и хозяйстве США развивается по определенным стадиям. В настоящее время он находится на ранней стадии, затронув главным образом финансовую сферу. Уже в скором времени кризис более полно проявится в торговле и сфере услуг, затем дав о себе знать в промышленности. В результате для экономики США год завершится более ощутимым падением ВВП. Оно может составить как минимум 4-5%, а как максимум оказаться кратно выше. При этом 2008 год нельзя считать самым тяжелым годом кризиса или временем его прохождения, пока основные противоречия, вызвавшие глобальную дестабилизацию, не будут разрешены. В середине 1990-х годов доля финансовых услуг в ВВП Соединенных Штатов превысила долю промышленности. С 1970-х годов по 2008 год составляющая производства в ВВП упала с 25% до 12%. Доля финансовых услуг возросла с 12% до 20-21%. При этом 4-5% роста ВВП в финансовом секторе 1990-2000-х годов связаны с ипотечным бумом. С 1987 по 2007 год общая задолженность в США выросла с 11 трлн. долларов до 48 трлн. долларов, в которых наиболее велика доля частного финансового сектора. Разрыв потребительского «мыльного пузыря» неминуемо приведет к беспрецедентному числу банкротств, основная доля которых придется на финансовый сектор. Вопреки общепринятым оценкам, отрицательное торговое сальдо США не играет в развитии кризиса значительной роли, поскольку покрывается ввозимой в страну прибылью корпораций. Поступающие на внутренний рынок США иностранные товары часто произведены на предприятиях, принадлежащих американским компаниям. Так, громадная розничная сеть Wall-mart владеет в КНР более чем 700 фабриками. Однако, получая высокую прибыль на товарном рынке США, американские корпорации длительное время проводят политику сокращения расходов на рабочую силу, непосредственно создающую этот рынок. Для других стран, включая Россию, вхождение в мировой кризис пока происходит с серьезным временным отрывом от США. На протяжении 2008 года эта тенденция, очевидно, сохранится. Одновременно можно предполагать, что падение цен на нефть способно задержаться до 2009 года, а фактически до перехода глобального кризиса в фазу поражения промышленности. К тому же, кризис на финансовых рынках подстегивает инвесторов к спекулятивным вложениям в операции с куплей-продажей нефти, считающихся более надежными. Это приводит к надуванию ценового «мыльного пузыря» на нефтяном рынке. В течение первых 5 месяцев 2008 года при фактической стагнации спроса цены на нефть выросли более чем на треть. Эта тенденция тактически выглядит благоприятной для России, но стратегически увеличивает для неё риски, связанные с кризисом. Наряду с США проблемы начали испытывать и хозяйства европейских стран: Франции, Великобритании, Ирландии, Швейцарии, Люксембурга и Испании. Прибыль одного из крупнейших французских банков Credit Agricole по итогам 2007 года снизилась по сравнению с прогнозом на 16,8%. Убытки компании на американском ипотечном рынке в I квартале 2008 года составили 1,2 млрд. евро. Другой французский банк Societe Generale объявил о списании 1,18 млрд. евро по кредитным инструментам и падении чистой прибыли в I квартале на 23% до 1,1 млрд. евро. Крупнейший швейцарский банк Credit Suisse обнародовал информацию о потерях 2,85 млрд. долларов. Еще большие потери понес крупнейший европейский банк UBS AG. За IV квартал 2007 года они составили 13,7 млрд. долларов. Всего банки мира уже списали в связи с американским «народным дефолтом» (массовыми неплатежами по жилищным закладным) более 320 млрд. долларов. Merrill Lynch и UBS почти полностью лишились капитала. Банки Morgan Stanley, Mizuho Financial Group, Citigroup и Washington Mutual понесли убытки на треть капитала. Совокупные потери на рынке ипотеки и связанных с ней долговых ценных бумаг оцениваются МВФ в 565 млрд. долларов. Эта сумма была снижена под давлением США. Ранее МВФ оценивал потенциальные убытки в 945 млрд. долларов. Сведения о потерях, понесенных на ипотечном рынке США, продолжают поступать, размер постепенно рассыпающейся пирамиды ипотечных кредитов оценивается в 10,7 трлн. долларов. Обвал на рынке недвижимости США привел к резкому удешевлению жилья. Индекс Кейса-Шиллера, отражающий стоимость недвижимости в Соединенных Штатах, опустился до самого низкого за 20 лет уровня. В национальном масштабе индекс цен на жилье за первый квартал 2008 года снизился на 14,1% по сравнению с тем же периодом 2007 года, достигнув самой низкой отметки с 1988 года. Рынок переполнен отобранными у заемщиков домами и квартирами. В 2008 году за невыплату ипотечных взносов в стране изъято более 1 млн. домов. Колоссальный сегмент американского рынка - жилая недвижимость - продолжает обесцениваться. В ближайшие месяцы падение стоимости жилья может составить от 10 до 25%. Среди пострадавших от продолжающегося «народного дефолта» в США оказались также коммерческие структуры Японии и Таиланда. Косвенно американский ипотечный кризис сказался на всей мировой банковской системе, породив дефицит дешевых кредитов. Без постоянной финансовой подпитки банки мировой периферии оказались в затруднительном положении, поскольку у них начали накапливаться «местные» проблемы с должниками. Появились первые затруднения с платежами по кредитам, предоставленным зарубежными банками. Произошел отток банковских инвестиций. Вслед за глобальным биржевым кризисом возник финансовый кризис, явившийся лишь новым проявлением общемирового хозяйственного кризиса. Столкнувшись с дефицитом ликвидности банков, правительства пошли на принятие разнообразных мер по накачке компаний платежными средствами. Власти РФ разместили на счетах проблемных банков средства Пенсионного фонда. Среди государств СНГ в наиболее затруднительном положении оказался Казахстан. Президент Назарбаев признал, что экономика его страны находится в глубоком кризисе. Причина - финансовые проблемы, вернее, банковский кризис, вызванный невозможностью расплатиться за дешевые иностранные кредиты. Из казахских банков начался отток средств, их рейтинги резко снижены. Правительство Казахстана выделило в помощь банкам 4 млрд. долларов, при общих финансовых резервах страны в 40 млрд. долларов. Однако ни этой суммы, ни золотовалютных запасов Казахстана не хватит надолго. Строжайшая экономия, о которой говорит Назарбаев, тоже окажется малоэффективной. Применение подобных мер правительствами других стран также приведет лишь к углублению кризиса. Получение отсрочки для корпораций за счет дальнейшего падения потребления не только не снимает противоречий кризиса, а напротив - обостряет их. Официальные лица США считают, что негативную тенденцию все еще можно преодолеть, предотвратив глобальное расползание кризиса. Более пессимистичны американские аналитики, в начале года соглашавшиеся с оптимизмом правительства. В настоящее время ставка рефинансирования без существенного эффекта снижена до 2%. Фондовый рынок находится в подвешенном состоянии. С мая производится возврат гражданам налоговых поступлений. Процесс выплаты денег займет 2,5 месяца. В зависимости от величины доходов налогоплательщики получают обратно сумму от нескольких сот до 2400 долларов. Максимальный размер выплаты получают семьи, зарабатывавшие порядка 150 тысяч долларов в год и имеющие трех-четырех детей. Однако ожидания чиновников, что финансовое стимулирование способствует повышению потребительской активности, пока не оправдались. Население предпочитает тратить деньги на оплату долгов и создание запасов продовольствия. Американские компании продолжают проводить политику экономии за счет ухудшения условий труда работников, что никак не способствует росту потребления. Возврат долгов населения банкам за счет налоговых льгот может несколько уменьшить давление на финансовые институты США, но не устраняет общей кризисной тенденции на потребительском рынке. В Вашингтоне рассчитывают, что сочетание низкой кредитной ставки для компаний с мерами временного стимулирования спроса на внутреннем рынке позволят выиграть время, избежать хозяйственного падения и пройти кризисную полосу. Предполагается, что кризис - это «временная неприятность», которая пройдет сама собой. Однако производимые стандартные действия властей не затрагивают причин кризиса, являющегося для мироэкономики системным. Нет оснований считать, будто новое понижение ставки рефинансирования окажется более эффективным. Также нет оснований полагать, что разовая субсидия населению может поднять его платежеспособный спрос, упавший в силу объективных причин. Финансовая накачка компаний не способна вернуть им эффективность в условиях падающего потребления. В результате применяемые в настоящее время в США антикризисные меры не могут остановить развитие всех негативных тенденций в экономике, а обеспечивают лишь временную передышку. Продлиться она способна несколько месяцев. Вероятно, уже к началу осени можно ожидать проявления новых симптомов развития кризиса в США. 2.3. Происхождение глобального кризиса Среди аналитиков, отрицавших в конце 2007 года вероятность кризиса, сегодня большинство объясняет негативные процессы в мировой экономике как последствия ипотечного кризиса в США. По мнению неолиберальных экономистов, кризис вызван просто коллективными ошибками руководства ряда компаний и завершится, как только ситуация в финансовой сфере поправится. Аналогичной позиции придерживаются практически все правительства. Власти РФ не раз выражали уверенность, что финансовый кризис не затронет отечественную экономику, а, напротив, окажет на нее положительное влияние. Однако при рассмотрении происхождения глобального кризиса видно, насколько поверхностными являются подобные оценки, наивными - национально-мессианские ожидания. На протяжении 2007 года практически на всех мировых биржах отмечался рост. Рынок акций США, крупнейший и наиболее важный в мире, только к концу года начал давать сбои в связи с ипотечным кризисом. Активный рост был зафиксирован на немецком фондовом рынке: индекс DAX показал отличный результат в 22%. Британские акции поднялись на 3,8%, французские - на 1,3%. Российский фондовый рынок в минувшем году развивался успешно. Особенно удачными оказались IPO электроэнергетических компаний. Но в ходе 2007 года мировая экономика все более ощущала признаки недомогания, внешне скрытые для аналитиков большинства корпораций. О приближении мирового экономического кризиса свидетельствовал целый ряд фактов. Рост производства в «новых промышленных странах» должен был, прежде всего, обслуживать потребление в богатых США и ЕС. Однако в связи с выносом из этих «старых промышленных стран» многих производств в них неуклонно снижалась реальная заработная плата, усиливалась тенденция к неполной и нестабильной занятости. «Хорошие рабочие места» в «первом мире» заменялись низкооплачиваемыми в странах периферии, где не имелось профсоюзов, социального и трудового законодательства. Если во времена «социального государства» периода 1949-1973 годов политика занятости, проводимая правительствами, в сочетании с высокими пособиями по безработице обеспечивала устойчивый спрос при стабильном жизненном уровне, то в современной западной экономике даже в работающих семьях характерна тенденция к нестабильности доходов. Так, если средний американец тратил в начале 1990-х годов на жилье 25% своих доходов, то в 2005 году эта доля возросла до 50-60%. Рабочие организации Запада, гарантировавшие людям в 1949-1973 годах относительно высокий уровень жизни, были ослаблены (профсоюзы) или деградировали (социал-демократия), а их социальная база сузилась в результате выноса целых отраслей в страны периферии. Идеальным местом для переноса промышленности оказался Китай, обеспечивший 20-процентную «скидку» на цену своей рабочей силы для транснациональных корпораций. Индустриальный бум в «третьем мире» происходил одновременно с первичной пролетаризацией сотен миллионов крестьян. Отрываясь от натурального хозяйства, они становились наемными работниками и потребителями (преимущественно очень бедными). Производство все более концентрировалось в «странах юга», в то время как главные рынки сбыта оставались в «зоне севера». Падение спроса в США, Великобритании, ЕС и ряде других стран не могло компенсироваться за счет потребления средних слоев глобальной периферии. Снижение потребления в центре неминуемо оборачивалось остановкой производства на периферии, что вело к увольнениям и автоматически подрывало покупательную способность местных «средних классов». За период 1982-2008 годов в «старых индустриальных странах» возросло число работающих женщин, что (в отличие от 1950-1960-х годов) стало семейной нормой. Трудящиеся оказались вынуждены чаще перерабатывать или сочетать несколько работ, чтобы сохранить свой материальный достаток. Таким образом, при снижении средней заработной платы в расчете на одного человека средний доход семьи в США и многих других западных странах в течение некоторого времени продолжал расти. Однако уже в конце 1990-х годов процент людей, относимых к «среднему классу», начал понемногу сокращаться. На протяжении 2000-х годов падение доходов трудящихся «первого мира» прикрывалось ростом потребительского кредита, но к концу десятилетия задолженность семей в США и Британии достигла критической отметки. В 2007 году в Соединенных Штатах разразился кризис неплатежей - «народный дефолт». В ходе него частные лица, не располагая достаточными средствами, задерживали или прекращали выплаты по банковским кредитам. Этот кризис наложился на крайнее финансовое ослабление американского государства, все менее справлявшегося с ролью глобального гегемона. Систематически проводившаяся как демократическими, так и республиканскими администрациями политика снижения налогов предопределила перераспределение средств в пользу частного сектора, стимулируя его активность, но одновременно подорвала способность правительства прийти на помощь экономике, когда такая помощь понадобится. Долларовая эмиссия, которой правительство Буша старалось покрыть военные расходы, лишь ускоряла процесс ослабления потребительского рынка США. Ресурс поддержки потребления за счет банковского кредитования в 2007 году был практически исчерпан - население стало неспособно оплачивать даже минимальные проценты. Банковский сектор охватил кризис; информация о понесенных компаниями в минувшем году убытка привела к первым обвалам на бирже, а затем и к дестабилизации всех фондовых рынков планеты. На протяжении некоторого времени негативный эффект американской инфляции компенсировался способностью растущей мировой экономики поглощать избыток американских долларов, но это не могло продолжаться бесконечно. Сталкиваясь в минувшем году с нарастающими проблемами, корпорации не находили решения. Они скрывали убытки, завышали полученную прибыль. Торговля дорожающими акциями компаний, маскирующих свои увеличивающиеся трудности, породила противоречие, которое рано или поздно должно было вырваться наружу. Проблемы на фондовом рынке программировались замаскированными проблемами всей мироэкономики, включая функционирование банковского сегмента. Характерно, что потребительское кредитование 2000-х годов часто не было способно за счет процентов покрыть инфляционные издержки банков. Кредитование населения под низкий процент (до 3%) являлось прямым следствием беспрецедентного глобального перенакопления капиталов, которые оказалось некуда больше вкладывать. В мироэкономике сложилась ситуация, когда возможности рынков исчерпались. Корпорации располагали ресурсами для наращивания производства, но извлечение прибыли становилось все более сложным. В условиях падения спроса в Северной Америке и Европе возросло значение стран, располагающим большими внутренними рынками - прежде всего России, Бразилии и Индии. Хозяйственный рост в них мог продолжаться даже некоторое время после начала кризиса. В условиях спада потребления в США «новые гиганты» превращались в центр притяжения капиталов, возрастающая доля которых оставалась спекулятивной. На протяжении двух десятилетий не только потребление в США, но и рост мировой экономики поддерживались за счет кредитования населения (прежде всего западного «среднего класса»). Доступность кредитов обеспечивали высокие прибыли корпораций США и других стран. Возникало противоречие между производственными и потребительскими рынками. Вынос производства из «первого мира», объективно понижал его потребительские возможности, но полученные в «третьем мире» прибыли позволяли кредитовать средние слои западного общества (прежде всего в США и Великобритании). Неминуемо происходившее обострение этого противоречия по мере все большего переноса промышленности из центра мироэкономики на периферию не могло не привести к глобальному кризису, более тяжелому и более сложному, чем обычные кризисы перепроизводства (рецессии), происходящие каждые десять лет. США стали первой страной, по которой пришелся начальный удар глобального системного кризиса. 2.4. Инфляция Неожиданностью для мировой финансовой системы в 2008 году стало ускорение инфляции, прежде всего выразившееся в росте цен на продовольствие и топливо. В качестве причины инфляции большинство аналитиков называют рост цен на продукты питания и энергоносители, т.е. саму инфляцию. Невзирая на неадекватность подобных объяснений, мировая инфляция имеет объективные причины, связанные с общим кризисом модели глобальной экономики. Рост товарных цен - не причина, а следствие инфляции. Несмотря на то, что инфляция ускорила темп еще до цепи январско-мартовских биржевых обвалов, именно они позволяют лучше всего понять ее причины. Характерной особенностью международной инфляции является ее глобальный характер. В разной степени она затрагивает все страны планеты, неравномерно понижая покупательную способность всех денежных единиц. В настоящее время быстрее всего растут цены на товары первой необходимости, потребляемые постоянно: продовольствие и топливо. В США торговые сети и небольшие магазины проводят распродажи, поскольку они переполнены нереализованными промышленными товарами. Как только запас продукции будет продан, цены на промышленные товары пойдут вверх, подчиняясь общей тенденции. Учитывая, что в мире не произошло скачкообразного роста потребления (благосостояние населения планеты продолжает ухудшаться), причина инфляции состоит в нарушении баланса между товарной и денежной массой в глобальном хозяйстве. Денежная масса в мироэкономике существенно увеличилась, масса промышленной продукции также осталась почти неизменной. Однако обеспеченность товарной массы денежной возросла. Денежных единиц в экономике на условную единицу товаров стало больше. Ускорение инфляции произошло в результате начавшейся потери деньгами обеспеченности на фондовом рынке и на американском рынке недвижимости, ввиду обесценивания акций и домов. Сумма денег в экономике осталась прежней (под суммой денег понимается денежная масса участвующая в обороте помноженная на число оборотов данных денежных единиц), но соответствующая ей сумма цен товаров снизилась вследствие первых проявлений глобального кризиса. В результате покупательная способность трудящихся сократилась за счет обесценивания их зарплат. Потребление начало падать, спрос сконцентрировался на товарах первостепенной необходимости. В настоящее время этот процесс продолжает развиваться, подготовляя торговый кризис, за которым неминуемо последуют новые биржевые падения. Это, в свою очередь, еще более осложнит ситуацию: инфляция ускорится, начнется остановка промышленности, рост безработицы. Цены на продукты питания относительно других товаров упадут. Несмотря на голод в мире, потребление продовольствия будет снижаться. Иллюзии стран с хорошими аграрными условиями (в частности, Украины, Венгрии и других государств Балканского полуострова) на выгодное использование глобального кризиса исчезнут. Стоимость нефти останется высокой, пока не обвалится на кризисном пике. Снижение производства еще радикальней изменит соотношение между денежной и товарной массами. Глобальное хозяйство вступит в полосу стагфляции. В результате масштабного биржевого обвала, отражающего уже общий хозяйственный кризис, в мире может не остаться ни одной устойчивой денежной единицы. При этом евро, вероятнее всего, станет валютой наименьших потерь. Однако даже он может лишиться значительной доли своей покупательной способности на рынке. Бегство капиталов из валют мировой периферии в евро (либо в доллар, что пока маловероятно: американская валюта сдает позиции, хотя в ней осуществляется еще 65% расчетов в мире) будет усиливать инфляцию в «третьем мире», повышая обеспеченность резервной валюты и перенося ее проблемы на национальные валюты. В многовалютной системе закон о равенстве суммы цен всех товаров массе денег в экономике с поправкой на скорость их обращения действует нелинейно. Валюты по отношению друг к другу также являются товарами, соревнуясь за обеспеченность товарной массой, то есть за положение в системе экономического обмена. Правительства США и других стран продемонстрировали полную неготовность противостоять глобальной инфляции. Премьер-министр РФ сложил с себя ответственность за инфляционное снижение доходов населения. Никаких адекватных проблеме шагов в настоящее время не предпринято. Ввиду глубоко системных причин инфляции, как одного из проявлений кризиса мировой экономической модели, нет оснований ожидать ее прекращения в текущем году. Пока применяемые антиинфляционные меры (как часть антикризисных стратегий) не затрагивают причин инфляции, она не может быть приостановлена. 2.5. Природа мирового кризиса По проявившимся в настоящее время тенденциям разворачивающегося глобального кризиса видно, насколько более тяжелым в сравнении с рецессиями 1991, 1998-1999 и 2001 годов он угрожает стать. Одновременно ясно, что начавшийся в 2008 году глобальный кризис не связан только с товарным перепроизводством, а является следствием системных противоречий мировой экономики. Разворачивающийся кризис не может просто сбросить накопленную товарную массу, после чего экономика вновь быстро выйдет на кривую роста. Происходящие в США распродажи заполнивших рынок товаров не приведут к оздоровлению американской и глобальной экономики. В результате кризиса должны оказаться разрешенными некоторые противоречия в мироэкономике, что равнозначно смене неолиберальной модели на новую. В силу своей природы, обусловленной вызвавшими его противоречиями, кризис призван совершить качественные изменения в мировой хозяйственной системе, вернув ей эффективность. Мироэкономика после Великой депрессии 1929-1933 годов прошла несколько стадий развития, повышательных и понижательных волн по Кондратьеву. С 1933 по 1948 год имела место понижательная волна. После кризиса 1949 года до 1973 года продолжалась повышательная волна, характеризовавшаяся удорожанием рабочей силы и капиталов, а также активным технологическим обновлением производства. В этот период растущая европейская и американская промышленность испытывали потребность в рабочей силе, которая ввозилась из стран периферии. В западном обществе господствовал кейнсианский подход, реализовывались принципы социального государства. Резко возрос образовательный уровень населения, высшее образование стало массовым. Однако к началу 1970-х годов глобальная хозяйственная система оказалась в тупике. В немалой степени новый кризис возник из-за страхов деловой элиты перед возросшей силой организованных рабочих, включавших теперь и людей еще недавно привилегированных профессий. Большую роль сыграли события во Франции 1968 года, массовые выступления в США. Вместе с тем, произведенная в бывших колониях модернизация открывала широкие возможности для использования ресурсов периферии по-новому. Эмпирически доказано, что чередующиеся в миросистеме повышательные и понижательные волны имеют специфические черты. Продолжительность волн в промежутке 1790-2008 годов колебалась от 16 до 30 лет. Понижательные волны охватывают периоды экстенсивного освоения центрами капитализма ресурсов мировой периферии. В период понижательных волн финансовые операции имеют приоритет над вложениями в производство, подчиняя его своим интересам. Ставка процента из-за активного накопления капиталов имеет тенденцию к понижению. Рабочая сила также дешевеет или не дорожает, поскольку предложение на рынке труда превышает спрос. Продовольственные цены имеют тенденцию к уменьшению. Понижательные волны отличает прогресс коммуникаций, от транспорта до связи, и медленное развитие технологий производства. Повышательные волны, наоборот, характеризуются быстрым технологическим прогрессом индустрии. Рабочая сила дорожает, поскольку потребность в квалифицированных специалистах растет. Капиталы также оказываются дорогими, стимулируя рост производительности труда. Общественная ценность знаний возрастает. Повышательные волны сменяют понижательные, когда экстенсивное использование ресурсов миросистемы теряет эффективность, а положительный результат может дать лишь максимально рациональное их применение. Смена волн в глобальном хозяйстве происходит через тяжелые экономические кризисы (один или несколько), в которых на перепроизводство накладываются еще системные противоречия мирового хозяйства. Невозможность дальнейшего эволюционного развития мирового хозяйства находит выражение в перенакоплении капитала, для выгодного вложения которого не остается места. По итогам четырех экономических кризисов 1969-1971, 1973-1975 (отмеченного скачком цен на нефть и высокой инфляцией), 1978-1980 и 1981-1982 годов в глобальном хозяйстве произошли качественные изменения - повышательная волна сменилась понижательной. В результате двух последних кризисов, оказавшихся особенно тяжелыми для индустриально развитых стран, начался массовый перенос промышленности в зону мировой периферии, ставшую к 2008 году не сырьевой, а промышленной периферией. Одновременно политика технологического переоснащения индустрии со ставкой на высококвалифицированных работников сменилась ориентацией на дешевую рабочую силу в странах «третьего мира». Успешность новой политики обеспечило быстрое развитие коммуникационных технологий, прежде всего связанных со сферой управления: компьютеры, Интернет, спутниковая связь. Резко возросла скорость перемещения капиталов, возникли электронные деньги. Национальные монополии из «первого мира» превратились в транснациональные корпорации. Идеология кейнсианского развития сменилась неолиберальной доктриной открытой экономики. Новая хозяйственная эпоха получила название финансовой глобализации. В результате глобализации 1975-2008 годов, явившейся новой стадией развития мироэкономики, целые регионы планеты превратились из аграрных в промышленные. Сотни миллионов людей оказались вынуждены оставить традиционные натуральные хозяйства, став наемными рабочими. Произошла беспрецедентная в мировой истории пролетаризация. Пространство рыночных отношений расширилось, рабочая сила оказалась дешевле промышленных технологий. В «старых индустриальных странах» правительства стали проводить политику «сбрасывания балласта»: ликвидацию социальных завоеваний, приватизацию, снижение расходов на образование и иные общественные сферы. Неолиберальная экономическая модель имела в своей основе противоречия, развитие которых определяло конец ее существования. Производимые в странах периферии товары должны были продаваться в центре - развитых западноевропейских и североамериканских странах. Но по мере выноса из них производства потребительские возможности населения уменьшались, лишь очень ограниченно компенсируясь «новой экономикой»: сферой услуг и информационных технологий. Рост потребительских рынков стран промышленной периферии не мог покрыть растущий дефицит спроса. В период глобализации капиталы начали свободно перемещаться из одной зоны планеты в другую, но рабочая сила была искусственно заперта в национальных границах. Корпорации имели возможность выбирать себе любой из множества рынков труда. Закрытые государственные границы и жесткие антимиграционные законы препятствовали рабочим покидать зоны, где не действовало трудовое и социальное законодательство, а люди были бесправны. Даже если рабочие нелегально вырывались в ЕС, США и другие страны (с некоторых пор и Россию), они оставались почти бесправными. Такая политика облегчала корпорациям снижение оплаты труда для граждан «старых индустриальных стран», а также свертывание социального и трудового законодательства. В итоге в целом ряде отраслей американской и европейской экономики «третий мир» оказывался внутри «первого». Дестабилизированные социальные системы периферии продолжали выбрасывать миллионные массы эмигрантов на рынки труда в страны центра. Если в 1960-е и в начале 1970-х годов эмиграция из бывших колоний на Запад была связана с растущим там спросом на рабочую силу, то с конца 1990-х годов массовое переселение превратилось в инерционный процесс, подстегиваемый социальным кризисом Юга и стремлением людей приобщиться к потребительскому обществу. В свою очередь, на Севере эти демографические и социальные сдвиги способствовали росту расистских, ультраправых и неофашистских политических сил. Обеспечивая рост рентабельности корпораций, неолиберальная модель глобальной экономики была лишена системных перспектив. Чтобы развиваться дальше, мировому хозяйству требовались качественные перемены. Высокие прибыли корпораций, полученные в результате жестокой эксплуатации бесправных рабочих «третьего мира», обеспечили удешевление капитала, что позволило в 2001 году отложить системный кризис за счет беспрецедентного распространения потребительских и ипотечных кредитов. Однако этого ресурса оказалось достаточно для поддержания экономического роста в глобальной системе лишь до конца 2007 года. Новый мировой кризис открылся обрушением кредитной пирамиды в США, потребительском центре планеты (на США приходится до 40% глобального потребления). Массы американцев оказались не в состоянии приобретать прежнее количество товаров на свои доходы, снижавшиеся с начала 1980-х годов. Население США также продемонстрировало неспособность платить даже по самым дешевым кредитам. Аналогичные проблемы проявились в Великобритании и ЕС. Открылся новый кризис глобальной экономики, знаменующий смену больших хозяйственных волн. Мироэкономика не могла дальше развиваться по-старому. На протяжении всего периода 1975-2008 годов корпорации и государства проводили политику сознательного удешевления рабочей силы. Компании выносили производство в «третий мир», ухудшая условия найма в «первом». Свыше 30 лет заработная плата не увеличивалась, а положительность рабочей недели росла. После кризиса 2001 года государства усилили эмиссию. ЕС пустил в оборот купюры в 500 евро, Россия - 5000 рублей. Наиболее активной оказалась эмиссионная политика США. Во время последней понижательной волны в деловом мире господствовала доктрина дешевой рабочей силы. Считалось, что конкурентоспособность предприятий и национальных экономик напрямую зависит от величины заработных плат и дешевизны национальных валют. Предполагалось, что чем эти показатели ниже, тем эффективней экономика. Однако в условиях глобальной девальвации валют падение цены на рабочую силу вступило в противоречие с ее потребительской функцией. Происходящее в мироэкономике удешевление рабочей силы, ставшее из-за кризиса неуправляемым, делает убыточным производство товаров в прежнем количестве и на прежнем техническом уровне. Для снятия этого противоречия требуется скачок в производительности труда, означающий техническую революцию в индустрии. 2.6. Логика системного кризиса Разобрав происхождение и природу глобального кризиса, мы можем спрогнозировать его развитие. Также возможно определить перемены, которые он должен совершить для вывода мироэкономики на новый этап развития. Рассмотрим два сценария кризиса: мягкий (предполагающей сознательное перестроение мироэкономики) и спонтанный (основанный на стихийном развитии процесса). Теоретически кризис смены волн может быть пройден по мягкому сценарию. Однако нет оснований полагать, что необходимые перемены смогут совершиться вследствие сознательного вмешательства глобальных политических институтов. Такое вмешательство потребовало бы сменить политику удешевления рабочей силы политикой повышения зарплаты и поднятия образовательного уровня работников (что неминуемо потребует сокращения рабочей недели). Политика ликвидации «социальных издержек» должна быть заменена расширением в обществе социальных гарантий, включающих бесплатные медицину и образование. Спонтанная инфляция при таком сценарии легко могла быть остановлена вследствие восстановления потребления. Реализация данной стратегии позволила бы избежать колоссального уничтожения кризисом накопленных богатств, но потребовала бы их перераспределения, а также осуществления на мировом уровне согласованных действий по преодолению кризиса, включая решительное вмешательство межгосударственных институтов в дела частных компаний. Она почти неизбежно должна сопровождаться сменой «управленческого персонала» в виде политических элит и радикальным изменением господствующей идеологии, что ни в одном обществе не может произойти без сопротивления. В геоэкономическом плане потребовалось бы снять барьеры на перемещение рабочей силы, ликвидировав локальные рынки дешевого труда и компенсировав дефицит специалистов в одних регионах за счет избытка в других (Европа, Северная Америка, Япония). Все названные меры могли бы способствовать плановому технологическому перевооружению промышленности и переходу к ее интенсивному развитию. Вследствие того, что данный сценарий целиком противоречит интересам корпораций и означает отказ от всей прежней неолиберальной политики, он является чисто теоретическим и не может рассматриваться всерьез в настоящее время. Но это не означает, что под давлением снизу его элементы не могут быть частично реализованы. В конечном итоге, несмотря на консервативное сопротивление мировых элит, мировое хозяйство под воздействием внутренних противоречий будет развиваться именно в направлении очерченных выше преобразований. Второй путь является стихийным и логично вытекает из непринятия означенных мер в ближайшее время. Согласно логике глобального кризиса (взятой вне расстановки сроков), инфляция продолжится и через некоторое время наложится на падение объемов промышленного и сельскохозяйственного производства. Сбой в торговле приведет к остановке значительной части мировой индустрии. Крупное биржевое падение вместе с обрушением национальных рынков недвижимости также способствует переходу инфляции в стагфляцию. Финансовая помощь государства не сможет поддерживать активность компаний продолжительное время и не восстановит потребительских рынков. Протекционистские меры сами по себе также не принесут желаемых результатов, поскольку международное разделение труда в современном мире очень велико. Материальные ресурсы правительств окажутся исчерпаны. Искусственное разделение мирового рынка труда на сегменты с разным уровнем оплаты и социальными отношениями потеряет свое прежнее значение, поскольку доходы граждан «первого мира» будут обрушены. Структура общественного потребления также изменится, что будет иметь далеко идущие последствия. Экономическое падение перейдет в продолжительную депрессию, в ходе которой и произойдут системные изменения мирового хозяйства. Не допускаемые глобальными монополиями к реализации с 1960-х годов технологии начнут внедряться и позволят существенно удешевить продукцию. Обратной стороной удешевления товаров станет повышение спроса на высококвалифицированную рабочую силу. Обострится корпоративная конкуренция. Руководство компаниями станет более сложным и потребует от управленцев больших технических знаний. Произойдет вторая «революция менеджмента», которая в значительной мере отменит привилегированные позиции элит, сформировавшихся в ходе первой. Участие в принятии управленческих решений высококвалифицированных специалистов на производстве также может стать вероятным уже в первом посткризисном цикле подъема (5-8 лет: 2012-2019 годы). Развитие производства получит в экономике приоритет по сравнению с торговлей и финансовыми спекуляциями. После кризисного сокращения энергопотребления возобновится его рост. Однако значение углеводородов, вероятно, существенно упадет. Широкое внедрение биотоплива также, очевидно, не состоится. Экономике потребуется дешевая энергия, производимая в больших, чем прежде, количествах. Под воздействием кризиса в этой сфере логично ожидать крупных прорывов. Независимо от сценариев, кризис приведет к возрождению протекционизма, как в богатых странах Запада, так и в государствах периферии. Политика будет проводиться таким образом, чтобы по возможности не затрагивать продукцию своих корпораций, производимую в других странах. Новый протекционизм станет орудием глобальной корпоративной конкуренции. Транснациональные корпорации, контролирующие рынки производства и сбыта одних стран, будут защищать их от посягательств капитала других стран. Т.е. «национальный протекционизм» для многих государств периферии явится формой защиты интересов господствующего на рынке транснационального капитала. Вместе с тем взаимная зависимость экономик возрастет; в «старых индустриальных странах» начнется реиндустриализация, направленная в большой мере на выпуск средств производства, предназначенных для промышленности периферии. Обострение корпоративной конкуренции обернется ростом числа конфликтов в мире, поскольку взлом рынков потребует политического либо военного вмешательства. По итогам кризиса мироэкономика станет еще более монополизированной. Произойдет много корпоративных поглощений. Большинство малых предприятий не сможет пережить смену конъюнктурных волн. В результате того, что принятие действенных мер по преодолению хозяйственного спада будет откладываться, уничтожение кризисом накопленных богатств окажется колоссальным. Исходя из реализуемых сегодня стратегий и опыта кризисов 1900 года (с депрессией до 1903 года), 1929-1933 годов и 1969-1982 годов (четыре кризиса), это можно сказать с большой уверенностью. В XIX веке смены хозяйственных волн также происходили болезненно: кризис 1847-1849 годов охватил всю Европу и привел во многих странах к революции, а кризис 1873-1878 годов стал самым продолжительным в истории. Лишь в период кризиса 1929-1933 годов, на последней его стадии, рядом правительств были принятые действенные антикризисные меры. Там, где вмешательство государства в дела частных компаний оказалось большим (США), экономика быстрее оправилась от разрушительных последствий хозяйственного обвала. Однако во время Великой депрессии власти США пошли на повышение роли государства в управлении экономикой лишь под давлением снизу и в последний момент кризиса. Практиковавшиеся до этого меры по восстановлению финансовой устойчивости компаний и простое предоставление им государственных заказов не дали ожидаемых результатов. Кризис 1948-1949 годов (также знаменовавший смену длинных волн) проходил в условиях гигантских военных разрушений и поэтому не нанес мировому хозяйству настолько большого вреда. Мировой кризис поставит вопрос социализации мигрантов и обострит проблему крайне нерационального использования трудовых ресурсов планеты. Общественное неравенство возрастет, но неравенство в доходах между рабочими старых и новых индустриальных регионов планеты сократится. Соответственно вырастет и уровень их взаимной солидарности. Потеря многих капиталов в результате глобального экономического спада приведет к значительному удорожанию кредита, что также будет стимулировать быстрое техническое обновление промышленности. Получение высоких прибылей окажется напрямую зависимым от технологического опережения конкурентов. Еще до осени 2008 года логично ожидать в США переход кризиса от финансовой стадии, затрагивающей банковский и биржевой сегменты экономики, к торговой стадии. В июле-августе могут быть получены первые серьезные подтверждения провала в США политики возврата 168 млрд. долларов налогоплательщикам. Спрос не будет восстановлен, торговые сети и небольшие предприятия начнут признавать понесенные убытки. Распродажи, очевидно, будут продлены, а закупка новых товаров приостановлена. Одновременно в ЕС и других странах относительно высокого потребления проявятся аналогичные тенденции. Вслед за информацией о сбое в американской сфере торговли кризис неминуемо начнет поражать мировой индустриальный сектор. К концу года падение производства откроется не только в США, но и в ряде «новых индустриальных стран». Прежде всего, заморозка заказов скажется на Китае и других «тихоокеанских тиграх». Экономики стран, входящих в Североамериканскую зону свободной торговли (НАФТА), тесно связанные с США, также могут пострадать уже в текущем году. Негативная информация о состоянии американского национального хозяйства приведет к ряду новых обвалов на фондовых рынках планеты, чем завершится весенне-летний период биржевой стабилизации. Первый сигнал подготовляемого окончания паузы дал 6 июня обвал на американском фондовом рынке, начавшийся после обнародования сведений об ухудшении положения национального хозяйства в мае. Индекс Dow Jones потерял 3,13%. Фондовое падение в США немедленно отразилось на всех ведущих биржах планеты. В результате цепи будущих биржевых обвалов капитализация многих компаний упадет. Произойдет новое ускорение инфляции. Возрастет бегство капиталов в золото, стоимость ценного металла поднимется. До конца года также вероятно первое падение цены на нефть. При этом оно, возможно, окажется незначительным. Главный нефтяной обвал произойдет, скорее всего, уже в 2009 году. 2009 год станет, вероятно, периодом общемирового вступления в кризис. На 2009-2010 годы придется период наибольшего экономического падения (стагфляции). Несмотря на единство мировых хозяйственных процессов, остановка промышленности будет происходить на планете неодновременно и неравномерно. Запоздалый и хаотичный возврат правительствами к традиционной кейнсианской политике не позволит остановить негативные процессы в экономике. Если системные меры по разрешению противоречий, вызвавших кризис, не будут приняты в ходе 2009-2010 годов, после завершения падения начнется депрессия, способная продлиться до 2013 года. В результате предельного спада в мироэкономике можно ожидать общемировое сокращение числа производимых промышленных товаров и сельскохозяйственной продукции на 25-45% и более. Как показал опыт прежних структурных кризисов, подобное развитие событий неминуемо обернется политической нестабильностью как в межгосударственных отношениях, так и внутри отдельных государств. В таких условиях возможны резкое изменение сложившихся политических институтов, выход на передний план новых сил и лидеров, ещё недавно казавшихся второстепенными и маргинальными. Для левых сил подобный поворот истории создает целый ряд благоприятных возможностей, но точно так же кризисные явления могут быть использованы в своих интересах крайне правыми организациями и политиками. 3. Влияние кризиса на Россию Невзирая на начинающийся мировой хозяйственный кризис, экономический рост в России продолжается. Отечественный рынок по-прежнему остается привлекательным для иностранных инвестиций. В I квартале 2008 года прямые капиталовложения в экономику РФ составили 5,585 млрд. долларов, что остается на 42,8% ниже, чем в 2007 году. Объем портфельных капиталовложений уменьшился на 37,5% и составляет 123 млн. долларов. В начале II квартала ситуация улучшилась. В мае чистый приток капиталов оценивался в 15 млрд. долларов. По итогам года он рассчитывается свыше 40 млрд. долларов, что сопоставимо с результатами 2006 года, когда инвестиции составили 41 млрд. долларов. В минувшем году общий приток средств в экономику России по сравнению с другими странами BRIC (Бразилия, Россия, Индия и Китай) был самым значительным. В текущем году РФ также остается лидером, опережая Бразилию и следующую за ней Индию. Интерес инвесторов к странам BRIC, прежде всего, объясняется исчерпанностью остальных рынков планеты. Накопленный иностранный капитал в экономике страны по состоянию на конец марта 2008 года составил 221,0 млрд. долларов, что на 45,9% больше, чем в 2007 году в этот же период года. Наиболее велика в накопленном экономикой иностранном капитале доля кредитов международных финансовых организаций. Она составляет 48,8% и относится, прежде всего, к долгам российских крупных компаний. Повышенный интерес для зарубежных инвесторов после начала кризиса в американской экономике представляет фондовый рынок России. В последние месяцы на нем отмечен рекордный приток капиталов. В 2007 году российские компании (в значительной мере за счет IPO) привлекли 47,3 млрд. долларов инвестиций на внешних рынках акций и облигаций. Доля России в мировом ВВП в 2007 году достигла 3,18%. В 2005 году она составляла 3,09%, ненамного опережая Италию (2,96%) и Бразилию (2,88%). По номинальному объему ВВП национальное хозяйство РФ является десятым в мире. К концу 2008 года ожидается переход страны на восьмое место. Рост ВВП России с 1999 по 2007 год составил 83%. Объем промышленного производства увеличился на 74%, продуктов сельского хозяйства - на 40%. Среди отраслей российской промышленности наиболее сильны: добыча топливно-энергетических полезных ископаемых, целлюлозно-бумажное производство, металлургия и электроэнергетика. В 2007 году в России добыто 491,5 млн. тонн нефти и газового конденсата. Годовой рост добычи составил 2,2%. В 2006 году он также был равен 2,2%, в 2005 году - достигал 7,9%. Внешнеторговый оборот России вырос в 2007 году на 25,8% (до 552,2 млрд. долларов). Положительное сальдо достигло 152,8 млрд. долларов. Доля сырой нефти и природного газа в экспорте страны по данным на 2006 год составила 46,2%, еще 6,7% пришлось на дизельное топливо, 4,5% - на мазут, на иные нефтепродукты (включая автомобильный бензин) - 3,4%. Доля металлов и другого сырье для зарубежной промышленности составила еще около 20 %. В импорте страны первое место занимают машины и оборудование - 35,7%, на продукцию автомобилестроения приходится еще более 10%. Российская экономика сохраняет хороший уровень роста. Динамика ВВП аналогична наблюдавшейся в минувшем году. В 2007 году ВВП России вырос на 8,1%, достигнув 1280 млрд. долларов. Инвестиции увеличились на 20%. Объем промышленного производства повысился на 6,3%. Результаты 2008 года по планам правительства должны оказаться выше прошлогодних. МВФ считает, что в 2008 году прирост ВВП России составит около 7,8%. Отмечается высокая инвестиционная активность государства. Однако состояние хозяйственного бума в России вызвано не только высокими ценами на энергоносители, но также исчерпанностью возможностей других рынков. Рассчитывая на стабильное развитие в ближайшие годы, отечественные корпорации увеличивают свою задолженность иностранным банкам. В свою очередь, иностранные банки охотно кредитуют российских корпоративных клиентов, даже не имея четкого представления об эффективности их бизнеса. В качестве гарантии выступает не столько достоверная информация о перспективах конкретной российской компании, сколько общая позитивная оценка перспектив российского рынка. Но на внешне позитивном фоне в 2008 году для России проявились и негативные тенденции. За 2007 год инфляция, по официальным данным, составила 11,9%. При этом цены на товары народного потребления (прежде всего продукты питания) поднялись на 25-50%. Однако в 2008 году рост инфляции оказался еще более значительным, превысив прошлогодний по темпам в 1,7 раза. Предпринятые правительством меры по заморозке цен не принесли существенных результатов. Сдержать растущую инфляцию в национальных рамках не удалось. Государственные аналитики оказались бессильны объяснить причину девальвации мировых валют. Приказ нового президента РФ остановить инфляцию остается невыполненным. В результате к лету замедлился рост потребительской торговли, темпы увеличения зарплат оказались ниже темпов инфляции. Согласно неолиберальной концепции экономики, эти признаки не считаются основанием для серьезного беспокойства. На протяжении всего периода хозяйственного роста удешевление рабочей силы рассматривалось правительством как конкурентное преимущество страны. В РФ практиковался выброс на рынок новых бумажных денег (прежде всего, купюр в 1000 и 5000 рублей), увеличивавших денежную массу быстрее, чем росло производство. Новые деньги поступали в экономику не через существенное увеличение зарплат и пенсий, способствуя повышению спроса, стимулирующего увеличение производства, а посредством приобретения инфляционных долларов у сырьевых корпораций. В результате управляемая инфляция помогала сдерживать рост доходов населения. Эмиссионная политика ЕС и США была аналогичной. В условиях мирового хозяйственного подъема она поднимала рентабельность крупных компаний. Однако если в РФ с помощью эмиссии сдерживался рост зарплат населения, то в «старых индустриальных странах» рост цен облегчал корпорациям снижение оплаты труда. Реализация этой политики, наряду с выносом производства на периферию мироэкономики привила в 2008 году к началу системного кризиса мирового хозяйства. Продолжая действовать по прежней схеме, правительство РФ игнорирует тенденции глобального кризиса. В условиях падения потребления в США, Великобритании и ЕС главной причиной инвестиционной привлекательности России (как и в других стран BRIC) являлся обширный внутренний рынок. Его сужение способно обернуться серьезными проблемами для России ещё до того, как произойдет ощутимое снижение цен на нефть. Еще до конца 2008 года в РФ можно ожидать первое падение на рынке жилой недвижимости, вызванное национальным кризисом ипотеки. Вследствие динамичного роста цен реальные доходы российского «среднего класса» начали сокращаться, затрудняя оплату ипотечных кредитов. Чтобы обезопасить себя от рисков, банки усложнили выдачу займов и начали ужесточать политику в отношении должников, не способных своевременно выполнять финансовые обязательства. Возросла ставка процента. Приостановившийся на непродолжительное время из-за паники на мировом рынке процесс выдачи ипотечных и потребительских кредитов быстро возобновился. Тесно связанная с мировым хозяйством как поставщик сырья, Россия оставалась с 1990-х годов достаточно закрытой для транснациональных корпораций. Благодаря этому в ней смогли сформироваться собственные сильные корпорации, чего не произошло в Казахстане и большинстве стран Восточной Европы. Мощное хозяйственное оживление 2000-2007 годов происходило для РФ в условиях ограниченного доступа иностранного капитала. Право работать на внутреннем рынке предоставлялось Кремлем, нередко только в обмен на открытие российскому капиталу доступа на рынки других стран. Крупные российские компании свободно кредитовались на мировом рынке, в то время как внутренний рынок страны был закрыт для дешевых кредитов. Принадлежащие отечественным корпорациям банки осуществляли спекулятивную политику, кредитуя малый бизнес и население под ростовщический процент (превышающий 7%). В результате развитие внутреннего рынка и ориентированных на него компаний сдерживалось, а российские транснациональные корпорации обеспечивали себе дополнительную прибыль. В настоящих макроэкономических условиях продолжение этой политики приближает вовлечение российской экономики в глобальный кризис. Несмотря на активный рост последних лет, отечественный внутренний рынок остается крайне зависимым от мировых цен на сырье. Любое их отрицательное колебание моментально отражается на его состоянии. В рамках экономики РФ в большей мере, чем сырьевые корпорации, уязвим ипотечный рынок. В настоящее время цены на недвижимость в России значительно превышают общеевропейские, с учетом того, что качество большей части квартир остается на низком уровне. Подобная ситуация существует благодаря предельной монополизации жилищного рынка, особенно ощутимой в Москве. Спекулятивные цены на недвижимость сохраняются при поддержке государственной бюрократии, защищающей связанные с ней крупные компании. Наряду с высокой стоимостью домов и квартир в России существует предельно завышенный годовой процент. Получая займы под 3-5%, отечественные банки кредитуют население по кратно увеличенной ставке (до 25%) и часто штрафуют за преждевременное погашение долга. Месячный доход семей российского «среднего класса» редко превышает 2500 евро. В структуре российского общества доля людей, зарабатывающих 300-800 евро не превышает 17%; доля работников, ежемесячно получающих 800-1500 евро, колеблется в районе 7%. Выплачивая огромные проценты за переоцененное жилье, должники все время находится на грани семейного банкротства. Материальные возможности большинства уже подорваны инфляцией. Дальнейшая девальвация рубля наряду с другими валютами лишит их возможности регулярно осуществлять платежи. Как только в США кризис проявится в торговле, произойдет новое усиление мировой инфляции, что способствует открытию российского ипотечного кризиса. Изъятие банками жилья неплательщиков не позволит вернуть средств, затраченных на его покупку, поскольку спрос на недвижимость упадет. Такие меры, если они вообще будут в массовом порядке применены, приведут к резкому снижению цен на жилищном рынке. Сдержать этот процесс не поможет даже полное господство монополий в строительной отрасли. Чтобы избежать обвала на рынке недвижимости в результате массовых затруднений с оплатой кредитов, в России предполагается введение процедуры индивидуального банкротства. Инициировать его смогут как сами должники, так и кредиторы. Однако введение такого закона не позволит избежать обвала на жилищном рынке, а лишь гарантирует банкам возврат долга. В результате в самый сложный период глобального кризиса средние слои окажутся вынужденными выплачивать большую задолженность банкам, в то время как жилье будет обесценено из-за неминуемого падения спроса. К зиме 2008 года объем ипотечных сделок в РФ может превысить 30 млрд. долларов. По данным ЦБ, рублевая задолженность физических лиц перед банками на 1 апреля 2008 года составила 2799 млрд. рублей. За полгода (с 1 октября 2007 года) оно возросла на 523 млрд. рублей. Объем задолженности физических лиц по валютным кредитам составляет сегодня 390 млрд. рублей (свыше 10 млрд. евро). За последние полгода эта сумма увеличилась на 8 млрд. рублей. По сравнению с предыдущим периодом (апрель-октябрь 2007 года) темпы прироста задолженности физических лиц сократились на 16%. При этом за минувшее полугодие (октябрь 2007 года - апрель 2008 года) объем ипотечных кредитов увеличился на 221 млрд. рублей. С апреля по октябрь 2007 года он возрос на 200 млрд. рублей. В банковском секторе отечественной экономики мировой хозяйственный кризис уже дал о себе знать. После цикла первых биржевых обвалов в январе-феврале 2008 года российские банки начали всерьез ощущать недостаток платежных средств. Избыток свободных средств в мировой экономике сменился их острой нехваткой. Возможности внешнего кредитного поддержания российских компаний существенно сократились, открыв наличие внутренних экономических проблем. Дефицит платежных средств у банков оказался возможен благодаря увеличению трудностей с оплатой кредитов у должников, прежде всего относящихся к «среднему классу». Рост цен в 2005-2007 годах сочетался с расширением круга граждан, получающих зарплату от 300 до 800 евро, но практически не компенсировался ростом реальной оплаты труда. В результате расширение средних слоев почти не сопровождалось ростом их благосостояния. Практически двукратное ускорение инфляции в 2008 году усилило негативную динамику, породив сбои в функционировании финансовых институтов. В ходе зимнего кризиса ликвидности банки обнаружили, что средства быстро уходили, но медленно возвращались. Система начала терять эффективность. Большая доля кредитов приобрела черты невозвратных. При этом отечественные финансовые институты сами оставались должниками на мировом рынке. Вследствие паники из российских банков произошел отток иностранных капиталов, открывший недостаток собственных платежных средств. Для преодоления кризиса ликвидности правительство пошло на размещение в банках средств Пенсионного фонда. Выдача ипотечных и потребительских кредитов возобновилась, хотя условия их предоставления стали жестче. Масса получаемой банками прибыли вновь начала расти. Однако меры правительства никак не затронули заданную мировым кризисом логику падение реальных доходов населения, что в перспективе гарантировало крах кредитного рынка. Ощутимое сокращение выплат по долгам может моментально вызвать в банковском секторе очередную нехватку платежных средств, породив серьезные затруднения в выплате пенсий. Привести к новому дефициту ликвидности в российских банках способно открытие торгового кризиса в США (вероятное уже осенью), знаменующего переход глобального кризиса на новую стадию. В результате последующего инфляционного скачка покупательная способность россиян понизится еще больше, что способно уже зимой 2008-2009 годов вызвать национальный кризис продаж. Если эти события наложатся на обвал мировых цен на энергоносители, в РФ начнется общее экономическое падение. Если обрушение нефтяных цен произойдет позднее, когда мировая индустрия в большой мере ощутит на себе удар кризиса, национальное хозяйство России продолжит медленное вхождение в кризис. Падение продаж приведет к сокращению внутреннего производства; в ряде отраслей, не связанных с экспортным сектором, начнутся увольнения. Рост безработицы вместе с общемировым ускорением инфляции еще более подорвет спрос. Уже сейчас этот процесс сдерживается за счет повышения инвестиционной активности государства. Согласно правительственным планам, до 2020 года предполагается вложить в инфраструктурные проекты по строительству дорог, портов, аэропортов порядка 1 трлн. долларов. Однако в условиях осложнения внутриэкономической ситуации, а также падения мировых цен на нефть, государство не будет располагать достаточными финансовыми ресурсами. Расходы правительства резко возрастут, в то время как поступления сократятся. Время, уходящее на реализацию проектов, удлинится, отдача от них будет значительно меньшей или отодвинутой на неопределенный срок. Некоторые проекты и вовсе окажутся замороженными или превратятся в долгострой. На фоне превышающих 500 млрд. долларов золотовалютных резервов внешний долг РФ на 1 октября 2007 года составил всего 47,1 млрд. долларов. Однако внешний долг частного сектора по сравнению с 2006 годов увеличился на 55%, достигнув по официальным оценкам 272,6 млрд. долларов. Доля российских банков (без долговых обязательств перед прямыми инвесторами) в нем составила 96,9 млрд. долларов. С 2006 по 2007 год она поднялась на 63%. Главными международными должниками в РФ являются отечественные корпорации. Несмотря на беспрецедентный рост цен на энергоносители в последние годы, общая задолженность ведущих отечественных экспортеров очень велика. Вероятно, она значительно превышает официальные данные. Лишь одна из ведущих национальных компаний - «Роснефть» имеет долгов на 100 млрд. долларов. Корпорация с призывом о помощи уже выставила в этом году счета правительству РФ. Не только покрыть, но и просто погасить самые срочные займы она не в состоянии. Несмотря на высокую рентабельность сырьевых отраслей, отечественные корпорации крайне неэффективно строят свой бизнес. Правительство и сырьевые монополии совершенно неподготовлены к резкому снижению мировых цен на энергоносители, что рассматривается как нереалистичный сценарий до начала следующего десятилетия. Россия занимает второе место в мире по объемам экспортируемой нефти. Нефть составляет 30% ВВП, а государственный бюджет на 2/3 формируется доходами от ее продажи. Однако расчеты правительства на сохранение высоких цен на нефть прямо противоречат тенденциям в мировой экономике. Насколько бы сильно ни поднялась стоимость нефти (составляющая сейчас около 135 долларов за баррель), в результате глобального сокращения производства она гарантированно упадет. В результате обвала цен на энергоносители экономика России в полной мере ощутит на себе влияние мирового кризиса. Произойдет обвал на фондовом рынке, который при сохранении дорогой нефти может еще некоторое время притягивать капиталы (вероятно, по 2009 год). Корпорации не смогут самостоятельно платить по своим долгам, набранным в расчете на устойчивость мировых цен на топливо. Государство примет на себя финансовую поддержку крупнейших российских компаний, предоставляя им субсидии и низкопроцентные займы. Вероятно, оно также возьмет на себя оплату неотложных долгов корпораций. При этом поступления в бюджет резко сократятся. Из страны произойдет бегство капиталов. Корпорации будут вынуждены сокращать персонал и отменять заказы партнерским компаниям на внутреннем рынке. Начнутся массовые увольнения, вырастет безработица. Вместе с инфляцией это окончательно подорвет платежеспособность средних слоев: резко упадут продажи на внутреннем рынке, откроется ипотечный кризис, начнут закрываться предприятия в сфере услуг. Ориентированная на внутренний рынок промышленность должна будет снизить объемы производства. Экономический кризис в России придет в соответствие с общемировым вектором спада и в силу глобальных хозяйственных противоречий, вероятно, окажется очень тяжелым. Экономика России носит периферийный характер и обслуживает тенденции развития мироэкономики, задаваемые американскими и европейскими корпорациями. Падение значения нефти для глобального хозяйства приведет к ослаблению политического влияния страны и мощи сырьевых корпораций. Кризис обострит все общественные противоречия и потребует от России отраслевой переориентации, что, вероятно, обернется серьезными общественно-экономическими потрясениями. Сырьевые монополии могут потерять власть или будут вынуждены частично ее уступить. Страна выйдет из кризиса совершенно другой. Ценность ее нефтяных ресурсов для мироэкономики упадет. Однако в условиях повышательной волны качественные трудовые и интеллектуальные ресурсы России неминуемо будут востребованы. Теоретически Россия еще имеет шанс избежать разрушительных последствий кризиса, удар которого по странам - экспортерам сырья окажется особенно сильным. Для этого необходимо понизить уязвимость национального хозяйства, переориентировав его на опережающее технологическое развитие. Однако не вызывает сомнение, что правительство, располагая всеми необходимыми ресурсами, не пойдет на это. Структурное переориентирование экономики не выгодно «Газпрому» и другим сырьевым компаниям, а потому не реализовывалось прошедшие десять лет и не предполагается к осуществлению. Все положительные перемены в национальном хозяйстве могут быть осуществлены только стихийно в процессе полномасштабного поражения России кризисом.

ГОСУДАРСТВО ПРЕДПЕНСИОННОГО ВОЗРАСТА

Шестидесятилетний юбилей независимости, который отметило государство Израиль в мае, послужил поводом для волны публикаций, поразительно мало отличающихся от дискуссий десяти- или двадцатилетней давности.

С одной стороны, констатация замечательных успехов - военных, научных и экономических, с другой стороны - длинный перечень проблем, остающийся совершенно неизменным - от неразрешенного конфликта с арабскими соседями до коррупции и внутриполитических раздоров.

И непременная дискуссия об антисионизме и антисемитизме. С точки зрения идеологов сионизма, всякий, кто хоть слово скажет против политики Израиля или принципов, на которых построено это государство, несомненно - антисемит, а следовательно, фашист и вообще враг рода человеческого. Очень удобная позиция, ставящая под запрет любые критические высказывания, вплоть до самых мягких и доброжелательных. Но, с другой стороны, многие фашисты и антисемиты и в самом деле прикрываются критикой сионизма, поскольку открыто провозглашать нацистские и черносотенные идеи было до недавнего времени делом непопулярным и даже немного рискованным. Хотя времена меняются. Сейчас быть нацистом уже не зазорно. Даже в самом Израиле недавно раскрыли крупную нацистскую сеть.

Реальная история Израиля и Палестины в ХХ веке имеет очень мало общего с сионистскими или антисемитскими мифами. К началу столетия, когда основоположники сионистского движения провозгласили лозунг создания еврейского государства на Ближнем Востоке, в самой Палестине, являвшейся тогда провинцией Османской Империи, коренное еврейское население почти исчезло. Хотя на территории турецкой державы евреев было очень много, они предпочитали жить в крупных городских центрах - Стамбуле, Багдаде, Смирне, а не в захолустной и провинциальной земле Иерусалима.

Первая волна переселенцев из Европы стала прибывать уже в 1900-е годы, главным образом из Российской империи.

Дискриминация иудеев по религиозному признаку последовательно проводилась в государстве Романовых, запрещавшем евреям селиться за «чертой оседлости», на территории собственно Великороссии. Исключение, впрочем, делалось для купцов первой гильдии и специалистов с высшим образованием, но, в свою очередь, доступ иудеев к образованию всячески пытались затруднить. Парадокс в том, что дискриминации люди подвергались по религиозному признаку, тогда как идеологи сионизма были людьми светскими, относящимися к иудаистской традиции критически, если не вовсе негативно. Большинство еврейской интеллигенции к началу ХХ века уже не имело никакого отношения к религиозным общинам, не посещало синагогу и смутно представляло себе требования веры. Однако формальное обращение в христианство воспринималось как унизительная уступка власти. Если они и вырвались из средневековой синагогальной общины, то не для того, чтобы идти под власть царской православной церкви.

В 1903 году в Кишиневе произошел ужасающий еврейский погром. Не исключено, что погром был подготовлен и организован непосредственно Охранным отделением в лице ротмистра барона Левендаля, который стремился поддерживать равновесие власти в многонациональной Бессарабии за счет стравливания одних общин с другими. Погибло 49 человек, 586 было ранено или искалечено, разрушено более 1500 домов (более трети всех домовладений Кишинева). Видя полное бездействие властей, кишиневские евреи вынуждены были создавать отряды самообороны. Волнения прекратились только после того, как в город были введены войска, получившие разрешение применять оружие.

Вскоре после этого началась массовая эмиграция евреев из Российской империи. Уезжали и раньше, но на сей раз речь шла о переселении десятков тысяч людей. Значительная часть эмигрантов направлялась в Америку, Канаду и Британию, пополняла население британских доминионов, вплоть до Южной Африки, а также Аргентину, где на porteno, диалекте жителей Буэнос-Айреса, евреев до сих пор называют rusos (русские).

Немало новых поселенцев, прислушавшись к призывам незадолго до того возникшего сионистского движения, двинулось в Палестину. Здесь они возродили практически забытый древний язык иврит, которым давно уже не пользовались местные иудеи. Создали сельскохозяйственные коммуны и дали новый импульс развитию городов.

Большинство переселенцев, как и вообще подавляющая часть жителей еврейских местечек Восточной Европы, симпатизировало социалистам. Даже многие основатели сионистского движения заявляли о симпатиях к «левым» идеям. Вновь создаваемые аграрные общины строились на коммунистических принципах, закладывая основы того, что впоследствии превратилось в систему добровольных колхозов, - кибуцы. Однако масштабы этого движения на первых порах были невелики. Первое основанное на коллективных началах аграрное поселение, квуца Дгания, было основано в 1909 году. К концу Первой мировой войны в Палестине уже было восемь сельскохозяйственных коммун, в которых состояло не более 250-300 человек.

В свою очередь, большинство населения еврейских местечек, равно как и массы людей, предпочитавшие эмиграцию в Америку и Западную Европу переселению в Палестину, отвергли идеологию сионизма. Социалисты видели в подобных идеях не более чем отражение буржуазного национализма, приспособленного для нужд еврейской общины. Хуже того, сионистская идеология находилась в прямом противоречии с непосредственными интересами диаспоры. Ведь лозунгом социалистов и демократов было равноправие, борьба за гражданские права в своей стране.

Не в той, которую еще предстояло создать, а в той, в которой уже жили многие поколения евреев, которую они строили вместе с соседями-христианами своим трудом, - будь то Россия, Польша, Австрия или Венгрия. Призыв сионистов переселиться в Азию совпадал с требованием антисемитов - пусть евреи убираются! Лозунг антисемитов «Чемодан - вокзал - Израиль!» является по совместительству фундаментальным принципом сионизма.

В годы Первой мировой войны идею «национального очага» использовали политики Британской империи. Был сформирован еврейский легион, сражавшийся против турок в Галиполи вместе с австралийцами, новозеландцами и англичанами. 2 ноября 1917 года была обнародована знаменитая «Декларация Бальфура» - письмо министра иностранных дел Великобритании Артура Бальфура к лорду Уолтеру Ротшильду, представителю британской еврейской общины. В нем власти Британской империи обещали после победы над Турцией создать еврейское государство в Палестине.

Эта декларация заложила основы двусмысленных и нестабильных взаимоотношений между переселенцами и британскими властями, оккупировавшими Палестину к концу Первой мировой войны. По Версальскому миру англичане получили эту страну в качестве подмандатной территории, но обязывались рано или поздно предоставить ей независимость. Проблема только в том, кому придется передавать власть - европейским поселенцам еврейского происхождения или арабам? Разделение двух общин, кстати, не имело ничего общего с религиозными различиями: среди «арабов» были не только мусульмане и христиане, но даже иудеи, потомки коренного еврейского населения, которые оказались вместе с соседями-мусульманами оттеснены на второй план в новой Палестине выходцами из Европы.

Британцы оказались в сложном положении: сионисты с их идеологическим энтузиазмом нужны были им во время войны для борьбы против турок, но империя стремилась завоевать поддержку арабов. И тем, и другим в ходе войны обещали собственное государство. Ни те, ни другие обещанного не получили, но и обещания не были взяты назад, а только отложены (до возникновения благоприятных обстоятельств). И те, и другие получили некоторые существенные политические уступки и права, но явно недостаточные с их точки зрения.

По мере того, как, с одной стороны, разрастался конфликт между местным населением и «понаехавшими», а с другой стороны, на колониальном Ближнем Востоке усиливался арабский национализм, положение британской администрации становилось всё более запутанным и двусмысленным. По существу, британцы попали меж двух огней, пытаясь балансировать между противостоящими группами и получая удары с обеих сторон. Историки до сих пор спорят относительно британской политики в подмандатной Палестине: что делали колонизаторы - стравливали общины или пытались их примирить? Но какие бы цели они ни ставили, ничего путного у них не получалось.

Впрочем, и сионистское движение к середине 20-х годов находилось в явном кризисе. Революция в России показала совершенно другой путь решения еврейского вопроса - участие в социальной борьбе и политической жизни вместе с остальными трудящимися массами. Равноправие и интеграция в новом многонациональном государстве. Если уж нужен был собственный «национальный очаг», то его не требовалось создавать за морем - были организованы автономные поселения в Крыму и Биробиджане.

Дискриминация евреев в других странах Восточной Европы оставалась фактом, отчасти даже усиливалась, но решение проблемы еврейские массы видели скорее через «русский путь», а не через сионизм. Вместо того чтобы уезжать за тридевять земель в Палестину, они вливались в коммунистические и социалистические организации, вступали в профсоюзы, изучали теорию марксизма и штудировали политэкономию.

Религиозные традиционалисты, недовольные ростом «левых» настроений, тоже не испытывали к сионистам большой симпатии - ведь сионистская агитация разрушала действующие общины. А вернуться в Иерусалим, согласно догматам веры, требовалось только после прихода Мессии, не раньше.

Возрождение сионизма стало возможно благодаря катастрофе Второй мировой войны и Холокоста. На первых порах, кстати, гитлеровское руководство не собиралось проводить тотальное истребление евреев, даже гневно открещивалось от подобных обвинений. Предлагалось, например, всех депортировать… в ту самую Палестину! Короче, выполнить сионистскую программу силами нацистского государства. Но в ходе войны практичные немцы догадались, что убивать дешевле, чем депортировать. Окончательно вопрос был решен, когда разработали технологию массового истребления людей в газовых камерах: это позволяло экономить столь нужные фронту патроны. Делать из людей мыло и прочие полезные вещи вроде костяных гребенок оказалось намного эффективнее, чем использовать их подневольный труд в концлагерях.

Как и в начале ХХ века, основной поток переселения, спровоцированного нацистским террором, пришелся на Америку (отчасти на Англию и даже на избежавшую немецкой оккупации Швецию). Однако вновь Палестина получила изрядный прирост населения. Вскоре после освобождения антисемитские погромы прокатились по Польше. Люди, выжившие в концлагерях, не могли вернуться домой. Их дома и квартиры были уже заняты соседями-католиками, тоже, кстати, жертвами немецкой оккупации.

К концу Второй мировой войны англичане и рады были бы забыть про декларацию Бальфура, но политически и морально не имели такой возможности. Черчилль пытался уладить вопрос, предлагая лидерам сионистов Восточную Пруссию в обмен на отказ от Палестины. Немецкое население можно было бы выгнать, как он гуманно выразился, «под дулами пулеметов». Что впоследствии и было сделано, только не британцами, а польскими и советскими властями. Однако сионисты были непреклонны. Вскоре начались террористические акты против британского военного и административного персонала, так что представители приходящей в упадок империи сочли за благо поскорее убраться с этой беспокойной территории.

Независимость Палестины обернулась затяжной войной с арабскими соседями, армии которых были вооружены и обучены британскими офицерами - хоть и с опозданием на 40 лет, умирающая империя сделала свой выбор. В свою очередь, новорожденный Израиль получил помощь СССР. Исход борьбы решили, в конечном счете, не столько отвага и энергия израильских ополченцев, сколько поставки современного оружия из коммунистической Чехословакии.

Первые израильские правительства клялись в верности идеям социализма и проводили экономическую политику, вполне соответствовавшую принципам «левой» социал-демократии. Правда, их передовое мировоззрение не включало понятия о правах арабского меньшинства. Получив власть в свои руки, израильское руководство принялось энергично зачищать территорию, выдавливая тысячи крестьян с земель, которые надо было отвести для новых (воплощающих идеалы справедливости) аграрных поселений. Отцы-основатели сионизма жаловались, что евреям в старой Европе запрещено было заниматься земледелием. Народ был столетиями обречен все свои усилия обращать на совершенствование в науках, искусстве, ремеслах и бизнесе. Теперь, чтобы стать «нормальной страной», требовалось возделывать землю.

Геополитический расклад на Ближнем Востоке сменился в 1956 году, когда египетские военные свергли монархию и президент Г.А. Насер национализировал англо-французскую компанию Суэцкого канала. Израиль начал против Египта новую войну, теперь уже наступательную, в союзе с французами и англичанами, своими недавними противниками. Для «левых» сионистов, воспринимавших свою борьбу как часть антиимпериалистического движения, это было шоком. Известный историк Теодор Шанин (ныне руководитель Московской Высшей школы социальных и экономических наук), в те времена офицер израильской фронтовой разведки, рассказывал, как во время той кампании его чуть было не арестовали за антивоенную агитацию в войсках. Спасло его только то, что он являлся героем предыдущей войны.

В 1956 году Израиль выступал в союзе с Англией и Францией, тогда как Египет поддержали СССР и США. К 1967 году, когда разразилась очередная война, расклад сил определился окончательно. Запад во главе с Соединенными Штатами стоял за Израилем, а Советский Союз принял сторону арабов. Шестидневная война 1967 года завершилась не только военной и моральной катастрофой арабских режимов, но и очередной политической мутацией израильского сионизма. Из маленькой страны, защищающей собственное право на существование, Израиль превратился в мощную военную державу, терроризирующую своих соседей. Палестина, которую разделили в 1948 году на арабскую и израильскую части, вновь оказалась объединена, теперь уже под контролем Израиля. Но что делать с оккупированными территориями, израильские элиты за последующие 40 лет так и не решили. Независимость арабской Палестины возможна не более, чем отделение от Москвы Республики Южное Бутово с Тушинским анклавом. А объединения Израиля и Палестины в единое демократическое государство не хотят ни сионисты, ни арабские националисты. Последних, впрочем, понемногу теснят исламские фундаменталисты, влияние которых возрастает пропорционально ослаблению позиций «левых» в израильском и арабско-палестинском обществах.

За прошедшие 40 лет проблемы так и остались нерешенными. Война 1973 года, завершившаяся миром с Египтом, столкновения с Ливаном, два палестинских восстания «интифады», мирное соглашение между палестинскими политиками-эмигрантами и официальным Израилем, многократное нарушение этих договоренностей обеими сторонами - всё это не приблизило Ближний Восток к окончательному и прочному миру.

Пестрое, многонациональное общество, объединяющее множество культур и традиций, могло бы в условиях справедливого мира сделать современную Палестину процветающим и увлекательным местом. Но нет ни справедливости, ни мира. Здесь возводят стены и блокпосты, стреляют друг в друга, кидают камни, взрывают бомбы и устраивают обыски.

Постоянная конфронтация с соседями ставила вопрос о демографическом балансе. Надо было обеспечить устойчивый прирост населения. Агитация за переселение в Израиль стала важнейшей частью политики.

Еврейские общины в ближневосточных странах были почти полностью разрушены под двойным давлением арабского национализма и сионистской агитации. Древние культурные традиции этих общин не выдержали столкновения с новой политической реальностью. Уцелела, да и то в сильно уменьшенном виде, лишь еврейская община в Марокко. Сегодня, гуляя по загадочным и прекрасным кварталам старого Марракеша, можно понять, чего лишились соседние страны.

Новые потоки иммиграции прибыли из бывшего СССР, превратив Израиль в одну из русскоязычных стран ближнего зарубежья. В отличие от либеральных и склонных к «левым» настроениям потомков первопоселенцев, которые порой испытывают чувство вины перед изгнанными с земли палестинцами, выходцы из бывшего Союза склонны голосовать за самые воинственные партии и безо всякой политической корректности выражать свои антиарабские чувства. Знакомые палестинцы жаловались, что «русские» солдаты - настоящее бедствие на оккупированных территориях. Мало того, что обыскивают и унижают самым жестоким образом, так норовят еще и что-нибудь стянуть. Чего за «старыми» израильтянами не наблюдалось.

Юбилей - время подводить итоги и гордиться достижениями. Израиль, бесспорно, может заявить о своих исторических успехах. Однако парадокс в том, что в 1948 или 1967 году эти успехи выглядели куда более убедительными, чем сегодня. Ибо общество, которое так и не научилось жить в мире с соседями, не сможет и жить в мире само с собой.

В потоке славословий, которыми сопровождается любой юбилей, всё более заметны тревожные нотки. Ведь каковы бы ни были достижения, не надо забывать и об их оборотной стороне.

Да, сегодня Израиль - самая развитая страна Ближнего Востока. Но по европейским меркам - провинция. Несомненно, эффективная экономика, но никак не локомотив мирового хозяйственного развития, даже по отношению к своему региону. Передовая наука, но не открывающая для человечества принципиально новых горизонтов.

Во всех сферах, кроме, разумеется, военной, достижения израильтян поразительно уступают достижениям еврейской диаспоры в России, Европе и Америке. Среди евреев много выдающихся музыкантов - но они не израильтяне. Есть много знаменитых ученых - но они не израильтяне. Есть великие писатели - но они не израильтяне. Государство Израиль, созданное народом ученых и мудрецов, не дало миру ни одного лауреата Нобелевской премии. Главным его невоенным достижением являются высокие урожаи апельсинов.

Подорвав и разрушив многочисленные еврейские общины по всему миру, сионистское движение не создало ничего такого, что составило бы славу еврейского народа. Того народа, который дал миру Баруха Спинозу, Карла Маркса, Альберта Эйнштейна, Зигмунда Фрейда, Генриха Гейне, Иосифа Бродского, Бориса Пастернака и Льва Троцкого.

Консервативный политолог Ариэль Коэн, восхищающийся успехами Израиля, заканчивает свою статью на неожиданной для юбилея ноте:

«Сегодняшний Израиль страдает от чрезмерной бюрократии, разваливающейся системы образования, нарастающего расслоения между бедными и богатыми (примерно одна треть детей живет за чертой бедности), от трений между религиозной и светской частями населения, а также между евреями и арабскими гражданами Израиля, которые считают себя не израильтянами, а палестинцами. Чтобы выжить и процветать, страна нуждается в сильном лидере. К несчастью, его у Израиля нет.

Моральный облик действующего премьер-министра Эхуда Ольмерта - не пример для нации, а скорее предмет национального позора. Ольмерт обороняется уже от пятого по счету за время его правления обвинения в коррупции. Он был избран Ариэлем Шароном в качестве заместителя, но ни в коем случае не в качестве наследника».

В общем, страна, как все остальные. Может быть, и не хуже других, но точно ничем не лучше. Короче, именно то, о чем мечтали сионистские «отцы-основатели» Израиля.

ПРОВАЛ В ПАМЯТИ

Каждый год одно и то же! Назначаешь по работе какие-то встречи, договариваешься с людьми, а потом кто-то внезапно вспоминает: «Черт возьми! Да ведь 12 июня у нас выходной!».

И все хором начинают сетовать: «Ай, забыли! Ну, как не вовремя. Надо дела отменять!».

Удивительным образом праздник 12 июня не закрепляется в сознании. Советские праздники выкорчевать не удается. Даже недавно выдуманное 4-е ноября запомнилось: мы знаем, что в этот день в Москве проходят фашистские марши. И ещё мы помним, что Государственная Дума придумала тот праздник, чтобы заменить большевистскую дату 7 ноября. В подобных решениях имеется хоть какой-то смысл. Контрреволюция входит в сознание вместе с революцией, у них есть общий сюжет.

А в 12 июня никакого сюжета нет. Что отмечаем, почему? Кто помнит, что в этот день Верховный Совет, позднее разогнанный и расстрелянный Борисом Ельциным, принял декларацию о суверенитете России, которая в свою очередь утратила свое значение на фоне решения о роспуске Советского Союза, принятого в Беловежской Пуще. Да, то был очередной шаг к развалу единого государства, но шагов таких было много, и все они были в одном направлении.

При Ельцине пытались 12 июня праздновать как день независимости России. От кого независимость? Можно представить себе, чтобы в Англии праздновали провозглашение независимости Индии, причем не как годовщину индийской свободы, а как день, когда англичане, наконец, освободились от двухсотлетнего ига индусов?

Потом слова о «независимости» России потихоньку из политического обихода удалили. Неприлично всё-таки одной из старейших европейских наций делать вид, будто 20 лет назад её вообще не существовало. Теперь у нас просто день России. Но почему именно 12 июня? Государство Российское существует 365 дней в году и можно в его прошлом найти множество дат, хоть как-то заслуживающих упоминания. Однако по инерции используется именно дата, которая что-то значит лишь для тех, кто помнит пресловутую декларацию. А помнят о ней только те, кто её до сих пор осуждает, кто до сих пор не может пережить потрясение, связанное с распадом СССР.

Иными словами, для одних день 12 июня означает начало большой трагедии, для других не означает вообще ничего. Хорошенькая дата для государственного праздника!

Увы, подобная невнятность и двусмысленность как раз и выражает сущность современной России. Несмотря на экономический подъем, правящие круги страны не могут найти для общества ни общих идей, ни объединяющих ценностей. Хуже того, экономический рост выявил разделение и разобщенность страны даже больше, нежели предшествовавший спад. Ведь кризис 1990-х годов мог восприниматься людьми, как большая общая беда. Это объединяет! Однако виновники беды, по мнению большинства граждан, сидели в Кремле. А потому не могли повернуть себе на пользу подобное народное единство. Когда же у власти оказалась команда Путина, а цены на нефть стремительно пошли вверх, новое поколение руководителей успокоилось, сочтя, что идеологические проблемы сами собой решатся в условиях благоприятной хозяйственной конъюнктуры.

Это была роковая ошибка. Если бы Путин гильотинировал нескольких творцов либеральной реформы, он, возможно, прослыл бы в истории весьма кровожадным правителем, однако народные симпатии завоевал бы не только для себя, но и для возглавляемого им режима. Небольшое кровопускание очень взбадривает нацию. На худой конец можно было бы объявить национальным праздником арест Михаила Ходорковского или закрытие какого-нибудь оппозиционного телеканала, принадлежавшего опальному олигарху. Народ бы запомнил!

Однако кремлевские лидеры - люди, в сущности, гуманные. Им не захотелось стать героями исторической трагедии или героической драмы. Они больше похожи на персонажей рекламных роликов. А потому и их идеологическая программа не выходит за рамки обычного телевизионного видеоклипа.

Мы победим на Евровидении. Догоним и перегоним Португалию. Забьем решающую шайбу в хоккейном матче. Народ объединится во имя этой высокой цели и непременно её достигнет. А если и не достигнет, что от этого изменится?

Специально для «Евразийского Дома»

СОЦИАЛЬНЫЙ ФОРУМ: КАК БУДТО ЕДЕМ…

Европейский социальный форум считается демократичнее всемирного. Все ключевые решения при подготовке Всемирного социального форума принимает некий таинственный международный комитет.

Он никем не избран, ни перед кем не отчитывается и даже не публикует протоколы своих заседаний. Этот комитет был создан в 2001 году при подготовке первого форума в Порту-Алегри, что было вполне естественно: если начинается новое дело, то появляется инициативная группа, единственным критерием работы для которой является успех самого дела.

Успех пришел - социальные форумы вошли в традицию, распространились по всему миру, в них оказались вовлечены - в общей сложности - уже даже не сотни тысяч, а миллионы людей. И вот тут-то и встал вопрос о демократии.

Отговорки по поводу того, что, де, форумы «стихийно организуют себя сами», могли устраивать только восторженных идеалистов на первых подобных мероприятиях. Кто-то все-таки выделяет средства, составляет программу, регистрирует заявки на семинары, распределяет помещения, договаривается с властями и спонсорами в тех странах, где форумы проходят.

Дефицит демократии становился тем более очевидным и вопиющим, чем более массовыми становились форумы. Ответом на непрозрачность и авторитаризм процедур ВСФ стали правила подготовки Европейского социального форума, предполагающие несколько этапов открытого международного обсуждения.

ЕСФ проходит раз в два года, а в течение этого времени собираются по меньшей мере четыре встречи, получившие название Европейской подготовительной ассамблеи (ЕПА). Каждая такая встреча проходит в новой стране или городе, чтобы представители разных частей Европы имели более или менее равные шансы в них участвовать.

Здесь можно прийти на заседание программной группы, узнать, какова судьба предложенного семинара, обсудить вопрос о материальных затратах, бюджете и фонде солидарности, узнать, кого предлагают на роль ведущих ораторов, высказать свое мнение. Короче, демократия.

Процесс принятия решения стал действительно намного более прозрачным и понятным, но, как и следовало ожидать, все проблемы и противоречия форумов сразу выявились.

Культура социальных форумов предполагает не просто терпимость к чужому мнению, но подчеркнутое дружелюбие, постоянное стремление к консенсусу, демонстрацию единодушия и солидарности.

Результат состоит в том, что считается дурным тоном не только публично обсуждать разногласия, но и вообще признавать их существование. Спорить со своими оппонентами на форуме не положено. Затрагивать больные вопросы, разделяющие движение, недопустимо. Говорить надо лишь о том, в чем все согласны, что объединяет движение.

Иными словами, о том, о чем говорить уже нет необходимости.

Форум превращается в митинг интернациональной дружбы и солидарности, растянутый на несколько дней по времени и рассредоточенный в пространстве, разбитый на многочисленные мелкие дискуссии, в ходе которых никто ни с кем не дискутирует, встречи старых друзей и этнографические концерты с политическим подтекстом. А чтобы политические разногласия все же отравили атмосферу, партиям в форуме нельзя участвовать напрямую.

На самом деле они как раз и играют в форумах решающую роль, но выступают непременно под какими-то личинами - в виде фондов, общественных организаций и молодежных ассоциаций.

Между тем разногласий между участниками форумов более чем достаточно. А нежелание их обсуждать и даже упоминать приводит к тому, что атмосфера форумов становится все более напряженной, пронизанной взаимным недоверием и невысказанными претензиями.

Профсоюзные лидеры недовольны господствующим положением функционеров неправительственных организаций (НПО) с ничтожной членской базой, но большими бюджетами. Идеологи и активисты марксистских групп не согласны с реформистскими настроениями прогрессивной элиты, которая формирует повестку дня. Радикалы возмущены бесконечной говорильней.

Аналитики удивляются, как организаторам удается сочетать всестороннюю бюрократизацию процесса с непрекращающимся бардаком. Молодежь жалуется, что ее оттесняют от принятия решения - на первых ролях все те же люди из старшего поколения.

Восточноевропейские делегаты недовольны тем, что их не принимают всерьез, а фонды солидарности удивительно малы на фоне громких заявлений о том, что надо всеми силами поддерживать участие в форумах делегатов из бывших коммунистических стран. И еще более малы, если сопоставить их с расходами, которые идут на различных VIP-деятелей, составляющих элиту социальных движений. Борьба с бедностью - очень дорогое удовольствие.

Уже в 2007 году все это привело к тому, что движение социальных форумов в Европе начало явственно буксовать. Некоторое время даже непонятно было, где состоится форум 2008 года и состоится ли вообще. Наконец за дело взялись скандинавы, которые раньше к форумам относились весьма скептически. Смысл нового форума, назначенного на сентябрь 2008 года в Мальмо, состоит в том, чтобы попытаться сломать рутину и реформировать движение, начав наконец серьезные дискуссии по проблемам, замалчиваемым в левом движении.

Иными словами, говорить о классовых противоречиях в обществе, о кризисе либеральной политкорректности, порождающем наступление фашизма и расизма, о практических стратегиях борьбы, задачах политических партий и способах привлечь в движение новых людей, новые социальные группы. Вопрос о будущности социальных движений и левых организаций Восточной Европы тоже должен наконец рассматриваться всерьез.

У профсоюзных лидеров Скандинавии, финансирующих встречу в Мальмо, своя головная боль - «трудовой демпинг» из новых стран Евросоюза, подрывающий зарплату шведов, норвежцев и датчан. Если заработная плата в Восточной Европе не начнет подтягиваться в ближайшие 5-7 лет к среднему европейскому уровню, то зарплаты западных работников начнут опускаться до уровня восточных.

Сейчас процесс идет именно в этом направлении. Поляки, чехи и венгры думали, что в Евросоюз их приняли для того, чтобы они стали жить и зарабатывать как шведы и французы. На самом деле - для того, чтобы французы и шведы смирились с тем, чтобы жить и зарабатывать как венгры и чехи.

В этом же ключе решено было последнюю перед Мальмо ЕПА провести в Киеве. Очень удобное место. Город красивый, визы не требуются ни с Запада, ни из России, цены еще не самые страшные, еда вкусная. Короче, идеальное место для подобной встречи.

Однако мысль о поездке в дикую восточную страну внушала такой ужас многим западным деятелям, как будто мы предлагали им поселиться среди племени каннибалов. Уж лучше вы к нам!

Тем не менее в Берлине большинство проголосовало за Киев. Приземлившись на Украине, делегаты с Запада обнаружили, что столица этого государства совершенно не похожа на людоедскую деревню или лагерь сталинского ГУЛАГа. «Кто бы мог подумать, что здесь так красиво! - изумлялась итальянская общественная деятельница, объездившая большую часть планеты. - Я представляла себе это место совершенно иначе!»

Увы, на этом позитивные новости почти сразу закончились. Появление многочисленных российских, молдавских и украинских активистов традиционная элита форума воспринимала просто как помеху в работе. Усевшись напротив друг друга, уткнувшись в свои ноутбуки, повернувшись - в буквальном смысле - спиной к «местным», французы, итальянцы и немцы продолжали беседы, начатые где-нибудь в Париже или Флоренции несколько лет назад.

ЕПА в Киеве для того и задумывалась, чтобы раскрыть процесс для восточноевропейцев. В техническом смысле это удалось: люди получили возможность присутствия. Раньше 2-3 делегата из России и Украины, которым удалось добраться до места проведения очередной встречи, просто физически не могли появиться на всех группах и совещаниях, где все вопросы благополучно решались без их участия. После чего на пленарке им торжественно давали слово, демонстрируя «единство и солидарность».

На этот раз людей было много, они включались в работу подготовительных комиссий, предлагали свои идеи, надеялись быть выслушанными. И это воспринималось как помеха в работе, как сбой в налаженном и гладко катящемся бюрократическом механизме.

К ужасу делегатов из Восточной Европы, выяснилось, что программная группа безжалостно сливает их семинары между собой или присоединяет к западным предложениям, не удосуживаясь даже заглянуть в пояснительные записки, где излагается концепция дискуссии. То же самое, впрочем, происходило и с западными проектами.

Так, семинар о европейской конституции сливали с дискуссией о ценностях левого движения, а дискуссию о том, почему не получается феминистского движения, решили соединить с разговором о кризисе социального обеспечения в Швеции.

Матиаш Беник и Алла Глинчикова отчаянно протестовали от имени восточных делегаций, срывая аплодисменты зала и добиваясь решений, восстанавливающих здравый смысл и справедливость, но эти решения просто не исполнялись. Резолюция Берлинской ассамблеи о сохранении за Восточной Европой 10% семинаров игнорировалась программной группой, а когда под давлением ассамблеи программная группа признала берлинскую резолюцию, с ней не считались в специализированных секциях, где, собственно, и принимались решения.

В разгар ассамблеи группа украинских и российских активистов вместе с жильцами одного из киевских районов снесла забор, который соорудили вокруг парка, предназначенного к уничтожению. Вместо парка планируется построить церковь, что, конечно, гораздо важнее для физического и духовного здоровья горожан.

Несколько религиозных агитаторов пытались довести эту мысль до жильцов квартала, жаловавшихся, что им теперь негде гулять с детьми. «Если вы сломаете этот забор, то попадете в ад», - разъясняла православная старушка ситуацию мрачному мужику, оказавшемуся рабочим горячего цеха из Крыма. «А я и так живу в аду», - успокоил ее крымчанин и свалил очередную секцию забора.

Киевская милиция не препятствовала акции протеста, но для очистки совести напоследок арестовала 7 человек, из которых 5 оказались россиянами. В решающий день ассамблеи большая часть украинских делегатов не оказались на месте: одни сидели, другие пикетировали милицейский участок, требуя их освобождения. Такая недисциплинированность вызвала возмущение западных товарищей, которые сетовали на отсутствие интереса украинцев к важнейшим вопросам борьбы.

В свою очередь лишь немногие западные делегаты откликнулись на просьбу киевлян присоединиться к антифашистскому маршу 7 июня. Дело в том, что националистическая организация «Патриоты Украины» готовилась провести в тот вечер факельное шествие с милыми лозунгами типа «Знай чужинец, здесь хозяин украинец!», «Украина для украинцев!» и «Чужинцы, геть!». Левые подали заявку на то же место и то же время, рассчитывая, что в итоге городские власти запретят оба шествия. Однако киевское начальство проявило политическую сознательность и запретило только шествие фашистов.

Антифашистский марш проходил на фоне слухов о возможном нападении ультраправых, в довольно напряженной обстановке, которая, впрочем, постепенно разряжалась. Московские гости иронизировали по поводу расслабляющей атмосферы Киева: здесь даже нацисты какие-то расслабленные! У нас была бы драка!

Показателем общей расслабленности были раздаваемые прохожим листовки, где все было написано правильно, кроме времени и места проведения акции. Эти листовки остались от прошлого антифашистского марша, выбрасывать их было жалко, а содержание оставалось правильным.

К моему изумлению, ни один из прохожих, изучавших листовку, не выразил недоумения. Возможно, дело в том, что листовка была написана на украинском языке. Русскоязычный киевлянин, конечно, украинский язык понимает, но почему-то украинские тексты читает менее внимательно, чем русские, фиксируясь только на общем содержании. Такие мелочи, как время и место события, просто ускользали от его внимания.

То, что из всех западных делегатов ЕПА в марше участвовала от силы дюжина, не могло ускользнуть от внимания организаторов марша, вызвав примерно такое же раздражение, как и отсутствие украинцев на утренних заседаниях. В общем, киевская встреча, задуманная для демонстрации солидарности социальных движений Восточной и Западной Европы, дала несколько неожиданный эффект. Москвичка-француженка Карин Клеман иронично назвала это «трудностями перевода».

Однако на самом деле главная проблема не в том, как относится сформировавшаяся за прошедшие годы элита социальных форумов к Восточной Европе. Скорее, массовое участие новых людей в работе ассамблеи выявило ее собственные противоречия, показав, что антиглобалистские организации, возникшие на гребне протестов 1999-2001 годов, к концу десятилетия зашли в тупик. Новички с Украины, из Молдовы и России своим желанием активно поучаствовать в процессе усугубили ситуацию: ведь движение никуда не движется.

Одно дело - сидеть в стоящем в тупике поезде в комфортабельных купе за закрытыми шторками и успокаивать себя разговорами о конечной цели путешествия. И совсем другое дело, когда на поезд, со своим неказистым багажом, толкаясь, карабкаются плохо одетые люди, которым пообещали, что они доедут до соседней станции!

Так было в Африке, где толпы людей, которым не по карману было платить взнос за участие во Всемирном социальном форуме, сорвали ворота, добиваясь права участвовать в дискуссиях. В Киеве, по существу, происходило то же, только менее зрелищно и драматично.

Форум в Мальмо действительно грозит стать переломным. На фоне нарастающих неурядиц в мировой экономике «прогрессивная» элита собирается в очередной раз пообщаться на приятные темы, умиляясь собственной гуманностью и терпимостью. Увы, ничего хорошего из этого не получится.

Движение, начавшееся как стихийный бунт против сложившегося порядка, парализовано собственным «руководящим звеном» в тот самый момент, когда этот порядок явно демонстрирует признаки кризиса. Отсидеться за закрытыми шторами в комфортабельных купе все равно не удастся. А те, кто недоволен порядками в застывшем поезде, рано или поздно пойдут к своей цели пешком, оставив его далеко позади.

ИРЛАНДСКОЕ СЧАСТЬЕ

Почему Ирландия проголосовала против Лиссабонского договора, похоронив очередную попытку принять новую конституцию Европейского Союза? Ответ прост: потому что другие народы объединенной Европы лишили права сделать это.

Всё началось с серии договоров, которые за спиной населения принимали политические элиты в Маастрихте, Ницце и других приятных и старинных городах, где уполномоченные чиновники могли без помех собраться на свои конспиративные сходки. О чем ведутся переговоры, чем грозит рядовому европейцу подписание очередного протокола, обыватель узнавал лишь в последний момент, когда принятые решения вступали в силу. На любой вопрос относительно содержания того или иного документа гражданам отвечали потоком общих мест и высокопарной демагогии об общем светлом будущем, единстве континента и величии европейских ценностей. Создавалось впечатление, что во всех, без исключения, документах написано одно и то же. На самом деле, договоры и соглашения были полны технических деталей, и именно ради этих деталей они заключались. Однако как раз эти «мелочи» никто за пределами узкого круга экспертов и бюрократов не обсуждал.

Между тем обыватель на собственной шкуре ощущал, что после каждого нового соглашения его жизнь становится хуже. Ведь речь в них идет не о декларациях единства, а об отмене социальных гарантий, ограничении прав граждан на принятие решений в рамках собственной страны, снижении заработной платы и отказе от государственной политики поддержания занятости. Иными словами, суть процесса, начатого Маастрихтским договором, состоит как раз в поэтапной ликвидации европейской социальной модели и отказе от типичных для Европы культурных норм, включая традиционные представления о гражданском суверенитете. Европейский Союз является мощнейшим инструментом американизации Европы, устранения её привычной исторической идентичности. Более точно было бы назвать его антиевропейским союзом.

Ликвидация демократических процедур была декларирована идеологами союза совершенно откровенно, когда они заявляли, что населению нельзя доверять решение по-настоящему серьезных вопросов. А именно, из сферы народного суверенитета должны быть удалены вопросы, касающиеся экономики, социальной системы, внешней и оборонной политики. Что остается? Возможность назвать имя конкретного чиновника, который будет на местах проводить заранее согласованную и утвержденную на уровне общеевропейской бюрократии политику.

Народы Западной Европы с изумлением наблюдали, как против их воли одно за другим принимали ключевые политические решения. Подавляющее большинство западноевропейцев были против присоединения к Евросоюзу восточноевропейских стран, тем не менее, это произошло. Большинство населения Германии и, по некоторым оценкам, Франции было против введения новой единой валюты, но это случилось. Граждане большинства стран недовольны Маастрихтским договором, и всё же он исполняется. К тому же решения ЕС по определению необратимы. Даже если принятое решение откровенно провально, даже если в общественном мнении существует единодушное его неприятие, отмена его невозможна. Такая процедура просто не предусмотрена. Как говорят многие политологи, на конституционном уровне Евросоюз организован гораздо более жестко, чем СССР. Ведь Советский Союз можно было распустить, а республики имели право выхода. Из Евросоюза право выхода не предусмотрено.

Последним рубежом защиты гражданского суверенитета оказались референдумы. Забавно, что российские оппозиционеры всё ещё сетуют по поводу того, что Кремль фактически отнял у нас право на референдум. Но Москва лишь шла в фарватере Брюсселя. Большинство граждан единой Европы лишились права на референдум задолго до нас.

Там, где какой-либо вопрос «европейской интеграции» выносился на референдум, её сторонники почти неизменно проигрывали. Так шведы отвергли евро, норвежцы неоднократно отвергали присоединение к Евросоюзу как таковому. В некоторых случаях, когда избежать всенародного голосования было невозможно, представители еврократии заставляли людей переголосовывать свое решение снова и снова, пока со второго или третьего раза не добивались - не мытьем, так катанием - нужного исхода. Любопытно, что если при негативном исходе референдума его итоги почти всегда переголосовывались, то после позитивного исхода - никогда.

Венцом процесса демонтажа европейской социальной модели должна была стать новая конституция, в которую вписаны были все прежние договоры и решения. Эту конституцию провалили на референдуме во Франции и Голландии. Как только стало ясно, что конституция мертва, чиновники, собравшись в Португалии, приняли её заново, в немного сокращенном варианте, обозвав Лиссабонским договором. Этот договор уже нигде не выносился на голосование, кроме Ирландии - единственной страны, где законодательство не дает возможности избежать референдума.

Как и следовало ожидать, ирландцы сказали «Нет».

Не помогло ни трогательное единство правящей партии и оппозиции, дружно уговаривавших население поддержать договор, ни давление из Брюсселя, ни миллионы евро, потраченные на пропаганду, ни десанты высокопоставленных чиновников и политиков с континента.

Когда утром 13 июня счетные комиссии, открыв коробки с бюллетенями, обнаружили, что страна сказала «Нет!», политики и комментаторы в лучших традициях орвелловского «новояза» начали бормотать про то, что их кампания в поддержку договора «сталкивается с некоторыми трудностями». Затем прозвучали утешительные рассуждения важных лиц из разных стран, объясняющих, что соблюдать закон, требующей ратификации договора всеми странами Евросоюза вовсе даже не обязательно, а Ирландия слишком маленькая страна, чтобы считаться с мнением её жителей.

К середине дня всё было кончено, надеяться было не на что. Против договора дружно голосовали аграрные графства и рабочие кварталы Дублина. Даже значительная часть среднего класса выразила несогласие. Лишь в богатых пригородах столицы - ирландской Рублевке - прозвучало слово «Да». Перевес «Нет» был подавляющим.

Значительная часть граждан осталась дома, мотивируя это тем, что не будут голосовать за договор, которого не понимают. Это вызвало возмущение брюссельских чиновников и либеральных пропагандистов. Как можно голосовать против решения, только потому, что его не понимаешь?! Поддерживать решение, не понимая его, видимо, лучше!

Между тем, напрашивается вопрос, от которого, кстати, не удержались и многие журналисты: как получилось, что после многих месяцев разъяснительной кампании, которую вели правительство, пресса, местные и континентальные чиновники, либеральные публицисты и лидеры бизнеса, большинство ирландцев констатировало, что не понимает договора. Ответ прост: цель кампании состояла не в том, чтобы разъяснить содержание договора, а в том, чтобы скрыть его содержание и смысл от широкой публики, подменив обсуждение конкретных статей и формулировок общей красивой риторикой. Оно и понятно: если бы больше людей разобралось в смысле написанного, число голосующих против выросло бы ещё больше.

Сразу же после подведения итогов референдума на нас обрушился поток публикаций, утверждающих, будто маленькая Ирландия блокировала общеевропейский процесс, поддержанный другими странам. На самом деле ирландцы прекрасно понимали, что голосуют не за себя. Как видно из опросов и публикаций ирландской прессы, основным мотивом для тех, кто голосовал против Лиссабонского договора, было именно то, что жителей других стран лишили права голоса. Как писали листовки противников договора, Ирландия оказывалась «последним бастионом демократии в Европе».

Европейскую конституцию в свое время потому и не выносили на референдум в Германии, Австрии или Швеции, что там она бы провалилась с ещё большим треском, чем во Франции. На сегодняшний день явное большинство за Евросоюз (в нынешней его форме) имеется лишь в Испании, Италии и Португалии, в остальных западных странах большинство против. Если бы вопрос о выходе из Евросоюза был поставлен на референдуме, с большой вероятностью эту идею поддержал бы электорат Дании, Швеции, Англии и Германии, а возможно и Франции. Даже в странах Восточной Европы, где люди некогда мечтали об объединении с Западом как о ключе от ворот рая, ситуация изменилась. Если бы был проведен общеевропейский референдум по вопросу о новой конституции, то её поражение было бы гарантировано, причем не большинство, но заметную часть голосов за «Нет» отдали бы в Польше, Венгрии и Литве.

Единодушное неприятие массами нового порядка контрастирует со столь же явственным консенсусом европейских политических элит, включая так называемых «левых». Последние озабочены разрушением европейской социальной модели даже больше, чем консерваторы и либералы. В большинстве европейских стран нет более ярых сторонников рынка, частной собственности и свободного предпринимательства, чем «социалисты».

Голосование ирландского электората знаменует не только крушение Лиссабонского договора. Оно показывает, что общеевропейское сопротивление низов политике элит становится всё более эффективным, а раскол между массами и верхами общества всё явственнее осознается на уровне общественного сознания.

Ирландцы сыграли за всю Европу. И выиграли.

В английском языке термин «Ирландское счастье» значит примерно то же, что «еврейское счастье» в русском. В общем, сплошные неприятности. Однако в данном конкретном случае ирландцы, приняв на себя удар общеевропейской пропагандистской машины, выстояли и спасли от крупных неприятностей своих сограждан из многих других стран.

Специально для «Евразийского Дома»

ПЬЯНЫЙ ТЕРМИДОР

Конец истории

В.Дени. Долбанем! 1930

Эта история произошла в середине семидесятых годов - задолго до того, как Михаил Горбачев провозгласил борьбу с пьянством общегосударственной задачей. В разгар другой - менее знаменитой - антиалкогольной кампании комсомольский функционер обнаружил в горячем цеху металлургического завода двух рабочих, откупоривавших бутылку водки. Не долго думая, он выхватил бутыль у них из рук и выбросил в мартеновскую печь. «Ее туда, и сам туда!» - мрачно сказал старший сталевар и бросил функционера вслед за бутылкой.

Несмотря на то, что преступление было крайне жестоким, и к тому же могло быть представлено как политическое, суд отнесся к убийце удивительно снисходительно, констатировав, что он действовал в состоянии аффекта. Как ни парадоксально, смягчающим обстоятельством оказалось и то, что сталевары еще не успели приступить в выпивке. Если бы убийство было совершено в состоянии алкогольного опьянения, это сочли бы отягчающим обстоятельством.

На протяжении нескольких столетий водка была своего рода магическим элементом русской народной жизни, ее употребление обрастало многочисленными фольклорными историями, мифами и анекдотами. Лично я не уверен, что русские пьют больше других народов Европы. Во всяком случае, по количеству алкоголя, ежегодно выпиваемого на душу населения, Россия всегда уступала Франции или Италии, а по потреблению крепких напитков не сильно опережала Польшу или скандинавские страны, где властям приходилось принимать специальные запретительные меры, чтобы остановить повальное пьянство. Беспошлинный паром, курсирующий между Стокгольмом и Хельсинки, вызывает зависть и восхищение даже у видавших виды русских туристов - к двум часам ночи там не удастся найти ни одного трезвого пассажира. «Как они героически пьют! - восхищался мой знакомый, посетивший Финляндию. - И цены им нипочем!»

Нет, дело не в том, что мы пьем больше. Просто мы пьем интереснее! Мы не просто пьем, а постоянно обсуждаем этот процесс, превращая простое употребление спиртных напитков в культурный акт, имеющий прямое отношение к нашей культурной идентичности.

Между тем проблема водки не сводима к количеству употребляемого народом алкоголя и бесконечному обсуждению этого процесса и его последствий. Это проблема, не в последнюю очередь, политическая, имеющая большую и драматичную историю.

Убежденные трезвенники в Российской империи считались людьми не совсем благонадежными. Но не из-за того, что по каким-то культурным, моральным или метафизическим причинам пьянство тесно связано с русской идентичностью, а из-за обстоятельства куда более прозаического и конкретного: продажа водки была казенной монополией.

Династия Романовых правила в стране, где одним из важнейших источников бюджетных средств была торговля спиртным. Зависимость государственной казны от торговли водкой становится важным политическим фактором в середине XVII века: после Смутного времени цари из новой династии были ограничены почти парламентским режимом Земских соборов, да и просто боялись собственного населения, прекрасно помня, как сбрасывали с кремлевских стен их предшественников. Введение новых налогов и манипуляции с финансами заканчивались впечатляющими народными восстаниями - достаточно вспомнить медный и соляной бунты в Москве. Торговля спиртным в казенных кабаках была в этом плане наиболее безопасной альтернативой. Эта сторона правительственной деятельности у населения протеста не вызвала. Государственная алкогольная монополия сохранялась столетиями, хотя в XVIII веке изрядная часть доходов оседала в руках откупщиков.

На протяжении двух с половиной столетий царский кабак являлся не менее важным элементом государственного хозяйства, чем выплавлявшие пушки уральские казенные заводы, судоверфи или поместья императорской фамилии. Надо сказать, что финансовая эффективность государственного сектора в царской России была куда выше, чем обычно принято думать, но даже на фоне относительно успешных казенных заводов кабаки были предприятием фантастически прибыльным. К тому же они приносили живые деньги.

К несчастью, по мере распространения просвещения увеличивалось и число людей, считающих пьянство не только большим грехом, но и препятствием для умственного и духовного развития. И если церковные проповеди о пользе воздержания на протяжении столетий оставались не более чем фоном для привычного поклонения русскому Бахусу, то новые просветительские идеи явственно предполагали необходимость конкретных действий, активной борьбы против алкогольного дурмана.

Власть, со своей стороны, оказывалась в двойственном положении. С одной стороны, ни одно правительство не заинтересовано в спаивании собственного населения. Как бы ни были прибыльны кабаки, есть в стране еще много других мест, где требуется трезвость. Полицейские чины и бюрократы должны быть трезвыми, по крайней мере, - при исполнении своих служебных обязанностей, а мастеровые не должны засыпать на рельсах во время ремонта железной дороги. Солдатам можно дать водки для храбрости, но если командный состав лыка не вяжет, это может закончиться трагически.

Кроме того, массовый перегон зерна в спирт создавал и экономическую проблему, поскольку именно зерно было основой экономики, важнейшей статьей экспорта. Хорошо известен лозунг «Недоедим, но вывезем!» Проблема усугублялась тем, что оставшиеся в стране излишки зерна немедленно перегонялись на спирт, в то время как в неурожайных губерниях могло элементарно не хватать продовольствия. Иными словами, пьянство в одной губернии грозило обернуться голодом в другой.

Но как бороться с пьянством, не сокращая одновременно доходов казны? Каждый раз, когда вопрос этот ставился всерьез, обсуждение практических мер захлебывалось в бюрократических согласованиях и бесконечных дискуссиях. Короче, борьба с пьянством правительством велась, но как-то непоследовательно.

Напротив, просвещенная общественность не только выступала с проповедями среди масс народа, но в нарастающей степени испытывала досаду и раздражение по поводу политики власти. Мысль о том, что царское правительство сознательно или бессознательно спаивает народ, превратилась в общее место интеллигентского сознания. Первыми тему подняли либеральные авторы. Они писали скучно и академично, перегружая свои тексты банальными обобщениями и ни о чем не говорящей статистикой. Однако вскоре в официальном российском обществе трезвости господствующее положение захватили народники, к которым затем присоединились социал-демократы. В их устах призывы к трезвому образу жизни быстро дополнились анализом, указывающим на социальные и культурные причины пьянства, а потом и обличением существующего общественно-политического порядка.

Впрочем, успехи борцов за трезвость были до поры весьма скромными, а жандармское ведомство больше интересовалось нелегалами, вооруженными бомбами. Публичная критика со стороны трезвенников власти была неприятна, но не слишком опасна. Надо сказать, что политические расколы, происходившие в среде передовой интеллигенции, не обошли и антиалкогольное движение. Идеологические противоречия между правыми и левыми трезвенниками были никак не меньшими, чем между большевиками и меньшевиками, либералами и марксистами.

Неожиданно для всех, ситуация резко изменилась с началом Первой мировой войны, когда правительство, сознавая остроту ситуации, ввело сухой закон. Царская власть, веками не находившая решения проблемы, неожиданно пришла к выводу о необходимости радикальных перемен. Отказ империи от «алкогольной зависимости» был грозным экономическим симптомом, свидетельствовавшим не только о тяжелом положении на фронтах, но и о том, что начинался постепенный распад рыночной экономики. Паралич рынка, про который много говорят в связи с Гражданской войной, вовсе не был следствием политики «военного коммунизма». Напротив, экономический крах являлся ее главной причиной. Этот процесс начался задолго до прихода большевиков и оказался важнейшим условием, сделавшим этот приход возможным и необходимым.

Задолго до Октября и даже Февраля 1917 года власти в Петрограде поняли, что деньги теряют цену. Куда важнее было производство снарядов, снабжение войск боеприпасами и подвоз продовольствия в крупные города, которые уже не могли за это продовольствие платить. С этой последней задачей царский режим не справился, за что и поплатился Февральской революцией. Временное правительство оказалось в данном отношении не намного более успешным, и последовало за царским режимом. Настал черед большевистской диктатуры.

Можно сказать, что большевистская революция была единственной в русской истории серьезной попыткой покончить с пьянством в масштабе всего государства. Ни в какое сравнение с антиалкогольной кампанией Михаила Горбачева события того времени не идут, хотя бы потому, что в данном случае перед нами не кампания, провалившаяся за несколько месяцев, а длительная и упорная борьба, продолжавшаяся около десятилетия.

Пьянство воспринималось большевиками как своего рода идеологический вызов, а водка оказывалась единственной силой, способной препятствовать распространению среди пролетариата классового сознания. Это была борьба эпического масштаба. Американская исследовательница Кэйт Трэншел поместила на обложке своей книги о советском алкоголизме плакат времен сталинской индустриализации, на котором сознательный рабочий огромной кувалдой собирается разбить гигантских размеров бутыль с мутной жидкостью. На этикетке написано: «Алкоголь», а сама бутыль, стоящая на первом плане, расположена таким образом, что заслоняет собой многометровые дымящие трубы заводов. В верхнем правом углу плаката начертан выразительный призыв: «Долбанем!»

Бутыль самогона на плакате замещает мифического дракона, поверженного святым Георгием. Воплощение зла и тьмы, которые должны быть уничтожены.

Конечно, большевистская борьба с пьянством была облегчена в моральном и материальном плане, - придя к власти, лидеры коммунистической революции не только не несли ответственности за поощрение пьянства при прежнем режиме, но и не имели - в отличие от старого режима - никакой материальной заинтересованности в продаже алкоголя.

Другое дело, что Первая мировая война, как и последовавшая за ней гражданская, отнюдь не положили конец пьянству. Просто казенная водка была заменена деревенским самогоном. Производство самогона до Первой мировой войны не носило массового характера, тем более что во многих деревнях просто не знали способов его приготовления. Однако после введения сухого закона самогоноварение стало распространяться, как лесной пожар, - вместе с сопутствующими технологическими знаниями. Городское население, спасавшееся в сельской местности от голода, принесло с собой и эти знания, необходимые для изготовления самогонных аппаратов, налаживания их работы. Самогон - порождение индустриальной культуры.

Одновременно с распространением самогона зародилась и типичная для советского времени привычка употреблять внутрь одеколон и другие виды содержащей алкоголь парфюмерии. Что касается высших классов, то они накопили огромные запасы иностранных вин в своих погребах. Эти винные погреба стали большой проблемой сразу же после Октябрьской революции, когда в условиях крайнего ослабления государства массы ушедших с фронта солдат принялись просто грабить винные склады. В свою очередь верные большевикам части не только подавляли винные бунты, не останавливаясь перед применением пулеметов, но и систематически уничтожали содержимое складов. В своих воспоминаниях Троцкий с восхищением пишет о сознательных пролетариях, которые ходили по колено в мутной красной жиже, разбивая не дрогнувшей рукой бутылки с французскими элитными винами 50-летней выдержки.

Справиться с самогоном оказалось куда сложнее, чем уничтожить импортные марочные вина. Советская пропаганда 1920-х годов создала образ отвратительного самогонщика, кулака, классового врага, не просто наживающегося на пьянстве, но и сознательно стремящегося подорвать новую власть и препятствовать распространению просвещения. В менее зловещем, но не менее гротескном виде этот образ был воспроизведен великолепной троицей Никулина, Вицина и Моргунова в фильме «Самогонщики».

Увы, подобные образы не имели ничего общего с действительностью. Поскольку же сами большевики искренне в эту пропаганду верили, принимаемые ими меры результатов не давали. На деле подавляющее большинство самогонщиков оказывались женщинами из беднейших слоев сельского населения, зачастую - вдовами, лишенными иных средств к существованию. Изрядная часть задержанных оказывалась членами комсомола или партии; в любом случае они отнюдь не принадлежали к числу противников большевистского режима. Власти вынуждены были смягчать наказания и уменьшать суммы штрафов, которые, впрочем, все равно потом не выплачивались.

Борьба с самогоном оказалась безнадежным делом. Ни аресты, ни штрафы, ни пропаганда не помогали. А тем временем внутри самой большевистской партийной интеллигенции усиливались разногласия. Точно так же, как не было единства по вопросу о темпах индустриализации и о том, кто будет ее оплачивать, так не совпадали и мнения о том, что делать с алкоголем. И различия мнений по этому вопросу точно совпадают с общим разделением партии на левую и правую фракции.

На протяжении 1920-х годов по мере перехода страны от «военного коммунизма» к новой экономической политике смягчался и сухой закон. Из-под его действия выводили сперва вина и пиво, потом спиртные напитки крепостью до 20 %, а в 1925 году разрешена была и сорокаградусная водка.

По мере того, как спиртное возвращалось на прилавки официальных магазинов, восстанавливалась и традиция пополнять государственный бюджет за счет продажи алкоголя. В 1930 году, несмотря на сопротивление ряда идеологических работников, Сталин принимает решение о резком увеличении производства водки. Стране были нужны деньги для подъема экономики!

Борьба с самогоноварением, разумеется, продолжалась, но ее социальный и экономический смысл постепенно менялся. Из заботы пролетарской власти о трезвости населения она превращалась в заботу о сохранении правительственной монополии на алкоголь. Государство устраняло конкурента.

Антиалкогольный плакат сталинской эпохи уже изображает не эпического рабочего с кувалдой, а опрятного функционера в галстуке, закрывающего рукой рюмку при попытке налить ему очередную порцию спиртного - очевидно, уже не первую. Вывод напрашивается очевидный: пей, но знай меру.

По-своему закономерно, что отступление советской власти от первоначально жесткой антиалкогольной политики совпадает с изменением самой власти, которая постепенно отходит от собственных революционных принципов, заменяя их прагматическими решениями. То, что Лев Троцкий называл «советским термидором», проявлялось и в алкогольной торговле!

В новой ситуации государство столкнулось с теми же противоречиями, что и при царском режиме. По мере того, как разворачивалась советская индустриализация, увеличивались и производственные мощности ликеро-водочной промышленности, реорганизовывалось и управление отраслью. Противовесом материальной тенденции по наращиванию водочного производства должна была стать просветительская и идеологическая деятельность «Общества борьбы с алкоголизмом» (ОБСА), но его радикальные лидеры, требовавшие возвращения если не к практике, то, по крайней мере, к принципам «военного коммунизма» и постепенного искоренения алкоголя из экономики, были осуждены. Сначала - политически. К началу 1930-х годов ОБСА прекратило свое существование. А наиболее рьяные трезвенники составили компанию троцкистам и зиновьевцам в застенках ГУЛАГа.

Разумеется, антиалкогольные кампании со стороны государства повторялись еще не один раз, заканчиваясь неизменными неудачами и печальными эксцессами, вроде описанного в начале данной статьи. Последняя и наиболее бестолковая из них была предпринята Михаилом Горбачевым уже на самом закате советской истории. С победой новой, рыночной идеологии страна окончательно была залита водкой, ставшей беспрецедентно доступной по цене и опасной для жизни из-за полного отсутствия контроля качества. Паленая водка и всевозможные технические суррогаты достигли такой дешевизны и доступности, что потеснили даже знаменитый деревенский самогон. То, чего не добились ни большевистские комиссары, ни сотрудники сталинского НКВД, было достигнуто за счет рыночной конкуренции. Результатом победы паленой водки и суррогатов над самогоном стал бурный рост смертности. Количество жертв алкогольной либерализации сопоставимо с потерями от небольшой войны. И войну эту никак не назовешь победоносной.

Однако, в соответствии с новыми общественными принципами, доходы от продажи алкоголя пополняли теперь уже не казну государства, а карманы частных предпринимателей. Правительство, наконец, освободилось от алкогольной зависимости, как, впрочем, и от многочисленных социальных обязательств, на которые у него давно уже нет денег.

Еще раньше подошла к концу история борьбы за трезвость. На уровне власти антиалкогольный дискурс сменился рассуждениями о наркотической угрозе. А просвещенное общество давно обнаружило всю тщетность попыток борьбы с пьянством. В пьянстве видят теперь культурную традицию и национальную доблесть, которой можно любоваться, гордиться или удивляться. И нет ни смысла, ни причины с этим бороться.

В преддверии последних новогодних праздников все основные телевизионные каналы проводили подробную разъяснительную кампанию по поводу того, как сохранить здоровье, несмотря на праздничный перепой, и как наиболее эффективно выходить из похмелья. По счастью зима 2007-2008 года выдалась теплой. Число людей, замерзших на улицах после праздника, оказалось не слишком высоким. Гораздо меньше, во всяком случае, чем потери от неправильного применения китайских петард и фейерверков.

© 2007-2009 «Русская жизнь»

ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ УЛУЧШИТЬ ИМИДЖ РОССИИ НА ЗАПАДЕ, ТРЕБУЮТСЯ ДЕЙСТВИЯ НЕ ВНЕШНЕПОЛИТИЧЕСКИЕ, А ВНУТРИПОЛИТИЧЕСКИЕ.

Я думаю, что российские элиты мечтают наладить отношения с США и Западом, и они всегда об этом мечтали, и вопрос не в том, кто этого хочет, а кто нет, а дело в том, что, например, сейчас с американцами крайне трудно исправить и наладить отношения. И они являются источником проблем, причем не сколько для нас, столько для самих себя.

И когда мы даже не знаем, кто будет следующим президентом США, и какой он будет проводить курс, не очень понятно, как будут налаживаться российско-американские отношения. А то, что в Москве есть постоянное желание эти отношения улучшить - это факт, который присутствует перманентно.

Но есть другой вопрос - для того, чтобы в общественном мнении на Западе улучшить имидж России, требуются действия не внешнеполитические, а внутриполитические. И вот тут уже возникают более серьезные проблемы, потому что возникает вопрос, а важен ли имидж России на Западе для российских элит настолько, что они будут предпринимать внутриполитические действия для того, чтобы воздействовать на западное общественное мнение? Или не будут?

Ведь если взять западную прессу, то там весь поток негативной информации о России касается ее внутриполитических вопросов - это нарушение прав человека, подавление прав оппозиции, отсутствие свободной печати и т.д. И как мы все знаем, доказывающие эти проблемы факты на самом деле имеют место, вопрос только в том, как это все подается…И когда я, например, приезжаю на Запад, у меня некоторые спрашивают, а как вы там, не боитесь ходить по улицам? Ведь вы критиковали правительство… Я им отвечаю, что не боюсь.

Но подчас подача информации о России на Западе приобретает характер истерии, причем дело даже не в том, что за той или иной статьей стоят конкретные политические силы. А дело в том, что если, например, завтра, представители той группы интересов, которые эту истерию запустили, захотят ее прекратить, они не смогут это сделать. Потому что здесь есть своя инерция.

Вот, например, после убийства Политковской на Западе возникло устойчивое представление о том, что в России убивают журналистов, и для того, чтобы эту инерцию переломить, как минимум, нужны какие-то новые сообщения, новые информационные потоки, которые позволят создать новую картину. И она не может возникнуть ниоткуда, по указанию какого-то главного редактора крупного западного издания. Потому что при возникновении такой ситуации все скажут, а предоставьте нам какие-то факты, покажите соответствующие сообщения, тогда мы будем с этим работать.

Поэтому российская власть должна давать Западу какие-то информационные сигналы, чтобы переломить ситуацию.

- Ну, несколько важных сигналов уже есть - объявлена борьба с коррупцией, заявлено о стремлении сделать российские суды независимыми…

Этого недостаточно. В лучшем случае, это тема для спекуляций элит на тему новой оттепели. Я думаю, что сегодняшняя ситуация чем-то напоминает горбачевскую, которая у него была в первые год-два после прихода к власти. Когда он инициировал декларативные сигналы, а они не работали. Но потом, когда реальная гласность пошла, тогда на Западе началась горбимания, и кому-то это нравилось, а кому-то нет, но тем не менее, общественное мнение на Западе переломилось в пользу прогорбачевского курса.

То есть, в принципе, Медведев, если он будет более настойчив, и его администрация будет настойчива - они могут примерно за полгода-год добиться какими-то своими действиями - если вдруг Дума начнет принимать поправки в закон об общественных организациях, о политических партиях, о выборах, которые резко изменят политический расклад и вернут его к ситуации, например, 2003 года, - что будет иметь место набор фактов, которые игнорировать будет невозможно. И вокруг них уже можно будет строить какие угодно пиар-кампании. И, например, Russia Today будет каждый день рассказывать, как в России образовываются все новые и новые партии, и все тогда пойдет нормально…

Но при этом надо понимать, что эти действия потребуют гораздо больших усилий, чем просто делать какие-то заявления о демократии, свободе и т.д.

Но зато будет и результат- мнение о России на Западе постепенно изменится, и ее перестанут воспринимать так, как сейчас. Соответственно, по-другому будут восприниматься и ее приоритеты.

ЕВРОПА ОТ ЛИССАБОНА ДО ВИЛЬНЮСА - 1

12 июня в Ирландии на референдуме по Лиссабонскому соглашению «против» его принятия высказались 53,4% жителей страны, «за» проголосовало 46,6%. Результат голосования вызвал шок в европейских столицах.

С юридической точки зрения, Лиссабонский договор уже мертв. Но официальные лица в Брюсселе, Берлине и Париже настаивают, что ратификация должна быть продолжена, а если надо, можно - вопреки существующему законодательству - ввести в силу предусмотренную Лиссабонским договором новую Конституцию даже и без согласия Ирландии. Иными словами, совершить государственный переворот в рамках Евросоюза.

Западная пресса полна критики и даже проклятий в адрес маленькой Ирландии. Российские издания эти высказывания радостно повторяют. Наши либеральные авторы во всем соглашаются с мнениями, господствующими на Западе, а патриотически настроенные писатели просто злорадствуют по поводу неприятностей в доме соседа. И тех, и других объединяет неприязнь к демократии, при которой «некомпетентные массы» имеют наглость требовать участия в принятии политических решений.

В Европе подобную позицию очень четко и откровенно сформулировал председатель Европарламента Ханс-Герт Поттеринг, заявивший: «Это парламенты должны принимать политические решения. И если с принятыми решениями будут не согласны (граждане), на будущих выборах можно проголосовать за другую партию или другого ответственного политика».

Председатель Европарламента откровенно издевается над публикой. Ведь он не может не знать, во-первых, что в большинстве европейских стран все партии едины по вопросу проводимой политики, а большинство избирателей эту политику не одобряет. Иными словами, кого бы вы ни выбрали, вы голосуете против самого себя. Во-вторых, он не может не знать, что в рамках Евросоюза принятые решения необратимы. Иными словами, если решение о Конституции принято, изменить его невозможно, даже если принявших его парламент и правительство граждане выкинут на свалку.

В таких условиях для граждан единственным способом заставить политиков прислушаться к своему мнению становятся забастовки и бунты - именно поэтому массовые выступления протеста становятся всё более частым явлением в западных странах. Единственным политическим механизмом, который остался у граждан, является референдум. И каждый раз, когда население какого-либо государства получает шанс его использовать, оно массово голосует против проводимого курса.

Там, где какой-либо вопрос «европейской интеграции» выносился на референдум, ее сторонники почти неизменно проигрывали. Так шведы отвергли евро, норвежцы неоднократно отвергали присоединение к Евросоюзу как таковому. В некоторых случаях, когда избежать всенародного голосования было невозможно, представители еврократии заставляли людей переголосовывать свое решение снова и снова, пока, со второго или третьего раза, не добивались - не мытьем, так катанием - нужного исхода. Так было с Маастрихтским договором в Дании и с договором Ниццы в Ирландии. Сейчас от ирландцев снова требуют, чтобы они переголосовали. Любопытно, что если при негативном исходе референдума его итоги почти всегда переголосовывались, то после позитивного исхода - никогда.

Однако при сложившихся обстоятельствах трудно надеяться, что даже повторный референдум изменит ситуацию. Не случайно лозунгом противников Лиссабонского договора в Дублине было: «Не дадим себя запугать!» После того, как во Франции и Голландии годом раньше уже проголосовали против Европейской Конституции, стало ясно, что проводить политику Евросоюза через референдум невозможно в принципе.

Об этом теперь говорят сами чиновники и политики. Ликвидация демократических процедур была декларирована идеологами Союза после французского референдума совершенно откровенно, когда они заявляли, что населению нельзя доверять решение по-настоящему серьезных вопросов. А именно, из сферы народного суверенитета должны быть удалены вопросы, касающиеся экономики, социальной системы, внешней и оборонной политики. Что остается? Возможность назвать имя конкретного чиновника, который будет на местах проводить заранее согласованную и утвержденную на уровне общеевропейской бюрократии политику.

В Германии, Австрии или Швеции уверены, что Лиссабонский договор провалился бы с еще большим треском, чем в Ирландии. На сегодняшний день явное большинство за Евросоюз (в нынешней его форме) имеется лишь в Испании, Италии и Португалии, в остальных западных странах большинство против. Если бы вопрос о выходе из Евросоюза был поставлен на референдуме, с большой вероятностью эту идею поддержал бы электорат Дании, Швеции, Англии и Германии, а возможно, и Франции. Даже в странах Восточной Европы, где люди некогда мечтали об объединении с Западом как о ключе от ворот рая, ситуация изменилась. Если бы был проведен общеевропейский референдум по вопросу о новой Конституции, то ее поражение было бы гарантировано, причем не большинство, но заметную часть голосов за «Нет» отдали бы в Польше, Венгрии и Литве. Именно поэтому референдумы были отменены во всех европейских странах, кроме Ирландии, где сделать этого не позволило решение Верховного Суда. Забавно, что российские оппозиционеры сетуют по поводу того, что Кремль фактически отнял у нас право на референдум, и апеллируют к европейским нормам. Увы, большинство граждан единой Европы лишилось права на референдум задолго до нас.

И все-таки, почему жители Ирландии проголосовали против Лиссабонского договора? Ответ прост: потому, что другие народы объединенной Европы лишили права сделать это.

Договор, который для публики пытались представить в виде чисто технического документа, определяющего, сколько в каком органе представителей должна иметь та или иная страна, на деле имеет четкую политическую и социальную направленность. Мало того, что он закрепляет на конституционном уровне ранее принятые решения, он намертво привязывает все европейские страны к военной организации НАТО, подрывая тем самым нейтральный статус целого ряда стран, таких как Австрия, Финляндия, Швеция и та же Ирландия.

Всё началось с серии договоров, которые за спиной граждан принимали чиновники в Маастрихте, Ницце и других приятных и красивых городах. Здесь, подальше от глаз публики, на конспиративных сходках представители европейской элиты договаривались о совместных решениях, фактически отменявших не только социальные завоевания трудящихся, достигнутые на протяжении ХХ века, но даже права и свободы, казавшиеся незыблемыми со времен Французской революции. В частности, право граждан каждой страны самим выбирать свои законы, право национального парламента формировать национальный бюджет и контролировать его исполнение. О чем ведутся переговоры, чем грозит рядовому европейцу подписание очередного протокола, обыватель узнавал лишь посте того, как эти решения вступали в силу. На любой вопрос относительно содержания того или иного документа гражданам отвечали потоком общих мест и высокопарной демагогии об общем светлом будущем, единстве континента и величии европейских ценностей. Либо, как и в случае с Лиссабонским договором, утверждали, будто текст его носит чисто технический характер.

Договоры и соглашения действительно были полны технических деталей, и именно ради этих деталей они заключались. Только эти «мелочи», недоступные для публичного обсуждения, радикально меняли жизнь целого континента.

Обыватель очень скоро на собственной шкуре ощутил, что после каждого нового договора его жизнь становится хуже. Речь шла об отмене социальных гарантий, снижении заработной платы и отказе от государственной политики поддержания занятости. Суть процесса, начатого Маастрихтским договором, состояла в поэтапной ликвидации европейской социальной модели и отказе от типичных для Европы культурных норм, включая традиционные представления о гражданском суверенитете. Всё это, с точки зрения правящих кругов континента, снижает конкурентоспособность Европейского Союза, который должен стать аналогом США - не только и не столько в смысле постепенного перехода к политической федерации, сколько в плане замены европейской социальной модели системой свободного рынка. Новый Союз, сформированный Маастрихтским договором, оказался мощнейшим инструментом американизации Европы, устранения ее привычной исторической идентичности. Правильнее было бы назвать его антиевропейским союзом.

Народы с изумлением наблюдали, как против их воли одно за другим принимали ключевые политические решения. Подавляющее большинство западноевропейцев было против присоединения к Евросоюзу восточноевропейских стран, тем не менее, это произошло. Большинство населения Германии и, по некоторым оценкам, Франции было против введения новой единой валюты, но это случилось. Граждане большинства стран недовольны Маастрихтским договором, но всё же он исполняется.

Решения ЕС необратимы. Даже если все понимают, что решение было неверным или неудачным, пересмотру оно не подлежит. Процедуры для пересмотра принятых решений в системе ЕС не предусмотрены. По крайней мере, формально, на конституционном уровне, Евросоюз организован куда более жестко, чем СССР. Ведь Советский Союз можно было распустить, а республики имели право выхода. В Евросоюзе право выхода не предусмотрено.

Венцом процесса демонтажа европейской социальной модели должна была стать новая Конституция, в которую вписаны были все прежние договоры. Ее-то и провалили на референдуме во Франции и Голландии. Как только стало ясно, что Конституция мертва, чиновники, собравшись в Португалии, приняли ее заново, в немного сокращенном варианте, обозвав Лиссабонским договором. Трюк состоял в том, что «конституцию» надо во Франции и Голландии принимать референдумом, а договор можно просто ратифицировать парламентским большинством, не спрашивая мнения народа. Ирландия оказалась единственной страной, где этот простенький трюк не удался.

Когда дошло до голосования, не помогло ни трогательное единство правящей партии и оппозиции, дружно уговаривавших население поддержать договор, ни давление из Брюсселя, ни миллионы евро, потраченные на пропаганду, ни десанты высокопоставленных чиновников и политиков с континента.

Когда утром 13 июня счетные комиссии, открыв коробки с бюллетенями, обнаружили, что страна сказала «Нет!», политики и комментаторы в лучших традициях орвелловского «новояза» начали бормотать про то, что их кампания в поддержку договора «сталкивается с некоторыми трудностями».

Да, трудности действительно были! Против договора дружно голосовали аграрные графства и рабочие кварталы Дублина. Даже значительная часть среднего класса выразила несогласие. Лишь в богатых пригородах столицы - ирландской Рублевке - прозвучало слово «Да». Перевес «Нет» был подавляющим.

Значительная часть граждан осталась дома, мотивируя это тем, что не будет голосовать за договор, которого не понимает. Это вызвало возмущение чиновников и пропагандистов ЕС. Разве можно выступать против решения только потому, что его не понимаешь?! Поддерживать решение, не понимая его, видимо, лучше!

Почему же после многих месяцев разъяснительной кампании большинство ирландцев констатировало, что не поняло смысл договора? Увы, цель кампании состояла не в том, чтобы прояснить содержание договора, а в том, чтобы скрыть его содержание и смысл от широкой публики, подменив обсуждение конкретных статей и формулировок общей риторикой. Оно и понятно: если бы больше людей разобралось в смысле написанного, число голосующих «против» только выросло бы.

Ирландцы прекрасно понимали, что голосуют не за себя. Как писали листовки противников договора, Ирландия оказывалась «последним бастионом демократии в Европе».

Беда в том, что единодушное неприятие массами нового порядка контрастирует со столь же явственным консенсусом европейских политических элит, включая так называемых «левых». Последние озабочены разрушением европейской социальной модели даже больше, чем консерваторы и либералы. В большинстве западных стран нет более ярых сторонников рынка, частной собственности и свободного предпринимательства, чем «социалисты».

Голосование ирландского электората знаменует не только крушение Лиссабонского договора. Оно показывает, что общеевропейское сопротивление «низов» политике элит становится всё более эффективным, а раскол между массами и «верхами» общества всё явственнее осознается на уровне общественного сознания.

Ирландцы сыграли за всю Европу. И выиграли.

СИНДРОМ ЖЕРТВЫ

Литва и Латвия начинают новую кампанию по борьбе с последствиями советской оккупации. Эстония внесла свою лепту в эту борьбу год назад, убрав из центра Таллина памятник советским солдатам, погибшим в войне с нацистами, чем спровоцировала массовые волнения в столице. На сей раз, Латвия объявила о прекращении государственной поддержки высших учебных заведений, ведущих преподавание на русском языке. Зато государство будет оказывать поддержку университетам, пользующимся языками Европейского Союза. Так что сегодня вы вполне можете открыть в Риге высшую школу, преподающую русскоязычным студентам, например, историю русской литературы на португальском или даже на старом ирландском языке, а затем на законном основании потребовать субсидий от правительства. Что угодно, только не русский язык.

Отечественная пресса тут же заявила, что Латвия запрещает русский язык. Ничего подобного: частные вузы, преподающие на русском, останутся и, скорее всего, став более дорогими, сделаются даже более престижными. Просто качественное образование на русском языке, которое латышам нужно ничуть не меньше, нежели потомкам «оккупантов», станет достоянием элиты, недоступным для выходцев из низов общества.

Литва, как всегда, пошла своим путем. Здесь запретили советскую символику, приравняв её к нацистской. Исключение сделали лишь для исполнения нынешнего российского гимна, хоть он и написан на музыку советского! Иначе государственные визиты представителей Российской Федерации в Литву оказались бы юридически невозможными, либо при каждом исполнении гимна России пришлось бы публично нарушать законодательство республики, причем в присутствии её высших должностных лиц.

Кстати, о высших должностных лицах: президент Литвы Валдас Адамкус раскритиковал идею требовать с Германии оплату ущерба за нацистскую оккупацию. Возмещения ущерба надо требовать только от России - в размере 40 миллиардов долларов. Идея предъявить претензии к Германии исходила от депутатов Сейма, которые заботились не столько о пополнении казны, сколько о соблюдении приличий. Как заявил один из инициаторов этой идеи Эммануилас Зингерис, «Европе будет легче нас понять». Бедная Европа! Не понимает она загадочную балтийскую душу! И не может уразуметь, почему после многомиллионных вложений, которые сделал Советский Союз за 40 лет оккупации в странах Балтии, от России требуют компенсации по второму разу. В балтийских странах есть не только собственная идеология, но и собственная арифметика.

Однако Адамкус по-своему прав: ведь литовские фашисты вместе с немецкими войсками (и даже опережая их) истребляли евреев и разбирались с польским меньшинством. Как можно требовать компенсации от собственных бывших союзников? В Германии, конечно, нацисты и их сподручные считаются преступниками, но правящие круги стран Балтии имеют на этот счет собственное мнение. Так что Адамкус всё-таки непоследователен: надо было только советскую символику запретить, а нацистскую разрешить.

Между тем, по-настоящему важный вопрос не в том, насколько абсурдны высказывания и действия современной балтийской элиты, а в том, почему подобная истерия охватила её именно сейчас - через 17 лет после распада СССР. Как ни парадоксально, антирусские выступления в Риге и Вильнюсе имеют больше общего с недавним провалом референдума по Лиссабонскому договору в Ирландии, нежели с историей ХХ века. На протяжении первой половины 2000-х годов жители и элиты балтийских стран связывали свои надежды на прогресс с интеграцией в Европейский Союз. «Коренное население» и русскоязычное или польское меньшинства Балтии были едины в упованиях на Запад, будучи убежденными, что магическим образом все их проблемы будут решены в тот самый момент, как повсюду взовьется синее европейское знамя с постоянно меняющимся количеством звездочек. Увы, не только ничего подобного не произошло, но к собственным проблемам прибавился запутанный клубок общеевропейских вопросов.

В конечном счете, кризис европейской интеграции порожден не присоединением бывших коммунистических стран, а несостоятельностью собственной политики, проводимой элитами Евросоюза. Но признать это не готовы правители ни на Западе, ни на Востоке Европы. Политику менять не будут. А потому выход из кризиса будут искать в борьбе с мифами прошлого и в искусственном разжигании культурно-этнических противоречий.

Специально для «Евразийского Дома»

ЕВРОПА ОТ ЛИССАБОНА ДО ВИЛЬНЮСА - 2

Ирландцы сыграли за всю Европу и выиграли. Однако настоящая борьба еще только начинается. Голосование в Ирландии давало элитам Евросоюза шанс сделать важный выбор.

Либо они прислушаются к мнению граждан и попытаются хотя бы на поверхностном уровне скорректировать курс, демонстрируя вменяемость и демократизм, либо продолжат двигаться прежним курсом, откровенно игнорируя мнение общества. Элиты продемонстрировали полную невменяемость, отказываясь реагировать на недовольство масс. Легко прогнозировать, чем это кончится.

Чем меньше возможностей у людей есть для использования демократических механизмов, тем более жестким и неуправляемым будет протест. Если среди политических партий существует консенсус относительно проводимой политики, то результатом будет не примирение общества с этой политикой, а отчужденность от всей политической системы. На передний план станут выходить силы, которые еще недавно считались маргинальными, возникать новые популистские движения, бросающие вызов старым партийным элитам. Вопрос лишь в том, какое направление примет этот протест, кто возглавит его - радикальные левые или ультраправые?

Со стороны самих элит ответом на кризис возглавляемых ими политических институтов становится поиск «внешнего врага». Далеко не случайно то, что литовский сейм принял решение о запрете советской символики (которую приравняли к нацистской) сразу же после того, как стали известны результаты ирландского референдума. Вильнюс и Дублин находятся на противоположных концах объединенной Европы, но реагируют они на одни и те же процессы.

Отечественная пресса ответила на решение Вильнюса потоком обиженных публикаций, а те, у кого за последние годы не совсем пропало чувство юмора, начали смеяться. Между тем, по-настоящему важно не осуждать или осмеивать действия балтийских правительств и парламентов, а понять, почему антисоветская и антирусская истерия охватила их именно сейчас - через 17 лет после распада СССР.

На протяжении первой половины 2000-х годов и жители, и элиты балтийских стран связывали свои надежды на прогресс с интеграцией в Европейский союз. Сколько бы ни было конфликтов в Прибалтике между «наследственными гражданами» и русскоязычным или польским меньшинствами, они были до недавнего времени едины в упованиях на Запад.

И те, и другие верили, будто магическим образом все их проблемы сами собой решатся в тот момент, когда повсюду взовьется синее европейское знамя с постоянно меняющимся количеством звездочек. Но не только ничего подобного не произошло, а к собственным проблемам прибавился запутанный клубок общеевропейских вопросов. Разочарование постигло и население, и элиты. Другое дело, что разные классы общества на него реагировали по-разному.

Легко рассуждать о том, что объединенная Европа не справляется с притоком новых членов. Именно так интерпретировал происходящее глава Европарламента Ханс-Герт Поттеринг. «До тех пор, пока договор не вступит в силу, не может быть, за исключением, возможно, Хорватии, приема никаких новых членов», - таков был его рецепт по преодолению кризиса.

Увы, кризис европейской интеграции порожден не присоединением бывших коммунистических стран, а несостоятельностью собственной политики, проводимой элитами Евросоюза. Ею предопределена и напряженность в отношениях Старой и Новой Европы. Когда Польшу и Венгрию принимали в Евросоюз, все вспоминали про то, как в прошлом Европейское сообщество интегрировало Испанию, Грецию и Португалию, считавшихся по тогдашним меркам весьма бедными странами.

Теперь этот пример предпочитают не повторять. Экономика регулируемого капитализма, существовавшая в тогдашней Западной Европе, позволяла перераспределять ресурсы от богатых регионов к бедным и от буржуазии к трудящимся классам.

Именно этот механизм, который позволил подтянуть к уровню развитого севера отстающие регионы европейского юга, как раз и был уничтожен договорами в Маастрихте и Ницце, регламентировавшими объединение Запада и Востока. Трудовые ресурсы Востока выброшены были на рынок Запада не для того, чтобы поднять заработную плату в Новой Европе, а для того, чтобы, обострив конкуренцию за рабочие места, опустить ее в Старой.

Поскольку этот курс является стратегическим, принятым на основе консенсуса между правыми и левыми, он не подлежит ни пересмотру, ни обсуждению. А выход из кризиса будут искать в борьбе с мифами прошлого, в искусственном разжигании культурно-этнических противоречий и поиске внешнего врага. А Россия оказывается просто идеальным кандидатом на роль «злого соседа».

Антироссийская истерия отнюдь не является монополией Прибалтики. В большинстве западных стран пресса руководствуется принципом «о России плохо или ничего».

- Сегодня газеты готовы опубликовать любую новость из России, если только эта новость плохая, - объясняет мне шведский коллега.

В Германии положение дел такое же точно.

- Ведущие издания мои репортажи из Москвы не печатают, - жалуется немецкий журналист Кай Элерс. - К вашей нынешней власти я не испытываю особой симпатии. Но у меня одна проблема - я не могу врать.

Прессе не нужна критика российских порядков или анализ происходящих у нас процессов. Ей нужен образ врага. В этом смысле ситуация даже хуже, нежели в годы «холодной войны». Тогда Советский Союз был действительным врагом, а врага надо знать. При всей неприязни к советскому строю тексты, публиковавшиеся в западной прессе, были вполне адекватны и информативны. Сегодня ничего подобного!

Если посмотреть на экономику, абсурдность ситуации выявляется еще больше - никогда за последние 90 лет хозяйственные связи России с Западом не были так тесны, никогда со времени Первой мировой войны присутствие западноевропейского капитала в нашей стране не было столь значительным и не росло столь стремительно. В Россию хотят вкладывать деньги, с ней хотят торговать, открывать офисы и устанавливать связи. Ее очевидно не боятся. В ней нуждаются.

Откуда же такое единодушие неприязни, с которым мы сталкиваемся, как только открываем газеты или включаем телевизионные новости?

Россия выступает по отношению к Евросоюзу не в качестве врага, а в качестве образа врага. Эта вражда - прежде всего ви