sci_politics Наоми Кляйн Статьи ru Book Designer 5.0 02.04.2009 BD-81A7BE-10DD-EF41-5AB9-0720-A3C9-91FCFD 1.0

Наоми Кляйн

Статьи

Эпоха капитализма катастроф

Кому мрачное будущее сулит выгоду?

11 сентября 2007

В первые дни после 11 сентября американские пожарные, медсестры и учителя превозносились как национальные герои. Но государственный сектор недолго испытывал заботу президента Буша. Когда на руинах башен-близнецов улеглась пыль, Белый дом приступил к проведению совсем другого экономического курса, основанного на безопасности, - с верой в то, что лишь частные фирмы могут ответить на этот вызов. В эксклюзивной публикации отрывка из своей новой книги Наоми Кляйн рассказывает о тех, кому мрачное будущее сулит выгоду.

Когда в январе 2001 г. Буш и его команда пришли к власти, необходимость в новых источниках роста для американских корпораций была насущным вопросом. К тому времени технологический пузырь лопнул уже официально, а за первые два с половиной месяца их правления индекс Доу-Джонса упал на 824 пункта. Замаячил призрак серьезного экономического спада. В свое время Джон Мейнард Кейнс писал, что правительства должны выводить экономику из кризиса, организуя общественные работы. Буш выбрал путь отказа правительства от ответственности и передачи крупных сегментов национального богатства Америке корпораций в форме, с одной стороны, налоговых льгот, а с другой - выгодных контрактов. Руководитель Административно-бюджетного управления при президенте Буше и идеолог мозгового центра Митч Дэниэлс (Mitch Daniels) объявил: 'Основная идея - о том, что правительство призвано не оказывать услуги, а обеспечивать их оказание, - кажется мне самоочевидной'. Это относится и к ликвидации последствий катастроф. Республиканец Джозеф Элбо (Joseph Allbaugh), назначенный Бушем главой Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям, в компетенцию которого входит ликвидация последствий этих ситуаций, включая террористические акты, назвал свою работу 'сильно расширенной программой субсидирования'.

Потом настало 11 сентября, и неожиданно оказалось, что правительство, которое видит свою главную задачу в самоустранении, - это не очень хорошо. Испуганное население хотело защиты со стороны сильного, крепкого правительства, так что теракты вполне могли погубить в зародыше проект Буша по ограничению функций правительства.

Какое-то время казалось, что так и будет. 'Все изменило 11 сентября', - сказал через 10 дней после терактов Эд Фелнер (Ed Feulner), старый друг Милтона Фридмана, гуру ничем не сдерживаемого капитализма, и президент фонда 'Наследие' (Heritage Foundation). Он стал одним из первых, кто произнес эту сакраментальную фразу. Многие естественно ожидали, что эти перемены будут включать в себя переоценку радикально антигосударственной программы, которую Фелнер и его идеологические союзники три десятилетия продвигали в стране и за рубежом. В конце концов, сам характер провалов в области безопасности, которые сделали возможным 11 сентября, показал результаты более, чем двадцатилетнего ограничения государственного сектора и передачи функций правительства корпорациям, руководствующимся соображениями прибыли. Во многих отношениях наводнение в Новом Орлеане выявило плачевное состояние муниципальной инфраструктуры, теракты обнажили опасную слабость государства: в самый разгар спасательной операции, которую вели полицейские и пожарные Нью-Йорка, вышла из строя радиосвязь, авиадиспетчеры не заметили вовремя, что самолеты изменили курс, а сотрудники службы безопасности аэропортов, зарабатывающие меньше, чем их коллеги в супермаркетах, пропустили террористов через контрольные пункты.

Первой крупной победой фридманистской контрреволюции в Соединенных Штатах стала атака Рональда Рейгана на профсоюз авиадиспетчеров и отмена контроля над авиакомпаниями. Двадцать лет спустя вся система авиаперевозок была приватизирована, дерегулирована и сокращена, причем за безопасность в аэропортах отвечали главным образом низкооплачиваемые, плохо обученные и не состоящие в профсоюзах работники, нанятые по договорам. После терактов генеральный инспектор министерства транспорта засвидетельствовал, что авиакомпании, отвечающие за безопасность на своих рейсах, сильно экономили с целью снижения издержек.

10 сентября, когда полеты еще были дешевыми и в избытке, казалось, что все это не имеет особого значения. Но 12 сентября нанимать по контракту работников за 6 долларов в час казалось безрассудством. Потом, в октябре, парламентариям и журналистам были разосланы конверты с белым порошком, что вызвало панику из-за возможной вспышки эпидемии сибирской язвы. В этом новом свете приватизация девяностых выглядела совсем иначе: почему эксклюзивным правом на производство вакцины против сибирской язвы обладает частная лаборатория? Разве федеральное правительство сняло с себя ответственность за защиту населения при возникновении опасности здоровью нации? Более того, если соответствовали действительности сообщения СМИ о том, что возбудители сибирской язвы, оспы и других опасных заболеваний могут распространяться по почте, через продукты питания и системы водоснабжения, то разумно ли было продвигать планы Буша по приватизации почтовой службы? И что со всеми теми инспекторами по качеству продовольствия и воды, от чьих услуг в свое время отказались - можно ли было вернуть их?

Неприятие консенсуса, служащего интересам корпораций, лишь углубилось перед лицом новых скандалов, таких, как дело Enron. Через три месяца после 11 сентября Enron объявил о банкротстве, в результате чего тысячи сотрудников потеряли свои пенсионные сбережения, а руководители, пользуясь инсайдерской информацией, нагрели себе руки. Кризис стал одной из причин подрыва веры в то, что частные компании способны предоставлять базовые услуги, особенно, когда оказалось, что манипуляции Enron с ценами на энергоносители несколькими месяцами ранее привели к массовому отключению электричества в Калифорнии. Девяностолетний Фридман был настолько озабочен тенденцией к возрождению кейнсианских принципов, что даже посетовал, что 'к бизнесменам относятся как к гражданам второго сорта'.

Пока руководители корпораций низвергались со своих пьедесталов, работники государственного сектора, объединенные в профсоюзы, - злейшие враги фридмановской революции - быстро наращивали авторитет в обществе. Через два месяца после терактов доверие к властям было выше, чем когда-либо после 1968 г. - и это, как сказал Буш, обращаясь к группе федеральных чиновников, 'благодаря тому, как вы выполняли свою работу'. Бесспорными героями 11 сентября были 'синие воротнички', первыми отреагировавшие на катастрофу - нью-йоркские пожарные, полицейские и спасатели. 403 сотрудника этих служб погибли в ходе расчистки завалов и эвакуации пострадавших. Неожиданно Америка влюбилась в своих мужчин и женщин, одетых в форму, а ее политики, молниеносно надевшие на себя бейсболки нью-йоркской полиции и пожарного департамента, никак не могли понять, что им делать с этими новыми настроениями.

Стоя 14 сентября в кругу пожарных и спасателей на руинах башен-близнецов, Буш братался с теми самыми бюджетниками, объединенными в мощные профсоюзы, разгромить которых стремится современное консервативное движение. Разумеется, он был вынужден сделать это (в те дни даже Дик Чейни надел каску), но не был обязан делать это столь убедительно. Благодаря тому, что Буш был искренен, а общественность нуждалась в лидере, достойном момента, слова, произнесенные в тот день, были самыми сильными за всю политическую карьеру Буша.

В течение первых нескольких недель после терактов президент совершил большое турне по общественному сектору: посетил государственные школы, пожарные станции, мемориалы, эпидемиологическо-профилактические центры, обнимался с чиновниками, благодарил их за скромный патриотизм и за их вклад в общее дело. Президентской похвалы удостоились не только работники спасательных служб, но и учителя, почтальоны и врачи. Люди, работающие в интересах общества, получили в этот период столько внимания, сколько им не перепадало за последние сорок лет. Неожиданно исчез с повестки дня вопрос о сокращении издержек, а в каждой новой речи президента упоминался очередной амбициозный национальный проект.

Однако даже эти драматические события оказались не в силах поколебать стремление власти максимально ослабить общественный сектор. Наоборот, Буш с его ближайшим окружением еще больше укрепились в том убеждении, что только частные предприниматели достаточно разумны и креативны, чтобы справиться с новой угрозой безопасности страны. Белый дом действительно приготовился выделить из налоговых поступлений крупную сумму и направить ее на укрепление безопасности, однако получить эти деньги должен был частный сектор, и только он. Было заключено огромное количество контрактов, многие из них - втайне, без возможности конкурировать и практически без освещения в прессе. Несколько сот миллиардов долларов были переведены из общественного сектора в частный, и на эти деньги начала разворачиваться целая сеть совершенно новых индустрий. Среди затронутых сфер были: инженерно-техническая, СМИ, связь, пенитенциарная, технологическая, образовательная, медицинская.

Если оглянуться назад, то становится ясно: то, что произошло в стране в период массовой дезориентации после терактов 11 сентября, было аналогом так называемой 'шоковой терапии'. Команда Буша, целиком состоявшая из фридманистов, сумела быстро воспользоваться шоком, охватившим нацию, и претворила в жизнь свои самые радикальные воззрения (бутафорское государство с тотальной приватизацией и коммерциализацией всего - от ведения войн до ликвидации последствий катастроф).

Американская 'шоковая терапия' оказалась даже еще более радикальной, чем ее прототип времен начала девяностых. Вместо того, чтобы продавать с аукционов существующие государственные предприятия, Буш и его команда сделали свое новое предприятие - войну с террором - частным с самого начала. Это удалось совершить в два этапа. Сначала Белый дом, воспользовавшись возникшим после 11 сентября чувством опасности, резко усилил полицейские меры наблюдения и задержания и полномочия исполнительной власти. Военный историк Эндрю Басевич (Andrew Bacevich) назвал этот акт захвата власти 'тихим переворотом'. Затем же заново созданные и усовершенствованные механизмы обеспечения безопасности, ведения войны, занятия территории и реконструкции были мгновенно переданы в частные руки для работы на коммерческой основе.

Заявленной целью всех этих мер была борьба с терроризмом, однако результатом стало создание комплекса 'капитализма катастроф', то есть абсолютно нового сектора экономики, связанного с национальной безопасностью, приватизированным ведением войны и восстановительными работами, как в США, так и за границей. Экономический стимул, порожденный новым явлением, оказался так силен, что новый сектор подхватил знамя, упущенное глобализацией и бумом онлайн-бизнеса. Как выразился Роджер Новак (Roger Novak) из фирмы Novak Biddle Venture Partners, занимающейся инвестициями в сектор безопасности, 'после того, как интернет-фирмы закрылись, кто получил деньги? Не кто иной, как правительство'. Теперь же, по его словам, 'все видят, какой жирный кусок лежит перед ними, и только и думают о том, как бы к нему пристроиться'.

Здесь начатая Фридманом контрреволюция достигла своего апогея. Десятилетиями рынок переваривал отброшенные государством конечности, но теперь он добрался до самого ядра.

Как ни странно, лидирующим по эффективности идеологическим инструментом в данном процессе стало заявление о том, что экономическая идеология отныне исключается из числа приоритетов во внешней и внутренней политике США. За мантрой 'после 11 сентября изменилось все' практически удалось скрыть тот факт, что для идеологии свободного рынка и корпораций, чьи интересы она обслуживает, изменилось практически лишь то, что теперь они могли с еще большей легкостью удовлетворять свои амбиции. Благодаря всеобщему патриотическому порыву и практически полученному от прессы карт-бланш правительство Буша смогло перейти от слов к делу. Как написали в феврале 2007 года New York Times, 'без каких-либо публичных обсуждений подрядчики фактически заняли положение четвертой ветви власти в стране'.

Итак, в ноябре 2001 года, всего через два месяца после терактов, министерство обороны созвало 'небольшую группу консультантов по совместному капиталу' с опытом работы в онлайн-секторе. Их задачей было найти 'вновь появляющиеся технологические решения, способные напрямую помочь государству в его борьбе с терроризмом'. К началу 2006 года эти неформальные контакты выросли в официальное подразделение Пентагона под названием DeVenCI (Defence Venture Catalyst Initiative, инициатива по ускорению оборонных предприятий), 'полностью функционирующее агентство', непрерывно поставляющее информацию по безопасности тем предпринимателям, у которых есть политические связи; те же, в свою очередь, отыскивают в частном секторе новые перспективные фирмы, способные производить новые инструменты для слежения и других подобных целей. 'Мы - поисковая машина' - заявляет директор DeVenCI Боб Поханка (Bob Pohanka). По идеологии Буша, роль правительства состоит только в том, чтобы собирать деньги, нужные для запуска нового военного рынка, закупать лучшие из появляющихся в этом творческом котле идей, тем самым стимулируя индустрию выдавать на-гора еще больше новых технологий. Другими словами, политики создают спрос, а частный сектор предлагает всевозможные виды решений.

Министерство национальной безопасности, созданный режимом Буша совершенно новый государственный орган, яснейшим образом иллюстрирует эту новую форму управления, построенную на аутсорсинге. По словам заместителя директора научно-исследовательского отдела министерства национальной безопасности Джейн Александр (Jane Alexander), 'мы ничего не создаем; если рынок не будет изобретать все за нас, у нас ничего не будет'.

Еще один пример - 'Полевая контрразведывательная работа' (Counterintelligence Field Activity, CIFA), новое разведывательное агентство, созданное Дональдом Рамсфелдом и функционирующее отдельное от ЦРУ. 70 процентов работы для данной шпионской организации выполняют частные фирмы; как и министерство национальной безопасности, от государства в нем только внешняя оболочка. Бывший директор Агентства национальной безопасности Кен Минихан (Ken Minihan) поясняет: 'Национальная безопасность слишком важна, чтобы доверить ее правительству'. Подобно сотням других чиновников из администрации Буша, Минихан уже покинул свой пост в правительстве и нашел работу в одной из буйно расцветающих фирм соответствующего профиля (в создании которой он, как один из высокопоставленных разведчиков, принимал активное участие).

Каждым аспектом регулирования войны с террором правительство Буша стремилось максимизировать прибыльности войны как предприятия и устойчивость ее как рынка, начиная с определения врага, продолжая правилами боя и заканчивая концепцией постоянно расширяющегося масштаба боевых действий. В документе, объявляющем о начале работы министерства национальной безопасности, говорится следующее: 'В условиях современности террористы могут нанести удар куда угодно, когда угодно, и практически каким угодно оружием' - что попросту означает, что службы безопасности должны защищать от всего, всегда и везде. И не нужно доказывать реальность угрозы, чтобы оправдать нанесение удара, - вспомним хотя бы Дика Чейни с его 'доктриной одного процента' - если есть вероятность хотя бы в один процент, что нечто представляет угрозу, реагировать надо так, как будто риск составляет сто процентов. Особенно такая логика хороша для производителей различных технических устройств для слежки. Например, достаточно было заподозрить вероятность атаки вирусом оспы, чтобы министерство национальной безопасности немедленно выделило полмиллиарда долларов на то, чтобы заказать у частных компаний оборудование для обнаружения источников заражения.

Череда переименований - война с террором, война с радикальным исламизмом, война с исламофашизмом, война с третьим миром, долгая война, война поколений - не повлияла на основную суть конфликта. Суть состоит в том, что конфликт не ограничен ни временем, ни пространством, ни выбором противника. С военной точки зрения столь аморфное определение задач делает войну заведомо безвыигрышной. С экономической же точки зрения все просто превосходно: перед нами не обычная война, которая в принципе может и окончиться, а война нового типа, перманентно существующий сектор мировой экономики.

Такой бизнес-план администрация Буша предложила американским корпорациям после событий 11 сентября. Ожидался едва ли не бесконечный поток денег налогоплательщиков, направлявшийся главным образом по следующим каналам: из Пентагона (в 2005 году частные подрядчики получили 270 миллиардов, что на 137 миллиардов больше, чем аналогичная цифра на момент начала правления Буша), служб разведки, а также из свежесозданного министерства национальной безопасности. В период с 11 сентября 2001 года по 2006 год это министерство выплатило частным фирмам 130 миллиардов долларов (ранее эта сумма, превышающая, например, государственный бюджет Чили и Чехии, вообще не находилась в частном секторе).

За примечательно короткое время вокруг Вашингтона, в его ближайших пригородах замкнулось кольцо серых зданий, в которых разместились 'пусковые' офисы и 'инкубаторы' наспех организованных частных агентств. Похожая картина наблюдалась в конце девяностых в Силиконовой долине, где деньги появлялись так быстро, что конторы буквально не успевали закупать мебель для офисов. Но если в девяностых все гонялись за 'суперприложением' - новой уникальной программой, которую можно было бы продать какому-нибудь гиганту индустрии программного обеспечения (Microsoft, например, или Oracle), то теперь перед всеми маячила иная цель - технология поиска и обнаружения террористов, а главными клиентами стали министерство национальной безопасности и Пентагон. Именно поэтому 'индустрия катастроф' вдобавок ко всевозможным 'инкубаторам' породила еще и целую армию лоббистских фирм, предлагающих вывести на надежные компании с нужными людьми на Капитолийском холме. В 2001 году в секторе безопасности функционировало всего две таких фирмы, а в середине 2006 года их насчитывалось пятьсот сорок три. По словам Майкла Стедда (Michael Stedd), работающего с частным акционерным капиталом с начала девяностых, подобного стабильного потока сделок не наблюдалось никогда.

'Пузырь катастроф' раздувается так же, как раздувался некогда 'пузырь онлайн-бизнеса'; все происходит непредсказуемо и неорганизованно. Например, одним из первых хитов стали камеры слежения. Всего в США их было установлено тридцать миллионов; каждый год снималось около четырех миллиардов часов материала. Встал вопрос: кто будет просматривать четыре миллиарда часов пленки ежегодно? Тогда появился новый хит: программы для анализа записей и сопоставления эфира с ранее записанным материалом. Но и тут возникла новая проблема, а именно: идентифицировать человека по изображению можно только в том случае, когда он стоит прямо перед камерой и смотрит в объектив, чего спешащие на работу люди обычно не делают. Вследствие этого возник рынок программ для автоматического редактирования цифрового изображения. Компания Salient Stills, разрабатывающая именно такие программы, сначала ориентировалась на клиентов из СМИ, но потом выяснилось, что их товар гораздо более востребован ФБР и прочими правоохранительными органами. Учитывая объем тотальной слежки (статистика телефонных переговоров, прямой перехват, финансовая отчетность, почтовые пересылки, камеры слежения, интернет-логи), правительство буквально тонет в данных - что порождает новую волну программ, предназначенных для управления данными и оптимизации процесса поиска, и даже таких, которые якобы умеют ориентироваться в океане цифр и символов и вылавливать в нем следы подозрительной деятельности.

В девяностых годах раздавались бесконечные дифирамбы в адрес прелестей мира без границ и всемогущества информационных технологий, а также беспомощности стен и авторитарных режимов перед всепроникающим напором гласности. Сегодня же, в рамках комплекса 'капитализма катастроф', орудия информационной революции используются в противоположных целях. Предоставив гражданам возможность пользоваться сотовой связью и Интернетом, авторитарные режимы фактически превратили оба эти инструмента (через посредство приватизированных телефонных компаний и интернет-поисковиков) в мощные средства централизованного наблюдения за населением. Так, китайское правительство с помощью услуг Yahoo! устанавливает местонахождение диссидентов, а Агентство национальной безопасности США при помощи AT amp;T (одна из крупнейших американских телекоммуникационных компаний - прим. пер.) подслушивает телефонные разговоры граждан (правительство Буша утверждает, что уже отказалось от подобной практики). Размывание государственных границ - символ радужных перспектив глобализации - сменилось ростом объема и сложности мер безопасности при пересечении тех же самых границ, включая такие новшества, как оптическое сканирование, паспорта с биометрическими данными и запланированное строительство высокотехнологичной стены вдоль всей границы США с Мексикой (за которое Boeing и консорциум из еще нескольких компаний получат два с половиной миллиарда долларов).

Сектор информационных технологий мечется из крайности в крайность, результатом чего становится странная смесь из культур безопасности и шоппинга. Многие технологии, применяемые в настоящее время в рамках войны с террором (биометрические данные, видеонаблюдение, слежка по Интернету, анализ данных), были разработаны в частном секторе еще до событий 11 сентября - чтобы выстраивать подробные досье на клиентов и совершенствовать технологии микромаркетинга. Когда многие из этих инициатив заглохли по причине общественной неприязни к слежке в стиле 'большого брата', маркетологи и владельцы розничных сетей встревожились, но после 11 сентября все барьеры были сняты, так как страх перед террором пересилил страх жить в обществе тотальной слежки. Таким образом, теперь информацию, собранную с кредитных карточек и карточек на скидки, можно продавать не только турагентствам (ценность с точки зрения маркетинга), но и в ФБР (ценность с точки зрения безопасности), из-за чего снижается спрос на такие 'подозрительные' услуги, как карточки предоплаты для мобильных телефонов и туры в страны Ближнего Востока.

В журнале Red Herring недавно была опубликована статья, в которой описывалась программа, способная 'выслеживать террористов благодаря знанию сотен различных способов написания одного и того же имени, например, Мухаммад (в английском языке это имя действительно пишется огромным количеством способов - прим. пер.), а также способности обрабатывать терабайты данных за секунду'. Вот только иногда ловят не того Мухаммада, потому что их везде очень много - от Ирака с Афганистаном до пригородов Торонто.

Многочисленные ошибки и недоразумения, уже ставшие отличительным знаком стиля Джорджа Буша-младшего, принимают здесь просто угрожающие масштабы. Одна ошибка в работе всех этих бесчисленных электронных анализаторов - и не интересующийся политикой примерный семьянин, немного похожий внешне на кого-то, чье имя звучит немного похоже на его собственное (особенно для тех, кто ничего не смыслит ни в арабском языке, ни в исламской культуре), может быть объявлен потенциальным террористом. Более того, за составление списков подозрительных лиц и организаций тоже отвечают частные компании - равно как и за проверки имен путешествующих граждан по базам данных. На июнь 2007 года в списке потенциальных террористов, составляемом в Национальном контртеррористическом центре, числилось полмиллиона человек. А в ноябре 2006 года была выпущена новая программа под названием ATS (автоматизированная система целеустановки). Ее создатели проанализировали списки десятков миллионов пассажиров, побывавших в США, и присвоили каждому 'рейтинг потенциального риска' - на основе таких параметров, как частота приобретения билетов в один конец, выбор сидений, подписка на 'бонусные' программы, количество багажа, способ оплаты и даже выбор еды в самолете. Рейтинги составлялись без уведомления самих пассажиров. При выставлении оценки учитывались также случаи подозрительного поведения.

Основываясь на сведениях из этих более чем сомнительных источников, можно: отказать кому угодно в продаже авиабилета; не выдать въездную визу в США; и даже арестовать человека с занесением в списки 'вражеских агентов'. Достаточно лишь проанализированного плохой программой плохого снимка, неправильно написанного имени, выдернутого из контекста и неправильно понятого куска разговора. А если в таких обстоятельствах окажется не-гражданин США, то он даже не сможет узнать, какие 'улики' обеспечили ему его печальную участь, ибо правительство Буша лишило не-граждан права видеть улики в суде, а также права на честный суд и активную защиту.

Подозреваемый вполне может оказаться в Гуантанамо в недавно построенной корпорацией Halliburton тюрьме на двести человек с ультрасовременной системой безопасности. Человек, павший жертвой процедур 'чрезвычайной экстрадиции' ЦРУ (похищение на улицах Милана или на пересадке в американском аэропорту), будет перевезен на эксклюзивном Боинге-737 в так называемую 'черную точку' - одну из многочисленных секретных тюрем ЦРУ. Согласно одной публикации в журнале The New Yorker, компания Boeing давно выполняет роль 'личного турагентства ЦРУ', организовав уже 1245 спецперелетов для экстрадиции, а также обеспечивая поддержку с земли и даже заказывая номера в гостиницах. Согласно отчетам испанской полиции, заказы выполняет компания Jeppesen, дочернее предприятие Boeing. В мае 2007 года Американский союз гражданских свобод подал на эту фирму в суд, но ее представители отказались подтвердить или опровергнуть обвинения.

По прибытии на место арестованные подвергаются допросам, причем допрашивающие часто работают не на ЦРУ и не на армию, а опять-таки на частных работодателей. По словам Билла Голдена (Bill Golden), работающего в интернет-компании intelligencecareers.com, 'более половины квалифицированных работников контрразведки работают на [частных] подрядчиков'. Естественно, что ради сохранения выгодных контрактов частники пойдут на многое, чтобы извлечь из подозреваемых 'уличающие данные', столь нужные заказчикам в Вашингтоне. Получается порочный круг злоупотреблений: под пыткой любой признается в чем угодно, лишь бы перестали пытать, а это, в свою очередь, дает основание применять для извлечения признаний любые средства, не гнушаясь ничем, в том числе и малой надежностью свидетельств, данных под давлением.

Играет свою роль и 'низкотехнологичные маркетинговые решения' в сфере безопасности, а именно - готовность выплачивать крупные суммы кому угодно за любую информацию о террористах. Во время активной фазы войны в Афганистане американские разведчики объявили о награде в сумме от трех до двадцати пяти тысяч долларов за каждого выданного боевика 'аль-Каиды' и 'Талибана'. На многочисленных американских листовках, распространявшихся в Афганистане, говорилось: 'Богатство и власть, о которых ты и не мечтал!'. Одна из таких листовок стала уликой в рассматривавшемся в 2002 году в суде федерального уровня деле о нескольких заключенных в Гуантанамо. 'Вы можете получить миллионы долларов за помощь силам, борющимся против 'Талибана' - . . . Этого будет достаточно, чтобы обеспечить вашу семью, вашу деревню, ваш род до конца вашей жизни' - говорилось в ней.

Вскоре после этого тюремные камеры в Баграме и Гуантанамо переполнились пастухами, таксистами, поварами и лавочниками, каждый из которых, по словам доносившего (и вознагражденного), представлял смертельную опасность.

По собственным данным Пентагона, 86 процентов заключенных в Гуантанамо были выданы самими боевиками в Афганистане и Пакистане после объявления о наградах. На декабрь 2006 года Пентагон освободил из Гуантанамо 360 заключенных (из 759 арестованных в период с 2001 по конец 2006 года). Агентству Associated Press удалось найти следы двухсот сорока пяти освобожденных; двести пять из них по возвращении на родину были полностью оправданы. Приведенные данные ясно свидетельствуют о качестве разведданных, основанном на 'рыночном подходе' к поиску террористов.

Всего за несколько лет 'индустрия национальной безопасности', до событий 11 сентября едва существовавшая, разрослась до размеров, превышающих размеры Голливуда и музыкальной индустрии. Но удивительнее всего то, как мало это индустрия освещена и как мало о ней говорится как о секторе экономики, а ведь она представляет собой беспрецедентное сочетание неограниченной полицейской власти с неограниченным же господством капиталистических отношений, этакий гибрид гипермаркета с секретной тюрьмой. Информация о том, представляет ли человек потенциальную угрозу национальной безопасности, свободно продается наравне с информацией о том, кто покупает книги о Гарри Потере, кто заказывает круизы по Карибскому морю, а кому больше понравится путешествие на Аляску. Такая ситуация не только создает благодатную почву для шпионажа, но и бесконечно усиливает то ощущение страха и угрозы, которое вызвано самим существованием 'индустрии катастроф'.

В прошлом возникновение новых секторов экономики (революция Форда, бум информационных технологий) всегда приводило к бурным обсуждениям и спорам о том, как появление новых способов генерации богатства повлияет на функционирование американского общества как культуры, на то, как мы путешествуем, даже на то, каким способом наш мозг обрабатывает информацию. 'Экономику катастроф' никто всерьез не обсуждает. Разумеется, кое-что сказано было - обсуждался вопрос о конституционности закона о патриотизме, вопрос о задержании на неопределенный срок, о пытках и чрезвычайных экстрадициях, однако никто не заикался о том, что все эти действия осуществляются как оплачиваемые услуги, на коммерческой основе. Те незначительные дебаты, которые велись на эту тему, свелись к обсуждению отдельных случаев отмывания денег на войне и скандалов с коррупцией, а также традиционному ломанию рук насчет того, что правительство неспособно как следует контролировать работу частных подрядчиков. Более широкие и глубокие аспекты обсуждаемого феномена затрагивались куда реже, а ведь ситуация складывается угрожающая - полностью приватизированная война, спланированная так, чтобы вестись бесконечно.

Часть проблемы в том, что 'экономика катастроф' была спланирована за кулисами. В восьмидесятых и девяностых годах новые секторы экономики заявляли о себе во весь голос. Особенно ярким было явление сектора информационных технологий с развернутой вокруг него беспрецедентной шумихой и бесконечными репортажами и интервью с молодыми и решительными главами фирм, фотографирующимися на фоне собственных самолетов, с пультами дистанционного управления от собственных яхт и на фоне собственных идиллических домиков в горах под Сиэтлом. Комплекс катастроф генерирует не меньше богатства, однако мы почти ничего не знаем об этом. Тем временем, за период с 2001 по 2005 годы доход директоров тридцати четырех частных предприятий в секторе безопасности вырос в среднем на 108 процентов, а в остальных секторах аналогичная цифра составила 6 процентов!

Вот что сказал о пузыре войны с террором Питер Свайр (Peter Swire), работавший советником по конфиденциальности в правительстве Клинтона. 'Правительство озабочено священной миссией сбора информации, а индустрия новых информационных технологий отчаянно ищет новые рынки'. Другими словами, налицо ситуация корпоратизма: мощные корпорации сотрудничают с сильным государством и беззастенчиво контролируют простых граждан.

"The Guardian", Великобритания

Уничтожение Ирака

12 сентября 2007

Давно испытанная, апробированная техника пытки: наполнить сознание жертвы страхом, лишить привычных атрибутов повседневности, а затем стереть воспоминания. В 2003 году все эти приемы активно применялись Соединенными Штатами в Ираке. А когда режим Хусейна пал, Вашингтон принялся 'восстанавливать' израненную страну при помощи катастрофической по своим последствиям программы тотальной приватизации и капитализации. В отрывке из своей книги Наоми Кляйн рассказывает о том, как это происходило.

В 2002 году гражданин Канады Махер Арар (Maher Arar) стал очередной жертвой программы 'чрезвычайной экстрадиции'. Его арестовали в аэропорту имени Кеннеди, перевезли в Сирию и подвергли допросу по давно отработанной методике. Арар рассказывает: 'Меня посадили в кресло, а затем один из присутствовавших стал задавать вопросы. . . Если я не отвечал сразу, он указывал на металлический стул в углу и говорил: 'Ты что, хочешь пересесть туда?' Я был в ужасе, я хотел избежать пытки. Я бы сознался в чем угодно, лишь бы меня не мучили'. Методика, которую описал Арар, называется 'демонстрация инструментов', а на жаргоне американских военных - fear-up, 'запугивание'. Палачам известно, что их сильнейшее оружие - собственное воображение пленника, и часто бывает эффективнее просто показать человеку орудия пытки, чем применить их на деле.

Срок, назначенный для вторжения в Ирак, близился. Пентагон провел мобилизацию американских СМИ и отдал им приказ 'запугать' Ирак. За два месяца до войны канал Си-Би-Эс начал очередной репортаж с таких слов:

и будут такими, что солдаты Саддама больше не смогут, да и не захотят сражаться'. Затем зрителям представили Харлана Ульмана (Harlan Ullman), автора доктрины 'Шок и трепет'. Вот что рассказал Ульман:

'Мы собираемся добиться одновременного эффекта, примерно как в Хиросиме - не за несколько дней или недель, а за несколько минут'. Ведущий Дэн Радер (Dan Rather) в заключение передачи сказал следующее: 'Заверяем вас, что, по мнению министерства обороны, данный репортаж не содержал никакой информации, полезной для иракской армии'. Напрашивалось продолжение в том духе, что данный репортаж, как и многие другие, ему подобные, были важной составляющей общей стратегии министерства обороны - стратегии запугивания.

Долгими месяцами граждане Ирака смотрели эти наводящие ужас репортажи по контрабандным спутниковым тарелкам, узнавали новости по телефону от родственников, живущих за границей, - и воображали себе кошмарные картины 'шока и трепета'. Само название стратегии оказалось сильным психологическим оружием. Иракцы гадали: будет ли страшнее, чем в 1991 году? Нанесут ли американцы ядерный удар - раз они подозревают, что у Саддама есть оружие массового поражения?

На один из вопросов ответ был дан за неделю до вторжения. Пентагон организовал для военного отдела пресс-службы Белого дома специальное турне на военно-воздушную базу Эглин во Флориде, где журналистам продемонстрировали испытания ракеты Moab (официально аббревиатура расшифровывается как Massive Ordnance Air Blast, 'массированный воздушно-снарядный удар', но в армии более известен другой вариант: Mother of All Bombs, 'мать всех бомб'). Она весит двадцать одну тысячу фунтов (8,2 тонны) и представляет собой мощнейшее в мире неядерное взрывное устройство (по словам корреспондента Си-Эн-Эн Джеми МакИнтайр (Jamie McIntyre), взрыв этой ракеты создаст 'грибообразное облако высотой в три километра - и на вид, и по ощущениям точь-в-точь как ядерный взрыв'.

В своем репортаже МакИнтайр заявил, что, даже если эта ракета не будет взорвана, одно только ее существование 'способно отправить в психологический нокаут', - тем самым молчаливо признав свое собственное участие в нанесении нокаутирующего удара. Жителям Ирака наглядно продемонстрировали орудие пытки - совсем как арестованным на допросе. В той же программе министр обороны Дональд Рамсфелд заявил: 'Наша цель - продемонстрировать мощь коалиции так четко и ясно, чтобы у иракской армии не осталось ни малейшего желания воевать'.

Как только началась война, жителей Багдада в массовом порядке подвергли изощренной пытке, известной под названием 'сенсорная депривация'. Городу ампутировали все органы чувств - один за другим.

В ночь на 28 марта 2003 года, когда американские войска наступали на Багдад, загорелось разбомбленное здание министерства связи. Та же участь постигла и четыре багдадских телефонных узла: мощные противобункерные снаряды уничтожили телефонную связь по всему городу, отрезав миллионы аппаратов от сети. Этим дело не кончилось, и ко второму апреля в городе не осталось практически ни одного рабочего телефона. Все двенадцать телефонных узлов были уничтожены. В рамках той же кампании были нанесены удары по радио- и телевизионным трансмиттерам. Теперь багдадские семьи, забившись по домам, не могли поймать даже слабенького сигнала, чтобы узнать, что происходит на улице.

По словам многих жителей Ирака, обрыв телефонной связи стал самым изнурительным психологическим испытанием, связанным с бомбардировками. Слышать и ощущать взрывы за окнами и не быть в состоянии ни позвонить возлюбленной, живущей через несколько кварталов, ни успокоить обезумевших родственников за границей - для людей это было сущим кошмаром. Журналистов, разместившихся в городе, буквально осаждали толпы отчаявшихся граждан, умолявших одолжить на секунду сотовый телефон или впихивавших в руки бумажки с номерами, чтобы те позвонили брату в Лондоне или дядюшке в Балтиморе. 'Передайте им, что все в порядке! Передайте, что мать с отцом живы! Передайте привет! Передайте, чтобы не беспокоились!' Из всех аптек города исчезли снотворные и успокоительные таблетки. Багдадцы подчистую скупили все запасы валиума.

Вслед за ушами город потерял глаза. 4 апреля Guardian сообщала: 'Никто не слышал взрыва, ничто не изменилось в будничной рутине бомбежек, но пятимиллионный город в одно мгновение погрузился в кошмарную, бесконечную ночь'. Темноту 'рассеивали лишь фары проезжающих мимо автомобилей'. Багдадцы были заперты в своих домах, как в ловушках, и не могли даже поговорить друг с другом или хотя бы увидеть друг друга. Подобно узнику ЦРУ, угодившему в 'черную точку', весь город вдруг почувствовал себя в кандалах и с черной повязкой на лице.

А вскоре - и раздетым. При агрессивных допросах на первом этапе психологической 'ломки' у заключенного отбирают одежду и все личные вещи, благодаря которым он чувствует себя самим собой (так называемые 'обиходные предметы'). Часто допрашивающие специально глумятся над предметом, который может быть дорог жертве (например, Коран, или фотография любимой). Ты - никто, говорят тебе допрашивающие, ты - будешь тем, что мы захотим из тебя вылепить. В этом вся суть бесчеловечного, антигуманного подхода. Из этой чаши Ирак хлебнул сполна, ведь на глазах у иракцев осквернялись их самые важные общественные институты, бесцеремонно складывалась в грузовики и увозилась их история.

Бомбежки искалечили Ирак, но не сдерживаемая оккупантами вакханалия мародерства уничтожила самое сердце страны.

'Сотни мародеров колотили древние керамические сосуды, обчищали музеи, набивали карманы золотом и предметами старины из экспозиции Национального музея Ирака. Разграблению подверглись атрибуты первого общества в истории человечества. Восемьдесят процентов из ста семидесяти тысяч бесценных экспонатов исчезло' - сообщали Los Angeles Times. Здание национальной библиотеки, где хранились экземпляры каждой книги и докторской диссертации, когда-либо публиковавшейся в Ираке, превратилось в чернеющие руины. Из министерства по делам религии исчезли тысячелетние Кораны, почитавшиеся веками, а от самого здания остался лишь обгорелый остов. По словам одного преподавателя из Багдада, 'наше национальное наследие утрачено'. Другой багдадец, лавочник, рассказывая о гибели музея, сказал так: 'Он был душой Ирака. Если музею не вернут похищенные сокровища, я буду чувствовать себя так, как будто кто-то украл частицу моей души'. Археолог из Чикагского университета МакГайр Гибсон (McGuire Gibson) сказал, что это 'сильно напоминает лоботомию; уничтожена глубинная память целой культуры, культуры, существовавшей на протяжении тысячелетий'.

Часть ценностей удалось спасти, главным образом благодаря усилиям священнослужителей, организовавших спасательные работы прямо посреди оргии мародерства. Многие иракцы, однако, до сих пор уверены, что лоботомию им сделали специально - в рамках американской стратегии уничтожения самых корней их культуры и насаждения взамен своей собственной. Газета Washington Post опубликовала слова 70-летнего Ахмеда Абдуллы: 'Багдад - мать-прародительница всей арабской культуры, а они хотят стереть ее с лица земли'.

Конечно, зачинщики войны немедленно обвинили в мародерстве самих иракцев. Да, Рамсфелд не планировал подвергать Ирак разграблению, но он не отдал распоряжений ни по предупреждению мародерства, ни по его пресечению. Такие ошибки нельзя сбрасывать со счетов как мелкие просчеты.

Во время войны 1991 года нападениям мародеров подверглись тринадцать музеев в Ираке. Учитывая это, нельзя было не догадаться, что бедность, ненависть к старому режиму и общий хаос неизбежно подтолкнут часть иракцев к грабежам (кстати, за несколько месяцев до начала войны Саддам Хусейн выпустил из тюрем всех заключенных). Ведущие специалисты по археологии предупреждали Пентагон о необходимости выработать специальную стратегию для защиты музеев и библиотек от бомбежек. 26 марта Пентагон выпустил меморандум, в котором перечислялось 'шестнадцать наземных целей, не предназначенные для бомбардировок, в порядке убывания важности'. Национальный музей числился в данном списке на втором месте. Кроме того, Рамсфелда предупреждали о необходимости разместить в городе международный полицейский контингент для обеспечения порядка. К этим советам военные не прислушались.

Но даже и без международной полиции американских солдат в Багдаде было достаточно, чтобы обеспечить охрану основных объектов, имеющих культурную ценность, - и тем не менее это не было сделано. Известно множество случаев, когда солдаты прогуливались возле своей бронетехники и спокойно наблюдали, как мимо проезжали грузовики, полные награбленного добра - яркая иллюстрация принципа 'ничего, бывает', исходящего непосредственно от Рамсфелда. Кое-какие подразделения по собственной инициативе останавливали грабежи; где-то, наоборот, солдаты присоединялись к мародерам. Те же солдаты изуродовали международный аэропорт Багдада. По сообщению газеты Time, они сначала разбили всю мебель, а затем добрались до стоявших на взлетно-посадочной полосе самолетов. 'Американские солдаты в поисках удобных сидений и сувениров вырывали с корнем оборудование, резали сидения, повреждали приборы в кабине пилота, выбили все иллюминаторы'. В результате иракская государственная авиакомпания понесла ущерб на сумму в сто миллионов долларов - кстати, эта же самая компания стала одной из первых в списках на срочную приватизацию.

Два человека, сыгравшие ключевую роль в оккупации Ирака, - старший экономический советник Пола Бремера (Paul Bremer) Питер МакФерсон (Peter McPherson) и директор программы реконструкции высшего образования Джон Агресто (John Agresto) - сообщили кое-какие факты, пролившие свет на причины равнодушия американских властей к мародерству. МакФерсон разъяснил, что американцев не волновало, когда иракцы присваивали государственную собственность (автомобили, автобусы, оргтехнику в министерствах и т. д.). Задачей администрации было радикальное снижение роли государства в экономике страны и приватизация его активов; таким образом, мародеры играли американцам на руку. По словам МакФерсона, ему 'казалась вполне нормальной своего рода естественная приватизация, когда человек садился за руль легкового или грузового автомобиля, ранее принадлежавшего государству, и уезжал по своим делам'. Подобную форму грабежа МакФерсон, работавший еще в администрации Рейгана и твердо верящий в принципы чикагской экономической школы, предпочитает называть 'ужиманием' общественного сектора.

Его коллега Джон Агресто, просматривая телевизионные репортажи о мародерствах в Багдаде, тоже увидел события в радужном свете. Свою работу он называет 'приключением, которое случается только раз в жизни', а главной задачей считает создание в Ираке новой системы образования - с нуля. В таком контексте ограбление местных университетов и министерства образования, по его словам, стало 'отличной возможностью начать все заново', а также возможностью установить в иракских школах 'лучшее современное оборудование'. Многие искренне верили в то, что миссия США в Ираке - создание новой нации; в таком случае все, что было связано со старой нацией, оставалось только убрать прочь с дороги. Агресто ранее работал директором колледжа имени святого Иоанна в Нью-Мексико, где применялась методика обучения 'по великим книгам' (требовавшая от учащихся чтения большого количества текстов). Агресто признался, что не знал об Ираке абсолютно ничего и даже перед отправлением в страну специально не стал ничего узнавать о ней, чтобы приехать 'настолько открытым, насколько это возможно'. То есть и предполагаемые иракские колледжи, и сам Джон Агресто представляли собой 'чистый лист'.

Но если бы Агресто озаботился чтением хотя бы пары книг об Ираке, то, возможно, он бы призадумался над тем, есть ли смысл начинать жизнь в этой стране с чистого листа. В этом случае он мог бы узнать, например, что до введения удушающего ярма экономических санкций Ирак имел лучшую систему образования в регионе и самый высокий показатель в арабском мире (89 процентов). Для сравнения: в родном штате Агресто Нью-Мексико 46 процентов населения функционально неграмотны, а 20 процентов неспособны произвести в уме простейшие арифметические вычисления, нужные, чтобы подсчитать общую сумму на чеке в магазине. Однако Агресто был на сто процентов уверен в абсолютном превосходстве Америки и в мыслях не имел, что иракцам вздумается спасать свою культуру или горько сожалеть о ее потере.

Тема подобной неоколониалистской слепоты снова и снова всплывает в разговорах о войне с террором. В американской тюрьме в Гуантанамо есть специальная комната, известная под названием 'рай в шалаше'. Сюда привозят тех заключенных, которых признали невиновными и собираются выпустить на свободу. В 'шалаше' пленникам разрешают смотреть голливудские фильмы и есть мусорную пищу из американских фаст-фудов. Один из трех заключенных в Гуантанамо граждан Великобритании Асиф Икбал побывал там несколько раз перед отправкой на родину. 'Нам давали смотреть фильмы по DVD, есть еду из 'МакДоналдса' и 'Пицца-Хата' и вообще расслабляться. Там не надевали наручников. . . Мы не представляли, зачем они так обращаются с нами. Остальную неделю мы опять сидели в клетках, как обычно. . . Однажды Лесли [офицер ФБР] принес пачку чипсов Pringles, мороженое и шоколадки. Это было в последнее воскресенье перед отправкой в Англию'. Друг Икбала Рухел Ахмед предположил, что особое отношение к ним объяснялось 'знанием, что они плохо обращались с нами в течение двух с половиной лет, и надеждой, что мы сразу забудем об этом'.

Ахмед и Икбал были схвачены силами Северного альянса в Афганистане, куда они приехали на свадьбу своих друзей. В течение двадцати девяти месяцев их жестоко избивали, вкалывали неизвестные препараты, часами держали в неудобных позах, не давали спать, насильно брили и лишали всех законных прав. И все это должен был заглушить несравненный аромат чипсов Pringles. Кто-то всерьез рассчитывал, что это сработает.

Трудно поверить, но в общих чертах так и выглядел генеральный план Вашингтона: запугать всю страну до полусмерти, намеренно уничтожить ее инфраструктуру, попустительствовать варварскому разграблению истории и культуры, а потом отделаться улыбкой и неограниченным запасом дешевых бытовых приборов и мусорной еды. На территории Ирака зловещая теория уничтожения и замены культуры за считанные недели обернулась былью.

Пол Бремер, человек, которого Буш назначил главой оккупационной власти в Ираке, не отрицает, что в момент его прибытия в Багдад мародерство шло полным ходом, и ни о каком порядке не было и речи. 'Я ехал по дороге из аэропорта и видел, что город в буквальном смысле горит. На улице не было машин, нигде не было электричества, остановилась добыча нефти, остановилась всякая экономическая деятельность, нигде не было ни одного полицейского'. И что же предложил этот человек для решения кризиса? Полностью открыть границы для ничем не ограниченного импорта, без тарифов, пошлин, инспекций и налогов. Через две недели по прибытии Бремер объявил Ирак 'готовым к бизнесу'. За одну ночь страна превратилась из одной из самых закрытых в мире (санкции ООН запрещали даже минимальную внешнюю торговлю) в самый открытый рынок мира.

Итак, грузовики с музейными ценностями отправлялись в Иорданию, Сирию и Иран, где их ждали счастливые перекупщики, а навстречу им двигались бесчисленные платформы, груженные китайскими телевизорами, DVD с голливудскими фильмами и иорданскими спутниковыми тарелками. Все это вскоре должно было быть вывалено на тротуары торгового района Карады. Одну культуру растаскали и сожгли, другую быстренько привезли, распаковали и инсталлировали.

New Bridge Strategies, фирма, основанная бывшим главой федерального агентства США по чрезвычайным ситуациям Джо Албо (Joe Allbaugh), стала одним из форпостов экспериментального 'приграничного' капитализма. Благодаря хорошим связям на самом верху фирма обещает транснациональным корпорациям выгоднейшие контракты. По словам одного из работников фирмы, 'те же права на распространение продукции Procter amp; Gamble - это золотое дно! Один хорошо укомплектованный супермаркет 7-11 разорит тридцать иракских магазинов, а один Wal-Mart просто завоюет всю страну'.

Подобно узникам Гуантанамо, весь Ирак собираются купить поп-культурой и чипсами Pringles. К этому и сводятся идеи администрации Буша о послевоенном управлении Ираком.

Юэн Кэмерон (Ewen Cameron) - психиатр, в 1950-х годах на деньги ЦРУ проводивший эксперименты с воздействием электричеством и сенсорной депривацией на людях без их согласия. Изучая историю его работы, я наткнулась на замечание, сделанное одним из его коллег, психиатром Фредом Лоуи (Fred Lowy): 'Фрейдистская школа разработала массу сложных методик 'шелушения луковицы' с целью добраться до сердцевины, а Кэмерон хотел наплевать на все промежуточные слои и решить все разом. Но потом мы выяснили, что никакой сердцевины вовсе нет, так что единственный путь - разбираться со слоями'. Кэмерон полагал, что ему удастся выжечь личность пациента и создать на ее месте новую. Но перерождения не происходило; были лишь смятение, травмы, коллапс.

Адепты шоковой терапии лихо прорубились сквозь все слои в попытке добраться до неуловимого последнего слоя под названием 'чистый лист', чтобы на его основе строить нацию по новой модели. Но все, что они нашли, - это горы обломков, которые они сами же создали, и миллионы психологически и физически сломленных людей - сломленных режимом Хусейна, сломленных войной, сломленных борьбой друг с другом. Специалисты по 'экономике катастроф' из команды Буша пытались очистить Ирак, а вместо этого взбаламутили его. Вместо 'белого листа', очищенного от истории, перед ними уходящая корнями в древность вражда, которую только разбередили нападения на мечети в Кербеле и Самарре, на рынки, на министерства, на больницы. Ни люди, ни страны от сильного удара не 'перезагружаются', как компьютеры, а ломаются.

Считается, конечно, что ломать нужно и дальше, - увеличивая дозировку, дольше удерживая рычаг, причиняя больше боли, сбрасывая больше бомб, применяя более жестокие пытки. Бывший заместитель госсекретаря Ричард Армитадж (Richard Armitage) сначала предсказывал, что иракцы смирятся без особых усилий, теперь говорит, что США просто вели себя чересчур мягко. По его словам, 'гуманные методы, которыми коалиция вела войну, привела к тому, что управлять людьми стало не легче, а труднее. В Германии и Японии [после второй мировой войны] население было истощено и в высшей степени шокировано произошедшим, а в Ираке все было наоборот. Быстрый разгром сил врага привел к тому, что перед нами не то затравленное население, с которым мы имели дело в Японии и Германии. . . Американцам придется мириться с тем, что иракцы не испытывают ни шока, ни трепета'. В отчете, на основе которого строилась стратегия нападения, в качестве цели заявлялась 'успешная зачистка центра Багдада'.

В 1970-х годах, когда крестовый поход корпораций только начинался, применялись методы, которые суды сочли открытым геноцидом: целенаправленное уничтожение целого сегмента населения. В Ираке произошло нечто еще более чудовищное: была стерта не некоторая часть населения, но вся страна. Ирак исчезает, распадается на части. Началось, как это часто бывает, с того, что женщины начали прятаться за чадрами и дверьми; затем дети перестали ходить в школу (в 2006 году в стране не училось две трети детей). Следом пропали профессионалы: врачи, преподаватели, предприниматели, ученые, фармацевты, судьи, адвокаты. После вторжения США в Ираке было расстреляно около трехсот ученых, включая нескольких деканов факультетов. Многие тысячи бежали из страны. Врачам пришлось еще хуже: по данным на февраль 2007 года, погибло 2000, бежало 12000. В ноябре 2006 года комиссия ООН по делам беженцев оценила количество иракцев, ежедневно покидающих свою страну, в три тысячи человек. К апрелю 2007 года, по данным той же организации, четыре миллиона человек (то есть приблизительно одна седьмая населения) были вынуждены покинуть свои дома. Лишь несколько сотен из них нашли убежище в США.

Иракская промышленность практически остановилась, и единственной процветающей отраслью стало похищение людей. Всего за три с половиной месяца в начале 2006 года в стране было похищено почти двадцать тысяч человек. Западные СМИ уделяют внимание подобным событиям лишь тогда, когда похищают европейцев или американцев, однако огромное большинство жертв - сами иракцы, которых ловят по дороге на работу и с работы. Семьям похищенных остается только одно из двух - отдать похитителям несколько десятков тысяч долларов или ходить в морг на опознание тела. Повсеместно применяются пытки. Различными комиссиями по правам человека описано множество случаев, когда полицейские требовали тысячи долларов у родственников арестованного в обмен на прекращение пыток. Так выглядит 'капитализм катастроф' по-иракски.

Конечно, администрация Буша имела в виду не это, говоря о своем намерении сделать Ирак моделью для всего арабского мира. Оккупация началась с радостных разглагольствований о 'чистом листе' и новых стартах. Вскоре, однако, эти разговоры прекратились, уступив место заявлениям в стиле 'с корнем вырвать исламизм' в Садр-сити и Наджафе, 'удалить раковую опухоль исламского радикализма' в Фаллудже и Рамади. Грязные пятна, как известно, следует оттирать сильными движениями.

Вот что случается, когда кто-то пытается построить образцовое общество в отдельно взятой чужой стране. Кампании по зачистке редко бывают заранее обдуманными. И лишь тогда, когда люди, издавна живущие на своей земле, не желают отказываться от своего прошлого, мечта о чистом листе может превратиться в своего уродливого двойника: реальность выжженной земли. И только тогда видение созидания сменяется реальностью тотального уничтожения.

Никем не предвиденная волна насилия, захлестнувшая Ирак, является прямым следствием смертоносного оптимизма милитаристов. Ее предопределила внешне невинная и даже идеалистичная формула: 'образец для всего Ближнего Востока'. Распад Ирака коренится в идеологии, требовавшей для себя чистой доски, tabula rasa. А раз желание не сбылось, пришлось обратиться к ударам, взрывам и снова ударам - в напрасной надежде обрести обетованный удел.

"The Guardian", Великобритания

Шоковая доктрина

Я встретилась с Джамаром Перри (Jamar Perry) в сентябре 2005 года в большом убежище Красного Креста в Батон-Руж, штат Луизиана. Улыбающиеся молодые сайентологи раздавали скудный обед, а он стоял в очереди за едой. Меня только что схватили с поличным, когда я разговаривала с эвакуированными без сопровождения представителей СМИ, и теперь я всячески пыталась замаскироваться - белая канадка в море южан афро-американцев. Я вклинилась в очередь, встав за Перри, и попросила его поговорить со мной, как будто мы старые добрые друзья. Он любезно согласился.

Перри родился и вырос в Новом Орлеане. Прошла неделя с того момента, как он покинул этот затопленный город. Перри с семьей долго ждал прибытия автобусов для эвакуации людей. Когда они поняли, что транспорта не будет, то пошли пешком под лучами палящего солнца. В итоге они оказались здесь, в огромном центре для проведения собраний и съездов. Теперь он был заполнен двумя тысячами походных кроватей и толпой разгневанных и измученных людей, за которыми надзирали раздраженные солдаты национальной гвардии, совсем недавно вернувшиеся из Ирака.

В тот день в убежище разнеслась новость о том, как конгрессмен-республиканец Ричард Бейкер (Richard Baker) сказал группе лоббистов: «Мы, наконец, очистили государственное жилье в Новом Орлеане. Сами мы не могли этого сделать, но нам помог Господь». Один из самых состоятельных застройщиков из Нового Орлеана Джозеф Канизаро (Joseph Canizaro) высказал похожую мысль: «Я думаю, теперь мы можем начать с чистого листа. А имея чистый лист, мы приобретаем массу отличных возможностей». Всю неделю Батон-Руж кишел лоббистами от разных корпораций, которые помогали закрепить эти отличные возможности: снизить налоги, уменьшить количество норм и правил, обеспечить наличие более дешевой рабочей силы и построить в итоге «город поменьше и безопаснее». На практике это означало ликвидацию проектов государственного жилья. Слушая все эти разговоры о «новом старте» и «чистых листах», можно было забыть о ядовитой мешанине из мусора, химических отходов и человеческих останков, которая находилась всего в нескольких километрах отсюда.

Находясь в убежище, Джамар не мог думать ни о чем другом. «Я считаю, что это совсем не очистка города. Я вижу, что в городе погибла масса народа. Те люди, которые могли остаться в живых».

Он говорил довольно тихо, но стоявший перед нами пожилой человек услышал его слова, обернулся и сказал: «Что произошло с этими людьми в Батон-Руж? Это совсем не новая возможность. Это, черт побери, трагедия. Они что, ослепли?» Его поддержала женщина с двумя детьми: «Нет, они не ослепли. Это настоящие дьяволы. Их все это вполне устраивает».

Одним из тех, кто в наводнении Нового Орлеана усмотрел новые возможности, был покойный Милтон Фридман (Milton Friedman), великий гуру освобожденного капитализма, в заслугу которому ставится написанный им свод правил для современной, гипермобильной глобальной экономики. Известный своим последователям как «дядюшка Милти», этот страдающий от болезней человек в свои девяносто три года нашел силы, чтобы написать статью для Wall Street Journal через три месяца после прорыва дамб. «Большая часть школ Нового Орлеана находится в руинах, - отмечал Фридман, - в руинах лежат и дома тех школьников, что учились в этих школах. Теперь эти дети разбросаны по всей стране. Это трагедия. Но это также и большая возможность».

У Фридмана появилась радикальная идея, заключавшаяся в следующем. Вместо того, чтобы тратить миллиарды на восстановление, перестройку и модернизацию существующей системы бесплатного школьного образования Нового Орлеана, государство должно выдать семьям ваучеры, которые те смогут вложить в частные учебные заведения.

В отличие от тех черепашьих темпов, с которыми восстанавливались дамбы и система электроснабжения, распродажа школьной системы Нового Орлеана осуществлялась с военной точностью и скоростью. В течение 19 месяцев, когда большая часть бедного городского населения еще находилась в убежищах вдали от родного дома, система бесплатного школьного образования была почти полностью заменена частными чартерными школами.

Институт американского предпринимательства, идя по стопам Фридмана, с восторгом говорил о том, что ураган «Катрина» «за один день совершил то, что школьные реформаторы Луизианы не могли сделать в течение многих лет». А тем временем учителя из государственных школ назвали план Фридмана «поучительным захватом земли». А я называю эти хорошо организованные рейды против общественной собственности, которые проводились после трагических событий, а также отношение к этой трагедии как к увлекательной рыночной возможности «капитализмом катастроф».

Приватизация школьной системы небольшого американского города может показаться довольно скромным занятием для человека, которого называли самым влиятельным экономистом второй половины прошлого столетия. Однако та решимость, с которой он использовал кризис в Новом Орлеане для продвижения своей радикальной версии капитализма, стала для него вполне подходящим прощальным аккордом в этом мире. На протяжении более чем трех десятилетий Фридман и его влиятельные последователи отшлифовывали эту самую стратегию. Они ждали крупного кризиса, а затем распродавали кусками государственную собственность частным владельцам, пока граждане не оправились от шока.

В одном из своих самых известных и влиятельных сочинений Фридман изложил ключевой тактический постулат капитализма, который я воспринимаю как «шоковую доктрину». Он отмечал, что «только кризис - реальный или мнимый - приводит к настоящим переменам». Когда происходит такой кризис, те действия, которые следует предпринять, зависят от тех возможностей, которые в связи с ним возникают. Некоторые люди в ожидании крупных катастроф запасают консервы и питьевую воду; «фридмановцы» же запасают впрок идеи. Этот профессор из Чикагского университета был уверен в том, что когда наступит кризис, необходимо действовать очень быстро, чтобы добиться скорых и необратимых перемен до того, как потрясенное кризисом общество вернется назад - к «тирании существующего положения вещей». Эта идея Фридмана, чем-то напоминающая рекомендации Макиавелли о том, что «ущерб» надо наносить «неожиданно и сразу», стала одним из самых долговечных его заветов.

Впервые Фридман научился тому, как следует использовать шок или кризис, в середине 70-х, когда он работал советником у диктатора Аугусто Пиночета. После жестокого переворота Пиночета чилийцы находились в состоянии шока, а страна переживала последствия гиперинфляции. Фридман посоветовал генералу в темпе кавалерийской атаки провести перемены в экономике - снизить налоги, освободить торговлю, приватизировать сферу услуг, урезать расходы на социальные нужды и ослабить государственное вмешательство в экономику.

Эта была самая радикальная капиталистическая модернизация за всю историю. Ее назвали революцией «чикагской школы», поскольку многих экономистов Пиночета в Чикаго обучал Фридман. Фридман же изобрел термин для такой болезненной тактики - «шоковая терапия». Впоследствии, когда какое-нибудь государство приступало к реализации масштабных рыночных программ, этот метод «шоковой терапии» становился излюбленной тактикой.

Я начала изучать вопрос зависимости свободного рынка от силы шока четыре года тому назад, в первые месяцы оккупации Ирака. Я сообщала из Багдада о провальных попытках Вашингтона следовать тактике «шока и трепета» путем внедрения этой самой шоковой терапии: массовой приватизации, полностью свободной торговли, 15-процентного фиксированного налога и радикального уменьшения государственного аппарата. Затем я побывала в Шри-Ланке - несколько месяцев спустя после разрушительного цунами 2004 года. Там я стала свидетельницей новой версии того же самого старого маневра. Иностранные инвесторы и международные кредиторы, воспользовавшись атмосферой всеобщей паники, объединились и отдали все прекрасное побережье этой страны в руки частных предпринимателей. А те быстро построили большие курорты, лишив сотни тысяч рыбаков возможности восстановить свои деревни. К тому времени, когда ураган «Катрина» нанес свой удар по Новому Орлеану, было уже ясно, что это - наиболее предпочтительный метод достижения корпоративных целей: использовать момент коллективной беды для реализации радикальных социальных и экономических схем.

Большинство выживших после катастрофы людей хочет начинать отнюдь не с чистого листа. Они хотят спасти то, что можно, а также отремонтировать то, что не было разрушено. «Когда я восстанавливаю город, я чувствую, что восстанавливаю саму себя», - сказала жительница девятого городского округа Кассандра Эндрюс (Cassandra Andrews), убирая мусор после урагана. Но «капиталисты катастроф» не заинтересованы в ремонте того, что существовало раньше. В Ираке, Шри-Ланке и Новом Орлеане тот процесс, который лукаво называли «реконструкцией», начинался одинаково: сначала его инициаторы доделывали то, что не смогла сделать первоначальная катастрофа - они уничтожали остатки общественной сферы.

Когда я начинала изучение вопроса о взаимосвязи между сверхприбылью и масштабными катастрофами, я думала, что стала свидетелем основополагающих изменений, когда тенденция «освобождения» рынка победно шествует по планете. Являясь участницей движения против разбухания власти корпораций, которое выступило с глобальным дебютом в Сиэтле в 1999 году, я привыкла к тому, что политика в интересах бизнеса проводится довольно жесткими методами, в том числе, с выкручиванием рук на саммитах ВТО и с навязыванием особых условий предоставления займов со стороны Международного валютного фонда.

Когда я начала копать глубже, пытаясь познакомиться с историей продвижения этой рыночной модели по миру, то обнаружила, что идея использования кризиса и несчастий являлась локомотивом фридмановского движения с самого начала. Этой радикальной форме капитализма для продвижения вперед всегда были нужны беды и несчастья. Произошедшее в Ираке и Новом Орлеане не было изобретением 11 сентября. Наоборот, эти смелые эксперименты по эксплуатации кризисов стали кульминационным моментом трех десятилетий строгого следования шоковой доктрине.

Наблюдая через очки этой доктрины, понимаешь, что последние 35 лет выглядят совсем по-другому. Некоторые из самых позорных нарушений прав человека этой эпохи, которые все считали садистскими действиями, проводимыми антидемократическими режимами, на самом деле совершались с тем, чтобы запугать общественность и подготовить почву для радикальных рыночных «реформ». Шок от расправы на площади Тяньаньмэнь в Китае в 1989 году и аресты десятков тысяч людей позволили коммунистической партии превратить значительную часть страны в активно развивающуюся зону экспортной торговли, укомплектованную рабочими, которые были слишком напуганы, чтобы отстаивать собственные права. Война на Фолклендах в 1982 году сослужила такую же службу Маргарет Тэтчер: тот беспорядок, который возник после войны, позволил ей подавить выступления бастующих рабочих и начать первую в истории западной демократии исступленную кампанию приватизации.

Главная идея заключается здесь в следующем. Чтобы безо всяких ограничений применить шоковую терапию в экономике, всегда нужна какая-то дополнительная коллективная травма. Экономическую модель Фридмана можно частично применить в условиях демократии - лучшим примером тому служит «рейганомика». Но чтобы претворить эту модель на практике в полном объеме, нужна обстановка авторитарного либо частично авторитарного правления.

До недавнего времени в США таких условий не существовало. Но 11 сентября 2001 года произошло следующее: та идеология, которая была разработана в американских вузах и закреплена американскими институтами власти, наконец получила шанс развернуться у себя дома. Администрация Буша, битком набитая приверженцами Фридмана, включая его близкого друга Дональда Рамсфелда (Donald Rumsfeld), воспользовалась возникшим страхом, чтобы начать «войну с террором» и сделать так, чтобы это предприятие было полностью коммерческим и нацеленным на получение прибыли. Возникла целая отрасль, вдохнувшая новую жизнь в начавшую спотыкаться экономику США. Самое лучшее название для такого явления - «комплекс капитализма катастроф». Это глобальная война, которую на всех уровнях ведут частные компании, получающие за свое участие в ней бюджетные деньги. Они на вечные времена получили мандат на защиту родины и на уничтожение «зла» за ее пределами.

Всего за несколько лет этот комплекс расширил зону своего рыночного воздействия. Теперь его действия не ограничиваются только борьбой с терроризмом. Они распространяются на международное миротворчество, на поддержание общественного порядка в городах, на противодействие участившимся природным катастрофам. Конечная цель расположенных в центре данного комплекса корпораций заключается в переносе коммерческой и приносящей прибыль модели государственной власти, которая оперативно действует в чрезвычайных обстоятельствах, в сферу обычного и повседневного функционирования государства. По сути дела, это попытка приватизации государства.

По своим масштабам «комплекс капитализма катастроф» не уступает «развивающемуся рынку» и буму информационных технологий 90-х годов. В нем доминируют американские компании, однако комплекс этот носит глобальный характер, поскольку британские фирмы делятся своим опытом в области скрытого наблюдения в интересах обеспечения безопасности, а израильские фирмы привносят свой опыт в деле строительства заборов и стен в стиле «hi-tech». В сочетании с огромными доходами страховой индустрии и сверхприбылями нефтяной отрасли экономика катастроф вполне могла оказаться той силой, которая спасла мировой рынок от полномасштабного спада, грозившего миру накануне 11 сентября.

В водовороте хвалебных слов, написанных в честь и во славу Милтона Фридмана, та роль, которую в продвижении его мировоззрения играют шоки и кризисы, упоминается лишь вскользь. Вместо этого кончина экономиста в ноябре 2006 года стала лишним поводом, чтобы еще раз повторить официальную версию того, как его собственный брэнд радикального капитализма стал государственной догмой почти во всех уголках планеты. Эта история превратилась в чудесную сказку, полностью очищенную от того насилия, которое тесно связано с крестовыми походами под знаменами Фридмана.

Пришло время изменить все это. После распада Советского Союза наступило время расплаты за те преступления, которые совершались во имя коммунизма. Но как насчет крестовых походов по освобождению мировых рынков?

Я не берусь утверждать, что для всех форм рыночных систем необходимо масштабное насилие. Вполне возможно создание рыночной экономики, которой не нужна жестокость и идеологическая чистота. Свободный рынок потребительских товаров может мирно сосуществовать с бесплатным здравоохранением, с бесплатным государственным образованием, с государственной собственностью на значительную часть экономики в виде, например, общенациональной нефтяной компании. В равной степени можно потребовать от компаний выплаты достойной зарплаты, соблюдения прав рабочих на создание профсоюзов, а от государственной власти - налогообложения и перераспределения богатств, чтобы сгладить резкое неравенство, характерное для корпоративных государств. Рынок не должен быть радикальным.

Такого рода смешанную модель регулируемой экономики предложил после Великой депрессии Джон Мэйнард Кейнс (John Maynard Keynes). Для ликвидации этой системы компромиссов, сдержек и противовесов и была задумана контрреволюция Фридмана, которая проводится то в одной стране, то в другой. Если рассматривать учение Фридмана именно в таком свете, то капитализм чикагской школы имеет нечто общее с другими идеологиями фундаментализма: характерное стремление к недостижимой чистоте.

Именно такое стремление к богоподобной силе созидания служит причиной того, что идеологии свободного рынка очень нужны кризисы и катастрофы. Та реальность, в которой отсутствуют элементы апокалипсиса, просто не подходит для ее амбиций. На протяжении 35 лет фридмановскую контрреволюцию оживляло тяготение к такого рода свободе, которая присутствует лишь во времена катаклизмов и разрушительных перемен - когда людей с их устоявшимися привычками и настойчивыми требованиями просто сметает с пути, а демократия кажется чем-то невозможным. Приверженцы шоковой доктрины убеждены в том, что только масштабная катастрофа - наводнение, война, террористический акт - может предоставить им тот чистый холст, на котором они могли бы дать волю своей фантазии. Именно в такие моменты нестабильности, когда мы психологически не скованы, когда мы с корнем вырваны из своей среды, эти художники и творцы нового окунают свои кисти в краску и принимаются за работу по переделу мира.

Пытки: еще один прием шоковой терапии

В глобальном походе за победу свободного рынка всегда незримо присутствуют пытки: возьмите Чили, Китай или Ирак. В Чили проявились три четко обозначенные формы шока, которые спустя тридцать лет повторились в Ираке. Шок от переворота подготовил почву для шоковой терапии в экономике. Шок от пыточных камер отбил охоту сопротивляться у тех, кто хотел встать на пути экономических потрясений.

Но пытки это не просто инструмент, применяемый для навязывания нежеланной политики мятежным народам. Это также метафорическое выражение основополагающей логики шоковой доктрины. Пытки, на птичьем языке ЦРУ называемые «допросом с пристрастием», это набор методов и приемов, разработанных учеными и предназначенных для введения заключенных в состояние глубокой дезориентации.

В рассекреченных наставлениях ЦРУ описывается, как можно «сломать» «упорствующий источник». Для этого нужно насильственно создать разрыв между заключенным и его способностью осознавать то, что происходит вокруг него. Для начала нужно притупить его чувства (надеть колпак, заткнуть ватой уши, заковать в кандалы). Затем его тело подвергается мощному стимулирующему воздействию (пульсирующий свет, громкая музыка, избиения). Цель такого «размягчения» заключенного состоит в том, чтобы спровоцировать возникновение своего рода урагана в его мозгу. В таком состоянии шока большинство арестованных выкладывает проводящему допрос все, что ему нужно.

Доктрина шока полностью повторяет этот процесс. Первоначальная катастрофа - переворот, теракт, кризис рынка - вводит все население в состояние коллективного потрясения или шока. Падающие бомбы, вспышки насилия, завывающий ветер «размягчают» все общество. Как и запуганный заключенный, выдающий имена своих сотоварищей и отказывающийся от своей веры, потрясенное общество в состоянии шока зачастую отказывается от того, что в других обстоятельствах оно было готово ожесточенно отстаивать.

18 сентября 2007г.

Статья опубликована на сайте www.inosmi.ru

"The Guardian", Великобритания

Народ восстаёт против грабительских планов спасения экономики

Наблюдения за толпами народа в Исландии, гремевшего сковородками и кастрюлями до тех пор, пока его правительство не подало в отставку, будят во мне воспоминания о том, как скандировали антикапиталистические круги в 2002 году: «Вы - “Энрон”. Мы - Аргентина».

Смысл здесь достаточно прост. Вы - политики и дельцы, проворачивающие свои дела на торговых саммитах, - подобны безрассудно мошенничающим управляющим из Энрона (конечно, мы не знали и половины всего). Мы - уличная толпа - похожи на людей в Аргентине, которые в разгар экономического кризиса, так же как и мы, вышли на улицы, стуча кухонной утварью. Они кричали: «?Que se vayan todos!» («Пусть убираются все!») - и вынудили четырех президентов последовательно покинуть пост менее чем за три недели. Бунт 2001-02 года в Аргентине уникален потому, что не был направлен против какой-либо политической партии или хотя бы абстрактной «коррупции». Его мишенью стала господствующая экономическая модель. Это первое национальное восстание против современного капитализма с минимальным государственным регулированием.

Да, чтобы это произошло, понадобилось время, но от Исландии до Латвии, от Южной Кореи до Греции и во всем остальном мире наконец наступает момент «?Que se vayan todos!».

Мужественные исландские матери семейств грохочут кастрюлями, в то время как их дети обшаривают холодильники в поисках «снарядов» (естественно, яйца, еще, может быть, йогурты) - все это отголосок тактики, опробованной в Буэнос-Айресе. Так проявляется гнев масс, направленный на элиту, которая запросто испоганила процветающую страну и думала, что ей это сойдет с рук. Вот как высказалась по этому поводу Гудрун Йонсдоттир - 36-летняя исландская сотрудница офиса: «С меня довольно. Я не доверяю правительству, не доверяю банкам, не доверяю политическим партиям и Международному валютному фонду. У нас была хорошая страна, а они ее разрушили».

А вот еще отголоски: в Рейкьявике протестующих невозможно подкупить простой сменой лица «наверху» (даже притом, что новый премьер-министр - лесбиянка). Они хотят помощи для людей, а не только для банков, уголовного расследования экономического краха и глубокой реформы избирательной системы.

Похожие требования можно услышать сейчас и в Латвии, которую экономический спад задел больше, чем любую другую страну ЕС, и правительство которой балансирует на краю. Несколько недель столицу сотрясали акции протеста, среди которых 13 января был и полномасштабный бунт с метанием камней. Так же как и исландцы, латыши приведены в ужас отказом их лидеров взять на себя ответственность за беспорядки. В интервью телеканалу «Блумберг» министр финансов Латвии на вопрос о том, что вызвало кризис, ответил: «Ничего особенного».

Но беды Латвии, действительно, особого рода: те направления политики, которые позволили «Балтийскому тигру» вырасти на 12 процентов в 2006 году, теперь виноваты в его спаде на 10 процентов в этом году. Деньги, освобожденные от всех барьеров, утекают из страны так же быстро, как попали в нее, в большом количестве оседая в карманах политиков (неслучайно многие из сегодняшних аутсайдеров - страны, в которых еще вчера было «экономическое чудо»: Ирландия, Эстония, Исландия, Латвия).

Еще что-то, напоминающее об Аргентине, витает в воздухе. В 2001 году аргентинские лидеры отреагировали на кризис предписанным Международным валютным фондом жестким урезанием расходов на 9 миллиардов долларов, в первую очередь, за счет ограничения расходов на образование и здравоохранение. Это, как оказалось, было фатальной ошибкой. Профсоюзы объявили всеобщую забастовку, учителя вывели свои классы на улицы, и протесты не стихали ни на мгновение.

Один и тот же отказ нести бремя кризиса объединяет сегодня многих протестующих. В Латвии общая ярость обрушилась на суровые меры правительства: массовые увольнения, сокращение социального обеспечения, сокращение заработной платы в государственном секторе - все это для немедленного получения кредита от МВФ (нет, ничего не изменилось). В декабре в Греции беспорядки спровоцировала полиция, расстрелявшая пятнадцатилетнего подростка. Но что же способствовало продолжению протеста, почему вслед за студентами поднялись крестьяне? Это всеобщая ярость, вызываемая антикризисными мерами правительства: банки получили денежную помощь в размере 36 миллиардов долларов, тогда как рабочим урезали пенсии, а фермеры больше ничего не получают. Несмотря на неудобства, которые вызвало блокирование дорог тракторами, 78 процентов греков считают, что претензии фермеров вполне обоснованы. Так же и во Франции: последняя всеобщая забастовка, вызванная планами президента Саркози существенно уменьшить число учителей, была поддержана 70 процентами населения.

Возможно, нить, соединяющая данное всемирное социальное движение - это неприятие логики «чрезвычайной политики» (цитата польского политика Лешека Бальцеровича, описывавшего, как в кризис политики могут игнорировать законодательные нормы и проводить непопулярные преобразования). От таких трюков все устают, как недавно поняли в правительстве Южной Кореи. В декабре правящая партия попыталась использовать кризис, чтобы протолкнуть весьма спорное соглашение о свободной торговле с Соединенными Штатами Америки. Принимая за закрытыми дверями решение, ведущее к новым крайностям, законодатели заблокировались в кабинете, забаррикадировали двери столами, стульями и диванами, чтобы иметь возможность голосовать тайно.

Оппозиционные политики ворвались с кувалдами и электрическими пилами, организовали двенадцатидневное заседание парламента. Голосование было отложено, что дало большую свободу для прений - победа нового типа «чрезвычайной политики».

Здесь, в Канаде, политика дает меньше материалов для YouTube, однако и она остается богатой событиями. В октябре консервативная партия выиграла национальные выборы, причем на весьма непритязательной платформе. Шесть недель спустя наш премьер-министр, консерватор, раскрыл свою подлинную идеологию, представив законопроект бюджета, который лишал работников государственного сектора права на забастовку, отменял государственное финансирование политических партий и не содержал экономических стимулов. Оппозиционные партии отреагировали на это формированием исторической коалиции, которая была лишена возможности захвата власти только благодаря резкому приостановлению работы парламента. Тори вернулись с пересмотренным проектом бюджета: правые направления политики были исключены и добавлены экономические стимулы.

Схема ясна: правительства, которые отреагировали на кризис созданием идеологии свободного рынка со всё той же дискредитированной программой, не выживут, рассказывая дальше свои сказки. Как скандировали итальянские студенты - «Мы не будем платить за ваш кризис!».

8 февраля 2009 г.

Перевод Юлии Бобровой

Англоязычный оригинал опубликован на сайте www.zmag.org

Дополнение: Кристоф Шатень - Исландия и кастрюльная революция

«Мы ухитрились свергнуть правительство, используя бескровные методы, гражданское неповиновение и политическую сатиру», - так 24-летний служащий Гудьён Хейдар Валгардссон сформулировал то, что почувствовали многие протестующие, когда 26 января тогдашний премьер-министр Гейр Хилмар Хорде объявил об отставке правительства.

«Кастрюльная революция», названная так из-за чайников и кастрюль, принесенных протестующими, сделала Хорде первым главой правительства, ушедшим в отставку в результате мирового кризиса.

Находившееся у власти почти два десятилетия Правое крыло Партии независимости, в котором состоит Хорде, переориентировало экономику Исландии с рыбной ловли и геотермальной энергии на финансовые операции - за счет отмены регулирования банковского сектора в конце 90-х.

Но осенью 2008 года Исландия попала под удар кризиса. Валюта Исландии, крона, рухнула. Задолженности банкам десятикратно превысили ВВП, и те, кто взял ипотечные кредиты в иностранной валюте под низкий процент, теперь не в состоянии по ним расплачиваться. Инфляция уже превысила 20%, а безработица продолжает угрожающе расти.

Глубину кризиса демонстрируют церкви, продающие еду по низким ценам, и занижаемая статистика самоубийств. У деда самого Валгардссона двое знакомых наложили на себя руки, «погрязнув в долгах». Один человек даже попросил организатора протеста построить виселицу рядом со зданием парламента, чтобы его родственник мог повеситься публично.

Центральная фигура в переориентировании исландской экономики на финансовые операции - Давид Оддссон. До того как возглавить Центральный банк Исландии, Оддссон дольше остальных был ее премьер-министром. В этом качестве он проводил курс укрепления неолиберализма, сокращения налогов, широкомасштабной приватизации и «реформирования» банковского сектора.

В итоге горстке людей удалось стать миллионерами. Отец и сын Йоханес Йонссон и Йон Асгейр Йоханессон трансформировали свою небольшую сеть розничных магазинов, «B #243;nus» в почти что монополию (вот почему один из протестующих, взобравшись на крышу парламента, заменил флаг Исландии на логотип «B #243;nus» в виде свиньи-копилки). Помимо этого через свою инвестиционную компанию «Baugur» они взяли под контроль много крупных розничных магазинов.

Население Исландии ощутило размах кризиса, когда Хорде объявил, что страна находится на грани банкротства. Народный гнев не замедлил проявиться. Люди начали стекаться к зданию парламента, чтобы выразить свое недовольство безрассудными действиями правительства. «Возмутительно, что горстка людей получала заоблачные зарплаты, премии и скидки, в то время как Исландия оставалась одной из самых дорогих стран для проживания», - говорит Валгардссон. Недельный протест стал самым мощным в Исландии со времен протеста против присоединения страны к НАТО в 1949-м. На пике он собрал 10 000 человек в городе с населением в 120 000.

После падения правительства Хорде новое правительство было сформировано из меньшинства - Социал-демократического альянса и Левой Зеленой партии. Его возглавила социал-демократ Йохана Сигурдардоттир - первая не скрывающая своей ориентации лесбиянка на подобном посту. Главная задача этого правительства - подготовить основу для выборов, которые состоятся 25-го апреля.

Однако между партиями есть существенные разногласия, особенно по двум вопросам. Исландия получила 10 миллиардов долларов в качестве финансовой помощи от МВФ, став первым (после Великобритании в 1976-м году) западным государством, попросившим помощи у Фонда. Социал-демократы вполне удовлетворены условиями займа, в то время как «зеленые» относятся к ним более настороженно. «Конечно, мы беспокоимся по поводу условий, - прокомментировала для “Socialist Review” секретарь “зеленых” Дрива Снайдаль, - но хорошо и то, что МВФ не требует фискальных жертв, как в других странах». Другой повод для разногласий - присоединение Исландии к Евросоюзу, которое не поддерживается «зелеными».

Ожидается, что Левая Зеленая партия станет самой многочисленной политической партией и возглавит новую коалицию. А значит, оправдаются надежды протестующих на уход от неолиберализма. «Сейчас у нас есть шанс построить настоящее революционное общество, где обеспечены будут все, а не только привилегированное меньшинство», - говорит Валгардссон. Это мнение разделяют также и «зеленые». «Я думаю, ситуация в Исландии - только начало грядущих событий во всем мире, - говорит Снайдаль. - Я надеюсь, это станет концом капитализма в чистом виде, и мы увидим торжество прав человека. Люди начинают интересоваться политикой больше и хотят получить возможность больше влиять на общественный строй».

Но, независимо от результатов следующих выборов или условий МВФ, исландцам лучше пока не убирать кастрюли, чтобы вовремя «увести страну прочь от абсурдностей прошлого», - заключает Валгардссон.

Март 2009 г.

Перевод Александра Лебедева

Англоязычный оригинал опубликован на сайте www.socialistreview.org.uk