sci_history Марк Б. Таугер Марк Таугер о голоде, геноциде и свободе мысли на Украине

Голод, грянувший в 1932–1933 году, поразил очень большую часть территории Советского Союза, а не только Украину и сельские районы

Марк Б. ТАУГЕР, 19 мая 2008

ru
Your Name FB Editor v2.0 12 April 2009 http://news2000.org.ua 5BFBF267-C550-4AB8-AB6F-9DE2771E9B85 1.0

1.0 — создание файла


Марк Таугер о голоде, геноциде и свободе мысли на Украине

Марк Б. Таугер — профессор университета Западной Вирджинии, специализирующийся на истории России и Советского Союза. Свои исследования по проблеме продовольственных кризисов в СССР он начал еще в конце 80-х.

Эта публикация посвящена голоду 1928—29 гг. в Украине, непосредственно предшествовавшему событиям 1932—33 гг. На ее примере хорошо видно, что исследование носит фундаментальный характер, поскольку является результатом многолетней работы, в том числе и в архивах Украины и России.

Точка зрения Таугера кардинально отличается от той, которая восторжествовала сегодня в Украине в силу крайне заполитизированного отношения к голоду 1932—33 гг. Фактически американский ученый — первый, кто смог рассмотреть эту проблему строго научно и объективно.

Несмотря на то что труды Таугера имеют к Украине прямое отношение, до сегодняшнего дня доступны они были только узкому кругу украинских историков. В нескольких публикациях в периодической печати и научных работах в Украине они подвергли выводы, сделанные Таугером, критике и признали их необоснованными, не сочтя при этом нужным познакомить с этими работами широкого читателя. Возникает закономерный вопрос: почему так произошло?

Не будем забывать, что источником знаний для народа служит элита — в первую очередь интеллектуальная, да и политическая тоже. Но если вспомнить, как происходил процесс формирования нынешней украинской элиты, как она относится к собственной истории и какие взгляды стали для нее определяющими, то сразу станет понятно, что ответ на этот вопрос очевиден.

* * *

Зерновой кризис или голод?

Украинская правительственная комиссия по оказанию помощи потерпевшим от неурожая и украинский голод 1928 — 1929 гг.

Практически во всех исследованиях западной, советской и российской историографии утверждается, что советское правительство провело насильственную коллективизацию, отреагировав таким образом на «зерновой кризис» 1928–1929 гг. По данной интерпретации зерновой кризис рассматривался как дефицит поставок сельскохозяйственной продукции, якобы вызванный тем, что режим установил официальные закупочные цены на зерно на слишком низком уровне по сравнению с ценами на прочие виды сельскохозяйственной продукции. Многие исследователи считают неурожаи в СССР в эти годы (1927–1929) лишь мелкими факторами этих серьезных проблем, а иногда даже и не упоминают их. Согласно этой точке зрения зерновой кризис нанес удар по крестьянству только опосредованно, через «экстраординарные меры» в виде обязательной продажи и конфискаций, введенных режимом с целью обеспечить города продуктами. По данной гипотезе зерновой кризис носил экономический и политический характер, но не сельскохозяйственный, особенно с учетом того, что он перевел отношения между государством и крестьянством из мирных в плоскость принуждения, отъема и эксплуатации, создав тем самым условия для тоталитарного режима и коллективизации.

Данная работа представляет доказательства в пользу альтернативной точки зрения на зерновой кризис. Не отрицая того, что суровые меры правительства по закупке зерна часто оставляли крестьян без запасов продуктов и настраивали многих из них против советской власти, это исследование доказывает, что «зерновой кризис» нанес прямой ущерб миллионам крестьян в Украине в форме сильного неурожая и голода.

Правительство отреагировало созданием Украинской правительственной комиссии помощи крестьянам, пострадавшим от неурожая (далее — «Урядком»), учрежденную в Украине летом 1928 г. Данная комиссия не была секретной, но она упоминается только в двух недавних публикациях. Одна из публикаций — это два документа комиссии без каких-либо дополнительных объяснений, а во второй — голод называют «белым пятном» в украинской истории. Тем не менее Урядком в 1928–1929 гг. спас жизни сотен тысяч взрослых и детей в Украине.

Изучая работу этой комиссии, я в основном полагался на документы Урядкома, имевшиеся в центральных государственных архивах Украины. Как и любые документы номенклатурного характера, эти источники отличает предвзятость в интересах самой организации. Урядком и прочие ведомства по оказанию помощи ставили себе рабочие цели на основании имевшихся в их распоряжении ресурсов, что сразу же порождало компромисс с реальными потребностями. Свою работу они оценивали в соответствии с поставленными целями, что на выходе дает неполную картину всех общих условий во время кризиса. Тем не менее, несмотря на такие ограничения, Урядком был создан для оказания помощи, поэтому его документы содержат не только лаконичные рассуждения о состоянии жертв голода, но и специфическую информацию о потребностях комиссии в ресурсах для обеспечения помощи. Действия украинских учреждений и их обращения в органы власти в Москве — документальная хроника углублявшейся серьезности кризиса. Я утверждаю, что информация, представленная в этих документах по данному неизвестному периоду голода, содержит значимые предпосылки для рассмотрения взаимоотношений между Украиной и центральным правительством в Москве, а также для понимания советской аграрной политики и коллективизации.

Подоплека: хронический голод и экономическая роль Украины

К 1927 году Советский Союз пережил как минимум три крупномасштабных голода. Первый, поразивший в основном города, начался во время Первой мировой войны в результате транспортных трудностей и разрушения торговых связей. Ситуация ухудшилась в 1918–1921 гг., когда все стороны российской гражданской войны начали прибегать к реквизициям. Большевики проводили свои реквизиции, именуя их прод-разверстками через Наркомат продовольствия (Наркомпрод), распределявший продукты по карточной системе. Второй голод грянул непосредственно по причине двух крупных неурожаев 1920 и 1921 годов, вызванных засухой, а косвенной причиной стали реквизиции времен гражданской войны. Этот голод поразил большую часть страны, включая города. Поначалу СССР полагался на собственные учреждения в борьбе с последствием голода: Наркомат продовольствия, собиравший новый натуральный налог, и новое ведомство — Центральную комиссию помощи голодающим (ПОМГОЛ), которая, несмотря на административно-организационную слабость, действительно принимала участие в работах по оказанию помощи. В итоге СССР импортировал существенные объемы продуктов, а также получал помощь из-за рубежа через Американскую администрацию оказания помощи и прочие агентства. В октябре 1922 г., после сбора урожая 1922 г., правительство заменило ПОМГОЛ Центральной комиссией по борьбе с последствиями голода (ПОСЛЕДГОЛ). Несмотря на то что режим не обеспечил ПОСЛЕДГОЛ адекватными ресурсами, был все-таки создан прецедент организации по оказанию помощи жертвам голода с уклоном на восстановление сельского хозяйства.

Советское крестьянство едва начало процесс восстановления аграрного производства, когда в начале 1924 г. очередная суровая засуха нанесла удар по стране. Правительство отреагировало на этот кризис созданием в июле 1924-го еще одного ведомства, сочетающего оказание помощи с развитием отрасли, — Центральной комиссии по борьбе с последствиями неурожая, оказывавшей помощь и осуществлявшей мониторинг масштабной программы по совершенствованию технологий сельского хозяйства в регионах, пострадавших от голода. Усилия комиссии, в том числе и импорт продовольствия, помогли сохранить посевные площади в пострадавших от голода регионах и избежать катастрофы. Тем не менее в 1927 г. Сталин признался, что страна еще не полностью оправилась от последствий голода 1924 г.

Более крупные урожаи 1925 и 1926 годов стали началом существенного оздоровления, но в 1927-м очередная засуха поразила Поволжье, Украину и прочие регионы, спровоцировав спад в производстве зерна ниже уровня выживания во многих районах. Материалы ЦК ВКП(б) и ГПУ (Главного политического управления), а также письма в прессу, публиковавшиеся в период с апреля по июль 1928 г., сообщали о дефиците продовольствия и резких скачках цен в городах и сельских районах, огромных очередях в продуктовых магазинах, забастовках рабочих в Московской и Ленинградской областях, на Украине, Урале, в Сибири и прочих регионах. Во многих сельских районах, в том числе и в Украине, сообщалось о случаях голодания крестьян, питании суррогатами, о болезнях и гибели взрослых и детей и даже о самоубийствах, вызванных голодом. Местные кооперативы вводили специальные карточные системы для распределения имевшихся в их распоряжении продуктов, в некоторых случаях реализуя их по завышенным ценам, что вызывало возмущение. Обедневшие крестьяне, озлобленные тем, что зажиточные крестьяне продавали продукты и фураж по высоким ценам, требовали отобрать излишки продовольствия у этих селян и иногда приводили свои угрозы в действие. В июне правительству пришлось прибегнуть к импорту пищевых продуктов.

Эти документы демонстрируют, что неурожай 1927 г. принес куда более серьезные последствия, чем утверждается в большинстве более ранних исследований. Случившийся на волне предыдущих неурожаев и голода, он, судя по всему, вызвал масштабное отчаяние как у городских жителей, так и крестьян, что в свою очередь с высокой долей вероятности могло подвигнуть некоторых из них к решительным действиям при виде осуществляющейся несправедливости. Такие настроения, должно быть, стали одним из определяющих факторов жестокости в ходе «экстраординарных мер», использованных режимом для того, чтобы заставить крестьян сдавать свое зерно в эти годы.

Советские лидеры делились своими опасениями: на Политбюро заслушивались отчеты о том, что экономическая ситуация столь катастрофична, что страна не сможет самостоятельно ее преодолеть. Советские дипломаты получали настоятельные распоряжения о поиске возможной иностранной помощи любой ценой, что и привело к вышеупомянутому импорту зерна. Члены Политбюро разъезжали по стране, обеспечивая закупки зерна, а правительство начало масштабный проект по созданию более продуктивного сельскохозяйственного сектора на основе государственных ферм (совхозов) на землях к востоку от Волги. И именно в этом контексте в Украине происходит еще более серьезный неурожай.

Тем не менее перед тем как изучить это явление, следует обсудить заявление о том, что союзное правительство (в украинских источниках оно именуется «Россией») осуществляло экономическую эксплуатацию Украины — как по чисто экономическим мотивам, так и для политического подчинения Украины России. Наиболее выдающимся теоретиком, выступающим с подобными заявлениями, стал экономист и украинский чиновник М. Волобуев, публиковавший в начале 1928 г. в Украине статьи на эту тему. Сложные и масштабные аргументы Волобуева основаны на идее о том, что Украина была колонией России до и после 1917 г. и дала России в виде налогов больше, чем получила в форме возврата инвестиций. В более свежих исследованиях поддерживается версия о диспропорциональной зависимости России от Украины в вопросах снабжения продовольствием российских городов и продажи его на экспорт. В частности, эти ученые утверждают, что лидеры большевиков во время гражданской войны отчаянно стремились покорить Украину, чтобы изымать продукты в этом регионе. Они заявляют, что именно по этой причине Украина стала главной мишенью во время зернового кризиса и коллективизации. Некоторые из приведенных аргументов преувеличены, основаны на ошибках в статистических данных или на узости взглядов, что мешало принять во внимание события, происходившие за пределами Украины. Они также не учитывают тех случаев, когда Россия оказывала помощь Украине. Одним из таких случаев и стал голод 1928 г.

Неурожай-1928 и реакция советского и украинского правительства

По данным отчета Урядкома от 13 августа 1928 г., зимой и весной 1928-го в степных регионах Украины погибло 82,5 % озимых посевов. В этих регионах озимыми засевали половину посевных площадей и обычно получали высокие и стабильные урожаи. Крестьяне пересеяли площади яровыми культурами, но из-за этого весенняя посевная кампания в регионе была оттянута почти на месяц. Кроме того, были засеяны не все площади, так как низкие урожаи 1927 г. не позволили крестьянам накопить достаточный посевной фонд. Оба этих фактора предвещали низкий урожай. Весна 1928-го выдалась поздней, холодной и засушливой. Пылевые бури буквально срывали почву, и во многих случаях требовалось пересеивать поля. В июне и июле продолжительная засуха и жара повредили яровые культуры позднего посева, но и августовские дожди не улучшили ситуацию.

К лету стало понятно, что в восьми округах Украины и Молдавской АССР явный неурожай зерновых. Урядком разделил эти округа на три группы в зависимости от тяжести неурожая. В таблице 1 показано, что в 1928 г. в этих регионах получили урожай гораздо меньший, чем в 1926 и 1927 годах. В то время как большинство статистических данных по урожаям 20-х годов были раздуты, данные по 1928 г., вероятно, раздуты еще сильнее. Эти округа изначально обеспечивали свыше 50 % урожая зерна в Украине, но теперь здесь испытывали нехватку семян, продуктов и фуража, и даже для внутренних нужд требовалось в 2 раза больше зерна, чем было произведено. Многие крестьяне ринулись в соседние округа за продуктами, массово выставляя на продажу истощенный скот при очень малом спросе.

Урядком в своем отчете предупреждал о возникновении разрыва между закупочными и резко выросшими рыночными ценами, что окажет влияние на объем закупок. Отмечалось и 50 %-ное падение цен на домашний скот. Авторы отчета утверждали, что население пострадавших от неурожая регионов пребывает в отчаянии, и делали упор на то, что сложившаяся ситуация исключает возможность закупок зерна в существенных объемах в данном регионе. Составители отчета требовали поставок зерна в Украину в «огромных количествах».

В отчете Урядкома признавалось, что закупки зерна в начале 1928-го привели к истощению накопленного крестьянами Украины страхового фонда зерна, но в отчете говорилось о том, что неурожай озимых культур 1928 г. предопределил кризис, а на самом деле скупка зерна и неурожай 1927-го и весны 1928-го только усилили его. В отчете неурожай был назван «величайшей катастрофой для всей советской экономики», ослабившей сельское хозяйство в этом регионе на многие годы, с мрачными последствиями для слабых хозяйств, престарелых граждан и новых поселенцев.

Чтобы оценить пояснение причин кризиса, предоставленное Урядкомом, нам сначала следует рассмотреть общее производство зерна в Украине в те годы. Несмотря на значительные статистические неточности, таблица 2 дает общее представление.

Эти данные приблизительны и содержат определенную степень преувеличения, но они действительно демонстрируют, что урожай 1928 г. был одним из самых слабых за десятилетие. Хуже дело обстояло только с урожаями голодных годов — 1921, 1922 и 1924. Данные таблицы по продаже (включающие государственные закупки и оценку объема частных продаж) и остаткам зерна в селах показывают, что в целом в украинских деревнях после урожая 1927 г. и экстраординарных мер начала 1928-го оставалось примерно то же количество зерна, что и после урожаев 1927 и 1926 годов. Объем закупки урожая 1927 г. центральным правительством в Украине составил 4 млн. т, что почти на 1 млн. т больше, чем в 1926 г. (3,1 млн. т), но украинский урожай 1927 г. (самый высокий в Украине в то время) превысил урожай 1926-го более чем на 1 млн. т. Следовательно, увеличение закупок не могло привести к существенному сокращению крестьянских запасов, если верить этим данным. Соответственно увеличение объема продаж зерна урожая 1927 г. (в том числе и зерна, перемещенного в соответствии с экстраординарными мерами) само по себе не могло вызвать голод 1928 г. Государственные закупки зерна в 1928-м были произведены уже после наступления голода и, как правило, осуществлялись в регионах с более высоким урожаем для того, чтобы оказать помощь тем крестьянам, посевы которых пострадали (обсуждается ниже). Данные таблиц 1 и 2, местоположение, масштаб и суровость засухи и неурожая 1928 г., охвативших территорию вплоть до Северного Кавказа и центральных черноземных регионов РСФСР, подтверждают убежденность Урядкома в том, что засуха была главной причиной кризиса.

Отчет украинских властей от 13 августа был подготовлен после совещания по проблемам неурожаев в украинском Народном комиссариате земледелия (Наркомземсправ), состоявшегося в конце июля 1928 г. М. М. Вольф, руководитель сельскохозяйственной секции Госплана, приуменьшил масштабы ситуации, заявив, что хороший урожай в Казахстане способен компенсировать неурожай в Украине. Тем не менее весьма ограниченные посевные площади дали только минимум для государственных закупок, и оптимизм Вольфа оказался беспочвенным. Доклад Урядкома с акцентом на природность причины данного кризиса и угрозы, которую кризис представлял для всей советской экономики, давал четкий ответ Вольфу и был попыткой убедить центральное руководство Украины в важности получения помощи.

Украинское правительство отреагировало на неурожай формированием правительственной комиссии, напрямую подчиненной исполнительной власти, — Совнаркому УССР. Руководитель правительственной комиссии А. Г. Шлихтер, бывший нарком продовольствия РСФСР, в 1927–1929 гг. занимал пост украинского наркома земледелия. В состав комиссии вошли представители нескольких украинских государственных и кооперативных учреждений. На основании прецедентов 1922 и 1924 годов Урядком подготовил и провел мероприятия по устранению «результатов неурожая». Комиссия обладала полномочиями по проведению мер на всех соответствующих государственных и кооперативных предприятиях, а также собственной сетью комиссий, образованных в округах, пострадавших от неурожая. Декреты комиссии были обязательны для исполнения, даже если какое-либо ведомство имело возражения по поводу этих документов.

В конце июля и начале августа Урядком отдал распоряжение местным структурам о сборе информации о масштабах неурожая зерновых культур и о местных потребностях в продуктах, фураже и семенах. Согласно директивам семена были распределены между пострадавшими регионами. Была также подготовлена заявка на дополнительную помощь со стороны советского центрального правительства. Одним из результатов таких директив стало появление 13 августа отчета о неурожае, рассмотренного нами выше. Правительство СССР отреагировало на этот доклад 21 августа 1928 г., издав декрет об оказании помощи пострадавшим от неурожая регионам. Этот документ уменьшал налоги на крестьянские хозяйства, что позволило Украине отложить в семенной фонд на весну 1929 г. 130 000 т зерна, предназначенного для государственной закупки, и увеличить поступление в семенной фонд Украины со 180 000 т до 233 000 т.

Тем временем украинское правительство своим декретом от 21 августа оценило, что количество людей, нуждающихся в пище, составляет 855 000 крестьян (в том числе 342 000 детей). Исходя из норм 220 кг зерна и 16,4 кг картофеля на человека в год, чиновники рассчитали, что для этого потребуется 182 000 т зерна, 140 000 т картофеля, а также прочие дополнительные продукты для детей. На основе этих расчетов на выполнение декрета требовалось 20 млн. руб. на проведение общественных работ, питание детей и прочие расходы. На закупку фуража требовался кредит в размере 12,7 млн. руб. Центральные власти удовлетворили часть требований Украины. Совнарком СССР декретом от 4 сентября 1928 г. увеличил кредиты на посевную кампанию и выделил 10,5 млн. руб. на оказание помощи продуктами питания, причем 3 млн. руб. подлежали немедленной выдаче. В декрете также предусматривалось выделение кредита в размере 12 млн. руб. на закупку фуража и уменьшение налогов в пострадавших регионах на 16 млн. руб. Таким образом, к сентябрю центральная власть выполнила практически две трети украинских запросов, но более склонялась к возрождению производства, чем к обеспечению прожиточного уровня (больше средств выделялось на корм для скота, чем для пострадавших семей).

Во время переговоров с Москвой украинские правительственные чиновники также начали привлекать руководителей низшего звена к борьбе с кризисом. И вот 25 августа 1928 г. конференция чиновников, представлявших пострадавшие от неурожая округа, приняла решение о планировании общественных проектов, которые можно было реализовать в сжатые сроки, призвала к перенаправлению программ государственных закупок в менее пострадавшие регионы и потребовала выявления и наказания «злостных спекулянтов», лихорадивших рынок зерна в индустриальных и пострадавших от неурожая регионах. Украинская власть также оказывала помощь округам, освобождая их от определенных обязательств, позволяя собирать налоги или использовать дефицитное финансирование, а также концентрировать строительство дорог в регионе.

Реализация программ помощи

Украинское и союзное правительства предоставляли помощь в виде продуктов детям и взрослым в обмен на участие в общественных проектах. Была спланирована десятимесячная программа по питанию детей в возрасте до 14 лет. Через несколько недель питалось 85 000 детей, а к февралю— апрелю 1929 г. на пике роста потребности питалось уже 315 000 детей, или 25,5 % всех детей, проживавших в регионе. Питание должен был обеспечивать Красный Крест, и оно должно было состоять из двух горячих обедов в день, за исключением тех случаев, когда по ряду обстоятельств питание необходимо было обеспечить в виде сухих пайков.

Пояснительная записка о проведении общественных работ, направленная руководству округов, оправдывала необходимость таких работ на том основании, что они мотивировали инициативность, а не пассивность, а также приносили ценные результаты, например ирригационные каналы. Тем не менее в этих проектах должна была принимать участие как можно большая часть пострадавшего населения, при этом следовало использовать малоквалифицированный труд и как можно меньше материалов. В инструкциях делался акцент на том, что проекты общественных работ должны быть понятны крестьянам и направлены на предотвращение будущих неурожаев. На основе таких положений Урядком планировал использовать 80 % фондов на проведение общественных работ (3 млн. руб.): на рекультивацию земель, ирригацию и связанные с этим проекты. Остальные средства направлялись на строительство дорог. Так как начиналась осень, можно было заниматься только разработкой проектов на весну, поэтому Урядком принял решение о выдаче продуктовой помощи осенью в виде кредита, который необходимо было отработать весной. Были разработаны детальные планы по каждому виду работ для каждого округа.

В уведомлении, направленном украинским Наркоматом земледелия в пострадавшие от неурожая округа в середине сентября, уточнялось, что для наиболее пострадавших регионов (Одесса, Николаев и Херсон) помощь будет предоставляться в целом для всего округа. Во все остальные места помощь будет распределяться по конкретным районам. Это было повторение плана, что 80 % помощи продуктами для взрослых будет распределено через проекты общественных работ, а 20 % передано семьям, в которых не было трудоспособных членов, или семьям в регионах, где нет возможности проводить общественные работы. Распределять эту помощь должны были окружные исполнительные комитеты в сотрудничестве с Центральной комиссией по улучшению жизни детей (организации, учрежденной во время голода 1921 г., далее — ЦКУЖД), Красным Крестом УССР и украинскими кооперативами. Помощь должна была иметь четкую «социальную направленность». Это означало, что в первую очередь ее необходимо было оказывать бедным крестьянам и среднему крестьянству с малыми доходами, а затем уже крепким крестьянам. Оказание помощи зажиточным хозяйствам было запрещено. Тем не менее директива не оговаривала критерий определения таких хозяйств. Местным властям следовало акцентировать внимание на снабжении продовольствием и фуражом колхозов. Завершалось уведомление планом оказания помощи (таблица 3), подтверждающим, что украинское правительство реагировало на кризис, имея ограниченные ресурсы и направляя их в наиболее пострадавшие от неурожая регионы.

В конце сентября ЦКУЖД и окружные исполнительные комитеты завершили разработку планов оказания помощи. ЦКУЖД выделила 1 млн. руб. из собственных средств на организацию питания детей в дополнение к тем 2 млн., которые организация была должна потратить на питание бездомных детей и беспризорников. Так как фондов ЦКУЖД было недостаточно, организация обратилась к округам за помощью в организации питания детей пострадавших регионов. Украинский Наркомзем изучил планы общественных работ в округах, составив смету в размере 7,92 млн. руб. для «взрослого голодающего населения». Критикуя планы, требующие больше фондов и квалифицированной рабочей силы, составители отчета вновь обратили внимание на то, что работы должны быть простыми и связанными с улучшением ситуации в сельском хозяйстве и борьбой с засухами.

Осенью 1928 г. а украинские власти начали воплощать в жизнь запланированные мероприятия по оказанию помощи. Пресса отрапортовала, что бесплатное питание для детей в пострадавших от неурожая регионах начнется 1 октября 1928 г. и сообщила о мерах по оказанию помощи, в частности в виде раздачи семян из центральных резервов. В этих статьях чиновники обращались с просьбой о поддержке со стороны общества и просили делать взносы, в частности в фонд госзакупки. Тем не менее, судя по нескольким источникам, выдача помощи сопровождалась значительными трудностями и нарушениями, часто приостанавливалась. Всеукраинский союз потребительских кооперативных организаций (Вукоопспилка) проинформировал Урядком в октябре о том, что нехватка запасов продуктов в некоторых округах привела к перебоям или срыву оказания помощи.

Отчеты подкомиссии Урядкома в ноябре 1928-го и республиканской рабоче-крестьянской инспекции (НКРКИ УССР) в январе 1929-го демонстрируют мрачную картину оказания помощи голодающим в Одесском, Херсонском, Николаевском округах и Молдавии. Одесский округ получил 78 % плановых поставок муки и зерна в июле, августе и сентябре, а в октябре — только 58 %. Власти округа привлекли к общественным работам 90 % запланированного количества жителей, но в ноябре накормили всего 20 000 детей — меньше, чем ожидалось. А снабжение округа, особенно Одессы, было «крайне напряженным». Местные власти вынуждены были использовать для питания зерно, предназначенное для других целей: в октябре 1928 г. город «задолжал» армии, потребительским кооперативам и прочим учреждениям 2500 т муки. Молдавия в ноябре 1928 г. получила 15 вагонов зерна вместо 37, отчего поставки продуктов всем жителям резко уменьшились. Подобные ситуации возникали и в других регионах.

В то время как продолжался кризис, регионы, не включенные в список округов, пострадавших от неурожая, обратились к украинским властям с просьбой о включении их в этот список по причине неурожаев и нехватки продовольствия. Для оценки ситуации в этих районах Урядком воспользовался балансом зерна и фуража. К доходной части отнесли урожай, резервы, накопленные за минувшие годы, зерно, закупленное крестьянами за пределами региона, и помощь в виде семенного фонда от правительства (кроме последней цифры, все остальные были оценочными). Рассчитывая расходную часть, чиновники использовали нормативы на продукты питания и фураж, утвержденные центральным управлением статистики в Москве, уменьшив их на 15 %. Расчет потребности в семенном материале определялся на основе объема посевных площадей, засеянных в 1927 г. На основе таких расчетов у пострадавших регионов получился чистый дефицит в размере 625 800 т, что составляло 37 % уменьшенных на 15 % норм центрального управления статистики. Урядком четко дал понять, что до предоставления помощи регионы должны показать существенный дефицит.

Когда в сентябре 1928-го Днепропетровский округ обратился с просьбой о выделении помощи, расследование пришло к выводу, что некоторые районы действительно пострадали от неурожая и имеют право на помощь. В октябре 1928 г. в Урядком обратился Мариупольский округ, сославшись на неурожай 1927 и 1928 гг., и получил 508 000 пудов семян и 1,25 млн. руб. кредитных средств. Частично регион включили в программу оказания помощи. Тем не менее Урядком отказал в удовлетворении заявки Сталинского округа — там рассчитывали на получение внешней помощи в апреле 1929 г. на основании малого дефицита зернового и фуражного баланса. Шлихтер отметил, что «нужда отдельных сел не является основой для включения в данный список», и напомнив о нуждах пострадавших регионов и своих ограниченных ресурсах, настойчиво рекомендовал региональным властям изыскать местные ресурсы для питания детей.

Поскольку неурожай в Украине был очевиден, чиновники считали государственные закупки нового урожая 1928 г. приоритетным источником поставок продовольствия для пострадавших от неурожая регионов. А. И. Рыков, председатель Совнаркома СССР и один из представителей высшего руководства Советского Союза, во время выступления в Харькове в конце сентября подчеркнул, что закупки в Украине должны были стать одним из главных источников поставок зерна для пострадавших регионов, рабочих и жителей городов. В сентябре 1928 г. Григорий Петровский, председатель ВЦИК УССР, опубликовал обращение к крестьянам с просьбой об оказании помощи пострадавшим регионам. Крестьяне, проживавшие в регионах с более высокой урожайностью, писал он, вызвались поставить до 25 августа более 131 200 т зерна, а государство пообещало им повышенные закупочные цены и выплатило предоплату, но к 1 сентября было поставлено только 16 400 т семян. Петровский настаивал на выполнении ими своих обязательств по поставкам не только зерна, но и продуктов для крестьян. В октябре исполнительный комитет, ожидая дефицит зерна в Украине в объеме 500 000 т, предложил направить в регионы с высоким урожаем больше потребительских товаров, чтобы таким образом стимулировать продажу зерна. В комитете обдумывали и вопрос привлечения дополнительных поставок из России. В итоге объем закупок зерна в Украине в 1928–1929 гг. резко снизился по сравнению с предыдущими годами и составил 1,59 млн. т. Только десятую часть этого объема — 171 389 т — вывезли из Украины. От других республик Украина получила более 320 000 т зерна — иными словами, почти в 2 раза больше «экспорта» самой республики. Украине было разрешено использовать (как из внутренних, так и внешних источников) примерно 520 000 т зерна в качестве семенного материала, что по количеству равнялось примерно двум третям всего семенного кредита в СССР.

Без такого разрешения обойтись было нельзя, поскольку центральное правительство контролировало ограниченные резервы продовольствия по всей территории Советского Союза. Украине пришлось бороться с другими учреждениями за право доступа к продовольственной помощи. В ноябре 1928 г. Михаил Чернов, нарком торговли Украины, проинформировал правительственную комиссию о том, что ржаную муку, имевшуюся в наличии в Украине, следует отгрузить армии, за исключением пяти округов, где ее предполагалось оставить для местного потребления (среди этих округов не было пострадавших от неурожая, и упомянутый документ не объясняет причин такого решения). Рожь, полученная в качестве оплаты за помол (своего рода натуральный налог, взимаемый государственными мукомольными предприятиями за помол зерна в муку), также предназначалась для армии, за исключением пострадавших от неурожая регионов. Там ее использовали для организации питания детей в соответствии с планами Урядкома. Судя по всему, такое решение стало результатом директивы из центра и, вероятно, служило показателем воздействия кризиса на поставки в армию.

Трудности в прочих секторах экономики также мешали оказанию помощи. В секретном письме от 23 ноября 1928 г., адресованном руководству пострадавших от неурожая округов, Урядком предупредил о том, то центральные органы власти, вероятно, не смогут обеспечить поставку обещанной провизии до весны из-за перегрузки железнодорожного сообщения с Сибирью. Кроме того, Наркомат торговли СССР отказался предоставить дополнительные составы для перевозки продовольствия. Урядком потребовал от чиновников изыскать съестные припасы в своих или соседних регионах.

Органы власти в пострадавших от неурожая округах также пытались оказать помощь не только крестьянам. В сентябре Урядком пообещал обсудить вопрос снабжения этих групп граждан, но при этом настаивал на том, чтобы помощь, выделенная крестьянам, направлялась исключительно им. Тем не менее в ноябре чиновники Николаевского округа обратились в Урядком с просьбой дополнительно поддержать рыбаков, рабочих промышленных предприятий, врачей, учителей, прочих жителей сел, а также беспризорных детей. Никто из представителей этих групп не мог позволить себе приобретать продукты по высоким рыночным ценам. Региональные власти настаивали на необходимости обеспечения этих групп граждан вне зависимости от решений Урядкома, предлагая использовать для этой цели ресурсы, предназначенные для проведения общественных работ. В регионах просили увеличить объемы поставок. Мне не удалось найти официальных ответов на эти запросы, но в одном из источников имеются сведения о выделении округу в январе 1929 г. дополнительно 2800 руб. на питание для взрослых.

Прочие местные органы власти, оставшись без запаса продуктов, пытались захватить ресурсы, предназначенные для оказания помощи пострадавшим от голода. В декабре 1928 г. Вукоопспилка направила в комиссариат торговли и Урядком жалобу на срыв планов и нецелевое использование этих ресурсов местными и центральными органами власти. Комиссариат торговли одобрил декабрьский план Вукоопспилки в отношении детского и взрослого населения Одесского, Херсонского, Николаевского округов и Молдавии. Тем не менее Одесский, Херсонский и Николаевский округа, получив сотни тонн продовольственной помощи, использовали ее для регулярного обеспечения промышленных рабочих. Кроме того, органы власти в этих округах использовали мукомольный налог для снабжения врачей, учителей и агрономов — категорий лиц, не включенных в планы Вукоопспилки. В декабре из-за непредвиденных расходов в этих округах не осталось пшеницы для питания детей. Исходя из этого, Вукоопспилка запросила для них на 25 % больше пшеницы. Подобные события говорят о более масштабных последствиях неурожая 1928 г. даже за пределами конкретных регионов, пострадавших от голода.

Мешали налаживать поставки и административные изменения. В январе 1928 г. центральные органы власти передали контроль за мукомольным налогом в руки «Союзхлеба» — центральной организации, ведавшей запасами советского зерна. После этого Вукоопспилка письменно уведомила Урядком об утрате контроля над ресурсами, необходимыми для обеспечения питанием жертв неурожая, и потребовала от Урядкома переложить ответственность за это на «Союзхлеб», оставив Вукоопспилке только роль распространителя. Двумя неделями позже украинское правительство обратилось с точно таким же запросом, приведя пример Зиновьевского округа, где отделение «Союзхлеба» позволило местным мукомольным предприятиям переработать в январе только 16 т муки для детей вместо 110 т, запланированных Урядкомом. Более поздние материалы документированно подтверждают, что эта ошибка была исправлена, но позже проблема повторилась. В феврале Вукоопспилка обратилась к Шлихтеру с требованием обязать «Союзхлеб» выполнить февральский план по поставкам зерна в Николаевский округ, где ситуация с поставками продовольствия по проектам общественных работ была «катастрофической».

Тем временем в срыве программ оказания помощи был задействован и частный сектор: так, спекулянты закупали фураж в пострадавших от неурожая регионах и отправляли его в Крым, Харьков и прочие области. Осуждая эти действия как недопустимые, Урядком потребовал от окружных исполкомов оказать давление на местные кооперативы для ускорения процесса закупок фуража.

Проблемы от деятельности частного сектора проявились и в другом аспекте: многие местные органы власти нанимали «частных предпринимателей» для выпечки хлеба для детей и расплачивались с ними произведенной продукцией. В итоге более 25 % выпеченного хлеба не попало детям, а количество ребятишек, получивших помощь, существенно сократилось. В декабре 1928 г. Урядком обязал округа сократить практику натуральных расчетов с пекарями и перейти на денежные расчеты.

В Урядкоме прогнозировали ухудшение ситуации к началу 1929 г., и осенью 1928-го начали придерживать ресурсы, чтобы увеличить объемы помощи в зимний и весенний период. Тем не менее грянувший дефицит превзошел худшие ожидания комиссии. К январю 1929 г. украинский Красный Крест потребовал от Урядкома увеличения объемов помощи голодающим детям. По оценкам Красного Креста, количество детей в пострадавших от неурожая регионах составляло 1 236 000, в то время как по планам было предусмотрено питание лишь 244 000 чел. в месяц. Красный Крест настаивал на увеличении помощи хотя бы на 5,3 %, на включение в рацион питания овощей, чтобы избежать цинги, активно распространявшейся среди голодающих детей. Красный Крест требовал, чтобы кормящие матери получали не менее 2 стаканов молока в день. Через 2 недели украинские власти передали этот запрос центральному советскому правительству, попросив дополнительно включить в программу оказания помощи еще три пострадавших от неурожая округа.

Совнарком СССР быстро отреагировал на этот запрос и 5 февраля выделил Украине дополнительно 1 316 500 руб. для питания детей в пострадавших районах. Урядком использовал 900 000 руб. из этой суммы для увеличения количества детей, включенных в программу помощи, улучшения рациона их питания, кормящих матерей и младенцев, а также направил средства на медицинское обслуживание детей, страдающих от сильного истощения. Все остальные средства пошли на обеспечение взрослых, занятых на проектах общественных работ.

Украинская власть особую трудность испытывала со снабжением населения картофелем, используемым в качестве источника витаминов для детей. Для борьбы с кризисом плодоовощные кооперативы (Плодоспилка) выделили своим отделениям в пострадавших регионах 100 000 руб. в виде займов и кредитов и интенсивно закупали для них фрукты и овощи. В сентябре 1928 г. это учреждение планировало поставить 82 000 т картофеля рабочим и 164 000 т — сельским жителям пострадавших регионов.

Но 1928 г. оказался неурожайным на картофель: в Одессе, Херсоне, Николаеве и Молдавии получили только от 2 % до 15 % посадочного фонда, запланированного на урожай 1929 г. К весне 1929-го от дефицита картофеля страдало уже несколько регионов. Одесский округ в феврале получил картофеля больше плана, но гнили было так много, что власти моментально раздали этот картофель, отказавшись от его хранения, чтобы хоть часть урожая была съедена. В марте ЦКУЖД сообщил о том, что 11 голодающих регионов получили только 3787 т картофеля вместо плановых 5650 т. Урядком позволил властям Кременчугского и Днепропетровского округов, где не было картофеля, закупить его на рынке по высокой цене. Другие округа также просили разрешения прибегнуть к закупкам на рынке, но даже такой шаг не позволил существенно улучшить ситуацию со снабжением картофелем по программе оказания помощи, поскольку урожай картофеля выдался очень плохим.

Несмотря на усилия Урядкома и организаций, отвечавших за поставки, по поддержанию режима экономии, к весне 1929 г. запасы начали подходить к концу, и этим организациям пришлось понизить нормы питания. В марте комиссариат торговли издал секретный указ, в котором говорилось, что нехватка пшеницы и ржи требует максимального использования яровых культур в ближайшие месяцы. Комиссариат отдал распоряжение засеять поля после завершения весенней посевной кампании ячменем и кукурузой для выпечки хлеба для взрослых. В ржаную и пшеничную муку для детского хлеба было приказано добавлять 15–20 % примеси ячменя и кукурузы. Вскоре «Союзхлеб» и Вукоопспилка получили дополнительные секретные директивы по уменьшению норм питания, а «Союзхлебу» было приказано перемалывать «весь имеющийся в распоряжении ячмень» в муку для поставок.

Рост дефицита продовольствия в Украине в конце 1928 г. полностью отражал тогдашнюю обстановку в Советском Союзе. В этот период советское правительство ввело карточную систему распределения продуктов питания во всех крупных городах, а также прибегло к «транссибирскому методу» закупки зерна. Согласно этой методе чиновники на местах старались делить крестьян на классы, чтобы с помощью большинства из бедноты и среднего крестьянства заставлять зажиточных крестьян (или кулаков) сдавать властям те излишки зерна, которые у них могли иметься. Правительство прибегло к усиленному варианту экстраординарных мер прошлого года и пошло на этот шаг отчасти из-за голода в Украине. В январе 1929 г. Рыков заявил сибирским чиновникам: «Посмотрите на цингу в Пскове, на голод в Украине и на нехватку, от которой повсеместно страдают рабочие. Вместо этого вы приходите и говорите мне, что план сбора зерна нельзя поднять».

Правительство также предприняло решительные шаги, направленные на увеличение производства продовольствия путем открытия множества новых государственных ферм (совхозов) на землях Поволжья, Казахстана и прочих восточных регионов. Предпринимались и попытки мотивировать большее число крестьян к вступлению в колхозы, несмотря на слабые успехи такой политики. Кульминацией этих мер и стала массовая кампания коллективизации в конце 1929–1931 гг.

Поздней весной 1929-го ситуация начала улучшаться, во многом благодаря дополнительным ассигнованиям из центра, выделенным в апреле. Отрывочные сведения о работах по оказанию помощи в апреле говорят о том, что Одесса, Херсон, Николаев, Мелитополь и Зиновьев получили от 93 % до 100 % запланированных объемов муки. В других регионах изначально задерживаемые поставки начали поступать без опоздания. В большинстве наиболее сильно пострадавших от неурожая округов население начало получать помощь практически в 100 %-ном размере. Во всех регионах, за исключением Мелитополя, дети получали горячее питание в общественных учреждениях, как правило, в школах.

Почти во всех округах накормлено было от 80 % до 100 % детей, охваченных программой помощи. 17 мая 1929 г. комиссариат торговли сообщил о выполнении апрельского плана поставок зерна на 108,9 %, а майский план поставок был выполнен уже на 70 %.

Представитель Урядкома проинформировал о том, что мука для взрослых жителей пострадавших от неурожая регионов поставляется в достаточно разумных объемах. В пяти округах планы поставок были выполнены на 91—100 % и охватывали 89—100 % населения. Планы общественных работ в строительстве в целом были выполнены на 20 %, а в Одесском округе — на 66 %. К июлю 1929 г. Вукоопспилка выяснила, что несколько пострадавших от неурожая округов накопили существенные запасы провизии потому, что «по какой-то причине» власти округов и местные отделения ЦКУЖД не сумели принять все количество выделенного им продовольствия.

Усилия по наращиванию объемов сельскохозяйственного производства

Украинское правительство предпринимало меры по восстановлению обрабатываемых посевных площадей во время посевной кампании осени 1928 г., а весной 1929 г. — для их увеличения. В соответствии с предварительным отчетом о посевной кампании осени 1928-го засеять не удалось 2,24 млн. га в девяти наиболее пострадавших округах. Целью кампании было восстановить общую осенью 1928 г. посевную площадь на уровне 1926-го и вывести озимые посевы на уровень 1927-го — самый высокий показатель того времени. Для этого необходимо было засеять 2,1 млн. га в пострадавших регионах. Украинские власти выделили для этой цели 1,12 млн. пудов семян — в среднем по 53 % общей потребности в семенном фонде, но некоторые округа получили больше среднего. Так, Одессе — главному зерновому региону Украины — власти выделили 72 % требуемого количества. Украинское правительство обеспечило колхозы и бедных крестьян всеми необходимыми семенами, а также кредитами на наем тягловой силы.

Несмотря на эти меры, урон урожаю вновь нанесла погода. Проливные дожди в августе и начале сентября в центральных и северных районах Украины вызвали задержку отгрузки семян вплоть до октября. Затем последовала засуха, и осенняя посевная кампания длилась менее 2 месяцев. Специалисты ожидали урожайность на 15–20 % выше обычной, и с учетом плохой погоды и дефицита семян предсказывали возможность провала посева 210 000–315 000 га, или 10–15 % плановой посевной площади в пострадавших от неурожая регионах.

В этом отчете четко указывалось, что усилия правительства и не могли быть успешными. Столкнувшись с такой перспективой, украинские власти в ноябре поставили перед собой задачу: повысить производство зерна в 1929 г. на 10 % за счет увеличения посевных площадей на 2,7 % и повышения урожайности на 6,7 %.

В октябре 1928-го плановая комиссия комиссариата торговли в процессе обсуждения мер по достижению данной цели рекомендовала: все трактора, которые Украина должна была получить к весне, следовало организовать в тракторные колонны и направить в пострадавшие от неурожая округа ввиду отсутствия тягловой силы. В декрете украинского правительства, вышедшем в начале января 1929 г., вновь прозвучала эта задача, а упор был сделан на мерах по предотвращению засухи и выполнению норм закупки зерна. Все это было необходимо для сбора достаточного количества семян.

Тем не менее погодные условия 1929 г. вновь расстроили планы Украины. Недостаточное количество осадков в степи привело к задержке посевной кампании и уменьшению осенней посевной площади. Недостаточный снежный покров зимой в сочетании с самой холодной погодой за 75 лет вызвал сильнейшее вымерзание посевов в степи и на левом берегу, а также общее снижение посевной площади озимых (4,27 млн. га) с 1927 г. Малое количество осадков весной, а затем раннее прохладное лето и крайне неблагоприятные условия конца лета (длительная засуха и высокая температура) привели к дополнительному снижению урожая.

По данным Наркомзема, в 1929 г. крестьяне увеличили площади под посев яровых более чем на треть по сравнению с 1927 г., но зимние заморозки привели к уменьшению площади посевов на 3,2 % по сравнению с 1927 г. Наркомат сообщил о том, что в 1929 г. Украина получила урожай зерновых в размере 17,4 млн. т, что на 8,4 % превышало показатели 1927 г. Эти цифры объясняются внедренными Наркоматом агротехническими улучшениями.

Тем не менее Наркомат признал, что запланированная задача 10 %-ного увеличения не была достигнута по причине очередного неурожая. Украинское правительство возложило вину за неспособность существенно повысить объем производства на отсутствие оборудования и расходных материалов, назвав при этом коллективизацию одним из главных средств увеличения урожая. Но поскольку существующие колхозы были слишком малы, чтобы крупномасштабное фермерство пошло им на благо, правительство создавало видимость коллективизации коммун на целинных землях и приоритетного снабжения совхозов всеми необходимыми для производства ресурсами. Акцент на коллективизацию сел совпал с центральной политикой в начале 1929 г., а жалобы на отсутствие ресурсов были вполне в духе существовавшей тогда ситуации в стране.

Оценка своих действий организациями по оказанию помощи

В то время как программа оказания помощи шла свом ходом в 1929 г., Урядком и подчиненные ему ведомства оценивали свою работу в контексте предыдущих программ оказания помощи в 20-е годы. В отчетах чиновники вскрывали свои недочеты достаточно откровенно, делали выводы для последователей и, судя по складывающемуся впечатлению, едва ли не старались преуменьшить свои успехи.

Итоговый отчет комиссии по неурожаю в Мелитопольском округе иллюстрирует те трудности, с которыми сталкивались местные организации при оказании помощи. Региональные ведомства готовили планы оказания помощи летом 1928 г., но Урядком неоднократно менял их и урезал финансирование, что задерживало работы по оказанию помощи более чем на месяц. Это вынуждало округа поначалу оказывать помощь только в денежной форме. Власти Мелитополя выдали только 79 % пайков, выделенных для проведения общественных работ, всего 62 % пайков для нетрудоспособных взрослых граждан. Главным образом, это объясняется тем, что они получили только 73 % плановых поставок муки и лишь 5 % картофеля от украинского правительства.

Изменения в планах Урядкома по питанию детей сорвали и работу округа в этой сфере. По последнему централизованному плану требовалось 241 137 пайков, но выдано было только 197 292 (82 %), а стоимость каждого пайка составляла 1,77 руб. вместо запланированных 1,99 руб. Результатом общественных работ стало возведение десятков прудов, каналов и прочих проектов, но в округе посчитали, что финансирование было недостаточным для завершения работ и обратились к правительству с просьбой увеличить его.

В апреле 1929 г. украинская рабоче-крестьянская инспекция раскритиковала Мелитопольский округ за недочеты в обеспечении питания взрослых и детей в сельской местности, нуждавшихся в оказании помощи (а также за неспособность накормить городских детей). РКИ также обвинила округ в оказании помощи детям крестьян со средним достатком до того, как эта помощь была предоставлена детям бедного крестьянства, а также в выдаче им только сухих пайков. Мелитополь был уникальным городом, неспособным организовать горячее питание для детей, но такая критика выглядит неоправданной, так как всем округам приходилось выдавать часть питания в виде сухих пайков (примерно 25 %). Кроме того, правительство вовсе не планировало накормить всех нуждающихся. Ясно видно, что немалая (если не большая) часть проблем округов была вызвана недопоставкой со стороны более высокопоставленных украинских учреждений. Тем не менее в отчете сообщается, что несмотря на подобные препятствия, программа оказания помощи в округе охватила большую часть целевых реципиентов и позволила успешно завершить некоторые прибыльные общественные проекты.

В другом отчете Урядком сравнивает работы по оказанию помощи в 1928–1929 гг. с подобной работой во время голода 1924–1925 гг. Подведя итоги ущерба, причиненного неурожаями украинскому сельскому хозяйству, оценив «крайне сложную ситуацию со снабжением» и обнищанием сел, авторы документа описали меры, предпринятые организацией для оказания помощи и возрождения сельского хозяйства. В отчет включена таблица 4 сравнения действенности программ 1928–1929 гг. в Украине с такими же программами 1924–1925 гг. По данным этой таблицы, в 1928–1929 гг. Украина при поддержке центрального правительства оказала большую помощь пострадавшим от более серьезного кризиса, чем в 1924–1925 гг. Тот факт, что Урядком сравнивал работу в двух упомянутых периодах, важен для понимания новой экономической политики (нэп). Он демонстрирует официальное признание того факта, что нэп стал периодом хронической нестабильности с поставками продовольствия. Дело в том, что чиновники рассматривали свою работу как кризисное регулирование и пытались оценить и улучшить свою деятельность, сравнивая результаты, полученные в совершенно разных условиях.

ЦКУЖД также сталкивался с проблемой финансирования. Поставки продовольствия составили лишь 83,7 % плана, отчасти по причине нехватки ресурсов. Кроме того, в поставках часто наблюдались перебои. Например, в наличии было так мало картофеля, а качество его было таким низким, что чиновники, даже получив разрешение закупать его на рынке, могли приобрести не более половины необходимого детям картофеля и лука. В некоторых округах эти продукты и вовсе исключили из рациона. ЦКУЖД в сумме получил почти 7 млн. руб. на питание детей. По различным бюрократическим причинам, около 20 % средств не было использовано, хотя тысячи пунктов выдачи пищи все-таки были открыты (например, 735 — в Херсонском округе и 507 — в Одесском) в школах, учреждениях советской власти в селах и крестьянских домах.

Помощь голодающим детям оказывалась благодаря значительному участию местного населения. Сельские комиссии по питанию распределяли пайки в соответствии со списками, составленными на общих собраниях комитетов крестьянской бедноты. В первую очередь необходимо было обеспечить продуктами беднейшие крестьянские семьи88. Иногда детей включали в списки на питание, но после проверки финансового положения родителей их вычеркивали из этих списков. В то же время комиссии делали все возможное, чтобы разнообразить скудный рацион, повысить питательную ценность пайков и охватить раздачей продуктов как можно больше голодающих детей. По этим причинам было выдано 103,5 % пайков (по данным семи округов).

ЦКУЖД также предоставлял медицинскую помощь 1000 крайне истощенным детям. Хороших результатов в этой работе добилось Одесское отделение Красного Креста. ЦКУЖД также боролся с распространением скарлатины, пеллагры и прочих болезней, порожденных голодом. Сельские комиссии по питанию и представители родителей осуществляли «контроль» за деятельностью пунктов выдачи питания. Этим же часто занимались и местные представители Красного Креста и ЦКУЖД. Они выявляли нарушения (их суть не описана), и в ряде случаев виновных привлекали к суду.

ЦКУЖД не смог предложить сельским жителям достаточно простую систему учета, но большинство людей с пунктов выдачи питания трудились бесплатно. Учет на пунктах выдачи питания и в кооперативах был хаотичным, а в некоторых случаях продукты, предназначенные для детей, даже не попадали на эти пункты. ЦКУЖД практически не получал никакой информации из пяти округов.

При изучении отчета ЦКУЖД создается впечатление, что помощь голодающим во время этого кризиса оказывалась не только сверху вниз, но правительство старалось привлечь к этому делу общественность, давая людям определенную автономию в реализации этого проекта. Судя по всему, общественное участие было в определенной мере добровольным и филантропическим, что вновь подчеркивает аналогию с прежними дореволюционными программами борьбы с последствиями голода. Исключение из программ помощи детей, проживавших в менее бедных условиях, не новая или исключительно советская практика, и ниже это будет доказано.

По данным итогового отчета Урядкома, подготовленного в декабре 1929 г., правительственная комиссия расширила программу оказания помощи, и к ноябрю 1928 г. ею было охвачено 72 района из 11 округов. Комиссия планировала поставить 51 000 т продовольствия взрослым, но реально сумела обеспечить только 37 000 т из-за задержек с поставками, неумения использовать все ресурсы, а также из-за упомянутых выше трудностей с картофелем. Компенсируя непоставленную провизию, комиссия выплачивала зарплату для поддержания проектов общественных работ. Итак, общее количество выданной помощи (продуктами и деньгами) составило 4,05 млн. руб., или 98 % планового показателя. Этой помощью было охвачено приблизительно 222 400 взрослых жителей ежемесячно, что составило 12 % общего взрослого населения регионов, пострадавших от неурожая.

В отчете отмечается, что во многих округах сократили нормы питания для того, чтобы урезанными пайками накормить большее количество нуждающихся. Предоставляя помощь детям, местные власти также уменьшали или дополняли пайки с тем, чтобы накормить больше детей, чем предусмотрено планом. Несмотря на перебои и дефицит, дети получили 82,3 % плановой помощи. Питание началось поздно: в первой группе округов только в октябре, и помощь получали тогда далеко не все. В других округах питанием начали обеспечивать в ноябре и декабре. У Урядкома не было исчерпывающих данных по количеству накормленных детей, но, судя по сведениям из 6 округов, при плане 165 000 детей власти реально кормили 172 300.

Урядком также оказывал помощь в содержании домашнего скота. Несмотря на оптимистические прогнозы, задержки в поставках фуража и отсутствие кредитов привели к ухудшению ситуации зимой 1929 г. Тогда начался падеж скота, и крестьяне принялись продавать его или забивать, чтобы получить страховое возмещение. Только в марте 1929 г. правительственная комиссия получила достаточные объемы кормов. Отчасти это объяснялось тем, что именно в этот период центральные органы власти удовлетворили неоднократные просьбы, поступавшие из Украины. Судя по данным из четырех округов, при плане поддержки 113 200 голов скота спасти удалось 124 100 голов (111 % плана).

Общественные работы проводились на основе приблизительных данных, поэтому они претерпели существенные сокращения сообразно с местными условиями. В регионах средства на эти работы получали с опозданием, и часто просто не могли провести технические исследования. Поэтому осенью работы начались только в нескольких округах, и в основном заключались в посадке деревьев. В начале 1929-го, подготовительная часть работ была проведена во всех округах, но из-за поздней весны и посевной кампании общественные работы стартовали только в мае 1929 г. Сбор урожая, осенняя посевная кампания и закупки зерна вновь прервали эти работы (с июля по конец сентября). К тому времени строительный сезон уже завершился, и использовать людей, уже получивших аванс за работу, не представлялось возможным. Планы по общественным работам на осень 1929 г. в целом не были выполнены, но по некоторым категориям отмечается даже перевыполнение: 146 % работ по ирригации и мелиорации земель и 179 % земляных работ. Несмотря на техническое несовершенство и нехватку ресурсов, у этих общественных работ был достаточно позитивный эффект — приводились в порядок земли, строились или ремонтировались пруды и дороги, сажались деревья.

И вновь при чтении итогового отчета создается впечатление сотрудничества властей с местным населением. Несмотря на существенные препятствия, возникшие на начальном этапе оказания помощи (по большей части они были вызваны именно неурожаем), запланированные цели программы были практически достигнуты в большинстве регионов.

Заключение

Документы из архивов Урядкома подробно описывают работу отдельных ведомств, но здесь отсутствует детальное описание людей, которым оказывалась помощь. В документах их называют «голодающими» детьми и взрослыми. Упоминается по крайней мере 1000 детей в состоянии крайнего истощения, нуждающихся в медицинской помощи. Речь идет об эпидемии цинги и прочих заболеваниях, связанных с голодом. Такие лаконичные слова свидетельствуют о реальном кризисе. Это подтверждается и секретными отчетами с описанием текущей ситуации, отправленными в ЦК с мая по октябрь 1928 г. Документы говорят о том, что в 1928-м, особенно учитывая проблемы со снабжением сел и городов европейской части России и Украины (в том числе и все пострадавшие регионы), ситуация ухудшилась во второй половине года, что привело к нападениям на местных чиновников и склады с зерном, а также вызвало масштабные протесты. Жаль, но в этом источнике обсуждается главная тема беспокойства — оппозиция и бунты, а меры по оказанию помощи не упоминаются. Указ Политбюро от 21 января 1929 г. о закупках зерна косвенным образом упоминает о программе оказания помощи в разделе о централизации контроля за мукомольным налогом: Украина была освобождена от этого контроля. В документе нет пояснений этому, но, по словам Рыкова, члены Политбюро прекрасно знали ситуацию в Украине и, несомненно, понимали зависимость Украины от использования мукомольного налога для программ помощи.

Мое исследование голода в Украине в 1928–1929 гг. показывает, во-первых, что зерновой кризис стал важнейшей материальной причиной тяжелых неурожаев в регионах, особенно в Украине, причем неурожай был вызван природными катаклизмами. Действительно ли Советский Союз в 1928–1929 гг. испытывал абсолютный дефицит продовольствия? Ответить на этот вопрос невозможно, поскольку статистические данные по урожаям не внушают доверия. Тем не менее в 1928–1929 гг. в стране действительно было гораздо меньше продуктов, чем в лучшие годы нэпа (1926–1927). Никакие изменения в ценовой политике (а их отсутствие часто называют причиной зернового кризиса) не смогли бы предотвратить суровое воздействие погодных условий тех лет.

Агротехнические мероприятия, проведенные в качестве ответной реакции на неурожай и голод 1924 г., не сумели уберечь Украину от этой катастрофы. В сентябре 1928-го Рыков, находясь в Украине и изучая эффективность программы оказания помощи, заметил: «Вот уже более четырех лет мы боремся с засухой в Украине. Вполне очевидно, что эффективность наших затрат нельзя считать удовлетворительной». Учитывая крайне низкий уровень прибавочной стоимости в сельском хозяйстве СССР тех лет, подобный региональный природный катаклизм вполне способен был вызвать голод и катастрофические последствия для экономики всей страны. Используя причинный анализ голода, разработанный Амартией Сеном, становится понятно, что причиной голода 1928–1929 гг. в Украине действительно было уменьшение количества продуктов, и речь идет вовсе не о «социальном» голоде, вызванном исключительно рыночными факторами.

Во-вторых, правительство предприняло конкретные меры по обеспечению нескольких сотен тысяч крестьян продовольствием. Вполне очевидно, что помогая менее чем 20 % всего населения регионов, пострадавших от неурожая, правительство не включило в программу помощи всех, нуждавшихся в пище. Этот факт подтверждается и усилиями чиновников на местах, старавшихся так распределить ресурсы, чтобы накормить больше людей, чем было предусмотрено планом. Задержки бюрократического характера, непредвиденные вмешательства со стороны центральных органов советской власти и, естественно, неурожай — все эти факторы препятствовали выполнению программы помощи.

Тем не менее учреждения и чиновники всех уровней действительно оперативно и организованно реагировали на ситуацию. Они достойно выполняли работу, ставили перед собой только достижимые цели и реализовывали их. Среди стоявших перед ними задач было повышение объемов сельскохозяйственного производства, но сорвано оно было не сопротивлением крестьян (в форме сокращения посевных площадей), а экстремальными погодными условиями. Более того, как уже отмечалось, осенью 1928-го и весной 1929-го крестьяне в действительности засеяли существенно больше площадей, чем ранее.

В-третьих, в вопросах поставки продовольствия в 1928–1929 гг. Украина вовсе не выполняла роль сырьевой колонии для России, как утверждал в свое время Волобуев. Как уже отмечалось, во время этого кризиса и голода Украина получила больше продовольствия, чем вывезла в другие республики. Несмотря на то что этот единичный пример неспособен полностью опровергнуть аргументы Волобуева, он вполне показателен. В данном случае советские власти пошли на существенные уступки Украине, отреагировав на, несомненно, природный катаклизм, и передали из России в Украину необходимые ресурсы для оказания продовольственной помощи и восстановления сельского хозяйства.

Во многих работах, посвященных советскому режиму и крестьянству, упор делается на карательном и эксплуататорском характере политики правительства и воплощении ее в жизнь чиновниками. Авторы этих работ утверждают, что подобная практика укоренилась во времена гражданской войны, пошла на убыль во времена нэпа, но затем возродилась во время зернового кризиса и стала единственным вариантом отношений между крестьянами и государством — базовым элементом советского тоталитаризма, фундаментально отличающимся от «нормального» государства.

Представленные в данной работе свидетельства открывают перед читателем другую грань советского режима — обеспокоенность необходимостью смягчить страдания (а вовсе не создавать их), особенно в период зернового кризиса. Это правда, что ведомства по оказанию помощи в 1928–1929 гг. действительно пытались ограничить размеры помощи беднейшему крестьянству, кормящим матерям и новорожденным. С одной стороны, это выглядит как жестокость, но некоторые западные организации по оказанию помощи во время голода 1921–1923 гг. использовали этот же принцип. Например, менониты, оказывавшие помощь в Украине, отказывались помогать тем, у кого были хоть какие-нибудь активы, к примеру лошадь. Такая политика стала отражением существовавшего дефицита продуктовых запасов, который испытывали упомянутые учреждения, и подобная ситуация была характерна для страны в целом, в оба периода голода.

Сегодня правительства используют различные методики «проверок материального положения» — то, что в СССР называли «сальдо», — до того как обеспечить граждан доступом к материальной помощи и прочим социальным благам для бедных. Используемые критерии — сопоставление доходов и активов с утвержденными статистическими нормами типа «черта бедности» — очень похожи на стандарты, использованные Урядкомом в процессе принятия решения о том, имеет ли право конкретный регион на получение помощи.

Учреждения, задействованные в программе помощи в 1928–1929 гг., функционировали как обычные бюрократические аппараты в «нормальных» государствах и в остальных вопросах. Существовали определенные конфликты целей и интересов. Эти организации проявляли бюрократическую неповоротливость, но подобные примеры можно встретить в любой стране, в том числе и в США (как в частном, так и в государственном секторе). Несмотря на эти трудности, упомянутые учреждения объединяла общая задача оказания помощи, и им удалось реализовать существенную часть стоявших перед ними задач. Вполне очевидно, что их усилия спасли множество жизней. В этом контексте «экстраординарные меры», предпринятые режимом во время зернового кризиса, приобретают совершенно иной смысл: они приводили к дефициту продуктов в некоторых регионах для некоторых категорий крестьян, но тем не менее существенно облегчили бедственное положение действительно голодающих жителей большей части Украины (не говоря уже об остальных районах страны).

Естественно, результаты этих усилий, в том числе и экстраординарных мер, принесли благо по сравнению с тем, что могло бы случиться, если бы правительство ничего не предпринимало, просто полагаясь на рынок. В таком случае дело обстояло бы так, как это было во времена голода в Индии, когда миллионы людей погибли от голода и сопутствующих ему эпидемий. В некоторых местах, например в 1943 г. в Бенгалии, люди гибли от голода прямо перед витринами магазинов, наполненных деликатесами, которые они не могли себе позволить. А британские колониальные власти в это время утверждали, ссылаясь на классические законы политэкономии, что рынок урегулирует все проблемы без их вмешательства. Как уже отмечалось, многие группы жителей Украины и прочих регионов Советского Союза во время зернового кризиса столкнулись с такой же ситуацией, когда рыночные цены на продукты вырвались из-под контроля.

Обсуждение влияния рассмотренного кризиса на решение советской власти провести коллективизацию сельского хозяйства выходит за рамки данной статьи, особенно с учетом того, что первые крупные кампании по коллективизации и раскулачиванию начались не ранее весны 1929 г. А к тому времени Урядком и его местные отделения практически завершили большую часть своей работы. Голод 1928–1929 гг. в Украине грянул в третий раз за 7 лет по причине природных катаклизмов, и стал самым крайним проявлением более масштабного продовольственного кризиса, поразившего большую часть страны. Ценовая политика вовсе не была единственной и даже главной причиной этого кризиса. Советский Союз был очень уязвим перед природными катаклизмами, а советские лидеры трактовали эту уязвимость как отсталость сельского хозяйства по сравнению с Западом. Например, в июле 1928-го, когда украинское правительство начало предпринимать первые шаги по организации помощи жертвам голода, Петровский сравнил советское сельское хозяйство с французским:

«где фермеры составляют 45 % населения, но кормят всю страну. Давайте возьмем сельское хозяйство США, обеспечивающее продовольствием все государство, и конкурирующее на всех рынках. Но наши крестьяне — 83 % населения — находятся на столь низкой ступени развития, что не могут обеспечивать хлеб в достаточном количестве как для остальных 17 % населения промышленных центров и городов, так и для самих себя».

На конференции, посвященной организации совхозов в восточных регионах СССР, проходившей в Москве в мае 1928 г., т. е. вскоре после того как неурожай 1928-го стал вполне очевиден, украинский чиновник Грушевский, руководитель Укрсовхозтреста, одобрил этот проект, пояснив свое мнение ограниченным производственным потенциалом крестьянского сельского хозяйства. Отметив, что Украина обеспечивает около 40 % всех запасов советского зерна, он упомянул о неурожае осени 1928 г. и добавил: «Достаточно только одной Украине пережить неурожай, и все мы окажемся в сложной ситуации». Голод в Украине стал для советских лидеров важной составляющей аргумента о необходимости изменений в советском сельском хозяйстве.

http://news2000.org.ua/f/44056

Сталин, советское сельское хозяйство и коллективизация

Коллективизацию советского сельского хозяйства в 30-е годы вполне можно считать наиболее важной и болезненной из множества трансформаций, на которые коммунистический режим обрек народы бывшей Российской империи.

В исторических и прочих публикациях эта политика рассматривается со значительной долей двойственности. С одной стороны, этот процесс отличался высокой степенью насилия и жестокой политикой «раскулачивания». Он спровоцировал многочисленные протесты крестьянства, разрушил сельскохозяйственную систему и стал одним из факторов Великого Голода 1931–1933 годов (хотя и не самой главной причиной).[1] В то же время коллективизация привела к существенной модернизации традиционного сельского хозяйства в Советском Союзе и заложила фундамент для относительно высокого уровня производства продуктов питания и потребления в 70—80-х годах.[2]

Двойственность мнений в отношении коллективного сельского хозяйства распространяется и на намерения советского режима, осуществлявшего коллективизацию. В частности, ключевым моментом для понимания мотивов, подтолкнувших режим к принятию решения о проведении такой политики, является отношение Сталина к крестьянству и сельскому хозяйству с учетом роста авторитета и полномочий, которые Сталин приобрел к концу 20-х годов. Тем не менее научное обсуждение его взглядов на сельское хозяйство и связанные с этим вопросы (крестьяне, голод, развитие сельского хозяйства) представляется проблематичным. Например, редко где в исследованиях (практически нигде) обсуждаются его ранние работы, посвященные крестьянству. В некоторых исследованиях враждебность Сталина к крестьянам считается аксиомой и рассматривается как фундаментальное объяснение причин трагедий, пережитых крестьянством в 30-е годы. Так, например, поступает Роберт Конквест, цитируя Хрущева, заявившего, что «для Сталина крестьяне были быдлом».[3]

Помимо подобных крайних и неадекватно обоснованных точек зрения, в исторической литературе представлено несколько интерпретаций взглядов Сталина на аграрные вопросы и намерения, под влиянием которых им было принято решение о коллективизации сельского хозяйства. Существуют два диаметрально противоположных вида этих интерпретаций: эксплуатация (с этой точки зрения целью Сталина в процессе коллективизации был поиск путей более легкого отбора продуктов и прочих ресурсов у сел) или развитие (по этой версии Сталин ставил перед собой задачу модернизации сельского хозяйства с целью повышения его продуктивности). Первую точку зрения читатель может встретить в массе публикаций.[4] Например, Александр Эрлих цитирует выступление Сталина на июльском пленуме 1928 года, где Сталин говорил о необходимости получать дань от крестьян и модернизировать сельское хозяйство. Эрлих утверждает, что второе утверждение Сталина — по сути политическая ложь. «Провозгласить так многословно то, что коллективизация необходима для выжимания соков из крестьян наиболее эффективным способом, было бы ошибочной тактикой.

Гораздо умнее было бы представить колхоз в качестве непреложного условия модернизации советского сельского хозяйства и резкого повышения его продуктивности».[5] Сторонники подобных взглядов считают, что Сталин просто адаптировал концепцию «примитивного социалистического накопления» Преображенского.[6] На базе таких воззрений один специалист по развитию экономики писал, что «исторически масштабное сельское хозяйство было внедрено в СССР вовсе не как средство модернизации сельского хозяйства, сокращения производственных затрат или повышения доходов крестьян. Доминирующим мотивом было преодоление трудностей в организации государственных закупок».[7] Подобную интерпретацию я называю «теорией эксплуатации».

В прочих публикациях высказываются сомнения в правильности таких взглядов на коллективизацию или приводятся альтернативные точки зрения. В 70-е годы Джеймс Миллар и Майкл Элльман оспорили «теорию эксплуатации», которую Миллар именовал «стандартной версией», на основании расчетов советского экономиста Барсова. Они доказывали, что во время первой пятилетки (1928–1932) сельское хозяйство было скорее исключительно получателем, нежели донором ресурсов советской экономики.[8] Тем не менее такое положение дел они считали неожиданным последствием коллективизации, не входившим в планы правительства. Э. Х. Карр писал в 60-е годы, что советские лидеры надеялись — проводимая ими коллективизация и механизация сельского хозяйства повысит производство и увеличит сбыт. Тем не менее Карр полагал, что трудности во время зернового кризиса (недостаточного снабжения городов продовольствием, начиная с 1927 года) в основном были вызваны недостатками маркетингового, а не производственного характера. В 1980 году Марк Харрисон провел анализ основных научных взглядов на причины «запрета нэпа» советской властью и пришел к выводам, близким к версии Карра. Он вновь повторил аргумент о том, что режим провел коллективизацию для повышения объемов реализуемого зерна и облегчения процесса государственных закупок, но также отметил, что дефицит зерна в 1928–1929 годах невозможно было разрешить иными альтернативными методами, а потребности страны в ресурсах согласно плану первой пятилетки превосходили потенциал сельского хозяйства периода нэпа.[9] Согласно данной интерпретации, советские лидеры провели коллективизацию, по крайней мере отчасти, и для увеличения объемов производства.

Моше Левин доказывал, что объем производства и закупки зерна снизился по сравнению с довоенными годами, а режим надеялся исправить ситуацию за счет коллективизации. И все же он полагал, что советское руководство больше внимания уделяло закупкам продовольствия на фермах, чем повышению производительности и модернизации сельского хозяйства,[10].[11] Исаак Дойчер утверждал, что «Сталин погрузился в пучину коллективизации из-за хронической опасности голода в 1928-м и 1929 году», что также подразумевает необходимость повышения объемов производства.[12] С другой стороны, постсоветские исследователи взяли на вооружение крайне радикальную версию теории эксплуатации, даже несмотря на то что новые архивные данные, использованные ими в работе, противоречат подобным выводам.

В этой статье рассматриваются взгляды Сталина на сельское хозяйство в рамках его отношения к крестьянам, сельскому хозяйству и коллективизации. Анализ основан на опубликованных работах и ряде архивных источников — от самых ранних публикаций Сталина до его статьи «Год великого перелома» в газете «Правда» 7 ноября 1929 года. Автор не претендует на исчерпывающую полноту изучения его взглядов, но в статье представлены доказательства и проведен анализ, демонстрирующий, что поборники «теории эксплуатации» упускают из виду, искажают и вырывают из контекста так много письменных и устных заявлений Сталина, что ошибочно трактуют взгляды и намерения Сталина и его команды в вопросах аграрной политики, а также их решения о проведении коллективизации.

Учитывая потенциально противоречивый характер данной темы, неподготовленному читателю следует четко уяснить один момент. Данная работа посвящена причинам принятия решения о проведении коллективизации. Это не труд о самой коллективизации или о Великом голоде 1931–1933 годов. Работы, посвященные коллективизации и особенно голоду, представляют диаметрально противоположные точки зрения, но большинство авторов таких исследований отталкиваются от аргументов описанной выше «теории эксплуатации» и пытаются найти объяснение причинам голода именно с помощью этой теории. Ряд исследователей утверждает — поскольку, по данным официальной статистики, урожаи 1931–1932 года были достаточными, голод — это геноцид, намеренно организованный Сталиным и особенно (или в основном) направленный против Украины с тем, чтобы подавить националистические тенденции среди крестьянства и его сопротивление.[13] Иными словами, голод в их понимании — средство, использованное властями для облегчения процесса эксплуатации крестьян в тех местах, где крестьянство якобы проявляло особое сопротивление. Принимая эту точку зрения за основу, часть исследователей из числа украинских националистов возвращаются в прошлое и, помимо пропаганды крайне радикальной версии теории эксплуатации, утверждают, что режим проводил коллективизацию для подавления украинского национализма.[14]

Другие авторы, и я в том числе, показали, что от голода страдала не только Украина, ведь он поразил практически всю территорию Советского Союза и прежде всего стал результатом серии природных катаклизмов 1931–1932 годов, вызвавших резкое снижение урожая. Эти причины не были отражены в официальной статистике или в поздней историографии авторов, говорящих о преднамеренности голода. Наше новое доказательство опровергает фундаментальный тезис сторонников теории преднамеренности о том, что урожаи 1931–1932 годов были достаточными и не могли сами по себе стать причиной голода, и свидетельствует — голод не может быть геноцидом в том значении, о котором говорят ученые, сторонники теории преднамеренности.[15] Еще более важно то, что доказательства, на которых базируется наша интерпретация голода, демонстрируют — советский режим в вопросе выживания зависел от крестьянства и полагался на крестьян в процессе борьбы с голодом. А победить голод удалось, получив хороший урожай в 1933 году, несмотря на трагические голодные условия, в которых им приходилось трудиться.[16] Наше доказательство, в частности, показывает, что благодаря коллективизации стала возможной мобилизация и распространение таких ресурсов, как трактора, помощь семенами и продовольствием. А это обеспечило колхозников возможностью собрать больший урожай во время страшного голода, беспрецедентного для российской (да и для советской) истории. Иными словами, данное исследование доказывает, что коллективизация, несмотря на ее разрушительное воздействие на сельское хозяйство, в реальности исполнила роль механизма модернизации советского аграрного сектора, оказав ему поддержку.

Читатель, поддерживающий «преднамеренную» версию голода, может назвать данную работу одной из попыток оправдать Сталина и советский режим за катастрофы, происшедшие в эти годы. Тем не менее я действую в соответствии с пословицей «понимание не подразумевает прощения», и моя цель — объяснить, а не оправдать. В этой статье предпринята попытка познакомить читателя с более осторожным, соответствующим контексту и объективным изложением, чем в предыдущих исследованиях известных и новых авторов. Цель — показать в первую очередь, как Сталин и другие люди в конце 20-х годов разрабатывали идею коллективизации. Вместо героической защиты коллективизации, эта статья скорее напоминает ироническое повествование о том, как благие намерения приносят очень плохие плоды.

И если приведенные здесь доказательства и аргументы говорят о намерении Сталина улучшить ситуацию в сельском хозяйстве с помощью коллективизации, но не приписывают ему безжалостной ненависти к крестьянам и украинцам, в частности, это вовсе не освобождает его от ответственности за многие документально подтвержденные решения, принятые в процессе коллективизации и голода, которые вполне могли облегчить жизнь многих людей.

Сталин и крестьянство

Статьи Сталина не дают никаких оснований полагать, что он считал крестьян «быдлом». Напротив, в его работах вплоть до 1929 года сквозит не только понимание и поддержка, по крайней мере «беднейшего» и «среднего» крестьянства, но и заметно осознание роли крестьянства в экономике страны. Так, например, в серии статей, посвященных «аграрному вопросу» и опубликованных в большевистской грузинской газете в 1906 году, Сталин говорит о желании крестьян обладать землей и призывает их конфисковать землю. Он говорит, что, несмотря на стратегию социал-демократической партии, «если требования крестьян подлинны и демократичны, партии следует помочь крестьянам, чтобы не превратиться в тормоз революции».[17] В апреле 1917 года он выступает в защиту ходатайства крестьян, обращенного к Временному правительству, с просьбой дать разрешение на возделывание необработанной земли, принадлежащей помещикам. Сталин соглашается с предупреждением о катастрофе и дефиците продовольствия, озвученном крестьянами, и критикует деятельность правительства, не осмелившегося ущемить права землевладельцев, даже «несмотря на то, что Россия оказалась в тисках голода».[18]

В октябре 1917 года он публикует материал о голоде в селах и городах. Эта статья вызывает особый интерес в свете событий 20-х — 30-х годов.[19] Он бросает вызов «буржуазной» прессе, утверждающей, что крестьяне «катаются как сыр в масле», приводит цитаты из расследований, говорящие о том, что селяне голодали и страдали от цинги и прочих болезней, вызванных нехваткой продовольствия. Он также цитирует письмо некоего крестьянина (называя это послание «красноречивым»), делящегося своими опасениями в том, что зимой останется только одна альтернатива — голодать. В частности, он критикует планы правительства Керенского по отправке карательных экспедиций в сельскую местность для сбора провизии, объясняя, что подобные меры только усугубят ситуацию. Затем он описывает, как голодают фабричные рабочие, приводит выдержки из отчетов из нескольких городов и сопоставляет огромные объемы экспорта из России в дореволюционный период с неумением государства обеспечить питанием собственных рабочих. По его анализу, вся ситуация в целом напоминает порочный круг: крестьяне получили мало промышленных товаров, поэтому продали недостаточное количество зерна. Из-за этого рабочие, сильно страдавшие от голода, не могли повысить объем производства, что в свою очередь привело к дополнительному уменьшению количества продаваемого зерна и к очередному ухудшению ситуации в городах. Единственным решением Сталин считал выход России из «хищнической войны».

Описание кризиса 1917 года выглядит как сверхъестественное предчувствие зернового кризиса 1927–1929 годов, ознаменованного голодом в городах и селах, нехваткой продовольствия и реквизициями. Сталин и другие советские руководители признавали сходство между кризисом революционного периода и последствиями зернового кризиса 1928-го и последующих годов. Они пришли к выводу: эту ситуацию следует рассматривать как фундаментальную слабость советской сельскохозяйственной системы, а коллективизацию провели потому, что считали — она предотвратит рецидив подобных проблем.

Приведенные выдержки из опубликованных работ Сталина — лишь выборка его высказываний из статей дореволюционного периода, и сегодня не представляется возможным определить уровень репрезентативности этой выборки. Тем не менее в этих цитатах не прослеживается даже намек на враждебность по отношению к крестьянам. В период гражданской войны в работах Сталина очень мало писем и прочей корреспонденции. Тем не менее и здесь мы не обнаружим враждебного отношения к крестьянству. Наиболее близка к нашей теме его статья о германской и австрийской оккупации Украины по условиям Брест-Литовского мирного договора. Описывая украинцев, он говорит о яростном сопротивлении, оказанном ими немцам.[20] Здесь вновь сквозит предчувствие грядущих событий: принудительные меры со стороны правительства, крестьянские протесты и конфликт по поводу реквизиций на селе. В этих документах Сталин четко выражает свое отношение к таким событиям с точки зрения крестьянина и принимает его сторону. Может быть, в действительности он так поступал не всегда, но, судя по этим источникам, в данном случае дело обстояло именно так. Сталин мог и, самое главное, был готов с пониманием относиться к реакции крестьян на принудительную политику, диктуемую государством.

Во времена нэпа «крестьянский вопрос» (в данном случае речь шла о том, какую аграрную политику следует считать наиболее приемлемой в процессе перехода к социализму), естественно, был центральной темой дебатов между центральным советским правительством и различными «оппозициями». Сталин даже опубликовал сборник своих статей, посвященных крестьянскому вопросу. И вновь в этих работах он пытается нащупать баланс между пониманием чаяний крестьянства и осознанием важности роли крестьян в национальной экономике. Сталин неоднократно заявлял, что капиталистический способ развития станет ошибочным для советского сельского хозяйства, так как неизбежно приведет к расколу этого сектора на мощных земельных латифундистов и подневольных наемных рабочих. Вместо этого сельское хозяйство следовало развивать путем объединения крестьян в кооперативы.[21] Он также полагал, что частная торговля приведет к эксплуатации беднейшего крестьянства посредством цен и кредитов. Вот почему правительству следовало передать торговлю из рук частников государству и кооперативному сектору.[22] Иными словами, он выступал сторонником социалистической и государственнической политики, так как считал, что такой подход поможет избежать эксплуатации крестьян крупными землевладельцами и кредиторами, как это происходит в капиталистической экономике.

Он также пытался понять и цели крестьян. На октябрьском пленуме ЦК в 1924 году (во время голода 1924–1925 г.) он убеждал присутствующих в том, что крестьяне после революции изменились. Они перестали быть забитой угнетенной массой и стали свободным, новым и активным классом. Теперь они сталкивались с новыми для них вопросами, а не с землевладельцами или реквизициями времен гражданской войны. Крестьяне уже хотели установления более высоких закупочных цен на свое зерно и понижения стоимости необходимых им товаров. Он даже назвал вопрос ценовой политики ключевым фактором крестьянских бунтов и непродолжительного восстания в Грузии в 1924 году.[23] Чтобы завоевать их поддержку, Сталин предложил активнее привлекать крестьян к участию в выборах и деятельности местных советов. Он также заявил, что оказание помощи во время голода было важным фактором, вызывавшим ответную поддержку со стороны крестьян.

Во времена нэпа Сталин неоднократно обращал внимание на то, что местным властям следует самостоятельно учиться налаживать хорошие отношения с крестьянством, а не действовать с оглядкой на Москву. Он предупреждал о высокой вероятности повторения восстаний масштаба бунтов в Кронштадте и Тамбовской губернии в том случае, если советская власть будет безразлично относиться к крестьянам.[24] Он называл крестьянство главным союзником советского правительства, поскольку иностранный пролетариат и колонии до сих пор не выказали стремления следовать по пути большевиков и совершать революции. Он писал, что это ненадежный союзник, «колебавшийся» под влиянием Деникина и Колчака, но не винил в этом крестьян, объясняя этот факт их невежеством. Он настаивал на том, что партии и правительству следует вести разъяснительную работу среди крестьян и готовить из них более надежных союзников.[25]

В этих работах Сталин демонстрирует тот же уровень общего понимания чаяний крестьянства, что и в статьях, опубликованных в 1917 году и ранее. Его представление несколько упрощенно и поверхностно (Сталин ведь не Чаянов), но он говорил уместные вещи, и с точки зрения многих (если не большинства) крестьян, он не ошибался. Я вообще не обнаружил никаких уничижительных высказываний в адрес крестьянства со стороны Сталина, и уж во всяком случае мне не попадалось выражение Хрущева, процитированное выше.

В источниках периода нэпа, как и в более ранних работах, отношение Сталина к селянам в целом было положительным: он рассматривал их как новое крестьянство, освободившееся от землевладельцев, а требования этого класса отражали улучшения в экономике. Он также видел в крестьянах и потенциальную угрозу в том случае, когда правительство игнорирует их интересы. По мнению Сталина, источником главной потенциальной опасности среди крестьян была небольшая прослойка кулаков. Конечно, недостаточное и искаженное марксизмом образование Сталина позволяло ему без тени сомнения верить в существование такой прослойки, действовавшей как «класс» с четко очерченными интересами и политическими взглядами, противоречащими идеям советского правительства.[26] Тем не менее этой мыслью он делился со многими членами коммунистической партии и другими людьми.[27]

Во время зернового кризиса 1927–1929 годов Сталин, как и большинство советских чиновников, начал сильнее атаковать кулаков, утверждая, что они придерживали товарное зерно и представляли собой политическую угрозу из-за своего положения на селе. Тем не менее другие лидеры продолжали считать кулаков необходимым явлением для экономики. Калинин, выражая точку зрения Политбюро на июльском пленуме 1928 года (совершив отступление, против которого Сталин не протестовал), заявил, что партия выступает против высылки кулаков до тех пор, пока не будет найден источник зерна взамен выращенного ими.[28] Когда ускоренные темпы коллективизации в конце 1929 года продемонстрировали руководству страны, что объем производства колхозов способен превысить то количество зерна, которое давали кулаки, тогда они решили выпустить на волю джинна антикулацких настроений из бутылки и перешли к политике «ликвидации кулаков как класса».[29]

Тем не менее Сталин и другие лидеры неоднократно заявляли, что большая часть крестьян выступает в поддержку раскулачивания, что эта политика отражает интересы бедноты и большинства крестьян-середняков, которых (по мнению Сталина) эксплуатировали кулаки. Как бы то ни было, враждебность Сталина к кулакам, с его точки зрения, вовсе не подразумевала враждебного отношения к крестьянству в целом. Кроме того, Сталин считал кулаков политическими лидерами сел, способными уговорить крестьян отвернуться от советской власти и скрыть от продажи свои запасы зерна с тем, чтобы ослабить правительство. Иными словами, его отношение к кулакам формировалось его точкой зрения на место и роль кулака в экономике периода нэпа и отношением кулака к режиму. Вот эти соображения также оказывали влияние на его отношение к крестьянству в целом. Чтобы понять, как Сталин воспринимал роль крестьян в период нэпа, следует рассмотреть его взгляды на сельское хозяйство.

Сталин и сельское хозяйство

Сталин уже имел четкое представление о мировоззрении крестьянина, кроме того, он в этот период разработал широкую концепцию роли и места сельского хозяйства в советской экономике. По данной концепции сельское хозяйство рассматривалось не только в качестве ресурса и средства развития, но и как компонент процесса развития экономики.

Самыми важными аспектами в процессе анализа взглядов Сталина на сельское хозяйство являются суть и условия функционирования аграрного сектора советской экономики. Сталин признавал разнообразие и сложность различных аграрных систем, существовавших в Советском Союзе, и в процессе написания советской конституции пытался найти им соответствующее место. Проект сталинской конституции 1921–1922 г. предусматривал трехуровневую иерархию наркоматов, что отчасти нашло отражение в конституции СССР образца 1922 года. По этой системе наркоматы земледелия были республиканскими, а не союзными, так как методы и традиции ведения аграрных и земельных работ в каждой из республик были разными. Наркоматы земледелия, считал Сталин, должны были оставаться «независимыми комиссариатами для обеспечения «свободы национального развития» разных национальностей».

Как и многие другие, Сталин осознавал слабость и отсталость советского сельского хозяйства. Лишь в нескольких из множества исследований, посвященных крестьянскому сельскому хозяйству периода нэпа, обсуждается тема голода, хотя страна в этот период пережила целую серию голодных годов. Угроза голода лежит в основе как трактовки чиновниками причин сельскохозяйственных трудностей страны, так и в мотивации предложенных ими решений. К началу периода нэпа страна с 1914 года пережила два голода: по большей части городской голод в последние годы Первой мировой и гражданской войны, а также суровый голод 1921–1923 гг., во время которого правительство импортировало продовольствие и позволяло «Американской администрации помощи» (АРА) помогать жертвам голода.[30]

Реакция Сталина на голод 1924–1925 годов, вызванный засухой и неурожаем в бассейне Волги, на юго-востоке и в Украине, позволяет составить представление о его взглядах на сельское хозяйство и проблемы голода.[31] В июле 1924 года Сталин издает директиву для всех партийных организаций по борьбе с неурожаем.[32] В ней он обрисовал масштабы кризиса и меры правительства по преодолению последствий засухи: голода, упадка крестьянских хозяйств, сокращения посевов, а также описал, как бороться с самой засухой, как в будущем защитить крестьян от засухи, стабилизировать и развивать сельское хозяйство. Меры для пострадавших районов первой категории предусматривали выделение почти 60 млн. рублей в виде продовольствия, семян, кредитов и налоговых льгот. Кроме того, как позже признался сам Сталин, еще около 83 млн. рублей золотом было предназначено для закупки зерна за рубежом.[33] Мероприятия для районов второй категории предусматривали проведение трехлетней программы рекультивации земель стоимостью в 80 млн. рублей. Кроме того, Сталин подчеркивал необходимость привлечения крестьян к борьбе с последствиями голода для того, чтобы перечисленные выше меры не оставались только на бумаге, а также затем, чтобы рассеивать слухи и панику, распространяемую «врагами» (кулаками и прочими).[34]

В этой директиве Сталин дает понять, что в числе причин голода не только природные катаклизмы, но также слабость и нестабильность советского сельского хозяйства. Описанные им меры предназначены были не только для выживания крестьян, сохранения их скота и посевов, возрождения надежды и тяги к труду, но и для укрепления и защиты сельского хозяйства от будущих засух. Другими словами, мероприятия предусматривали сочетание краткосрочных мер по оказанию помощи голодающим и долговременной помощи в процессе развития сельского хозяйства. Сталин пришел к согласию с большинством (если не со всеми) руководителей партии. Например, в своей книге о голоде Рыков возлагал вину за голод на «азиатскую» (по его определению) отсталость традиционного крестьянского фермерства. Он также опубликовал сборник статей, посвященных описанию различных мер, предпринятых правительством для восстановления и совершенствования крестьянского фермерства.[35] Сталин и его коллеги трактовали уязвимость Советского Союза перед природными катаклизмами как отсталость — проблему, которую невозможно решить без модернизации. В тот момент Сталин все еще думал, что советское крестьянское сельское хозяйство обладает потенциалом для роста и совершенствования. В декабре 1925 года он заявил на XIV съезде партии, что в сельском хозяйстве все еще возможно добиться прогресса, утверждая, что даже элементарные мероприятия, например, чистые семена, способны повысить урожайность на 10–15 %.[36]

В одном из важных выступлений в апреле 1926 года Сталин разделил развитие нэпа на две фазы: первоначальную фазу, во время которой правительство фокусировало внимание на сельском хозяйстве, текущую фазу — когда внимание было сконцентрировано на промышленности.[37] Он пояснил, что в первые годы нэпа стране пришлось уделять время сельскому хозяйству потому, что от него зависели остальные сектора экономики: промышленность нуждалась в продовольствии, сырьевых материалах и рынках сбыта. Теперь (речь идет о 1926 г.) сельское хозяйство в значительной мере окрепло, говорил он, и стране необходимо уделить внимание закладке фундамента социализма. Тем не менее он подчеркнул, что даже прогресс в аграрном секторе зависит от развития промышленности — от тракторов, техники и прочих промышленных товаров. Даже выступая с речью о промышленности, Сталин не считал сельское хозяйство подсобным сектором и лишь ресурсом для эксплуатации. С его точки зрения, аграрный сектор играл для экономики более важную роль, чем промышленность, и мог бы стать одним из главных обладателей выгоды от развития производства.

Годом ранее, в момент обсуждения проекта Днепростроя, Сталин выступил против, поскольку более важным считал строительство заводов, выпускающих сельскохозяйственные машины и оборудование. «Более того, нам требуется расширять наше производство сельскохозяйственной техники, поскольку мы до сих пор вынуждены приобретать за рубежом самый элементарный сельскохозяйственный инвентарь на десятки миллионов рублей. Таким образом, требуется построить по крайней мере один тракторный завод — новую и крупную фабрику — ведь без одного или нескольких таких производств мы не сможем дальше развиваться».[38] А в июле 1925 года, когда он писал эти строки, Советский Союз оправлялся от голода, грянувшего в прошлом году. Вполне очевидно, он полагал, что фабрики по производству сельхозтехники были способом борьбы с уязвимостью перед природными катаклизмами. В свете этих документов проблематичным представляется утверждать подобно Эрлиху по поводу зернового кризиса, что заявление Сталина о необходимости развивать сельское хозяйство в письме от 1925 года — ложь, предназначенная для сокрытия тайного желания об уничтожении и эксплуатации крестьян. Левин также подтверждает, что Сталин и остальные члены советского руководства не рассматривали вопрос коллективизации и раскулачивания, по крайней мере до середины 1929 года. И уж наверняка они не занимались этим в 1925 году.[39]

Выступая в апреле 1926 года, Сталин продолжил дискуссию о сути и потребностях развития советской промышленности. Он подчеркнул, что советскому правительству необходимо действовать, не подвергая угрозе суверенитет Советского Союза, добавив, что СССР не может стать придатком империалистической державы, как Индия в отношениях с Британией. Чтобы этого избежать, стране следовало изыскать внутренние резервы для покрытия затрат на индустриализацию. Он утверждал, что Советский Союз обладает такими ресурсами, и перечислил их. Примечательно, что несмотря на утверждения, встречающиеся в литературе, непосредственно сельского хозяйства в его списке не было: в перечне упоминалось аннулирование царских долгов и национализация промышленности и банков. Тем не менее он обратил внимание на то, что для защиты советских накоплений страна нуждается в определенном запасе продовольственных резервов. По его словам, эти резервы могли не только поддерживать положительное сальдо торговли, но и использоваться для борьбы с неурожаями и прочими природными катаклизмами.[40]

Таким образом, Сталин признал наличие взаимосвязи и взаимозависимости между сельским хозяйством и промышленностью. Он явно осознавал потребность промышленного сектора в сырье, продовольствии и рабочей силе, что можно отнести в пользу теории эксплуатации. Тем не менее он также подчеркивал, что сельское хозяйство нуждается в критически важных и неуклонно растущих поставках продукции промышленного сектора. В противном случае сельское хозяйство не могло бы развиваться и задерживало бы рост промышленности. Другими словами, в создавшейся ситуации он разглядел потенциально порочный круг, подобный тому, что он наблюдал в 1917 году.

«Дань»

Эта концепция взаимосвязи и взаимозависимости сельского хозяйства и промышленности четко проявляется даже в многократно цитируемых высказываниях Сталина об обязанности крестьян по выплате «дани». Советские лидеры обсуждали эту тему годами, еще задолго до того как Преображенский выдвинул свою теорию «примитивного социалистического накопления». По словам Миллара, теория Преображенского представляет собой нечто большее, чем описание нэпа.[41] А более подробный и полный анализ заявлений Сталина по данному вопросу говорит о существовании несколько иной интерпретации, отличной от теории эксплуатации. На июльском пленуме ЦК в 1928 году Сталин говорил о необходимости полагаться на внутренние ресурсы для промышленности страны, назвав рабочих и крестьян равноценными вкладчиками в общее дело, пояснив взнос сельского хозяйства следующим образом:

«С крестьянством у нас обстоит дело в данном случае таким образом: оно платит государству не только обычные налоги, прямые и косвенные, но оно еще переплачивает на сравнительно высоких ценах на товары промышленности — это, во-первых, и более или менее недополучает на ценах на сельскохозяйственные продукты — это, во-вторых. Это есть добавочный налог на крестьянство в интересах подъема индустрии, обслуживающей всю страну, в том числе крестьянство. Это есть нечто вроде «дани», нечто вроде сверхналога, который мы вынуждены брать временно для того, чтобы сохранить и развить дальше нынешний темп развития индустрии, обеспечить индустрию для всей страны, поднять дальше благосостояние деревни и потом уничтожить вовсе этот добавочный налог, эти «ножницы» между городом и деревней. Дело это, что и говорить, неприятное. Но мы не были бы большевиками, если бы замазывали этот факт и закрывали глаза на то, что без этого добавочного налога на крестьянство, к сожалению, наша промышленность и наша страна пока что обойтись не могут».[42]

Позже на том же пленуме, в ответ на критические замечания Осинского и Томского, Сталин вновь вернулся к данному вопросу. Повторив приведенные выше аргументы, он добавил: «Конечно, слова «сверхналог», «добавочный налог» — неприятные слова, ибо они бьют в нос. Но, во-первых, дело не в словах. Во-вторых, слова вполне соответствуют действительности. В-третьих, они, эти неприятные слова, для того именно и предназначены, чтобы они били в нос и заставляли большевиков взяться серьезнейшим образом за работу по ликвидации этого «сверхналога», по ликвидации «ножниц». А как можно ликвидировать эти неприятные вещи? Путем систематической рационализации нашей промышленности и снижения цен на промтовары. Путем систематического подъема техники и урожайности сельского хозяйства и постепенного удешевления сельскохозяйственных продуктов. Путем систематической рационализации наших торговых и заготовительных аппаратов. И т. д. и т. п. Всего этого не сделаешь, конечно, в один-два года. Но сделать мы это должны обязательно в течение ряда лет, если мы хотим освободиться от всякого рода неприятных вещей и бьющих в нос явлений».[43]

Сталин использовал слово «дань» как один из нескольких терминов для передачи той идеи, которую взяло на вооружение правительство. Сталин несколько раз четко заявил, что эта политика нелицеприятна, но неизбежна, а советское правительство предпринимало и должно предпринимать в дальнейшем меры по ликвидации необходимости в политике чрезмерного обложения крестьян налогами. Он также подчеркнул, что первичной задачей сверхналога было стремление принести пользу сельскому хозяйству посредством развития промышленности. Разве мог произнести такие заявления лидер, стремящийся «сокрушить» крестьянство и подвергнуть его жесточайшей эксплуатации?

Тем не менее в литературе встречаются упоминания о том, что Бухарин критиковал Сталина по данному вопросу, называя его политику «военно-феодальной эксплуатацией крестьянства», а из этих слов напрашивается вывод — Бухарин выступал против такой политики. 9 февраля 1929 года Бухарин, Рыков и Томский написали заявление в адрес Политбюро, в котором Бухарин подверг Сталина резкой критике, в том числе и за использование термина «дань». Они писали следующее: «Ошибка товарища Сталина, как и ошибка товарища Преображенского, состоит вовсе не в голословном утверждении о том, что крестьянство «переплачивает» (эта ситуация, вероятно, сохранится длительное время, хотя нам следует напрячь все силы для скорейшей ликвидации подобной ситуации, следуя прямым указаниям Ленина). Данная ошибка состоит в некорректной, антиленинской, антимарксистской характеристике социальных отношений пролетариата и крестьянства, что неизбежно приводит к практике чрезмерного обложения налогами, подрывая устои союза рабочих и крестьян. Дань — это категория эксплуататорской экономики. Если крестьянин платит дань, это означает, что он данник, эксплуатируемый и угнетенный. Это означает, что, с точки зрения правительства, он не гражданин, а субъект. Можно ли называть участие крестьянства в строительстве промышленности данью? Это бездумно, безграмотно и политически опасно…».[44] Бухарин не выступает с опровержением политики, описанной Сталиным, а отвергает только использование Сталиным термина «дань», отражающего, по его мнению, эксплуататорское отношение к крестьянству (об этом он говорил на пленуме ЦК в ноябре 1928), предупреждая, что это может привести к «чрезмерному обложению налогами».[45]

В ответ на это заявление на заседании Политбюро, состоявшемся в тот же день, Сталин указал на то, что Бухарин и его коллеги не отрицают саму политику. Им лишь не нравится слово «дань». Сталин начал приводить многочисленные цитаты из трудов Ленина, в которых тот использовал данный термин неоднократно, описывая экономические отношения между правительством и рабочим классом. Сталин спросил у Политбюро — если Ленин мог использовать этот термин в отношении рабочих, почему же нельзя применять его в фигуральном смысле по отношению к крестьянам наряду с другими терминами, бытующими в народе, например «ножницы», «сверхналог» или «дополнительный налог»? В то же время Сталин признал, что критика Бухарина отражает его неприятие политики правительства и неспособность (по мнению Сталина) к пониманию этой политики. Сталин сказал: «Политика непонятна ему, и ему кажется, что мы эксплуатируем крестьян». Сталин сравнил критику со стороны Бухарина с высказываниями Милюкова перед революцией.[46]

Естественно, разногласия между группой Сталина и правой оппозицией нельзя сводить только к одному этому вопросу. Моя цель при работе над этой статьей — показать, что нападки Бухарина на Сталина по поводу «дани», упомянутые во многих научных работах, не говорят о различии во взглядах на политику. Таким образом, аргументы теории эксплуатации о том, что использование Сталиным фразы «нечто вроде дани» отражают только его личную точку зрения, а также пересмотр политики нэпа, равно как и то, что его переход якобы к новой политике был частью решения о коллективизации сельского хозяйства — полностью некорректны. Политика получения «чего-то вроде дани» в форме ценового неравноправия — это политика нэпа, а не новая политика 1928 года. Более того, она уже действовала полным ходом еще до того, как правительство занялось планами приватизации. Коллективизация подразумевала не укрепление или увековечивание этой политики, а напротив, совершенно противоположную цель.

Сталин и коллективизация

У решения советского руководства о коллективизации сельского хозяйства много корней, в том числе мечтания русских популистов, убеждения Маркса, Энгельса и Ленина в отношении превосходства коллективного труда. Тем не менее в числе непосредственных мотивов можно выделить, с одной стороны, медленный рост советского крестьянского сельского хозяйства, а с другой, — перспективу использования методов современного механизированного фермерства (по образцу США) на базе совхозов и колхозов. Изучение опыта колхозов, проведенное в середине 20-х годов, предоставило четкие доказательства их более высокой продуктивности, а также подтолкнуло партию и государство к принятию решения о выделении им средств и создании новых административных создании для оказания помощи колхозам в 1925–1927 году.[47]

На момент проведения XV съезда партия приняла решение — новой приоритетной задачей должно стать проведение коллективизации. Выступая на съезде, Сталин сравнил быстрый промышленный рост Советского Союза и медленное развитие аграрного сектора с более активным процессом развития сельского хозяйства США.[48] Проблемы в сельском хозяйстве СССР он отнес на счет технической отсталости советского сельского хозяйства, низкого уровня культуры, разбросанного и фрагментарного принципа культивации земли в селах. Он говорил о том, что такое решение принимается не для замедления роста промышленного развития Советского Союза, а для объединения мелких крестьянских хозяйств в крупные с общей собственностью и на базе новой технологии. Он заявил, что такая трансформация будет осуществляться без принуждения, но благодаря убедительной мощи механизации и аграрной науки. Тем не менее он повторил, что вся предшествовавшая работа, проведенная правительством в сельской местности, выполняла только подготовительную роль перед переходом на коллективное возделывание земель.

Выступление Сталина на съезде ознаменовало перемену в его взглядах (и во взглядах других советских лидеров), происшедшую под влиянием свежей информации о коллективных хозяйствах и новых мерах, инициированных режимом, для оказания поддержки колхозам. Заявления Сталина во время зернового кризиса, грянувшего после XV съезда партии, тем не менее указывают на повышенную степень уверенности в необходимости коллективизации. По мнению сторонников теории эксплуатации, зерновой кризис подтолкнул Сталина к проведению коллективизации принудительными методами, так как создание колхозов могло облегчить государственные закупки зерна, но его выступления по данному вопросу во время поездки в Сибирь с целью обеспечения закупок не ограничиваются только этим аргументом. Распекая сибирских чиновников, он возлагал вину за трудности с закупками в первую очередь на неправильное ведение закупочной кампании официальными лицами, что позволило кулакам «навести беспорядок на рынке» путем поднятия цен на зерно.[49] Он считал, что подобный «саботаж» будет повторяться до тех пор, пока будут существовать кулаки, и рассматривал колхозы и совхозы как необходимый инструмент для обеспечения регулярных закупок, ведь колхозы производили существенные объемы товарных излишков продукции.

Тем не менее, помимо текущей потребности в закупках зерна, он пошел дальше и привел аргументы в пользу широкой коллективизации как инструмента развития: «Развертывание колхозов и совхозов, чтобы оттеснить кулака на задний фон, это еще не все. Наша страна не может жить только сегодняшним днем. Мы должны подумать и о завтрашнем дне, о перспективах развития нашего сельского хозяйства, наконец, — о судьбах социализма в нашей стране. Хлебная проблема есть часть сельскохозяйственной проблемы, а сельскохозяйственная проблема является составной частью проблемы строительства социализма в нашей стране. Частичной коллективизации сельского хозяйства, о которой я только что говорил, достаточно для того, чтобы более или менее сносно снабжать хлебом рабочий класс и Красную Армию, но ее совершенно недостаточно для того:.[50]

а) чтобы поставить на прочную базу вполне достаточное снабжение всей страны продовольствием с обеспечением необходимых резервов продовольствия в руках государства, б) чтобы добиться победы социалистического строительства в деревне, в земледелии. Стало быть, для упрочения советского строя и для победы социалистического строительства в нашей стране совершенно недостаточно социализации одной лишь промышленности. Для этого необходимо перейти от социализации промышленности к социализации всего сельского хозяйства… Нужно отдать себе отчет в том, что мы не можем дальше преуспевать на базе мелкого индивидуального крестьянского хозяйства, что нам нужны крупные хозяйства в земледелии, способные применить машины и дать наибольший товарный выход»

Сталин тем не менее не говорил о том, что дефицит зерна вызван просто (или главным образом) проблемой некомпетентности чиновников в работе с крестьянами по закупке зерна или махинациями кулаков, выражавшимися в сокрытии зерна и обмане закупочных контор. С его точки зрения, дефицит указывал на более масштабную и фундаментальную проблему отсталости и низкой продуктивности традиционного крестьянского хозяйства.

Естественно, этот вопрос — постоянный предмет споров даже в свежих публикациях, что заметно по работам Харрисона, Левина и прочих современных ученых. Так, например, Левин утверждает — Сталин «чувствовал», что должен предложить местным чиновникам какую-то долговременную стратегическую политику, что по сути опровергает заявление Сталина о необходимости модернизации.[51] Чтобы согласиться с таким утверждением, нам придется поверить, что Левин каким-то образом посвящен в эмоции и чувства Сталина, но при этом придется согласиться с тем, что в начале 1928 года Сталину пришлось искать расположения у тех самых чиновников, которых он распекал за недостаточно эффективную работу по закупкам.

Тем не менее если мы рассмотрим заявление Сталина в январе 1928 года в контексте его прежних действий в процессе разрешения подобных кризисов, а также его высказываний в 1917 году, во время гражданской войны, голода 1921 и 1924 года, то выяснится, что его точка зрения была логичной, оправданной и соответствовала тем взглядам, которые он и его соратники высказывали на протяжение многих лет. К январю 1928 года Сталин стал свидетелем трех масштабных случаев голода, от которых пострадали миллионы людей. Два кризиса длились годами и стали причиной большого количества смертей. Низкая продуктивность сельского фермерства и крайняя степень уязвимости перед природными катаклизмами сыграли важную роль во всех трех случаях.

Зерновой кризис и проблемы урожайности

По теории эксплуатации, главной причиной зернового кризиса была не проблема производства зерна, а вопросы ценовой политики и планирования. Авторы большинства исследований признают, что урожай 1927 г. был несколько меньше, чем в 1926-м, но урожай 1926 г. был настолько высок, что небольшой спад никак не мог стать причиной кризиса.

Решения государственных закупочных ведомств по удержанию низких цен на зерно (в сравнении с ценами на другую сельхозпродукцию), дефицит и недостаточно низкие цены на потребительские товары, опасения перед надвигающейся войной (что вытекало из заявлений Сталина и других лидеров) — вот, по их мнению, сочетание факторов, вынудивших крестьян придерживать или «скрывать» свои запасы зерна, а не продавать их, что и вызвало нехватку продовольствия в городах.

На самом деле такая трактовка умышленно умаляет значимость спада в производстве и важность нехватки зерна во время кризиса и приводит к ошибочной интерпретации решения о проведении коллективизации. Во-первых, данные об урожаях, на которых и строятся подобные аргументы, более чем неточны. Мало того, это даже не сведения о действительно собранных урожаях.

В целом вся статистика по «урожаям» 20-х годов, по поводу точности которой возникали серьезные споры, была получена (за редким исключением) в виде оценочных количественных показателей чиновниками статистического управления от репрезентативной группы крестьян еще до того, как те завершили сбор урожая. Чиновники просили крестьян оценить будущий урожай по шкале от 1 до 5, а затем обрабатывали эти «данные», чтобы получить усредненное значение в процентном исчислении, а затем умножали его на цифру, которую считали средним показателем дореволюционной урожайности. Кроме того, они традиционно завышали свои оценки, полагая, что крестьяне недооценивают урожайность с тем, чтобы уменьшить налоги.

Тем не менее на всесоюзном совещании в 1929 г. статистики приняли решение о том, что средняя цифра урожайности дореволюционного периода является неточной, и таким образом дискредитировали свои же ранее объявленные данные. Соответственно нам не известно, сколько точно зерна намолачивали советские крестьяне. Вероятно, официальные оценки в целом превышают реальные данные.

В одном из самых подробных исследований урожая — детальной работе Велкера, посвященной урожаю 1927 г., где применялись данные официальной статистики (возможно, раздутые), содержится такой вывод: неурожай и спад урожайности не могли быть малозначимыми факторами, так как в действительности они сократили запасы зерна у крестьян до уровня прожиточного минимума (или даже ниже).

После тщательного изучения того, как крестьяне использовали зерно, и на базе имеющихся данных об урожайности в ряде регионов Советского Союза Велкер приходит к выводу: они не припрятывали излишки зерна с целью поднятия цен в 1927 г. На самом деле крестьяне хранили только то, что по сути могло считаться самым минимумом, необходимым для выживания.

Ряд советских руководителей тоже считали данный кризис скорее результатом дефицита, чем ценовой политики. Судя по документам, обнаруженным Рейманом, в конце января 1928 г. глава Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Валериан Куйбышев сообщал Политбюро о катастрофичности ситуации и о том, что страна не может решить проблему только своими ресурсами. Эта точка зрения получила поддержку в февральской резолюции Совнаркома. Согласно этому документу советским дипломатам предписывалось срочно собрать всю необходимую информацию о международном положении страны с тем, чтобы изыскать возможности получения иностранной помощи даже ценой концессий.

В итоге Советский Союз в 1928 г. действительно завозил продовольствие из-за границы. На ноябрьском пленуме 1928 г. Рыков пояснил такое решение необходимостью покрытия дефицита между старым и новым урожаем, поскольку производство продовольственного зерна в 1928 г. оказалось примерно на 3,5 млн. т меньше, чем в 1927 г. Это — очередное признание факта дефицита зерна. Самый яркий пример отрицания упомянутой выше концепции «укрывательства зерна» — выступление Михаила Калинина на пленуме ЦК в июле 1928 г., в ходе прений по поводу предложения Сталина об организации совхозов:

«Кто-нибудь, хоть один человек, готов сказать, что зерна достаточно?.. Все эти разговоры о том, что кулак укрывает зерно, о том, что зерно есть, но он его не сдает — все это только разговоры, потому что нам известно, как изымать зерно у кулака. Учить Кагановича или Чубаря изымать зерно — абсурд. Они знают, как изымать… Нам необходимо поставить вопрос ребром: если у кулака много зерна, мы можем позаимствовать его… В основе всего этого — нехватка продовольствия, нехватка зерна, и эта нехватка зерна подталкивает нас к организации совхозов».

Некоторые руководители разделяли эту версию зернового кризиса и общей проблемы советского сельского хозяйства. Вопрос этот уже поднимался на апрельском пленуме 1928 г. Милютин, руководитель Центрального статистического управления (ЦСУ), привел статистически данные, доказывающие, что в начале 1928 г. резервы у крестьян были выше, чем в тот же период 1927 г. — во время практики чрезвычайных мер. Но Яковлев, руководитель Наркомата рабоче-крестьянской инспекции (НК РКИ) — ведомства, ответственного за проверку деятельности остальных госучреждений, — возразил, заявив, что правительство работало в сельской местности, словно «в темном лесу». Несмотря на статистические данные Милютина, он продолжал настаивать и представил доказательство, свидетельствующее о том, что правительственные учреждения получали очень мало надежной информации о запасах зерна в селах.

После него Кубяк, занимавший тогда пост наркома сельского земледелия РСФСР, подверг сомнению данные Милютина по урожаю, так как во многих регионах закупка велась за счет прошлогодних запасов зерна. Он назвал цифры Милютина «опровергнутыми жизнью» и раньше Калинина сказал, что если бы большие излишки зерна существовали, их бы выявили в ходе чрезвычайных мер. Вице-председатель Госплана Сокольников, выступая на июльском пленуме 1928 г., сообщил, что производство зерна в Советском Союзе оказалось на 5 % ниже довоенного уровня (тем самым признав, что данные ЦСУ оказались недостоверными, и эта цифра могла быть еще ниже), а прирост населения по сравнению с довоенным временем составил 10 %. После этого он спросил: «На каком основании мы можем свести концы с концами?»

Взгляды Сталина на причины кризиса противоречивы. На пленумах он не возражал ни заявлению Кубяка, ни высказываниям Калинина и соглашался с Сокольниковым. В своей речи «На хлебном фронте» в мае 1928 г. Сталин привел достаточно противоречивый аргумент. С одной стороны, он озвучивал данные, свидетельствовавшие о том, что производство зерна в Советском Союзе достигло довоенного уровня.

Он также привел цифры, показывающие, что правительство из года в год стабильно закупало больше зерна в период между 1925-м и 1928 годом. И в то же время он процитировал данные, подготовленные Немчиновым. Эти цифры демонстрировали, что объем продажи зерна по сравнению с довоенным периодом упал, а это означало несоответствие с данными, свидетельствовавшими об увеличении объема закупок.

Вину за сложившуюся ситуацию он возложил на структуру советского сельского хозяйства (состоявшего из мелких хозяйств), которая не позволяла достигнуть серьезного повышения объемов производства.

Очевидно, что многие партийные лидеры, в том числе и Сталин, считали причинами зернового кризиса не просто проблему маркетинга зерна и ценовой политики, но больше склонялись к проблемам производственного характера, говоря о том, что страна столкнулась с дефицитом, что отчасти напоминало ситуацию в 1921-м и 1924 г. И именно это осознание — не только текущей ситуации, но и памятных событий прошлых лет — заложило основу и для давления на кулаков, и для осуществления мер по закупке продовольствия за рубежом. И, что более важно, это осознание подтолкнуло к трансформации сельского хозяйства.

Проект «совхоз»

Первым конкретным политическим шагом на пути к коллективизации стал проект организации совхозов, предложенный Сталиным на заседании Политбюро 23 апреля 1928 г. в качестве ответной меры на дефицит зерна.

Проект предусматривал организацию сети из нескольких десятков крупных государственных фермерских хозяйств, как правило, на тех территориях, которые позже назовут «целинными землями» Южной Сибири, Северного Казахстана, и на открытых участках в районе Волги, Северного Кавказа, Украины и в ряде других мест — там, где совхозам не пришлось бы посягать на крестьянскую землю. Моделью для строительства совхозов должна была стать крупная механизированная ферма Томаса Д. Кэмпбелла-младшего из Монтаны.

Слова Сталина по поводу этого проекта гораздо лучше любых источников говорят о его намерениях в деле поддержки коллективизации. Свое отношение он выразил в речи, опубликованной в урезанном виде в собрании его сочинений, но благодаря новым архивным данным мы теперь можем сопоставить его заявление с контекстом дебатов на пленуме после того, как прозвучало его предложение.

На июльском пленуме 1928 г. проект организации совхозов представлял Калинин. Он сообщил, что после того как Сталин предложил этот проект, Политбюро тотчас обсудило его и немедленно одобрило. Стоит отметить, что это было необычно скорое решение — бюджет в размере 300 млн. рублей, выделенных для реализации проекта, существенно превышал размер ассигнований на строительство Днепростроя, идею которого обсуждали долгие годы.

На самом деле, признал Калинин, косвенное обсуждение данного проекта тянулось уже некоторое время — его рассматривали в рамках общей задачи коллективизации и подъема продуктивности сельского хозяйства, и поэтому Политбюро было психологически подготовлено к нему.

Как мы уже отмечали, руководство обсуждало тему колхозов и совхозов по крайней мере с 1925 г., и в принципе прониклось идеей коллективизации еще на XV съезде партии в декабре 1927 г. А в январе 1928 г. Сталин решил, что социалистическое сельское хозяйство нуждается в ускорении. Судя по всему, Сталин мог предлагать программу создания совхозов в качестве пилотного проекта коллективизации, и, вероятно, он и другие лидеры (например, Калинин) рассматривали данный проект как одну из стадий процесса коллективизации.

Калинин защищал проект на основе своей теории о дефиците зерна в стране, доказывая, что данная программа сможет облегчить ситуацию до тех пор, пока не будет создано больше совхозов и колхозов. Тем не менее он считал, что совхозы в этом проекте сыграют только вспомогательную роль в деле снабжения продовольствием. Он говорил, что «абсурдно перемещать центр тяжести поставок государству на совхозы», считая, что на ближайшие 5–6 лет основным источником снабжения останутся индивидуальные крестьянские хозяйства — до тех пор, пока они смогут удовлетворять спрос.

Сталин дважды прерывал выступление Калинина, чтобы выразить свое согласие по этому вопросу. Таким образом, запуская этот пилотный проект, советское руководство пыталось организовать крупномасштабное социалистическое сельское хозяйство так, чтобы оно функционировало не в ущерб (и даже не мешало) индивидуальному крестьянскому хозяйству, а лишь дополняло его.

Они не обсуждали, что должно произойти через 5–6 лет. Судя по всему, они просто надеялись, что социалистический сектор экономики будет расти достаточно быстро, чтобы восполнить неизбежный дефицит, возникающий при работе крестьянских хозяйств.

Сталин высказал свою точку зрения по данному проекту в ответ на интенсивные дебаты, разгоревшиеся по поводу его предложения. Анцелович, председатель профсоюза работников земли и леса и сторонник совхозов, крайне скептически отзывался о нацеленности проекта на развитие экстенсивного земледелия в засушливых регионах и призывал осваивать инвестиции в уже существующих совхозах. Хатаевич, партийный секретарь в Поволжье, рекомендовал то же самое отчасти потому, что предполагал возможность задержек и прочих трудностей в реализации проекта.

Тем не менее главным критиком стал Осинский — авторитетный статистик и экономист, обладавший обширным опытом управления предприятиями пищевой и сельскохозяйственной отрасли. В то время он занимал должность руководителя ЦСУ. Осинский обрушился на данный проект, назвав его безграмотным с агрономической (подтвердив критику Анцеловича) и экономической точек зрения. Осинский рассказывал, как во время недавней поездки в США пытался посетить две знаменитые «аграрные бонанзы» (сверхкрупные фермы) на Среднем Западе, принадлежавшие Дальриплу и А. Шарон, и выяснил, что обе огромные фермы прекратили существование (по его словам) по причине истощенности почвы и по соображениям экономического характера.

Затем он подверг критике ферму Кэмпбелла только лишь на основании бесед с некими местными фермерами — он признался, что сам эту ферму не посещал. Он сказал: «Кэмпбелл, помимо всего, выступает в роли рекламного агента или же его предприятие является рекламной кампанией, демонстрирующей трактора и сельхозтехнику от соответствующих производителей. Кроме того, он дешево приобрел эту технику. Вот так обстоит дело с зерновой фабрикой Кэмпбелла».

Таким образом, Осинский характеризовал эту идею как мошенничество, а вовсе не как образец технически продвинутого земледелия. Вместо этого в качестве образцов для подражания он приводил примеры нескольких немецких ферм интенсивного земледелия, связанных с пивоваренными заводами и другими предприятиями, предлагая то, о чем говорил немецкий марксист Каутский.

В ответ партийный руководитель с Северного Кавказа Иванов заявлял, что доклад Осинского о прекращении работы некогда крупных ферм отражает капиталистические условия, неприменимые в Советском Союзе, и убеждал в том, что эффект от общей экономической консолидации на базе совхозов обязательно компенсирует высокие затраты на их создание.

Ответом на это замечание стала реплика Рыкова: «правильно». Муралов, заместитель наркома сельского земледелия РСФСР, откровенно ответил на критику Осинского в адрес экстенсивного земледелия цитатой из книги самого Осинского, посвященной американскому земледелию.

В книге имелось документальное подтверждение неуклонного прироста производства зерна на крупных американских фермах на протяжении десятилетий, что дискредитировало критические замечания Осинского об экстенсивном земледелии. Осинский, сказал Муралов, не знает содержания собственной книги. Муралов также процитировал слова ведущего советского специалиста по засухам агронома Н. М. Тулайкова, доказавшего на базе экспериментальных данных, что зерновые культуры можно выращивать на одной и той же земле семь лет подряд до того, как вопрос истощенности почвы приобретет серьезное значение.

Именно в этот момент Сталин решил вмешаться в дискуссию и дать ответ Осинскому. В своем выступлении он защищал проект создания совхозов, а также американскую модель, лежавшую в основе этой программы. Для начала он привел пространные цитаты из статьи Тулайкова, где тот описывал ферму Кэмпбелла, рассказывал о ее огромной площади в 38 500 га, полной механизации производства и высочайшем уровне производительности. Затем Сталин, как и Иванов, заявил об отсутствии в Советском Союзе таких капиталистических условий, как частная собственность и рента. Поэтому в условиях советской системы крупные зерновые хозяйства «вообще не нуждались как в максимальной, так и в средней прибыльности для развития, а могли бы ограничиться минимальным уровнем рентабельности (а иногда работать даже без прибыли), что наряду с отсутствием абсолютной земельной ренты создает крайне благоприятные условия для развития крупных зерновых хозяйств».

В итоге он отметил, что новые совхозы наряду с колхозами и уже существующими совхозами могли бы выполнять роль экономической опоры для села, что позволило бы увеличить объем поставок зерна и, таким образом, избежать применения чрезвычайных мер.

Тулайков, гораздо более компетентный и знающий специалист в области сельского хозяйства, чем Осинский, в действительности был прав, а заявления Осинского на пленуме о крупных американских фермах были глубоко ошибочными. В США было намного больше крупных ферм, чем те три, которые он пытался посетить. Ферма А. Шарон действительно прекратила существование в 20-е годы из-за споров, возникших между собственниками, но она была прекрасно организована и приносила прибыль на протяжении 42 лет своего существования.

Во время Первой мировой войны ферму Дальримпля временно поделили несколько фермеров только по причине прибыльности сдачи земли в аренду, но как только цены упали, многие из новых владельцев вернули свои наделы семье Дальримпль. В 30-е годы площадь фермы вновь насчитывала более 10 000 га, она приносила прибыль и функционировала вплоть до 70-х годов прошлого столетия.

Что касается Кэмпбелла, он действительно рекламировал свой успех, но успех этот был вполне реальным. Томас Кэмпбелл-младший был невероятно одаренной личностью, автором кандидатских диссертаций по инженерному делу и юриспруденции. Будучи студентом, он руководил фермой площадью 1 600 га и сумел преодолеть первоначальные препятствия в виде засухи, неурожая и долгов, что позволило ему в начале 20-х годов превратить свою огромную ферму в невероятно успешное предприятие, функционирующее исключительно на основе механизированного производства зерна. В 1924 г. он получил урожай пшеницы на миллион долларов, а его ферма продолжала оставаться крупной и урожайной вплоть до его смерти в 1966 г.

Ферма Кэмпбелла прославилась как крупнейшее и наиболее продуктивное зерновое хозяйство мира, а несколько иностранных государств, помимо Советского Союза, ознакомившись с его работами, приглашали его в качестве консультанта по модернизации ферм.

Тулайков, а следовательно, и Сталин, были правы, говоря о Кэмпбелле следующее: его высокомеханизированное, крупномасштабное земледелие создало прецедент, которому последовали фермеры США и многих других государств. Что бы мы ни думали об экологических и экономических последствиях крупного фермерства, масштабная механизированная фабрика-ферма стала образцом модерна в сельском хозяйстве — по крайней мере в аспекте культивации зерновых и прочих культур, а также многих видов скотоводства. Автономные диверсифицированные фермы, идеализированные Каутским, а позже и Осинским, вне всякого сомнения, стали важным достижением XIX ст., но ввиду малого использования механизации и высокого уровня автономности они перестали вписываться во все более узкоспециализированные шаблоны поставок сырья, производства и переработки, характерные для современной пищевой индустрии.

Целью проекта по созданию совхозов был выход на производство 100 млн. пудов (примерно 1,6 млн. т) товарного зерна в течение нескольких лет на базе использования наиболее современной технологии из доступных на то время. При этом ставилась задача — новые совхозы не должны вторгаться во владения крестьян. И действительно, программу воплощали именно по этим принципам, для чего было создано новое ведомство Зернотрест.

К началу 1931 г. было произведено приблизительно 200 млн. пудов, из которых 150 млн. пудов приходилось на долю товарного зерна, а остальное — на долю семенного материала. Советское правительство даже дважды привозило Кэмпбелла в Советский Союз: в январе 1929 г. — для встречи со Сталиным и проведения консультации для сотрудников Зернотреста и в июне 1930 г. — для осмотра крупных совхозов на Северном Кавказе и в Украине. Он отметил массу трудностей, но был под впечатлением от масштабности проекта и усилий по модернизации, предпринятых фермами и их работниками.

Вполне очевидно, что обещание правительства о модернизации и проекте строительства совхозов не было ложью или фикцией, а в задачи правительства вовсе не входило желание отбирать зерно у крестьян, не думая при этом о повышении продуктивности. Сталин говорил об этом, подчеркивая, что на первом этапе от совхозов вовсе не требуется много прибыли (можно было работать и без прибыли).

Так как речь шла о государственных хозяйствах, говорил он, правительство намерено инвестировать в них, не ожидая на первом этапе возврата инвестиций, а рассчитывая лишь на продовольствие. Вот почему данный проект был направлен вовсе не на эксплуатацию села. Речь шла о готовности правительства нести расходы для создания современной аграрной инфраструктуры, способной принести стране прибыль в стратегическом плане. Таким образом, проект организации совхозов следует рассматривать как проект развития в чистом виде. Он отражал то же самое отношение к инвестициям в сельское хозяйство, которое Новэ заметил в годы правления Брежнева.

Логическое обоснование необходимости коллективного сельского хозяйства

Переход от строительства совхозов к массовой коллективизации советского крестьянства был огромным шагом с точки зрения политики, но не с точки зрения принципов. Речь Сталина «Год великого перелома» от 3 ноября 1929 г. — один из главных индикаторов принятия решения о коллективизации — содержала в себе повтор всех доводов, приведенных ранее Сталиным и теми, кто годами поддерживал идею создания совхозов. Только на сей раз эти идеи были применены в целом ко всему крестьянству.

В своей речи Сталин назвал главное свершение годами — переход от малого крестьянского земледелия к крупномасштабному технически продвинутому ведению коллективного сельского хозяйства, а процесс этот он описывал, употребляя такие термины, как машино-тракторные станции (МТС), колхозы и крупные зерновые совхозы. Иными словами, он считал проект совхозов частью (как бы вступлением) процесса коллективизации.

Позже Сталин повторит свой аргумент о том, что социалистическая система более тяготеет к созданию крупномасштабных хозяйств, так как социалистическим фермам не приходится платить земельную ренту, они могут рассчитывать на государственное финансирование и не нуждаются в получении прибыли на первой стадии.

В печально известной речи от 27 декабря 1929 г., сказав о ликвидации кулака как класса, Сталин вновь обратился к прежним аргументам о преимуществах крупномасштабного фермерства и недвусмысленно заявил, что этими же преимуществами обладают и колхозы, не только оснащенные современной техникой, но и те, которые располагали только старым инвентарем, так как даже в таком случае появлялась возможность увеличения посевных площадей.

Связав коллективизацию с проектом строительства совхозов, стартовавшим годом ранее, и наделив колхозы основными преимуществами, присущими государственным хозяйствам, Сталин дал понять: он и другие руководители рассматривали коллективизацию как метод создания инфраструктуры — сектора, в который государство готово вкладывать стратегические инвестиции, не требуя немедленной прибыли. Естественно, руководство нуждалось в повышении объемов производства товарной продукции и полагало, что так и произойдет, ведь во времена НЭПа совхозы и колхозы уже демонстрировали более высокую урожайность, чем крестьянские хозяйства.

Кроме того, с точки зрения руководства, коллективизация, как и строительство совхозов, позволит увеличить посевные площади, что гарантирует увеличение объемов урожая. Тем не менее Сталин утверждал, что коллективизация (путем повышения продуктивности и объемов производства продукции) позволит правительству ликвидировать так называемые ножницы между городом и селом. Иными словами, коллективизация могла дать возможность избавиться от «чего-то вроде дани», от эксплуатации, наличие которой руководство страны с неохотой признавало и оспаривало в период НЭПа.

Вполне очевидно, что в этих публичных заявлениях присутствовал определенный элемент преувеличения. Тем не менее они также отражают оптимизм Сталина, базировавшийся на данных нескольких докладов об итогах сплошной коллективизации в нескольких «образцовых» районах.

Позже мы вернемся к источнику этого оптимизма, но сначала давайте рассмотрим, как лидеры страны высказывались о коллективизации на закрытом ноябрьском пленуме 1929 г. Дело в том, что дискуссия по поводу проекта коллективизации на пленуме действительно отражает плюрализм мнений, как и то, что некоторые ораторы излучали больше оптимизма, чем другие. Сталин, в частности, попытался приглушить оптимизм во время пленума, подчеркнув, что колхозы — это еще не социализм, а лишь начало постепенной трансформации крестьянства в духе социализма. Некоторые из выступавших, например руководитель Колхозцентра Каминский (со вступительным докладом) и партийный секретарь с Северного Кавказа Андреев, согласились с доводами Сталина о том, что крестьянин-середняк «повернулся лицом» к колхозу, и привели примеры в поддержку этого мнения. Каминский представил таблицы с данными о колхозных посевных площадях, а Андреев рапортовал о 25–30 %-ном уровне коллективизации Северного Кавказа.

Руководитель Трактороцентра (учреждения, отвечавшего за работу МТС) Клименко озвучил самые радикальные и нереалистичные прогнозы. Он говорил о 60 %-ном увеличении посевных площадей и урожайности, массовом повышении объемов производства кормов, объясняя это тем, что трактора приведут к снижению поголовья лошадей, вследствие чего свободная часть фуража пойдет на питание для скота. Он также планировал подготовить 800 000 техников для МТС.

С другой стороны, выступающие обсудили большинство фундаментальных проблем, с которыми предстояло столкнуться коллективной системе сельского хозяйства в ближайшие годы: вопросы организации труда, вознаграждения и стимулирования, дефицита запчастей для техники, оппозиция и сопротивление со стороны крестьян, а также экологические катаклизмы.

В частности, Анцелович обсуждал трудности колхозов в привлечении трети и большего количества наемных работников в лице батраков на условиях, худших, чем те, что предлагались кулаками. Он говорил о нецелевом расходовании средств на развитие, потраченных на строительство домов, и о сокрытии зерна от государственных закупок с помощью сфальсифицированного сальдо зерна.

Тем не менее в целом никто из выступавших не обратил внимание и даже не обсудил вопросы сбыта и закупки. Каминский доказывал, что колхозы должны стать рыночными производителями, а не «потребительскими фермами», поскольку они получали более высокие урожаи и использовали современную технику, и в этом и состоит развитие в процессе коллективизации.

Он не стал говорить, что колхозы уже являются рыночными производителями, так как бригады по закупке зерна гораздо легче могли забрать у колхозов больше зерна, чем у индивидуальных крестьян. Сторонники теории эксплуатации непременно бы использовали данный аргумент как довод в защиту своей теории. Как уже говорилось выше, с подобным заявлением о чрезвычайных мерах выступал и Калинин. Каминский вполне мог бы привести аргумент из арсенала теории эксплуатации, но все данные свидетельствуют о том, что он этого не делал.

Таким образом, лидеры партии на пленуме обсудили колхозную систему как новую (по крайней мере для большинства из них) и многообещающую сельскохозяйственного производства и обратили внимание на ее проблемные стороны в вопросах управления и функционирования. Большинство в той или иной степени разделяли оптимизм, прозвучавший в речи Сталина о великом переломе, но многие из собравшихся лидеров также повторили на пленуме его заявление о том, что коллективизация — только начало трансформации крестьянства.

Естественно, все это прозвучало в весьма сдержанной манере, но продемонстрировало тот факт, что руководство считает коллективизацию началом напряженной программы работ, первым критически важным шагом в длительном процессе трансформации и модернизации технических и человеческих ресурсов. Никто из них не выразил чувства облегчения и не сказал, что «теперь сможем отбирать у наших крестьян все, что захотим, и нам не придется вступать с ними в переговоры или беспокоиться об их хозяйствах».

Доклады о том, что массы крестьян уже «повернулись лицом к колхозу», были крайне предвзятыми и необъективными, так как упомянутые результаты были получены на фоне неуклонно возраставшего давления, оказываемого местными чиновниками на кулаков и нередко на крестьян, чтобы подвигнуть их к вступлению в колхозы.

Дело еще и в том, что подобные доклады наряду со множеством иных факторов подталкивали местных и региональных чиновников к использованию элементов принуждения и силовых методов в процессе коллективизации. Большинство (если не все) чиновников знали о сказанном выше из отчетов ОГПУ, но они также полагали, что колхоз для крестьян большее благо, чем традиционное земледелие, черпая уверенность из позитивных отзывов крестьян, сведений о расширении посевных площадей, данных о повышении продуктивности и сокращении ручного труда.

Я думаю, они высчитали, что потребуется лишь незначительное принуждение, и то до тех пор, пока крестьяне не осознают все преимущества колхоза. Тем не менее правительство оказывало поддержку коллективизации существенными и все возраставшими объемами инвестиций в аграрный сектор. В табл. 6.1 представлены опубликованные данные, демонстрирующие массивное увеличение расходов советского бюджета на сельское хозяйство. Более того, эти данные занижены, поскольку часть инвестиций в промышленность, в частности в строительство тракторных заводов, также предназначалась для сельского хозяйства.

Существуют некоторые разногласия по поводу точных цифр, но и все остальные источники тоже указывают на существенное увеличение бюджетных расходов на советское хозяйство, в том числе и в инвестиции, с конца 20-х годов. Изначально эти средства направлялись как крестьянам, так и в социалистический сектор, а с 1930 г. объем ассигнований для социалистического сектора стал гораздо выше.

И вновь эти цифры показывают, что целью правительства в процессе коллективизации (как и строительстве совхозов) было развитие аграрной отрасли, а не выжимание последних соков из сельского хозяйства ради подъема промышленности. Эти данные также демонстрируют, что заявления Сталина и прочих украинских лидеров, выступавших в поддержку совхозов и коллективизации ради развития аграрного сектора, не были лживой пропагандой, предназначенной для сокрытия фактов жесточайшей эксплуатации.

Дело в том, что они не только говорили об инвестициях, но реально выделяли и расходовали в сельское хозяйство постоянно возрастающие объемы средств. Советские чиновники, говоря о совхозах, колхозах и коллективизации, думали не об эксплуатации крестьян, а о бюджете и разработке баланса приоритетов в области инвестиций.

Оптимизм Сталина (и не только его) в отношении данного проекта отличался некоей фанатичностью: ему, должно быть, казалось, что с помощью коллективизации советскому правительству удастся наконец разрешить давнее проклятие — так называемый крестьянский вопрос.

Судя по его публичным выступлениям и даже по словам на пленуме, он явно ожидал, что бедное крестьянство, угнетаемое, с его точки зрения, кулаками, пожелает трудиться новым современным способом, освободившись от прежних угнетателей. У него была четкая уверенность в том, что применение американской технологии и организации ферм позволит легко преодолеть все трудности.

Конечно, в реальности все оказалось не совсем так. Бесконечная череда непредвиденных проблем и осложнений, причем не только на фермах, но и в промышленном и торговом секторах, которые были неподвластны работникам сельского хозяйства, действия крестьян (не всегда в виде откровенного сопротивления), но часто обладавшие разрушительным эффектом, а также природные катаклизмы, последствия которых должна была бы смягчать современная аграрная технология, — сочетание всех этих факторов приводило к срывам в функционировании новой системы, особенно в первые годы.

Небольшая нехватка продовольствия в 1928–1929 гг. к 1932 г. трансформировалась в страшный голод. Именно тогда Сталин жаловался писателю Шолохову, с которым вел пространную переписку о трудностях колхоза, расположенного неподалеку от дома писателя, на то, что «уважаемые крестьяне» устраивали забастовки, угрожавшие оставить рабочих без хлеба. Естественно, эта знаменитая цитата была преувеличением, поскольку голод 1931–1933 гг. был вызван вовсе не крестьянскими бунтами.

Тем не менее фраза дает возможность предположить — к этому времени энтузиазм Сталина по поводу коллективизации, отношение генсека к крестьянству (выраженное в ранних работах), а также надежды на его трансформацию несколько ослабли в результате разочарования. Отчасти они переросли в ощущение пребывания в состоянии ожесточенной борьбы с неким оппонентом, который готов сдаться только перед мощнейшим сопротивлением со стороны Советского Союза, и высокой ценой для страны.

Заключение

Тем не менее Сталин неизменно опровергал аргументы теории эксплуатации. В июле 1934 г. он обратился к Политбюро с письмом, в котором подверг критике статью Бухарина, опубликованную в этом же году, где вновь звучали тезисы теории эксплуатации. Сталин писал: «Не следует допускать даже отдаленных намеков на то, что наша тяжелая промышленность якобы развивалась за счет некоего или частичного истребления легкой промышленности и сельского хозяйства. Не следует потому, что это не соответствует реальности, попахивает клеветой и порочит политику партии».

По прошествии примерно 15 лет после этого кризиса, уже во время Второй мировой войны, Черчилль задал Сталину вопрос о коллективизации, но в ходе этой знаменитой, но часто неверно интерпретируемой беседы Сталин дал понять, что в его намерение входило развитие сельского хозяйства:

«Скажите мне, — спросил я,[52] — на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?» Эта тема сейчас же оживила маршала. «Ну, нет, — сказал он, — политика коллективизации была страшной борьбой». «Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, — сказал я, — ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей». «С десятью миллионами, — сказал он, подняв руки. — Это было нечто страшное, это длилось четыре г., но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было абсолютно необходимо пахать землю тракторами. Мы должны были механизировать свое сельское хозяйство. Когда мы раздали трактора крестьянам, они пришли в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имевшие мастерские, могли обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. Но с ними было бесполезно спорить. После того, как вы все объясните крестьянину, он говорит, что должен пойти домой и посоветоваться с женой, посоветоваться со своим подпаском». Это последнее выражение было новым для меня в этой связи. «Обсудив с ними этот вопрос, он всегда отвечает, что не хочет колхоза и лучше обойдется без тракторов». «Именно этих людей вы называете кулаками?» «Да, — ответил он, но не повторил этого слова. После паузы: — Все это было очень тяжко и трудно, но необходимо». «Что же произошло?» — спросил я. «Ну, многие из них согласились пойти за нами, — ответил он. — Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области, или в Иркутской, или еще дальше на север. Но в массе своей они были весьма непопулярны, и их уничтожили свои же батраки». Наступила длительная пауза. Затем: «Мы не только в огромной степени увеличили снабжение продовольствием, но и неизмеримо улучшили качество зерна. Раньше выращивались всевозможные сорта зерна. Сейчас на всей территории нашей страны никому не разрешается сеять какие бы то ни было сорта, помимо стандартного советского зерна. В противном случае с ними обходятся сурово. Это означает дополнительное увеличение объема поставок продовольствия».

Конечно, эта цитата весьма сомнительна. Сталину было прекрасно известно, что именно произошло с кулаками, а его ответ грешит неполнотой и вводит в заблуждение. Слова о крестьянах, советующихся с женами, могут быть отголоском «бабьих бунтов» начала 1930 г. Беседа проходила после полуночи, поэтому память Черчилля к моменту написания мемуаров, а также память Сталина и точность работы переводчика в такое время суток вызывают сомнения. «Подпасков», с которыми советовались крестьяне, вполне можно считать ошибкой перевода или списать на неточность воспоминаний Черчилля или Сталина. Тем не менее даже в этом разговоре можно увидеть две характеристики взглядов Сталина на сельское хозяйство, и взгляды эти появились у него много лет назад.

Во-первых, вновь очевидна попытка Сталина понять мировоззрение крестьян, и она прослеживается в его грубоватом описании крестьян, советующихся с женами, не желающих получить трактора и т. п. Здесь его отношение гораздо негативнее, чем в ранних статьях, а то, что он говорит, возможно, отражает определенную степень разочарования, наступившего после протестов в начале 1930 г., и случаев голодовок.

Вероятно, перед нами именно тот источник, слова из которого цитировал Хрущев, о чем говорилось в начале данной статьи.

С другой стороны, во всех высказываниях Сталина в дискуссии просматривается одна постоянная тема — Советскому Союзу было необходимо коллективное сельское хозяйство, и механизировать его надо было так, чтобы страна производила зерна в достаточном количестве, дабы избежать повторения голодных годов.

Кроме того, в данной беседе Сталин ни словом не обмолвился о выемках зерна в сельской местности. Можно предположить, что к этому моменту Сталин уже не рассматривал сельское хозяйство как источник «дани», а видел в нем неотъемлемый и критически важный компонент советской индустриальной экономики.

И, наконец, теория о коллективизации как о способе развития, в частности путем крайне идеалистического внедрения самой продвинутой американской технологии и методик модернизации отсталой советской России, выглядит более разумной и соответствующей идеалистическому, утопическому характеру всех остальных целей и идеалов первой пятилетки.

Стремление Сталина думать не только о насущных нуждах, его стратегические концепции социалистической экономики, базирующиеся на социалистическом сельском хозяйстве, признание им потенциала американских ферм-фабрик и то, как он подвел советское руководство и всю страну к коллективизации через строительство совхозов, отражает его интеллектуальные силы и слабости.

Причина трагедии советской коллективизации кроется в том, что этот процесс в определенной мере был целесообразным ввиду использования современной технологии и методик земледелия, доказавших свою состоятельность в схожих климатических условиях, а также потому, что коллективизация, судя по всему, обладала необходимым потенциалом для разрешения самых серьезных экономических проблем, стоявших перед страной.

http://news2000.org.ua/e/44469

Урожай 1932 года и голод 1933 года

Западные и даже советские публикации характеризуют голод 1933 года в Советском Союзе как «дело рук человеческих» и даже как «искусственно вызванный». О сталинском руководстве говорится следующее — оно, дескать, ввело жесткие квоты хлебозаготовок в Украине и регионах, в которых жили кубанские казаки и поволжские немцы, для того, чтобы подавить националистические настроения и сопротивление крестьян коллективизации.

Сторонники такой интерпретации событий, опираясь на данные официальной советской статистики, утверждают, что урожай зерна 1932 года (особенно в УССР) не был аномально низким и позволял накормить все население. Так, например, Роберт Конквест ссылается на некое советское исследование засухи, чтобы показать, что условия 1932 года были гораздо лучше, чем в 1936 («не голодном») году. Джеймс Мейс, основной руководитель расследования обстоятельств голода в Украине, проведенного конгрессом США, приводит цитаты из «постсталинской» статистики, доказывая, что этот урожай был выше, чем в 1931 или 1934 году. Он ссылается на работы советских историков, в которых 1931 год представлен более тяжелым, чем 1932-й по причине засухи. Исходя из этого, он и заявляет, что урожай 1932 года не мог стать причиной массового голода.[53]

В качестве доказательств используются и рассказы тех, кто пережил голод. Например, в ходе слушаний, стенограммы которых опубликованы вместе с докладом конгресса, некий свидетель утверждает, что урожайность (очевидно, в его колхозе) достигала 37 центнеров с гектара, что в 2,5 раза превышает показатели средней урожайности зерновых в СССР в начале 80-х. В примечании к этому заявлению говорится: «ни один из украинских свидетелей не отзывался об урожае 1932 года как о плохом для региона своего проживания».[54] В более ранних воспоминаниях, например в книге «Черные дела Кремля», звучат те же заявления. Даже Сталин в январе 1933 года говорил, что «валовой урожай зерновых в 1932 году был выше, чем в 1931», что не вызывало сомнений.[55] Конквест, Мейс и другие авторы ищут главную причину голода во враждебности советского руководства и чиновников по отношению к крестьянству и определенным нациям, считая голод официально организованным геноцидом, направленным против украинцев и представителей других групп и осуществленным с помощью системы квот на хлебозаготовки.[56] В упомянутой версии причин голода игнорируются несоответствия между официальными статистическими данными по урожаю зерновых в начале 30-х годов и свидетельствами, подтверждающими факт голода, а также данными из других источников, указывающих на ненадежность упомянутых статистических данных. Новые данные из советских архивов показывают, что урожай 1932 года был намного ниже, чем принято считать, что призывает нас к пересмотру теории геноцида. Плохой урожай 1932 года дополнительно усугубил ситуацию с сильным дефицитом продовольствия, широко распространенным в Советском Союзе, по крайней мере с 1931 года, и, несмотря на резкое снижение объемов экспорта зерна, привел к тому, что в 1933 году голод стал вполне вероятен (возможно, и неизбежен).[57]

Официальная статистика 1932 года не дает оснований безоговорочно принять на веру теорию геноцида (см. Таблицу 1). Данные по сбору зерновых в 1930–1932 гг., которые конгресс называет полученными в период «после Сталина», на самом деле представляют собой оценочные цифры, озвученные в 30-е годы. Сталин даже цитировал их на XVII съезде партии в 1934 году.[58] Большинство советских и западных ученых либо приняли эти цифры в качестве достоверной отправной точки, либо сочли их незначительно заниженными, поскольку они явно были получены до введения в 1933 году системы подсчета урожайности на корню в определении объемов урожая и заготовок зерна.[59] Эта система подсчета урожайности на корню завышала данные реальных урожаев на 20 % и более.[60] Тем не менее статистика сельского хозяйства по 1930–1932 гг., как и по 20-м годам, также оспаривалась и пересматривалась в результате политического давления.[61] Данные по урожаю 1932 года отличаются особой неточностью.

План хлебозаготовок на 1932 год и объем реально собранного зерна также оказались меньше, чем в любом году того десятилетия. ЦК снизил план хлебозаготовок постановлением от 6 мая 1932 года, что позволило колхозам и крестьянам реализовывать зерно по свободным рыночным ценам. Ради стимулирования роста объемов производства зерна этот декрет уменьшил план хлебозаготовок для колхозов и единоличников с 22,4 миллиона тонн (квота 1931 года) до 18,1 миллиона тонн. В качестве частичной компенсации государство увеличило план для совхозов с 1,7 миллиона тонн до 2,5 миллиона тонн, и общий план хлебозаготовок составил 20,6 миллиона тонн. Поскольку предварительный план, составленный наркоматом торговли в декабре 1931 года, устанавливал план хлебозаготовок в объеме 29,5 миллиона тонн, то постановление от 6 мая реально понизило план на 30 %. Последующими постановлениями также были снижены планы по заготовкам другой сельхозпродукции.[62]

Таблица 1. Официальные статистические данные по производству и заготовкам зерна в Советском Союзе и Украине (1930–1934)

* — в миллионах гектаров; 1 — в миллионах метрических тонн; 2 — в центнерах на гектар, Источники: Сельское хозяйство СССР / Ежегодник 1935, М., 1936, с. 215, 243–249, 269. И. Е. Зеленин, Основные показатели сельскохозяйственного производства в 1928–1935 / Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы 1965 год, М., 1970, с. 473. С. В. Кульчицький, До оцінки становища в сільскому господарстві УСРР, № 3, 1988, с. 24, 26. Всеволод Голубничий, Причини голоду 1932–1933 рр., Мета № 2, 1979, с. 22–25.

Эти решения ознаменовали серьезный отход от политики прошлых лет, сфокусированной на попытке лишить советскую экономику рыночных сил. После майского постановления 1932 года советское руководство с оптимизмом считало, что торговля, осуществляемая колхозами и единоличниками, станет не менее важной в вопросе поставок продовольствия, чем заготовка зерна. Местные чиновники и иностранные обозреватели даже посчитали это постановление как указ о новом нэпе.[63] Тем не менее сторонники теории геноцида преуменьшали или ложно трактовали суть этого постановления. Так, например, Мейс считает его «в целом для отвода глаз» и игнорирует не только снижение планов по хлебозаготовкам, но даже и факт невыполнения уменьшенного плана. Конквест вообще забывает упомянуть о том, что план хлебозаготовок был понижен благодаря этому постановлению, и утверждает, к уменьшению украинской квоты в плане хлебозаготовок привели обращения украинских чиновников на 3-й всеукраинской партийной конференции в июле 1932 года. На самом деле эта конференция лишь утвердила квоту, установленную постановлением от 6 мая.[64]

В ходе хлебозаготовочной кампании 1932 года социалистический и индивидуальный сектор суммарно сдали 18,5 миллиона тонн зерна, примерно на 10 % меньше плана. Если даже учитывать объемы местных заготовок и свободной продажи зерна, оцененные приблизительно в 920 000 — 1 460 000 тонн, общий объем продажи зерна все равно не достиг уровня, установленного в плане заготовок.[65] Когда стало понятно, что невыполнение плана по большей части зарегистрировано в главных зерновых регионах, особенно в Украине и на Северном Кавказе, квоты этих регионов вновь были сокращены. В ноябре 1932 года чрезвычайная комиссия, отправленная на Северный Кавказ, уменьшила здесь объем заготовок со 136 до 97 миллионов пудов. Такая же комиссия, работавшая в это же время в Харькове, понизила план заготовок зерна в Украине. По данным одного из советских украинских исследователей, общий объем снижения (очевидно, с учетом положений постановления от 6 мая) составил 2,26 миллиона тонн, а эта цифра подтверждает, что чрезвычайная комиссия уменьшила план гораздо существеннее, чем предусматривалось в постановлении от 6 мая.[66] Закупленное ранее зерно и прочая сельскохозяйственная продукция была возвращена в село в виде плановых поставок продовольствия, семян, фуража и кредитов. В 1932 году в сельский сектор было возвращено около 5,76 миллиона тонн закупленного зерна — больше, чем в 1930 или 1931 году.[67]

Снижения плана по хлебозаготовкам на 1932 году и возврат закупленного зерна в село — эти факты никак не соответствуют широко распространенному дефициту продовольствия и голоду. После хлебозаготовок 1932 года у крестьян должно было остаться гораздо больше зерна, чем в 1931, 1933 или 1934 году (см. Таблицу 2). Тем не менее ученые, сторонники теории геноцида, говорят об отсутствии голода в 1933 или 1934 годах. Так, Мейс даже называет 1934 год самым урожайным. В детализированных официальных данных по урожаям в Украине просматривается такое же несоответствие. После закупки 4,7 миллионов тонн из 14,6 миллионов тонн урожая 1932 года у крестьян должно было бы остаться почти 10 миллионов тонн зерна или почти столько же, сколько оставалось у них после хлебозаготовок 1931 года.

Таблица 2. Объем продажи зерна и объем зерна на руках у населения (в миллионах тонн)

* — общие объемы продаж включают закупки на местах (децентрализованные), а также продажу зернами колхозами и единоличниками. Источник: Данные по зерну, возвращенному в деревню в 1931–1932, см. в Барсов, Баланс стоимостных обменов между городом и деревней, М., 1969, с.103. Оценочные данные по общему объему продаж рассчитаны по данным John T. Whitman, The Kolkhoz Market, Soviet Studies № 7, April 1956, p. 390, Table 2. Возвращено сельскому хозяйству в 1933 — Мошков, Зерновая проблема, с. 131. Возврат 1934 года — постановление ЦК от 26 декабря 1934 года «О семенной помощи колхозам» (Справочник партийного работника, вып. 9, с. 212). Обе последние цифры включают только государственную помощь семенами и продовольствием, а потому занижены. Соответственно объем чистых продаж должен быть больше, а объем остатка у населения — меньше.

Если бы названные цифры были верными, сельское население Украины (а это 22 миллиона по состоянию на 1931–1932 год) получило бы от 450 до 500 кг зерна на каждого человека после выполнения плана заготовок. А такого количества было бы более чем достаточно, чтобы избежать голода в большинстве регионов даже в условиях плохо организованного снабжения.[68] Тем не менее голод, вне всякого сомнения, распространился повсеместно.

Таким образом, возникают два вопроса. Первый — почему же в 1932 году пониженные планы хлебозаготовок не были выполнены? Второй — почему же катастрофический голод возник после заготовительной кампании 1932 года, но не в тот же период в 1931, 1933, или 1934 году? Голод действительно выкосил часть населения, но даже если он стал причиной гибели 8—10 миллионов человек (а сегодня столь высокие оценки выглядят голословными заявлениями), уменьшение численности сельского населения четко отражало уменьшение количества зерна, остававшегося на руках у населения после заготовительных кампаний 1933–1934 годов. По данным официальной статистики, в 1933 и 1934 году на душу населения приходилось столько же зерна, сколько и в 1932 году.[69]

Все эти расчеты позволяют говорить о неточности официальных данных по урожаю 1932 года. Другие исследователи обратили внимание на упомянутые несоответствия. Наум Ясный полагал, что официальные данные по урожаю 1931 и 1932 года демонстрировали небольшой спад, «никак не соответствующий катастрофической ситуации с продовольствием» и падением численности поголовья домашнего скота. Он предлагал уменьшить официальные цифры на 5—10 %. Тем не менее, по его оценкам в то время погибла только малая часть урожая. Недавно Дэниэл Броуэр указал на то, что по данным официальной статистики, урожай 1932 года был выше, а объем заготовок зерна — ниже, чем в 1931 году, что означало — «той зимой в сельской местности должно было быть больше хлеба. В то же время эмпирические данные абсолютно четко демонстрируют жуткий дефицит продовольствия в эти месяцы, а истинные причины голода еще только предстоит раскрыть». Марк Тольц подверг сомнению официальные данные по урожаю 1932 года в свете острого дефицита зерна и голода, поразившего южную часть Советского Союза в 1932 году. Официальные данные бессмысленны, пишет он, поскольку они превышают показатели урожаев 1931 и 1934 года, а ведь урожай 1934 года позволил отменить в городах продовольственные карточки. Аналогичные размышления привели С. Г. Уиткрофта, Р. У. Дэвиса и Дж. М. Купера к условному выводу о том, что «спад в производстве зерна в 1931 и 1932, а также восстановление производства в 1933 и 1934 году оказались намного существеннее, чем указывается в других источниках — как западных, так и советских». Урожай 1932 года они оценили в 55,7—61,1 миллион тонн.[70]

Имеющаяся в нашем распоряжении информация о методах подготовки прогнозов на урожай, используемых до 1933 года, позволят предположить, что в качестве официальных данных применялись оценки, сделанные до сбора урожая, возможно, даже оценки урожайности на корню. Практика применения подобных методик закрепилась во времена военного коммунизма: еще в 1918 году комитеты бедноты, организованные в сельской местности, оценивали объем будущего урожая «на глазок» на полях еще до уборки, а на основе этих данных определялись объемы продовольственной разверстки. Данные об урожае 20-х годов основывались на докладах сельских корреспондентов, проверяемых частично «контрольной жатвой и молотьбой». В 30-е годы на смену этой системе пришла методика сбора данных от местных чиновников и отчетов колхозов и совхозов, дополненных полномочными представителями статистических управлений и проверенными «местными экспертными комиссиями с использованием данных масштабной выборки по жатве и обмолоту». Эти выборки казались столь же подозрительными, что и более поздняя методика определения урожайности на корню. И в самом деле, по словам Аркадия Кагана, контроль точности оценки урожайности, проведенный местными чиновниками, осуществлялся с использованием «метровки» — метода, применяемого с 1933 года для определения урожайности на корню. В порядке эксперимента это осуществлялось с 1930 года, а с 1932 — проводилось регулярно. Каган не ссылается на какой-либо конкретный указ или постановление, но, судя по всему, постановление Колхозцентра в феврале 1932 года это подтверждает: правления колхозов получили предписания о проведении «контрольной молотьбы» зерна и контрольной уборки урожаев других культур для определения «выхода продукции» с гектара в соответствии с методом метровки.[71]

В некоторых советских источниках содержится предположение о том, что до 1933 года в данные по урожаю включались и потери. И. Е. Зеленин писал, что сведения по урожаям первой пятилетки «рассчитывались на базе данных о засеянных (и иногда об убранных) площадях и о фактической (амбарной) урожайности с гектара», но источник данных о «фактической» урожайности не приводит. Тем не менее публиковавшаяся в то время и позже информация вызывает сомнения на этот счет. Официальной цифрой советского урожая зерновых 1930 года остается цифра, озвученная Сталиным в 1934 году — 83,5 миллиона тонн. Мошков ссылается на эту цифру в своей работе, посвященной зерновому кризису, но несколькими страницами ниже приводит данные Госплана по производству зерна в 1930 году — 77,17 миллиона тонн. В этой ж таблице, в разделе «потери», указаны 0,4 миллиона тонн, но не сообщается, из чего состоят данные потери. Цифра потерь кажется слишком уж скромной (0,5 %), учитывая удельный вес колхозного сектора в 1930 году (30 % посевных площадей), а также огромные мотивационные и организационные трудности в этом секторе. Тем не менее в статье, вышедшей в 1931 году в одной из центральных газет сообщалось, что потери зерновых только во время уборочной кампании 1930 года «составили, как известно, 167 миллионов центнеров. Государство недополучило миллиард пудов зерна». Если цифра в 16,7 миллионов тонн корректна (а с учетом источника этой информации, данная цифра могла быть занижена), и если приведенные выше данные считать фактической (амбарной) урожайностью, то валовый урожай должен был составить от 94 до 100 миллионов тонн, что выглядит совершенно неправдоподобно с учетом огромных проблем в коллективизации. Тем не менее, если эти цифры (77 миллионов тонн и 83,5 миллиона тонн) отражали урожайность на корню, следовательно, фактический (амбарный) урожай колебался на уровне 60–67 миллионов тонн. И вот эти цифры более соответствуют возрастающему дефициту продовольствия в 1930–1931 году.[72]

Другие западные и советские специалисты утверждают, что в 1930–1932 году использовались системы оценки урожая на корню и иные методы оценки урожайности до уборки урожая. Отто Шиллер, атташе Германии по вопросам сельского хозяйства, служивший в Москве в 30-е годы, имел прямые выходы на правительственных статистиков, и говорил, что советские статистические данные составлялись в трех вариантах. Первый вариант предназначался для публикации, второй — для руководителей среднего звена, а третий — для высших чиновников. Исследования, проведенные советскими чиновниками, пишет он, подтвердили его наблюдения о том, что данные по сбору урожая отдельными колхозами регулярно завышались примерно на 10 % — как на районном, так и на областном уровне. На основании этого он оценивал урожай 1932 года в 50–55 миллионов тонн, урожай 1933 — в 60–65 миллионов тонн, а урожай 1934 — в 65–70 миллионов тонн. Шиллер называл эти данные «цифровым оправданием за местами катастрофические трудности с поставкой продовольствия сельскому населению в 1931–1934 годах».[73] Полученные уже после смерти Сталина данные по фактическому урожаю 1933 и 1934 года демонстрируют правоту оценок Шиллера по урожаю 1934 года и небольшое занижение по 1933 году. Тем не менее, его оценка урожайности 1932 года настолько ниже официальной, что остается только предполагать, что официальные данные могли быть оценкой урожая на корню или прогнозом урожайности до уборки.[74]

Украинский советский ученый И. И. Слинько опубликовал архивные оценки валового урожая зерна в Украине в 1931 году — 14 миллионов тонн — что гораздо меньше официальных 18,3 миллиона. Он также пояснил, что погодные условия того лета сократили фактический объем собранного урожая еще на 30–40 %.[75] В статье 1958 года о голоде украинский эмигрант Всеволод Голубничий утверждает, что по данным официальной статистики, практически 30 % урожая зерновых 1931 года на Украине и «до 40 % урожая 1932 года потеряно при уборке».[76] Голубничий, правда, использовал туманное выражение «до» и не указал никаких источников, подтверждающих его слова. Несмотря на ряд статистических несоответствий, его статья позволяет в очередной раз предположить, что данные по 1932 году не отражают реального положения дел.[77]

Недавно советские ученые предоставили дополнительные доказательства в пользу того, что данные по урожаям 1930–1932 годов — оценки урожайности на корню. Например, В. П. Данилов утверждает, что «валовый урожай в 1932 году составил 699 миллионов центнеров, но часть его осталась на корню». Экономисты Григорий Ханин и Василий Селюнин писали, что метод оценки урожая на корню был введен во время первой пятилетки. Украинский ученый С. В. Кульчицкий четко дал понять, что чрезвычайные комиссии, направленные в ноябре 1932 года в Харьков, Ростов-на-Дону и Саратов (в момент апогея кризиса хлебозаготовок) «использовали данные так называемого биологического (на корню) определения урожайности зерновых».[78] Его оценка средней урожайности 1932 года (7,2 центнера с гектара) в действительности ниже официального показателя (8,1 центнер). Такая разница говорит о том, что власть занижала прогнозы по урожаям так же, как и по планам хлебозаготовок, реагируя на плохие урожаи. Следовательно, официальные данные намного завышены.

Сказанное выше позволяет предположить, что официальная статистика сбора зерновых в 1932 году (а, вероятно, и в 1930–1931) базируется на оценках урожая, полученных до уборки, вероятно, на методах определения урожайности на корню, и фактический урожай поэтому оказывался завышенным. Ранее засекреченные архивные данные по сельскохозяйственной продукции, произведенной колхозами в 1932 году, убедительно доказывают, что реальные урожаи были гораздо меньше цифр официальной статистики. Эти данные основаны на суммарных годовых отчетах колхозов.[79] Поскольку данные в этих отчетах резко контрастируют с опубликованной официальной статистикой, необходимо прояснить их источник и его точность.

По стандартному колхозному уставу образца 1 марта 1930 года каждый колхоз был обязан подготовить годовой отчет, но выполняли это требование только единицы. В 1930 году только 33 % из 80 000 колхозов представили годовые отчеты, в 1931 году — всего 26,5 % из 230 000 колхозов, в 1932 году — менее 40 % от того же числа коллективных хозяйств. Частичное изменение административных границ регионов в 1932 году показывает, что колхозы, включенные в данную статистику, как правило, обслуживались машинно-тракторными станциями (МТС), обязанными проверять и обобщать отчеты колхозов в зоне своей деятельности (помимо системы МТС, отчеты от колхозов принимали и районные земельные управления).

Преобладание колхозов, обслуживаемых МТС, среди других коллективных хозяйств, подававших годовые отчеты, указывает на некоторую положительную роль МТС, несмотря на слабую организованность и неэффективность этих станций.[80] Тем не менее это положительное влияние сдерживалось нехваткой кадров и низкой квалификацией персонала МТС и колхозов. Этот персонал, по свидетельству В. И. Звавича, советского эксперта по упомянутым отчетам, во многих случаях, «совершал грубейшие ошибки» при составлении отчетов.

Таблица 3. Колхозы в суммарных годовых отчетах

* — за исключением Северного Кавказа Источник: ЦГАНХ СССР ф. 7486, оп. 3 д. 4456 (таблицы данных о состоянии колхозов в 1932 году, составленные по материалам годовых отчетов)

Таблица 4. Колхозы, охваченные программой динамических исследований

* — всего по 12 областям Источник: ЦГАНХ СССР ф. 1562. оп. 77. д. 70. Динамика хозяйственного состояния колхозов за 1932 и 1933 гг. Данные выборочной связной разработки годовых отчетов колхозов. Вып. 1 — Областные итоги. Не подлежит оглашению. Центральное управление народнохозяйственного учета (ЦУНХУ) Госплана СССР, сектор учета сельского хозяйства, секция колхозов.

Неточные данные часто поступали и на высшие уровни власти, где их подвергали официальной критике. Заместитель начальника ЦУНХУ Госплана А. С. Попов писал в 1935 году о том, что качество годовых отчетов настолько слабо, что использовать их для анализа производительности колхозов еще слишком рано. По этой причине ЦУНХУ провело в 1932–1935 годах серию «динамических исследований, основанных на более детальном анализе годовых отчетов и прочих материалов от 12 707 колхозов (см. таблицу 4). Тем не менее Звавич приходит к выводу о том, что, несмотря на их неточность, годовые отчеты можно считать репрезентативными и в целом достоверными источниками информации о колхозах.[81]

По данным наркомата земледелия (НКЗ), средняя урожайность колхоза в Советском Союзе составляла 5,4 центнера с гектара, в России — 6,0 центнера, в Украине — 5,1 центнер. Эти данные значительно ниже официальных цифр (6,8, 6,5, и 8,0 соответственно), приведенных в Таблице 5.

Таблица 5. Валовый сбор зерна по регионам

* — в центнерах на гектар 1 — % объема производства колхозной продукции, предназначенной для определенного потребителя Источник: См. Таблицу 3. Официальные данные, «Сельское хозяйство СССР 1936», с. 269

Таблица 6. Сравнительные данные по посевным и уборочным площадям и собранному урожаю

* — всего по 12 областям Источник: См. Таблицу 4

Данные ЦУНХУ еще ниже: средняя урожайность по РСФСР и Украине — 5,20 и 4,98 центнера с гектара (см. Таблицу 6). И хотя эти цифры могут быть результатом ошибки в статистической выборке, они были основаны на более детальном изучении и проверке данных, предоставленных колхозами, чем данные НКЗ.

Таблица 7. Процентные изменения в валовом урожае, посевных площадях и урожайности, с 1932 по 1933 год

* — В целом по 12 областях Источник: см. Таблица 4

Данные ЦУНХУ также демонстрируют резкое увеличение урожайности в 1933 году: в Украине с 4,98 до 8,07 центнера с гектара (60 %), а в РСФСР — с 5,2 до 6,03 центнеров (почти 20 %). Тем не менее, по официальной статистике урожай 1933 года оказался хуже урожая 1932 года. Валовый сбор зерна в 1933 году вырос в основном за счет повышения урожайности, а не увеличения посевных площадей (см. Таблицу 7). Данные ЦУНХУ также включают сведения о площадях, действительно засеянных обследованными колхозами. Сводная статистика по этим площадям ранее не публиковалась. Советская статистика производства зерна с того периода базируется исключительно на площади посевов, вопреки тому, что советские фермеры никогда не собирали урожай полностью со всех засеянных площадей.[82]30

Хотя урожайность по годовым отчетам и динамическим обследованиям оказалась гораздо ниже официальных статистических данных, в таких регионах, как Западная Сибирь урожайность, на самом деле, превышала официальные показатели, что еще раз доказывает — официальные данные основывались на оценке, сделанной еще до уборки.[83] Архивные свидетельства низких урожаев и разрыв между архивными и официальными данными подводит к заключению о том, что власть занижала прогнозы на урожай и уменьшала планы хлебозаготовок, реагируя таким образом на плохие урожаи.[84]

Данные динамических обследований были опубликованы в двух таблицах в сборнике «Сельское хозяйство от VI к VII съезду Советов» в 1935 году. Первая таблица, основанная на исследовании ЦУНХУ, демонстрирует, что фактическая урожайность 1933 года в обследованных колхозах превысила урожайность 1932 года на 63 % в Украине, на 43,5 % в Белоруссии, и на 16 % — в РСФСР. Вторая опубликованная таблица показывает, как вырос валовый сбор зерна на один колхоз и одного работника (см. Таблица 8).

Таблица 8. Изменение объемов валового сбора зерна в колхозах, 1932–1933 (в центнерах)

Источник: Сельское хозяйство от VI к VII съезду Советов, М., 1935, с. 35

Согласно второй таблице от 1935 года, валовый сбор вырос на 80 % в Украине и на 40 % в Советском Союзе. Даже учитывая существенное сокращение населения в результате голода, подобный уровень прироста очень серьезен в сравнении с малым урожаем 1932 года.[85]

Упомянутые архивные данные показывают, что урожай 1932 года в этих колхозах оказался значительно ниже официальных оценок. Об этом говорится и в других источниках. Мошков, например, ссылаясь на архивные данные, говорит о крайне низкой урожайности (в ряде случаев, менее 3 центнеров на гектар) во многих колхозах Украины и Северного Кавказа. Тольц писал, что урожайность зерновых на Северном Кавказе и нижнем Поволжье составила менее 4 центнеров с гектара (а на Украине лишь немного больше). Еще в 1933 году Сульковский, руководитель украинской центральной государственной комиссии по определению урожайности зерновых, сообщал, что в Украине в 1932 году во время уборки и обмолота было потеряно от 210 до 220 миллионов пудов зерна.[86] Судя по таблицам ЦУНХУ, даже эта достаточно высокая оценка слишком занижена.

Колхозы, не подававшие годовые отчеты, скорее всего, находились под менее жестким контролем, и поэтому могли получать более высокие урожаи. Тем не менее, для того, чтобы считать официальные данные корректными, урожайность колхозов, не подававших годовых отчетов, должна была бы быть намного выше урожайности колхозов, составлявших отчеты. Так, например, в Украине, в случае, когда готовившие отчет колхозы показывали среднюю урожайность на уровне 5 центнеров, урожайность в остальных колхозах должна была бы достигать не менее 11 центнеров, чтобы официальная цифра в 8 центнеров (по всем колхозам) оказалась корректной. А столь высокий уровень урожайности кажется маловероятным, особенно учитывая условия того времени. В 1932 году темпы коллективизации в целом по Советскому Союзу, особенно в зерновых районах, заметно снизились в связи с оттоком крестьян в город. Скудная информация из более отдаленных регионов не позволяет предположить, что там уровень урожайности был существенно выше, чем повсеместно. С экономической точки зрения, в начале 30-х годов Западная область была вторичным регионом и отличалась низким уровнем коллективизации, но и ее не пощадил кризис хлебозаготовок и дефицит продовольствия 1932 года. В воспоминаниях о жизни в отдаленной деревне в Орловской области 1930–1934 годы называются «годами голода», во время которых люди умирали от голода по причине чрезмерных хлебозаготовок. Даже источник из числа украинских эмигрантов сообщает, что удаленные от города деревни пострадали больше, чем селения, расположенные ближе к городу.[87] Иными словами, производство в колхозах, не представивших отчеты, возможно, было ниже уровня эффективности в коллективных хозяйствах, сдававших отчеты. И если годовые отчеты действительно поступали от более успешных колхозов, вполне могла наблюдаться тенденция к завышению средних показателей производства зерна.

Таблица 9. Сравнение статистики по урожайности зерновых в колхозах (год хотелось бы в этом признаться. Если украинский закон окажетовая оценка, в центнерах на гектар)

Источники: Данные наркомзема (НКЗ) получены из ЦГАНХ СССР, ф. 7486, оп. 3, д. 4456, и. 71. Стивен Уиткрофт и Р. У. Дэвис предоставили дополнительную информацию из этого архивного источника. Данные ЦУНХУ получены из ф. 1562, оп. 76, д. 160 («Колхозы в 1932 году»), приведенного в Истории советского крестьянства, М., 1986–1988, т. 2, с. 256. Данные официальной статистики — Сельское хозяйство СССР, с. 269.

Судя по официальным данным, в 1932 году колхозы собрали 66,9 % общего количества урожая зерновых, а остаток был собран совхозами (9,5 %) и единоличниками (23,6 %). Разрозненные данные позволяют предположить, что урожайность в совхозах и у единоличников была не выше, чем в колхозах. Урожайность в совхозах Северного Кавказа, на долю которых приходилось 25 % всего объема хлебозаготовок по Советскому Союзу, упала с 16 центнеров (в 1930 году) до 8,4 центнера (в 1932 году) и до 2,9 центнера в 1932 году. Объем поставок зерна этими совхозами сократился с 372 400 тонн в 1931 году до 213 500 тонн в 1932 году, и они не сумели выполнить планы по хлебозаготовкам. Украинские совхозы, на долю которых приходилось еще 20 % общего плана заготовок совхозного зерна по Советскому Союзу, выполнили только 60 % плана в размере 475 000 тонн, предусмотренного постановлением от 6 мая. Тем не менее, по официальным данным, производство зерна составило 1,56 миллиона тонн. Столь большую разницу между выполнением плана и фактическим урожаем объяснить трудно. Это объяснимо только в том случае, если данные по совхозному урожаю (как и по колхозам) основаны на оценках, сделанных еще до уборки, а сами цифры завышены.[88]

По официальным данным, в 1932 году единоличники засеяли 21,4 % посевных площадей, но при этом на их долю пришлось 23,6 % валового производства зерна. Следовательно, они показали несколько более высокую производительность, чем колхозы и совхозы. В то же время, судя по всему, единоличники провалили план хлебозаготовок (который был снижен и для них) даже в большей степени, чем колхозы и совхозы. В Украине он выполнили только 39,5 % плана.[89] Если считать выполнение плана критерием производительности, то совхозы и единоличники должны были собрать гораздо меньше зерновых, чем показано в официальной статистике. Статистические данные из годовых отчетов показывают, что официальные данные по производству в колхозах основаны на методах биологической оценки (оценки на корню), осуществлявшейся еще до уборочной кампании. Судя по другим источникам, можно предположить, что эти методы оценки применялись в 1932 году и по отношению к единоличникам, а, возможно, и к совхозам.[90] Следовательно, собранные ими урожаи, а значит, и весь урожай зерновых 1932 года, также завышены.

Степень упомянутого завышения можно вычислить примерно — методом экстраполяции архивных данных по колхозам. Официальная статистика по урожайности в советских и украинских колхозах (6,8 центнера и 8,0 центнера) близка к средней урожайности для всех секторов (7,0 и 8,1 центнера). Вполне допустимо предположить, что архивные данные по урожайности в колхозах (6,4 и 5 центнеров) близки к реальной средней урожайности по всем секторам. Следовательно, данные по производству в колхозах, указанные в годовых отчетах, можно использовать в качестве базы для оценки общего объема производства зерна в 1932 году. Таким образом, для Украины официально засеянная посевная площадь (18,1 миллиона гектаров) за вычетом реально засеянного и собранного урожая (93,8 %) составляет 17 миллионов гектаров, что при умножении на среднюю урожайность (приблизительно 5 центнеров) позволяет получить общий объем урожая — 8,5 миллиона тонн или менее 60 % от официально заявленных 14,6 миллионов тонн. Судя по всему, эта итоговая цифра соответствует заявлению Голубничего о том, что в 1932 году в Украине погибло около 40 % урожая. Можно провести подобные вычисления и по Советскому Союзу в целом: расчетная посевная площадь (99,7 миллионов гектаров) сокращается на 7 % (по данным ЦУНХУ) до 92,72 %, а при умножении на показатель средней урожайности НКЗ (5,4 центнера), мы получаем общий объем советского урожая на уровне 50,06 миллионов тонн, что почти на 30 % ниже официальной цифры (69,87 %), и близко к данным, предсказанным Шиллером.

Если урожай в колхозах, совхозах и у единоличников, не готовивших годовые отчеты, был ниже, чем в отчитавшихся колхозах, то урожай 1932 года мог быть гораздо ниже 50 миллионов тонн.[91]

Низкий урожай 1932 года был вызван рядом экономических, организационных и политических факторов. Все это, равно как и статистические данные, вызывает серьезные сомнения в правдивости утверждений о том, что урожай был хорошим, а голод бы вызван искусственно.[92] Если урожай был действительно настолько низок, то голод в первую очередь стал бы следствием реальной нехватки продовольствия. Свидетельства о широком географическом распространении дефицита продовольствия и голода в деревне и городе в 1932–1933 годах служат мощным аргументом в поддержку данной теории.

Таблица 10. Расчет средневзвешенной урожайности зерновых на основе опубликованной статистики из «Колхозы в 1932 году» и официальных данных

* — официальные данные по урожаям колхозов, не включенных в опубликованные данные из сборника «Колхозы в1932 году» «Сельское хозяйство СССР», с. 271: Карельская АССР — 225,2; Башкирская АССР — 11 782,1; Казахская АССР — 20 361,6; Каракалпакская АССР — 99,1; Киргизская АССР — 3 455.6; Якутская АССР — 275,9; Нижегородский край — 19 686,2; Восточносибирский край — 10 461,9; Дальневосточный край — 3 442,5, Таджикская ССР — 2 353,1 (итого — 72 143,2) Источники: В отношении средней урожайности см. «Колхозы в 1932 году», Таблица 9. Данные по площадям посевов взяты из сборника «Сельское хозяйство СССР», с. 252–259.

Фрагментарные сведения говорят о том, что ситуация с острой нехваткой продовольствия преобладала в большинстве регионов. Как уже указывалось выше, голодание и смерть от голода имели место в Смоленске и Орловской области. В одном из отчетов из центрально-черноземной области говорится о трудностях, вызванных существенным дефицитом продовольствия в колхозах и о «массовых случаях опухания от голода и смертности».[93] Бывший белорусский колхозник утверждал, что Белоруссия также пострадала от голода. Советский специалист по Поволжью писал о «значительных трудностях с поставками продовольствия» в 1931–1933 годах. Советский писатель, проживавший в деревне неподалеку от Саратова, в начале 30-х сообщал о случаях массовой смертности. Британское посольство получало сведения о массовом сопротивлении заготовкам зерна в Новосибирске. Канадский специалист по сельскому хозяйству Эндрю Кэрнс, объехавший летом 1932 года почти все главные зерновые регионы, в сибирском городе Славгород столкнулся с толпами людей, поведавших ему о том, что деревни пусты, а жители сельской местности ежедневно гибнут от голода.[94]

Голод поразил не только сельские районы. Коллективизация в 1930–1933 году не избавила от проблем с поставками продовольствия. Напротив, на протяжении этих лет объемы поставок продовольствия в города снижались, а критический момент наступил в 1932–1933 годах.[95] Стремительный рост городского населения в годы первой пятилетки привел на промышленные стройки и в города более 10 миллионов жителей села, и количество граждан, получавших продукты по карточкам, выросло с 26 миллионов в 1930 году до 40 миллионов в 1932 году.[96] Объемы производства продовольственной продукции сократились, и, несмотря на увеличение планов по хлебозаготовкам, количество продуктов для города катастрофически уменьшалось, а запасов было значительно меньше, чем требовалось по карточкам. В 1931 году правительство уменьшило нормы пайков для многих категорий граждан, исключив из карточной системы снабжения целые группы рабочих и даже города. Еще более жесткие ограничения были введены в 1932 году. В сообщении британского посольства от 4 мая 1932 года отмечается, что несмотря на определенное снижение поставок продуктов в Москву, в провинции ситуация была гораздо хуже. Были сокращены нормы для рабочих, а их семьи вообще не получали пайков, и им приходилось тратить все деньги на покупку еды на продуктовом рынке. В сообщении, датированном серединой июля, говорится, что «дефицит продовольствия — вот основная трудность, стоящая сейчас перед страной». Отчеты Кэрнса содержат сведения об уменьшенных пайках (но даже и таких пайков часто не хватало), о «фантастически» высоких ценах, и об ограниченном количестве продуктов на рынках больших и малых городов. Украинские иммигрантские источники также сообщают о «отчаянной нехватке продуктов» в украинских городах.[97]

В 1932 году усиливающийся дефицит продовольствия физически ослабил рабочих, вынудив многих из них бросить работу и отправиться на поиски пищи. Во многих отраслях промышленности текучесть кадров превышала 100 % каждые несколько месяцев, а уровень промышленного производства упал до показателей 1928 года. Недавние исследования по Днепрострою показывают, что, хотя голод 1932–1933 гг. нанес сельской местности больше ущерба, чем городам, тем не менее, «даже в городах он пагубно сказывался на здоровье населения». Хлебные нормы неуклонно снижались, при этом часто хлеб по ним не выдавали полностью. Рабочим приходилось уходить с работы, чтобы выстоять в длинных очередях за хлебом, а тиф, туберкулез и оспа получили широкое распространение. Судя по отчетам из нескольких советских городов, опубликованным в эмигрантской прессе, в течение 1932 года цены на продукты намного превысили заработную плату рабочих. Рабочие и служащие распродавали все свое имущество, чтобы купить хлеб. Процветало воровство, а перспектив улучшения ситуации не наблюдалось. Рабочие оставляли фабрики, крестьяне бросали колхозы, и в итоге миллионы людей мыкались по стране в поисках лучшей жизни. В качестве ответной меры правительство в конце 1932 году возродило царский институт внутренних паспортов.

Положение ухудшилось в первой половине 1933 года. В исследованиях, опубликованных в меньшевистской прессе, речь идет о том, что в тот период «внимание населения (Москвы) было полностью приковано к голоду», и потому этот вопрос должен был быть «всепоглощающим и в остальных регионах, где проблема голода стояла намного острее». К маю горожане не видели «съедобного хлеба» уже полгода, а города были переполнены голодающими детьми. По данным Морис Хиндус, вторая пятилетка началась (в 1933 году) с продовольственного кризиса, более страшного, чем голод 1921 года, и с самыми низкими продовольственными нормами за десятилетие (причем они продолжали уменьшаться). Осенью 1932 года хлебные нормы для киевских рабочих были урезаны с 2 до 1,5 фунта, а хлебные пайки служащих — с 1 до 0,5 фунта. В середине июля 1933 года посольство Великобритании сообщает о жутком дефиците продовольствия, случаях гибели людей от голода и распространению связанных с этим явлением заболеваний в провинциальных городах и даже в Москве. Подобные сведения о масштабном недовольстве рабочих по поводу уменьшения продуктовых пайков, забастовках, и покидании фабрик, появляются в нескольких зарубежных изданиях.[98]

Рыночные цены на зерно и прочие продукты говорят о суровости и длительности дефицита продовольствия в 1932–1933 гг. Цены, особенно на хлебную продукцию, только за первые месяцы 1932 года выросли более чем в 2 раза, продолжая стремительно расти в 1933 году. Цены на зерно и муку достигли апогея в июне 1933 года. Тем не менее, сразу после сбора урожая 1933 года цены резко упали — стоимость зерна к декабрю снизилась на 60 %. Падение цен по большей части стало результатом политики правительства, вынуждавшего кооперативы реализовывать часть заготовленного зерна по ценам, которые были несколько ниже цен на крестьянских рынках. Неэффективность данной политики (вплоть до конца 1933 года) подтверждается нехваткой продовольствия в то время.[99]

Данные о смертности в советских регионах в начале 30-х годов, собранные ЦУНХУ и недавно опубликованные Уиткрофтом, демонстрируют — наиболее тяжким голод бы в некоторых областях Украины, но, тем не менее, голодали не только в Украине. Смертность в городе и деревне в 1933 году значительно превысила показатели 1932 года в большинстве регионов, а в Поволжье, на Урале, в Сибири и центральных аграрных регионах приближалась или равнялась показателям смертности в Украине. Эти сведения подтверждают выводы М. Максудова, основанные на данных переписи населения 1959 года, и недавние заявления советских украинских авторов Кульчицкого и Дьяченко о том, что голод поразил не только Украину и Северный Кавказ, но и Поволжье (по данным украинских ученых, от Горького до Астрахани), Центрально-черноземную область, районы Урала и Казахстана. Кроме того, как указывает один из украинских исследователей, пострадали даже такие регионы, как Вологда и Архангельск.[100]

Дефицит продовольствия и его последствия усилили оппозицию сталинскому руководству в партии. По данным Бориса Николаевского, голод, охвативший страну к 1932 году, и последующий спад производства стали причиной образования «антисталинского большинства» в Политбюро, поддерживавшего «платформу Рютина» и прочие оппозиционные программы. Члены партии и правительственные функционеры были недовольны нехваткой продовольствия и заготовительной кампанией 1932 года. Чтобы подавить недовольство, правительство в конце 1932 года инициировало суровые чистки на Северном Кавказе и в Украине, а в следующем году распространило их на всю страну.[101]

Снижение урожая привело и к уменьшению государственных запасов зерна для продажи за рубеж. Запасы начали таять после урожая 1931 года, пострадавшего от засухи, и последующих заготовительных кампаний, что вызвало голод в Поволжье, Сибири и других регионах. В 1932 году советское руководство было вынуждено вернуть зерно в эти регионы. Низкий урожай 1931 года и возвращение зерна в регионы, пострадавшие от голода, вынудило правительство сократить объем экспорта зерна с 5,2 миллиона тонн в 1931 году до 1,73 миллиона тонн в 1932 году. В 1933 году экспорт зерна был сокращен до 1,68 миллиона тонн. Зерно, вывезенное за рубеж в 1932 и 1933 году, могло бы накормить многих людей и облегчить последствия голода: так, например, 345 000 тонн, проданных на экспорт в первой половине 1933 года, могли бы обеспечивать 2 миллиона человек ежедневным рационом (1 килограмм) на протяжении полугода. И тем не менее этот объем экспорта составил всего половину от 750 000 тонн, экспортированных в первой половине 1932 года.[102] Вопрос о том, каким образом советское руководство рассчитывало баланс понижения объемов экспорта и сокращения внутренних поставок продовольствия, остается без ответа, но доступные нам источники говорят о том, что дальнейшее сокращение или прекращение экспорта советского зерна могло бы привести к катастрофическим последствиям. В начале 30-х годов цена зерна на мировом рынке упала, и условия внешней торговли стали неблагоприятными для Советского Союза. Задолженность государства росла, а потенциальная возможность погашения долгов уменьшилась. Западные банкиры и чиновники уже начали задумываться о возможности конфискации советской собственности за границей и отказе в дальнейшем кредитовании в случае возможного дефолта Советского Союза. Таким образом, отказ от экспорта мог бы поставить под угрозу реализацию плана индустриализации, и, по мнению некоторых обозревателей, даже стабильность режима.[103]

Хотя правительство не прекратило поставки на экспорт, оно пыталось облегчить последствия голода. 25 февраля 1933 года декретом ЦК были выделены ссуды в виде семенного фонда: 320 000 тонн для Украины и 240 000 тонн для Северного Кавказа. Семенные ссуды получили также в Нижнем Поволжье и, вероятно, в других регионах. Кульчицкий приводит данные украинских партийных архивов, доказывающие, что общая помощь Украине к апрелю 1933 года превысила 560 000 тонн, в том числе свыше 80 000 продовольствия. Помощь только Украине на 60 % превышала объем зерна, экспортированного за тот же период. Общий объем помощи пострадавшим от голода регионам более чем в 2 раза превысил объем экспорта за первое полугодие 1933 года. Судя по всему, тот факт, что больше помощи не оказывалось, стал еще одним последствием плохого урожая 1932 года. После неурожаев 1931, 1934 и 1936 годов заготовленное зерно было возвращено крестьянам за счет сокращения объемов экспорта.[104]

Низкий урожай 1932 года говорил о том, что у правительства нет достаточных количеств зерна для поставок продовольствия и семян городу и деревне, а также на экспорт. Власти сократили все, что было возможно, но в итоге интересы деревни оказались на последнем месте. Суровые планы хлебозаготовок 1932–1933 гг. способствовали облегчению ситуации с голодом только в городах. Без хлебозаготовок в городах был бы такой же уровень смертности, как и на селе (хотя, как отмечалось выше, уровень смертности в городе также поднялся в 1933 году). Суровость и географический масштаб голода, резкое сокращение объемов экспорта в 1932–1933 гг., потребность в семенах, и хаос, царивший в Советском Союзе в те времена — все эти факторы подводят нас к выводу о том, что даже полное прекращение экспортных поставок было бы недостаточным инструментом для предотвращения голода.[105] В такой ситуации трудно согласиться с версией о том, что голод стал результатом хлебозаготовок 1932 года и сознательным актом геноцида. Именно низкий урожай 1932 года привел к неизбежности голода.

И хотя низкий урожай 1932 год можно считать смягчающим обстоятельством, правительство все-таки несет ответственность за лишения и страдания советского населения, пережитые им в начале 30-х годов. Представленные здесь данные позволяют более точно оценить последствия коллективизации и насильственной индустриализации, чем можно было сделать ранее. В любом случае эти данные показывают, что последствия этих двух программ оказались хуже, чем предполагалось.

Кроме того, они доказывают, что голод действительно имел место, и был вызван провалом экономической политики, «революцией сверху», а не «успешной» национальной политикой, направленной против украинцев и других этнических групп. Представленные в данной работе данные могут помочь не только в переоценке голода как явления, но также в переоценке всей советской экономики в период первой пятилетки и последующие годы.

Послесловие к статье «Урожай 1932 и голод 1933 года»

Данная статья впервые была напечатана в 1991 году и стала моей первой опубликованной работой. Цитаты из этой статьи приводили многие авторы, и она спровоцировала противоречивые отзывы совершенно неожиданным образом. В данном послесловии обсуждаются некоторые моменты, которые с точки зрения читателя могли показаться типичными примерами, недостойными научного обсуждения, или просто скучными. Конечно, проблема состоит не только в научности, но и в том, что именно данные критические замечания говорят о характере и менталитете авторов, критиковавших мою работу.

В моей статье подвергается критике работа британского исследователя Роберта Конквеста, и этот господин написал два письма в ответ на мою статью. Оба письма были опубликованы в Slavic Review и снабжены моими комментариями. В своих письмах господин Конквест никогда не подвергал сомнению мои главные аргументы, вместо этого он обсуждал всего два момента.

Во-первых, он утверждал, что из-за голода погибло большее число людей, чем он полагал раньше. Я ответил, что приводить такой довод было ошибкой. Тем не менее, свидетельства, подтверждающие более высокий уровень смертности, лишь подкрепляют мое убеждение в том, что урожай был низок, а более высокий уровень смертности говорит о том, что на селе оставалось меньше зерна после государственных хлебозаготовок. (См. Slavic Review, vol. 51, № 1, Spring 1992, pp. 192–194).

Во-вторых, он ссылается на некую неопубликованную статью советского ученого В. П. Данилова, утверждающего, что Советский Союз обладал огромными запасами зерна в 1932 году. Когда пришло это письмо, я был в Москве, и я отправился в архивы, чтобы ознакомиться с тем ключевым документом, который использовал Данилов. Это был документ по планированию: в нем не было ни слова о том, что страна обладала такими запасами, а скорее говорилось о том, что правительственные чиновники планировали (или надеялись) получить такие объемы запасов после уборки урожая 1932 года. Поэтому утверждение Данилова и Конквеста о том, что Советский Союз обладал крупными запасами в 1932 году, основано на неверной трактовке содержания первоисточников (Slavic Review, vol. 53, № 1, Spring 1994, pp. 318–320).

После этого господин Конквест больше не присылал комментариев к моей статье.

Американский ученый Джеймс Мейс писал о моей статье в своей работе, опубликованной в 1995 году в Украине (Політичні причини голодомору в Україні (1932–1933), «Український історичний журнал», № 1, 1995, с. 34–48). Мейс обсуждал мою статью таким образом, который можно считать неточным и вводящим в заблуждение.

Во-первых, Мейс писал, что мои статистические данные наводят на мысль о том, что Украина получила достаточный объем урожая для всего населения, приблизительно 6,6–8,5 миллиона тонн, или по 590–700 граммов зерна в день на душу населения. Во-вторых, Мейс приводил цитаты из воспоминаний о том, что урожай 1932 года не был низким, и тут же ставил вопрос: почему же так много людей из самых разных мест говорили, что помнят о недостаточности этого урожая? Несколькими годами ранее Мейс организовал в конгрессе США слушания, во время которых показания дали лишь несколько украинских иммигрантов, и еще меньшее число украинцев говорило о большом урожае.

В 2002 году в одном из интернет-источников появилось сообщение о том, что Мейс обрушился на мою статью с еще более суровой критикой: он откровенно назвал мои доводы «беспочвенным статистическим многословием» и «хламом», и это его заявление было растиражировано в интернете (Тарас Кузьо, Отрицание террора голодом не прекращается (Denial of famine-terror continues unabated), «Радіо Свободна Європа/Радіо Свобода», Польша, Беларусь и Украина, отчет, том 4, номер 23, 12 июня 2002 года и прочие источники).

Я отреагировал на последнее заявление («Радіо Свободна Європа/Радіо Свобода», Польша, Беларусь и Украина, отчет, 25 июня 2002 года, том 4, номер 25). Основная проблема со всеми доводами и критикой со стороны Мейса и Кузьо состоит в том, что они нарушают фундаментальные принципы научного исследования. Они упускают и игнорируют свидетельства, говорящие не в пользу их теорий, искажают аргументы, приведенные в моей работе, и прибегают к несвойственным науке уничижительным замечаниям.

Так, например, Мейс пишет, что основанный на моих данных расчет показывает, что урожая зерна в Украине хватало для того, чтобы украинцы могли выжить. Он хочет сказать, что если бы советское правительство не вывезло заготовленный в 1932 году в Украине хлеб, в Украине не было бы голода. Без каких-либо оснований он предполагает, что зерно, заготовленное в украинских деревнях, было вывезено из Украины, а это — неправда: часть этого зерна была направлена в виде продовольствия голодающим горожанам Украины, а другая часть была возвращена в деревни в качестве продовольственной и семенной помощи для посева и сбора урожая 1933 года. Мейс игнорирует представленные мной и другими учеными свидетельства в пользу того, что правительство сократило планы хлебозаготовок на 1932 год, и в 1933 году отправило зерно обратно в украинские деревни и села Советского Союза, чтобы помочь голодающим крестьянам.

Иным словами, Мейс использует статистику очень неполным и вводящим в заблуждение образом. И именно его данные представляют собой «беспочвенное статистическое многословие». А его ссылка на объем зерна, имевшийся в «Украине», судя по всему, тоже отражает его определенное безразличие к людям, голодавшим в РСФСР, Казахстане и повсеместно по всему Советскому Союзу.

Мейс утверждает, что бывшие крестьяне, пережившие голод, через несколько десятилетий заявляли о том, что урожай был высоким. Мейс игнорирует представленные мной доказательства, датируемые 1932 годом (а не данными, полученными спустя несколько десятков лет), и демонстрирующими, что официальные сведения об объеме урожая являлись лишь прогнозами, а не реальными данными. Многие люди в то время знали и писали о том, что урожай оказался низким.

Более важно то, что Мейс игнорирует мои данные по десяткам тысяч колхозов Украины, демонстрирующих недостаточность урожая. В последующих статьях читатели увидят, что отчеты, предоставленные колхозами, представляли собой честную и законную попытку украинского крестьянства (и крестьян всей страны) предупредить правительство о неурожае 1932 года.

В итоге Мейс охарактеризовал мою работу эмоциональным и уничижительным термином («хлам»). Моя статья была опубликована ведущим американским журналом по вопросам славянских исследований после появления двух крайне позитивных независимых откликов, предшествовавших публикации этой работы. Если Мейс был так уверен, что моя работа плоха, почему же он не направил свой комментарий в этот журнал? Когда Мейс воспользовался упомянутым термином, он собирался дискредитировать не только мою работу, но и меня как ученого.

Иными словами, это была атака, рассчитанная на эмоции и предубеждения, а не на чувство разума. Подобные нападки всегда представляют собой логическую ошибку: это попытка отвлечь читателя от содержания и смысла работы, обратив внимание на дурные качества автора. Все, кто используют подобные нападки, неявно признают отсутствие у них обоснованных доводов и аргументов.

В этой статье, датированной 1991 годом, я пытался представить альтернативную точку зрения, основанную на новых данных, и делал это так тщательно, честно и непредвзято, как только мог. Журнал Slavic Review также очень тщательно отредактировал эту статью с тем, чтобы в этой работе не прозвучало никаких заявлений, противоречащих имеющимся доказательствам и с тем, чтобы в ней не прозвучало несправедливых замечаний в адрес других ученых или научных коллективов.

Мейс в ответ проигнорировал или исказил мои доводы и нанес оскорбление в адрес моей работы и в адрес меня лично как ученого. С моей точки зрения, любой рационально мыслящий и честный читатель обязан прийти к выводу о несправедливости и необоснованности нападок Мейса, а также о том, что он и те, кто повторяют эти заявления, не могут восприниматься всерьез в качестве ученых.

В 2004 и 2007 году британские ученые Роберт Дэвис и Стивен Уиткрофт раскритиковали мою работу с совершенно неожиданной стороны. В целом они согласились с моей точкой зрения на причины голода, но попытались заявить, что эту работу делал не я, приписав себе авторство части этой статьи.

В переведенной здесь статье «Урожай 1932 года и голод 1933 года» у меня фигурирует таблица (Таблица 10), в которой приведены примерные оценки объема производства зерна колхозами. Эта оценка основана на средневзвешенной урожайности в колхозах с указанием посевных площадей всех колхозов по всем регионам Советского Союза. В 2004 году Дэвис и Уиткрофт (Davies, Wheatcroft) опубликовали книгу «Годы голода» (Years of Hunger), в которой попытались заявить, что эти расчеты делали они, а не я (Davies and Wheatcroft, The Years of Hunger, New York, 2004, pp. 444–445). Свое видение упомянутой таблицы они разместили на сайте — http://www2.warwick.ac.uk/fac/soc/economics/staff/faculty/harrison/archive/hu nger/.

В своей версии моей таблицы они использовали неточные данные по посевным площадям колхозов, что привело их к выводу о том, что мои оценки сильно занижены. Так, например, общая посевная площадь колхозов Западной Сибири составляла около 4,4 миллиона гектаров, а они в своей версии привели цифру в 30 миллионов гектаров! Поскольку Западная Сибирь в 1932 году отличалась сравнительно высокой урожайностью, эта ошибка и привела к тому, что оценки Дэвиса и Уиткрофта оказались гораздо выше моих расчетов. Кроме того, благодаря этой ошибке их данные оказались крайне далеки от истинного положения дел.

Я опубликовал ответ, в котором высветил эту проблему и прочие ошибки, допущенные ими в процессе цитирования моей работы (Tauger, Arguing from Errors, Europe-Asia Studies, vol. 58 no. 6, September 2006, pp. 973–984). Уиткрофт отреагировал, опубликовав статью, содержавшую признание некоторых из допущенных им ошибок. Тем не менее, он отплатил новыми ошибками и оскорблениями, сродни тем, что использовал Джеймс Мейс (Wheatcroft, On Continuing to Misunderstand Arguments: Response to Mark Tauger, Europe — Asia Studies, vol. 59 no. 5, July 2007, pp. 845–866).

На приведенном ниже портале я опубликовал частичный ответ, и сделал это потому, что Europe — Asia Studies не позволяют публиковать дополнительные комментарии в своем журнале — (http://www.as.wvu.edu/mtauger/). Одним из примеров ложных утверждений Уиткрофта можно считать его заявления о том, что я не разделял мнение других исследователей о том, что урожай 1932 года был низок (хотя я писал это в конце статьи). На самом деле, как может заметить читатель по прочтении «Урожая 1932 года и голода 1933 года», я обширно и документально подтвердил мнение нескольких ученых и других наблюдателей о том, что урожай был действительно недостаточен.

Я прошу любого, внимательно читавшего данную статью Уиткрофта, тщательно сравнить ее с тем, что я действительно написал. Статья Уиткрофта даже более далека от реальной науки, чем критика моей работы со стороны Мейса.

Я надеюсь, что любой прочитавший это человек осознает необоснованность всех приведенных выше нападок. Эти нападки основаны на ошибках (неправильная трактовка документов, использование ложных статистических данных), опускании частей моих аргументов, игнорировании моих источников информации и просто непрофессиональном поведении (заявления о том, что мои идеи принадлежат им, и прочие детские оскорбления).

Вполне очевидно, что голод 1933 года — противоречивый, эмоциональный и важный вопрос. И именно эта важность должна подстегивать тех, кто рассуждает на данную тему, к использованию самых высочайших стандартов, но никак не к цитированию некомпетентных работ и применению далеких от науки тактик.

Как бы то ни было, мои аргументы и доказательства прошли проверку упомянутой выше критики. Я надеюсь, что читатели признают тот факт, что я ни в коей мере не «отрицаю» голод. Я только пытаюсь понять, почему и как это могло произойти именно в то время, в частности, добиваюсь этого с помощью изучения множества источников, о которых другие исследователи либо не знали, либо не посчитали их достойными внимания. Я также не «отрицаю» и того, что советское правительство на многих уровнях несло частичную ответственность за голод.

Тем не менее, мое исследование убедило меня в том, что причины и истоки голода были гораздо сложнее понятия «геноцид».

Вот лишь один пример: Советский Союз в первом полугодии 1933 года (во время голода) экспортировал около 300 000 тонн зерна. Тем не менее, правительство использовало заработанные на этом средства для покупки тракторов и прочего оборудования, отгруженного в Украину (и другие пострадавшие от голода регионы) весной и летом 1933 года, в результате получив гораздо более высокий урожай в 1933 году, который и позволили победить голод. И я не понимаю, как такую политику можно считать геноцидом.

Эту политику можно оценивать с разных точек зрения — как с позитивной, так и с негативной — но правительство действительно пыталось помочь крестьянам преодолеть этот кризис, и все его усилия оказались успешными.

Исторический факультет университета

Западной Вирджинии

Марк Б. ТАУГЕР

О голоде, геноциде и свободе мысли в Украине

Прежде чем перейти к ответам, хотелось бы пояснить некоторые моменты. Все то, что я здесь пишу, — это мои мысли, если не указано иного. Это выводы, к которым я пришел как историк. Я пишу от своего имени, а не как представитель университета Западной Вирджинии или любой другой организации.

Я признаю факт неимоверных страданий и огромных потерь, понесенных жителями Украины и остальной части Советского Союза во время того кризиса. В своих изысканиях я пытаюсь разобраться в истинности причин, их породивших. И глубоко уважаю память погибших и чувства их родственников.

Я разделил вопросы на 4 группы:

был ли голод проявлением геноцида;

предложенный закон об отрицании голодомора;

другие исследователи, Конквест и Мейс;

моя подготовка и опыт.

ВОПРОС 1: Говоря о том, был ли голод проявлением геноцида, нам необходимо обсудить три момента: историческую методологию, определение понятия «голод» и определение понятия «геноцид»

А. Методология.

По результатам многолетнего труда историки разработали определенные фундаментальные подходы к процессу научного исследования, что помогает им избежать ошибок и использования неверной аргументации. Одним из лучших является краткое изложение таких подходов «Положение о стандартах профессионального поведения Американской исторической ассоциации», с текстом которого можно ознакомиться на сайте — http://historians.org/pubs/Free/ProfessionalStandards.cfm.

Эти стандарты разъясняют, как историку или любому человеку, исследующему исторические темы, следует писать, чтобы его работа была обоснованной, а не пропагандистской. Историкам, например, необходимо говорить о событиях в надлежащем контексте, а это обычно подразумевает использование как можно более широкого и полноценного контекста. Если автор рассуждает о каком-то событии слишком узко, не учитывая широкого контекста, практически наверняка такой автор представит и некорректную интерпретацию данного события.

Историк также не должен опускать доказательства и версии, не совпадающие с его (ее) взглядами. Автор, игнорирующий альтернативные точки зрения, несправедлив по отношению к читателям и самому себе. Читатели имеют право знать отношение автора к альтернативным версиям. Если автор вообще не упоминает альтернативных точек зрения, его (или ее) можно обвинить в незнании первоисточников. Если автор сознательно скрывает альтернативные точки зрения, чтобы создать видимость, что его (или ее) версия — единственная, такого автора можно обвинить в написании пропагандистской литературы.

Б. Голод.

Голод, грянувший в 1932–1933 году, поразил очень большую часть территории Советского Союза, а не только Украину и сельские районы. Если кто-то описывает этот голод как «украинский», я бы посоветовал такому человеку перечитать изложенную выше методологию. Такой автор обязан признать, что голод простирался далеко за пределы Украины, в противном же случае это значит, что такой автор пишет пропагандистские работы.

Существуют горы доказательств этому моменту. Лишь небольшая часть этих доказательств — несколько тысяч документов — публиковалась в пятитомном сборнике «Трагедия советской деревни» (издательство «РОСПЭН») в Москве на протяжении минувшего десятилетия. Сборник был составлен международной группой исследователей при поддержке Национального благотворительного фонда гуманизма (США) и ряда других организаций. Эти и другие документы доказывают, что голод не ограничивался украинской границей и сельской местностью, люди голодали и умирали во многих городах. Эти источники также демонстрируют, что голод не был геноцидом, о чем я поговорю ниже.

Этот голод был одним из нескольких голодных лет в Советском Союзе в период с 1917 по 1935 год. В свою очередь они оказались самыми последними в долгой истории голода в Российском государстве (в том числе и в Украине) за минувшее тысячелетие. Причиной практически каждого голода служил природный катаклизм, например, засуха, экстремальный холод, проливные дожди или нашествие саранчи, уничтожавшей посевы.

Некоторые люди пытаются утверждать, что все случаи голода в российской истории — дело рук человека. Это — ложная и невежественная точка зрения, и вновь горы доказательств и исследований документально подтверждают некорректность таких взглядов.

Еще одно доказательство в пользу того, что голод в России не был искусственным, состоит в том, что правительства обычно предпринимали меры, направленные на облегчение ситуации. Такие меры документально фиксировались в российской истории на протяжении столетий, но практически ни в одной современной работе ученые не упоминают об этом. Я написал на эту тему статью, которая будет опубликована в этом году.

Проблематичными были усилия правительств по оказанию помощи потому, что масштаб катаклизмов часто был настолько велик, что ресурсов и правительства, и населения для победы над голодом было недостаточно. Россия — огромная страна с континентальным климатом, и в течение большей части своей истории для нее было характерно отсталое сельское хозяйство. Когда природные условия благоприятствовали, страна получала большой урожай, но если эти условия были плохими, следовали катастрофы.

Оказывать помощь во время голода — непростое мероприятие: оно дорогостоящее, сложное, трудное, политически окрашенное и изобилующее непредвиденными событиями. Часто люди относятся к помощи без особой благодарности. И практически после всех случаев голода в истории России, Индии, Китая, в Европе и США (в США голод, вызванный великой южной засухой, был в 1930 году) люди склонны писать много критических замечаний, и часто эта критика очень сурова.

Они говорят о том, что правительство реагировало недостаточно оперативно, не уделяло людям внимание, хотело их уничтожить и т. п. Конечно, критиковать после того, как что-то случилось, легко. Иногда подобная критика была корректной, но временами правительствам приходилось принимать слабые решения под давлением. Многие ли из нас способны принимать верные решения под давлением?

В. Геноцид.

Сама концепция геноцида противоречива. Этот термин был создан Рафаэлем Лемкиным (1900–1959 гг.), польским евреем, юристом, изучавшим случаи массовых убийств в 30-е годы. Лемкин воевал в польской армии в начале Второй мировой войны, затем бежал, во время холокоста потерял более 50 членов своей семьи. Термин «холокост» он озвучил в 1943 году, а затем проводил интенсивные кампании в ООН в поддержку «Конвенции по предотвращению и наказанию за преступления геноцида», принятую ООН в 1948 году.

Одна из главных частей данной конвенции определяет геноцид как серию действий: убийство членов группы, создание условий, при которых выживание становится невозможным, введение мер по предотвращению рождаемости и пр. Но эти действия становятся геноцидом тогда, когда они «совершаются с намерением уничтожить, целиком или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу». Речь здесь идет о нескольких моментах: правительство или другие действующие лица совершают упомянутые действия намеренно, а намерение это состоит в уничтожении целой группы людей.

Так, например, явным случаем геноцида является холокост. Нацисты оккупировали несколько стран, вошли в те города и деревни, где проживали евреи, цыгане, украинцы или представители других национальностей, арестовали и уничтожили максимально возможное количество представителей этих групп.

Нацистские преступники и их лидеры говорили друг другу, что убивают этих людей с тем, чтобы стереть их с лица земли, так как они (согласно нацистской идеологии) тем или иным образом принадлежали к «низшему сорту» и являлись источником всех мировых проблем и т. п.

Итак, нацисты совершали эти действия, намеренно уничтожали людей, делая это с явным умыслом, и убивали их только с одной целью — они хотели уничтожить как можно большее количество этих людей.

А теперь давайте рассмотрим советский голод. Часть из того, о чем я здесь пишу, уже была опубликована, а часть работ еще находится на стадии написания. Любому, кто хочет ознакомиться с моими идеями, следует прочитать данную статью в газете «2000».

В бывшей Российской империи, включая и Украину, случаи массового голода происходили сотни раз, некоторые тянулись годами, унося жизни существенной части населения, несмотря на меры по преодолению голода, предпринятые правительством и благотворительными организациями.

В частности, страна пережила длительный период повторных случаев голода на протяжении двух десятилетий до 1933 года: во время Первой мировой и гражданской войн (1916–1920 гг.) по причине развала правительства и интенсивных боевых действий, а также в 1921–1923, 1924–1925, 1927–1929 гг. — по причине множества природных катаклизмов и неурожаев. За этот период советское правительство трижды получало помощь из-за границы, причем высокой ценой, и распределяло эту помощь среди жертв голода.

Реагируя на сложившуюся ситуацию, советское правительство решило попытаться усовершенствовать советское сельское хозяйство путем коллективизации. Сегодня эта идея может показаться неудачной, но как я отмечал в последней статье, опубликованной в «2000», многие советские руководители думали, что коллективизация превратит советские хозяйства в подобие крупномасштабных американских ферм.

Они также верили, что такая трансформация приведет к увеличению объемов производства продовольствия в Советском Союзе. В то же время правительство распределяло зерно в городах с помощью гигантской карточной системы и взяло под свой контроль рынок зерна страны. Власть использовала эту систему, чтобы получить больше зерна (и других продуктов), чем ранее, и полученным преимуществом воспользовалась для того, чтобы организовать экспортные поставки и закупить технику для сельского хозяйства. Трактора использовались на фермах, а купленное оборудование — для производства собственных тракторов.

Правительство также вело себя параноидально, арестовывая всех, кто, по мнению властей, представлял угрозу процессу индустриализации. Власть также не стремилась уничтожить большую часть арестованных. На самом деле большинство тех, кого сослали в ГУЛАГ, затем все-таки возвращались к жизни в обществе (этот факт документально подтвержден несколькими недавними исследованиями).

В это время Советский Союз переживает два плохих года — с точки зрения сельского хозяйства. В 1931 году многие регионы пострадали от сильной засухи, это было официально признано, и советское правительство, собрав зерно, вернуло его в качестве помощи в регионы, пострадавшие от засухи. В 1932 году многие регионы пострадали от чрезвычайного сочетания плохих погодных условий, что также подтверждается научными исследованиями и иногда докладами ОГПУ. Так, например, во многих районах Украины выпала тройная норма осадков, что вызвало серьезные заболевания посевов и привело к сокращению урожая. Происходили и многие другие катаклизмы.

Советское руководство плохо понимало ситуацию, но попыталось отреагировать на нее. После засухи 1931 года в мае 1932-го принимаются законы, легализующие частную торговлю как стимул для повышения производительности труда крестьян. На протяжении всего 1932-го и в начале 1933 года с учетом уменьшения плана хлебозаготовок власть работала в «кризисном режиме»: региональные руководители (в том числе и украинские) направляли в центр срочные запросы по сокращению планов хлебозаготовок и с требованием о поставках продовольствия в регионы.

Центр давал свое согласие, сокращал планы заготовок и отгружал миллионы тонн зерна по всей стране. Правительство отправляло часть продовольствия на экспорт, приобретало трактора и прочую сельскохозяйственную технику. При этом производились аресты людей, которые, по мнению власти, оказывали отрицательное влияние на производство продовольствия. Правительство закупало в деревнях зерно и прочие продукты и предпринимало отчаянные попытки распределить его между голодающими горожанами, вычеркивая из списков карточной системы определенные категории граждан, так как продовольствия не хватало.

Это был серьезный кризис. Один известный мне российский ученый предположил, что руководство страны посчитало, что крестьяне, вероятно, смогут найти способ, как прокормиться в деревне, а вот жителям городов надеяться было не на что, кроме карточной системы. Единственное, чего не сделало правительство, оно не захотело сделать факт голода известным за пределами России и не прибегло к импорту продовольствия. Хотя ранее все руководители, в том числе и Сталин, неоднократно делали и то и другое — в 1921, 1924 и 1928 гг. — и во всех случаях их усилия помогали Украине.

Почему же в 1933 году правительство поступило иначе — не признало факт голода и не стало импортировать продовольствие? Подозреваю, что они воздержались от таких шагов потому, что в Германии к власти пришли нацисты, японцы оккупировали Маньчжурию, а Советская Армия страдала от дефицита продовольствия (также в результате голода). И Германия, и Япония в недавних войнах одерживали верх над Россией.

Другими словами, советское руководство боялось вторжения и не хотело показаться слабым. Я пишу это вовсе не потому, что считаю эти действия оправданными, а лишь с целью попытаться понять ход мысли советских руководителей.

Правительство приняло решение о том, что некоторые группы людей (например, казаки из станицы Полтавская на северном Кавказе) проявили особую оппозиционность во время этого кризиса, и выслало их за пределы регионов, переселив туда российских крестьян из перенаселенных провинций. Было несколько подобных случаев и в Украине. Конечно, эти действия стали причиной страданий и смертей многих людей, но правительство предпринимало не только такие шаги.

Помимо этого, центральное руководство организовало мероприятия по оказанию помощи. Были учреждены политические отделы МТС, которые занимались выявлением и устранением местных работников, с их точки зрения создававших проблемы, а также организацией ведения сельского хозяйства. Правительство учредило сеть специальных посевных комиссий, а затем и комиссий по уборке урожая — с тем, чтоб организовать работу и распределить семена и продукты между теми, кто мог трудиться. Правительство отправило в деревни, расположенные в наиболее урожайных регионах (в том числе и в Украину), тысячи тракторов и других единиц техники. Все это делалось с целью увеличения объемов производства.

Итогом стало то, что голодающее крестьянство и советское правительство совместными усилиями добились получения в 1933 году гораздо более высокого урожая в сравнении с 1932 годом. Я полагаю, что это стало возможным отчасти благодаря погодным условиям, но и во многом благодаря поразительным усилиям крестьян по сбору большего урожая в невероятно трудных условиях и на фоне больших страданий.

Естественно, это лишь краткое и упрощенное описание истории голода, но даже по нему видно, что отыскать в этом событии какие-то составные геноцида сложно. Голод грянул в 1931–1933 гг., прежде всего по причине природных катаклизмов — погодных условий и прочих событий. И это был вовсе не результат действий власти. Та политика власти, которую некоторые считают геноцидом, стала ответной реакцией на происшедшие события, борьбой по преодолению комплексного и кризисного голода, угрожавшего сорвать обеспечение продовольствием миллионов людей.

Действия советского руководства были сложными и включали не только заготовки зерна в деревнях, но и поставки продовольствия в эти же деревни. И даже если эти поставки были недостаточными, их следует упоминать и обсуждать. Отказывающийся делать это автор, как уже отмечалось выше, не соблюдает стандарты корректной методологии и пишет пропагандистские, а не исторические работы. А результатом таких общих действий крестьян, правительства, железнодорожников и т. п. стал сбор лучшего урожая, что позволило победить голод.

Читателям следует обратить внимание на отличие от холокоста: цыгане, евреи, украинцы и другие народы Восточной Европы абсолютно не были связаны с нацистами, а немцы в свою очередь не зависели в вопросах снабжения своих городов продовольствием от этих цыган, евреев и украинцев. Агрессия нацистов не имела под собой реальной потребности в труде или продуктах труда этих людей. Нацисты не предпринимали никаких слаженных действий по повышению производительности труда своих жертв (по производству большего количества продовольствия для самих себя) и никоим образом не пытались улучшить условия жизни своих жертв. Нацисты продолжали истреблять людей до тех пор, пока не были остановлены объединенными усилиями.

В свете такого сравнения я не представляю, как можно рассматривать голод в качестве геноцида. И не стоит забывать тот факт, что в тот период советское руководство отчасти зависело от сотен тысяч украинцев, занимавших государственные посты самых разных уровней. Разве немцы позволяли цыганам или евреям занимать посты в своем правительстве в период с 1941 по 1945 гг.? Нацисты в 1930-е годы изгнали всех евреев из правительственных структур и даже из бизнеса.

Контраст полного отсутствия толерантности и жестокого отношения немцев к национальным меньшинствам с советской политикой использования местных кадров, согласно которой украинцам и представителям других национальностей предоставлялись государственные посты (и это продолжалось на протяжении всей советской истории), говорит о невозможности представлять советскую политику похожей на действия нацистов.

Да, действительно, были арестованы и уничтожены многие украинские культурные деятели, и это было жестоко, нерационально и является огромной потерей. Почему власть так поступала? В архивных источниках можно проследить некую систему, которую заметил не только я, но и другие исследователи, в том числе и Терри Мартин. Не только оппоненты советского руководства считали голод искусственным. Точно так же думало и советское руководство.

Власть действовала, опираясь на непредвзятую статистику, которая свидетельствовала, что урожай вовсе не так мал. Когда крестьяне в 1932 году рассказали Косиору о том, что на их полях плохой урожай и показали ему годовой отчет (данные, похожие на те, что я опубликовал), он опроверг эти сведения, назвав их «кулацкой арифметикой». И сделал он это потому, что официальная статистика говорила о более высоком урожае. У Сталина была похожая точка зрения.

Итак, эти руководители не поняли сути происходящего, думая, что с урожаем все в порядке, и потому решили, что голод — искусственный. Они полагали, что крестьяне оказывают сопротивление, утаивают зерно от заготовок, а на эти действия их вдохновляют украинские националисты. Руководство думало, что украинские националисты в смычке с иностранными шпионами готовят свержение советской власти. Вот почему советское руководство приняло решение об аресте этих националистов как лиц, представлявших угрозу существованию советской власти.

Иными словами, и советское правительство, и сторонники теории «украинского геноцида» сходились во мнении об искусственных источниках голода. Обе группы пришли к таким выводам на основе ложных посылок. И при этом обе группы игнорировали тот факт, который крестьяне пытались показать в годовых отчетах (его разъясняли тогда в своих публикациях и специалисты по сельскому хозяйству) — урожай был мал по причине ряда природных катаклизмов. Такое единодушие среди оппонирующих сторон очень важно для понимания следующего вопроса.

ВОПРОС 2. Закон об уголовной ответственности за отрицание голодомора и обвинения в адрес России

Что касается «обвинений» в адрес России, то большая часть населения России родилась после 1933 года и не имеет никакого отношения к голоду. Если украинцы пытаются обвинять в голоде «Россию» или «россиян», такие украинцы совершают то, что сами же и осуждают: они возлагают вину на целый народ за действия, якобы совершенные небольшой группой представителей этой нации. Они утверждают, что Сталин хотел напасть на «Украину», но сегодня эти украинцы хотят осуществлять нападки на «Россию».

Такую точку зрения можно было бы считать лицемерной, а у жителей других стран могло бы создаться плохое впечатление об украинцах. Кроме того, обвинение всего народа в событиях далекого прошлого вызывает еще одну негативную ассоциацию из истории России и Украины — антисемитизм. Украинцы, в частности, исторически проявляли враждебное отношение к евреям, а соответствующие мифы и неприязнь рождены сотни, если не тысячи лет назад. Украине и украинцам пора перестать прибегать к столь ошибочным и архаичным категориям.

Закон «об отрицании голодомора».

Насколько мне известно, первый закон о признании отрицания факта холокоста был принят в 1985 году в Западной Германии, и ответственность была дополнительно усилена в 1994-м.

Вполне очевидно, что это плоды труда группы активистов, проводивших соответствующие кампании по принятию подобных законов во многих других странах и даже сумевших добиться от ЕС принятия общеевропейского закона о запрете отрицания холокоста и прочих подобных зверств. В 1992 году кое-кто в Евросоюзе пытался даже принять закон, согласно которому за такие преступления, как «ксенофобия» и «расизм», предусматривалось наказание лишением свободы. Содержательную дискуссию по этому поводу можно прочитать на сайте журнала Frontpage под заголовком «Симпозиум: введение уголовной ответственности за отрицание холокоста».

Эти попытки введения уголовного преследования за подобные идеи были и остаются весьма проблемными и противоречивыми. Попытка ввести уголовное наказание за «расизм» провалилась. Что касается законов об отрицании холокоста, то и здесь возникают трудности. Испания приняла этот закон в 1996 году под давлением со стороны Германии, но 8 ноября 2007 года конституционный суд Испании, пересматривая дело десятилетней давности о заключении под стражу правозащитника Педро Варела, отменил уголовное наказание по данному закону. Суд решил, что этот закон нарушает предусмотренное испанской конституцией фундаментальное право на свободу слова и выражения. В 1997 году британский премьер Тони Блэр подписал закон об отрицании холокоста, но в 2000 году британцы от него отказались, посчитав, что он нарушает принципы свободы слова.

Ученые всего мира практически единодушно выступают против подобных законов «об отрицании» и осуждают их потому, что они нарушают право на свободу слова. Это одна из причин отсутствия такого закона в США. Тем не менее есть и другие причины для осуждения подобных законов.

Одна из них в том, что сторонники подобных законодательных актов полагают, что такие законы сделают менее вероятной ситуацию, при которой может сформироваться некая группа безумцев, готовых свергнуть существующее правительство. Иными словами, они в 2000 году пытаются предотвратить то, что произошло в 1933-м. Некоторые люди называют подобный подход «взглядом в зеркало заднего вида», и он пользуется дурной репутацией. Вот лишь некоторые примеры.

В 20-е годы Европа и США пытались предотвратить повторение Первой мировой войны и большевистской революции за счет раздувания националистических настроений, а в результате получили более серьезную войну, замешанную на национализме.

Затем, уже в 60-е годы, лидеры США применили «уроки» мюнхенского кризиса 1938 года, начав бороться с коммунистами Вьетнама, чтобы предотвратить дальнейшее распространение их идей. Но эта затея также провалилась, коммунисты победили и остались во Вьетнаме (кроме того, они вторглись в Камбоджу, чтобы остановить там геноцид, за который США несут частичную ответственность).

Есть и другие примеры, но общая идея такова — если пытаешься методами прошлого решать проблемы сегодняшнего дня, очень велика вероятность спровоцировать катастрофу.

Другая проблема — если «отрицание» станет незаконным, тогда отрицатели уйдут в подполье, и выявить их и положить конец их пропаганде станет гораздо труднее. Отрицатели холокоста во многом безумны. Отчасти это проявляется в том, что они обожают растолковывать свои взгляды любому, кто готов их слушать. Именно благодаря этому факту их очень просто выявить, раскрыть и игнорировать в дальнейшем. Если же «отрицание» станет нелегальным, они могут стать мучениками в глазах других людей.

Еще одна проблема — отсутствие смысла. Нацисты представляли собой небольшую отколовшуюся партию, никогда не получавшую значительной поддержки избирателей до периода великой депрессии. Правительство Германии было коррумпированно, некомпетентно и не знало, как бороться с депрессией. Ему не удалось предпринять необходимые меры для оказания помощи людям, потерявшим работу или опасавшимся ее потерять. Если немецкое правительство воплотило в жизнь хотя бы половину тех экономических решений, которые были введены Ялмаром Шахтом (увеличение доли государственного сектора в экономике, массивные инвестиции для искоренения безработицы), они бы никогда не получили столько голосов в свою поддержку в 1933 году.

В данном случае проблема состоит в том, что некоторые люди и правительственные чиновники думают, что благодаря принятию закона об отрицании холокоста они предпринимают все необходимые меры, дабы избежать повторения прошлых событий. На самом деле таким образом они избегают реальности. Свободное от коррупции правительство интеллигентов и гуманистов будет действовать в интересах своего народа, не станет бояться образования некоей фанатичной группы в своей стране и не будет заниматься пропагандой для отвлечения внимания от реальных причин существующих проблем. Люди, живущие в стране, правительство которой делает все возможное, чтобы обеспечить им условия труда, не будут испытывать страх и заниматься поисками козла отпущения.

Украинская власть хочет ввести уголовное преследование за «отрицание» голода и «отрицание» геноцида. Я не совсем точно понимаю, что именно задумано: вероятно, если вы пишете о голоде как о голоде, не называя его геноцидом, вас могут привлечь к уголовной ответственности.

Если такая трактовка предложенного в Украине закона верна, то он отличается от существующих законов об отрицании холокоста и выглядит гораздо хуже с точки зрения здравого смысла. Отрицающие холокост игнорируют подробно задокументированные факты, и очень часто — это явно душевнобольные люди.

Закон, предложенный в Украине, — это попытка вмешаться в совершенно законную научную дискуссию. Немало исследований, и не только мои работы, доказывают, что трактовка причин голода — тема, вызывающая споры. Трактовка причин голода — закономерный исторический вопрос, по поводу которого ученые наверняка будут дебатировать долгие годы. Если украинская власть решает вмешаться в непрекращающийся академический спор, следует ожидать определенных нежелательных и ненужных последствий.

Возможности украинских ученых и других людей, заинтересованных в изучении или написании работ о голоде, будут ограничены точно так же, как и возможности советских ученых до 1985 года. Историческая наука в Украине (по крайней мере в этом аспекте) окажется далеко позади. Ученые смогут публиковаться только за рубежом — «тамиздат», словно в 70-е годы. А может быть, украинская власть станет наказывать ученых, публикующихся за рубежом, как это делалось при советской власти в отношении таких людей, как Марченко, Пастернак и Солженицын?

Остановятся ли на достигнутом украинцы, приняв этот закон? Или же они попытаются положить конец свободе обсуждения и других тем? Недавно руководство Польши предприняло попытку помешать публикации материалов о поляках, сотрудничавших с нацистами, но исследователи сумели добиться отмены этого закона. Может, в Украине запретят публиковать данные об украинцах, сотрудничавших с нацистами, или о прочих неоднозначных темах? Все это только нанесет вред украинской науке.

Может, украинцы попытаются помешать западным ученым, проводящим исследования в Украине, в том случае, если те будут высказывать точку зрения, отличную от официальной? Если иностранный исследователь (из той страны, где у граждан существует свобода слова) приедет в Украину выступить с лекцией в Киевском университете и выразит несогласие с теорией геноцида, окажется ли он под запретом или даже под арестом? В качестве последствий вероятен бойкот Украины научным сообществом, что может иметь весьма пагубные результаты для продвижения Украины во многих сферах.

Последствия могут возникнуть и за пределами Украины. Насаждение подобной догмы украинцами может привести к развитию у ученых и исследователей Европы и США крайне скептического мнения в целом о компетентности украинских коллег.

С другой стороны, это может вылиться во введение подобных ограничений свободы исследований властями и других государств. Определенные группы пытаются убедить руководство разных стран в необходимости провозглашения голода геноцидом, и они вполне успешно реализовали свои планы в США, Эквадоре и в других государствах.

Действия украинских властей также способны создать препятствия для проведения исследовательской работы вне Украины.

Может создаться впечатление, что жизнь ученого проходит тихо и мирно, но в реальности научная работа везде и в любой области политизирована и полна конфликтов. Я обсуждал данный вопрос со многими исследователями и учеными и пришел к выводу, что не только в истории или в политике, но даже в медицине и здравоохранении специалисты, занимающиеся новаторскими исследованиями, бросающие вызов консервативным взглядам, часто испытывают трудности с публикацией своих работ.

Ряд наиболее важных исследований в области общественного здравоохранения был опубликован в малоизвестных журналах потому, что издания с высоким рейтингом стремятся избегать противоречий или же редакторы и обозреватели предпочитают публиковать только определенные точки зрения, авторов, представляющих определенные университеты, или исследователей, обучавшихся вместе с конкретным человеком. Подобные моменты нарушают фундаментальную научную этику и даже противоречат здравому смыслу, но происходят гораздо чаще, чем нам хотелось бы в этом признаться.

Если украинский закон окажет именно такое отрицательное влияние на внешний мир, «успех» украинцев станет огромным ущербом для науки всего мира, ударом по прогрессу человечества, потому что они устанавливают прецедент воцарения контроля над мыслью человека. Эти люди полагают, что борются с реликтами коммунизма, но они лишь внедряют свой тип цензуры в том же коммунистическом стиле.

Такая ситуация и такое поведение подводят меня к мысли о двух схожих примерах. Если говорить о совсем недавних событиях, то это поведение напоминает бурную и жестокую реакцию мусульман на политические карикатуры пророка Мухаммеда. А это вовсе не тот стиль культурной жизни, который стоило бы наследовать разумному человеку.

Но есть и более важный исторический пример, описанный в классической книге «Структура научных революций» американского автора Томаса Кюна. Он писал о том, как тяжко проходил процесс принятия идей Коперника и Галилея, Эйнштейна и Бора, а также многих других ученых-новаторов коллегами. Кюн утверждал, что наука зиждется на парадигмах или устоявшихся идеях и методах, а когда кто-то ставит под сомнение эти методы, сторонники старых парадигм оказывают сопротивление переменам. Перемены проходят особенно тяжело, когда в процессе принимают участие такие институты, как государство или католическая церковь. Кюн пишет о том, что иногда целые поколения ученых расставались с жизнь, прежде чем их новые идеи обретали форму новой парадигмы.

С точки зрения Кюна, закон, предложенный украинской властью, это попытка утвердить старую парадигму. Сколько времени потребуется на то, чтобы столь бесцеремонные люди ушли в отставку, подобные законы были забыты, а люди вновь смогли бы проводить честные и незаангажированные исследования?

ВОПРОС 3: Роберт Конквест и Джеймс Мейс

Оба этих человека — хорошие писатели, но предвзятые исследователи. В послесловии к статье я писал о том, как они отреагировали на мою работу. Возник вопрос и о том, как ученые из США отреагировали на мои статьи.

Как правило, спектр мнений широк. Кое-кто проигнорировал мои работы, другие подвергли их критике или высказали свое несогласие, а многие цитировали их и использовали в собственных исследованиях. Когда я направлял свои статьи для публикации, иногда рецензенты были настроены критически или враждебно, но в большинстве случаев отзывы были позитивными.

Сказанное выше справедливо и в отношении Конквеста и Мейса: кто-то уважает их труды, другие признают наличие проблем в их работах. Ни первый, ни второй в действительности не носили звания профессора. Конквест — научный сотрудник Института Гувера — консервативного аналитического центра в Калифорнии, а Мейс был научным сотрудником Института украинских исследований Гарвардского университета (HURI) и работал там временно.

Я встретился с Джеймсом Мейсом в 80-е годы, когда он работал в HURI, а я только начинал свои исследования. В 1992 году мы встретились на ежегодной конференции Американской исторической ассоциации, где представители университетов с вакантными должностями проводили собеседование. И Мейс, и я находились тогда в поисках работы. Я сумел получить место. Сумел ли он? Мне об этом неизвестно. Вскоре после этого события Мейс выехал в Украину.

Самой ценной работой Мейса является его исследование жизни представителей украинской националистической интеллигенции 20-х годов, весьма полезное для отражения их взглядов. Те ученые, которые работают над смежными темами, часто ссылаются на данную книгу. Для нее характерна определенная предвзятость. Например, Мейс писал, что у украинских крестьян не было традиции общинного владения землей — в отличие от России, где в ходу было понятие «мир». Но многотомное географическое исследование документов Российской империи четко подтверждает, что большинство украинских крестьян жили общинами, такими же, как «мир», только они назывались «громадами».

Я воспринимаю заявление Мейса как попытку создать впечатление, что украинские крестьяне были более независимы в помыслах, чем российские крестьяне, которые якобы обладали «рабским менталитетом». Реальные факты не подтверждают подобного различия. Это можно найти в двух источниках: Mace, Communism and the Dilemmas of National Liberation, Cambridge, 1983, p.19 и В. П. Семенов, Россия: полное географическое описание нашего Отечества, Санкт-Петербург, 1899–1913, т. 7, с. 133, т. 14, с. 249.

В целом я рассматриваю свою работу в соответствии с идеями Томаса Кюна — как вызов общепринятой парадигме Конквеста и Мейса. Как и предсказывал Кюн, некоторые люди всегда будут оказывать сопротивление новым идеям.

ВОПРОС 4: Подробнее обо мне и о моих планах (здесь представлен ответ на ваши вопросы 2, 3 и последний вопрос)

Свою университетскую карьеру я начинал как физик, но быстро переключился на музыку (я пианист) и получил степень бакалавра и мастера по истории музыки в университете штата Калифорния в Лос-Анджелесе (UCLA). Затем я понял, насколько узко мое образование, и принялся изучать историю в этом же университете. У меня появился интерес к экономическому развитию и сельскому хозяйству, потому что это основы существования человечества. Знакомый аспирант посоветовал мне заняться изучением коллективизации. Так одно наслоилось на другое.

Что касается темы голода, то это действительно очень важный вопрос, обсуждаемый представителями разных отраслей науки. Как только человек начинает изучать историю Советского Союза, голод становится одной из главных тем, с которыми ему предстоит столкнуться.

Статьи, публикуемые газетой «2000», — часть большого проекта. Я пишу книгу о своем видении голода 1933 года в свете более ранних случаев голода и о сельском хозяйстве в российской и советской истории. Главная трудность для меня заключается в том, что я — профессор и обязан преподавать. Мне также необходимо работать над другими проектами. Я специализируюсь на истории Южной Азии, я писал о голоде 1943 года в Бенгалии. Кроме того, я веду курсы по истории и другим наукам. Надеюсь завершить работу над книгой о голоде в этом или в следующем году.

Что мне нравится? Проводить время в семье, музицировать (Шопен, Бетховен, Рахманинов, Прокофьев, популярная американская музыка), заниматься фотографией и спортом (я бегун). Мои любимые продукты — зерновые: рис, пшеница, рожь, ячмень, кукуруза — потому что я осознаю, насколько они важны для нашего мира.

Марк Б. ТАУГЕР

Ответ на письмо Антона Турчака

В начале своего письма господин Турчак приписывает моим статьям политические мотивы и утверждает, что я занимаюсь пропагандой. Замечательное заявление, особенно в свете того, что господин Турчак враждебно настроен по отношению к Сталину, но прибегает к типично сталинским нападкам. Например, он называет мои работы «политизированными», не поясняя, какие, по его мнению, политические взгляды я исповедую. Он называет мои работы «пропагандой», игнорируя при этом огромное количество предоставленных мною доказательств, а также тот факт, что я рассматриваю и альтернативные взгляды. С моей точки зрения, его стиль напоминает пропаганду больше, чем мои работы.

Господин Турчак также задается вопросом — а может ли заокеанский профессор знать украинскую историю лучше украинского профессора? Ну что же, попросим читателей дать ответ на этот вопрос.

В первой из моих статей, опубликованных в газете «2000», обсуждался голод 1928–1929 гг., а также помощь голодающим, предоставленная правительством. Информация об этом многие годы была доступна в украинских и российских архивах и отчасти в украинской прессе. Этот голод затронул несколько миллионов человек, и о нем говорили многие советские и украинские руководители. Он стал одним из факторов, подтолкнувших советское правительство к принятию решения о коллективизации сельского хозяйства. Тем не менее моя статья была и остается единственным научным исследованием на эту тему, когда-либо публиковавшимся в западной, советской, российской и украинской исторической литературе.

Почему же эта статья единственная? Потому что большинство ученых и простых людей думали и думают именно так, как Турчак: после 1917 г. не было никаких природных катаклизмов, а все, что происходило в СССР, задумано Лениным или Сталиным, а действовали они исключительно в политических целях. Другими словами, господин Турчак и большинство ученых исходят из теоретических предпосылок, которые не позволяют им принимать во внимание альтернативные точки зрения. Эти люди, как и господин Турчак, отвергают все новое и игнорируют важные доказательства.

Он утверждает, что экономические соображения были вторичны для советского правительства в процессе принятия решения о коллективизации сельского хозяйства. Он утверждает, что в 20-е годы в сельскохозяйственном производстве наблюдался прирост и не было никаких проблем. Но проблема состояла в том, что богатые крестьяне были крупнейшими производителями, а советскому правительству такая ситуация не нравилась. Г-н Турчак утверждает, что целью коллективизации было физическое уничтожение сельской буржуазии, и называет это преступлением, сопоставимым с холокостом.

Это старый довод, но более точное и полноценное изучение существующих доказательств говорит о его ошибочности. На самом деле сельскохозяйственное производство вовсе не развивалось быстрыми темпами и на протяжении 20-х гг., как правило, отставало. СССР пережил серьезные неурожаи, вызванные по большей части плохой погодой — в 1920, 1921, 1924, 1927 и 1928 гг., а также низкие урожаи в 1922, 1923 и 1929 гг. Хорошими были только урожаи 1925–1926 годов.

Оценка объема этих плохих урожаев имеет мало общего со статистикой, поскольку статистические данные по сельскохозяйственному производству за 20-е годы представляют собой прогнозы и расчеты, сделанные еще до уборки урожая. Статистические ведомства спорили об объемах продукции растениеводства, но дружно говорили о том, что упомянутые данные неточны и приблизительны. Самый надежный показатель слабости урожая состоит в том, что в годы плохих урожаев правительство импортировало продовольствие в существенных объемах, обеспечивало продуктовой помощью голодающих крестьян и иногда горожан. Импорт продовольствия и оказание помощи документально подтверждено газетами и архивными источниками.

Советское правительство организовало несколько программ для совершенствования методик сельского хозяйства и повышения объемов производства продукции. Эти программы отличались малой эффективностью. Одной из причин такого положения дел была непогода. Реальная проблема состояла в том, что советские чиновники и многие агрономы думали, что благодаря коллективизации советского сельского хозяйства им удастся усовершенствовать земледелие более эффективно, чем просто полагаясь на крестьян.

Именно это отношение и стало трагедией и преступлением, а вовсе не то, что называет преступлением господин Турчак. Проблема «богатых крестьян» на самом деле рассматривалась советским правительством как вторичная.

Решая проблему кризисов, советские чиновники часто сталкивались с такими крестьянами (особенно из числа «богатых»), которые утаивали продовольствие от продажи ради того, чтобы позже продать его с большей выгодой. Советское руководство считало такое поведение крайне тревожным, поскольку оно вынуждало правительство, рабочих и незажиточных крестьян больше платить за продукты. Кроме того, все происходило на фоне роста цен и продовольственного дефицита. С точки зрения советских чиновников и многих рабочих, такие крестьяне только дополнительно ухудшали и без того плохую ситуацию, лишая голодающих пищи и в определенном смысле даже способствуя возникновению голода.

Советская политика раскулачивания стала отражением гнева обозленных рабочих и советских чиновников, возмущенных действиями спекулянтов. Во времена голода руководители и бедное население других стран шли на очень суровые меры в борьбе со спекулянтами. Советское правительство было более суровым и жестоким, чем меры большинства других государств. С моей точки зрения, для достижения поставленных целей не было необходимости в применении таких мер, и их можно назвать аморальными и преступными. Тем не менее речь все же идет о том, что правительство действительно реагировало на серьезнейшую проблему.

И в этом смысле раскулачивание нельзя сравнивать с холокостом (который унес жизни не 3 млн. евреев, а 6 млн. евреев и многих миллионов человек других национальностей, в том числе примерно 4 млн. украинцев). У людей, проживавших в селах и городах Восточной Европы, не было экономических взаимоотношений с нацистским правительством. Нацисты порабощали и убивали этих людей по политическим соображениям, а вовсе не в качестве побочного эффекта от проведения в жизнь какой-то определенной политики.

Политика советского правительства в вопросах раскулачивания не была намеренной попыткой уничтожения всего народа страны. Правительство переселяло их, не обеспечивая достаточным количеством запасов (но это было характерно для любого сектора экономики), и многие кулаки гибли. В этом и состоит главная причина того, что эта политика была преступной и трагической. Тем не менее большинство кулаков выжили, и многие из них осели на фермах в северных регионах Советского Союза. Через несколько лет они стали настолько успешными, что в 30-е годы правительство (во времена «большой чистки») подвергло новые кулацкие поселки очередной процедуре раскулачивания.

Но одна из причин, по которой раскулачивание является преступлением, состоит в том, что советское правительство не считало кулаков значимыми людьми. Это проявлялось в том, что они снабжались неудовлетворительно. Коллективные предприятия снабжались гораздо лучше, и этот факт говорит о том, что советское правительство считало колхозное производство важнейшим из приоритетов.

Голод поразил «наиболее благоприятные регионы СССР», как говорит господин Турчак. Они не были самыми благоприятными регионами в 1931 и 1932 гг., так как там был неурожай. В этих регионах (в том числе в Украине, Поволжье и на Северном Кавказе) было много засух, наводнений, нашествий саранчи, неурожаев и голода на протяжении всей российской истории. Эта особенность не исчезла в 1917 г., а, напротив, только сохранилась.

Затем господин Турчак переходит к обсуждению «технологии» голода. Возможно, приведенные им примеры действительно имели место. Вот только он не учитывает тот факт, что люди голодали в городах, и зерно, заготовленное правительством, по большей части использовалось для обеспечения продовольствием жителей городов. В 1930–1935 гг. советское правительство использовало карточную систему, охватывавшую почти все городское население (свыше 40 млн. человек).

На пике голода в 1932–1933 гг. правительство исключило несколько миллионов человек из этой системы снабжения потому, что не обладало достаточными запасами для обеспечения их продовольствием. Кроме того, правительство сократило рацион для остальных групп пользователей системы. Именно дефицит продовольствия и вынуждал чиновников действовать так, как описывает господин Турчак. Люди, врывавшиеся в крестьянские избы и отбиравшие зерно, знали, что горожане голодают, и думали, что крестьяне утаивали зерно от поставок в город для того, чтобы взвинтить цены.

Именно эта ситуация (голод в городах, сокрытие запасов продовольствия крестьянами, нападки на крестьян со стороны горожан с тем, чтобы забрать свое зерно) не была уникальной и характерной только для Советского Союза. Похожие события происходили в Германии во время Первой мировой войны, а также и в других странах. В Союзе все происходило гораздо хуже по причине неурожаев. А советские лидеры не понимали или не верили в то, что 1932 год оказался неурожайным.

Господин Турчак опровергает наличие японской и немецкой угрозы для СССР. Судя по всему, он не знает, что в 1931–1933 гг. Советский Союз разместил свою армию вдоль маньчжурской границы в ответ на захват Японией одной из китайских областей. В 1932–1933 гг. советское правительство спешно направляло продовольственные и военные поставки в дальневосточный край для обеспечения войск. Очевидно, советское правительство опасалось нападения, в частности, учитывая, что японцы атаковали Китай без каких-либо провокаций с китайской стороны.

Господин Турчак утверждает, что во время голода Германия не считалась врагом. Складывается впечатление, что он не помнит крайне резких антисоветских заявлений нацистов и огромной тревоги в Союзе по поводу прихода нацистов к власти. В иностранных источниках в начале 1933 г. сообщается, что советские руководители и другие люди в то время внимательно относились к событиям в Германии, игнорируя все остальное. Дипломатические документы показывают, что советские лидеры были крайне встревожены приходом нацистов к власти.

Господин Турчак утверждает, что советское правительство скрыло правду о голоде 1931–1933 гг. потому, что опасалось нанести ущерб международной пропаганде СССР. На самом деле советское правительство призналось в начале 1932 г., что в прошлом году пострадало от засухи. Правительство открытым постановлением направило зерно в пострадавшие от засухи регионы, чтобы спасти голодавших крестьян. Это было вполне ясное признание факта голода в стране.

Господин Турчак также забывает, что правительство вело подобную пропаганду в 20-е годы и открыто признавало факт четырех случаев голода в тот период: 1918–1920, 1922–1923, 1924–1925 и 1928–1929 гг. Все эти события находили документальное подтверждение в советской и иностранной прессе. Со стороны СССР признание природных катаклизмов и оказание помощи стали прекрасным примером правильной пропаганды.

Господин Турчак также утверждает: голод 1932–1933 гг. был местью Сталина за крестьянское сопротивление процессу коллективизации. Он заявляет, что самым мощным было сопротивление в самых богатых сельских регионах. Это очень странное заявление. Если Сталин хотел отомстить за сопротивление коллективизации, почему же он ждал вплоть до 1932–1933 года? Неужели Сталин забыл про сопротивление? Почему же он не отомстил сразу же?

Кроме того, архивные свидетельства доказывают, что подавляющее большинство крестьян не оказывало сопротивления процессу коллективизации. Очень важная таблица из архивов ОГПУ с данными о крестьянских протестах в начале 1930 г. показывает, что действительно несколько миллионов крестьян принимали участие в этом движении сопротивления (эта таблица опубликована в книге Lynne Viola, Peasant Rebels Under Stalin, Oxford University Press). Но правительство применило репрессивные меры по отношению к малому числу участников таких протестов и в большинстве случаев решало проблемы с этими людьми, не прибегая к насилию. По данным ОГПУ, большинство крестьян не принимало участия в протестах. Почему вдруг Сталин решил наказать подавляющее число невиновных крестьян за действия немногих людей и сделал это по прошествии 2–3 лет с момента наказания самых главных бунтовщиков?

И зачем Сталину подвергать опасности кампанию по индустриализации и жизни промышленных рабочих и крестьян из многих районов СССР (страдавших от нехватки зерна) и рисковать перспективой плохого урожая на следующий год только для того, чтобы «отомстить» за что-то через два года? И самое важное — зачем в таком случае советскому правительству осуществлять масштабную программу оказания помощи голодающим, которая позволила крестьянам получить больший урожай в 1933 г. и покончила с голодом? Если читатели внимательно задумаются над этими вопросами, они поймут, что утверждение господина Турчака о том, что голод был местью Сталина, полностью абсурдно.

В целом г-ну Турчаку не следует отвергать альтернативных доводов без беспристрастного изучения доказательств в их пользу. Ему следует больше читать и думать перед тем, как излагать свои выводы.

Марк Б. ТАУГЕР


Примечания

1

По этому вопросу смотри M.B. Tauger, Natural Disasters and Human Action in the Soviet Famine of 1931–1933 (Pittsburgh: Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, no 1506, 2001); R.W.Davies, S.G.Wheatcroft, The Years of Hunger: Soviet Agriculture, 1931–1933 (New York, 2004)

2

В отношении этой умеренно положительной оценки советского сельского хозяйства смотри, например, US Agriculture in Global Economy, 1985 Yearbook of Agriculture (Washington, DC, 1985), стр. 100-106

3

R.Conquest, Harvest of Sorrow (Oxford, 1986), p.20. Похожее, но еще более грубое и менее подтвержденное документально описание взглядов Сталина и его политики можно встретить в недавно опубликованной биографии Сталина — S.Sebag-Montefiore, Stalin: The Court of the Red Tsar (New York, 2004)

4

A.Erlich, «Stalin's Views on Economic Development», in E.J. Simmons (ed.), Continuity and Change in Russian and Soviet Thought (Cambridge, MA, 1955); Д. Волкогонов, Сталин: триумф и трагедия (Нью-Йорк, 1991), стр. 170; D.Moon, The Russian Peasant, 1600–1930 (London and New York, 1999), p. 358. Смотри также L.Viola, The Best Sons of the Fatherland (Oxford, 1986), p. 25; S.Fitzpatrick, Stalin's Peasants (Oxford, 1994), pp. 37–38.

5

Erlich, «Stalin's Views, p.94

6

Радзинский даже откровенно приписывает Сталину взгляды Преображенского, ничего не говоря о том, что эти идеи принадлежат Преображенскому. При этом он не указывает, в каких именно сочинениях и заявлениях Сталина он нашел ссылку на такие взгляды — E.Radzinskii, Stalin (New York, 1996), p. 235

7

I.Arnon, Modernization of Agriculture in Developing Countries: Resources, Potentials and Problems (New York, 1981), p.451

8

J.Millar, «Mass Collectivization and the Contribution of Soviet Agriculture to the First Five-Year Plan», Slavik Review, 33 (1974), pp.750–766; M.Ellman, «Did the Agricultural Surplus Provide the Resources for the Increase in Investment in the USSR during the First Five Year Plan?», Economic Journal (December 1975)

9

M.Harrison, «Why did NEP Fail», Economics of Planning, 16(2) (1980), pp.57-67

10

E.H.Carr, «Revolution from Above: Some Notes on the Decision to Collectivize Soviet Agriculture», in K.H.Wolff and B.Moore, Jr. (eds), The Critical Spirit (Boston, MA, 1967), p.323; M.Lewin, The Making of the Soviet System (New York, 1985), pp.92–99; цитата на стр. 91, смотри также стр. 99, 103

11

J.D.Bergamini, «Stalin and the Collective Farm», in Simmons, Continuity and Change, pp.225-227

12

I.Deutscher, Stalin: A Political Biography (Oxford, 1967), p.322

13

В том числе R.Conquest, Harvest of Sorrow; Investigation of the Ukrainian Famine (Washington, DC, 1988); A.Grazlosi, The Great Soviet Peasant War (Cambridge, 1995)

14

Конквест, например, цитирует одно предложение, взятое из вторичных источников (из украинской газеты), в котором говорится, что одной из целей коллективизации в Украине было «уничтожение социального фундамента украинского национализма — индивидуального землевладения», Harvest of Sorrow, стр.219. Приводить подобные аргументы весьма проблематично, поскольку совершенно непонятно, как украинские крестьяне (будучи безграмотными в массе своей) могли быть националистами, по крайней мере в смысле национализма просвещенного общества. Да и об этом говорить тоже не приходится потому, что такие утверждения не находят подкрепления ни в одном из приведенных ниже архивных источников

15

И. Сталин, Сочинения, том 5, стр. 152–152; T.Martin, «The Affirmative Action Empire» (Ithaca, NY, 2001), pp.395-396

16

По этому вопросу смотри Tauger, «Soviet Peasants and Collectivization: Resistance and Adaptation», Journal of Peasant Studies, 31 (3–4) (April-July, 2004); Davies and Wheatcroft, Years of Hunger, chs 6-7

17

И. Сталин, Сочинения, том 1, стр. 222-223

18

И. Сталин, Сочинения, том 3, стр. 34-35

19

И. Сталин, Сочинения, том 3, стр. 331-334

20

И. Сталин, Сочинения, том 4, стр. 45-48

21

И. Сталин, Сочинения, том 6, стр. 135

22

И. Сталин, Сочинения, том 6, стр. 243-244

23

И. Сталин, Сочинения, том 6, стр. 316-317

24

Восстание в Кронштадте в начале 1921 года — антикоммунистическое восстание моряков в основном крестьянского происхождения. Произошло на одной из главных баз Балтийского флота. Восстание Антонова произошло в это же время в Тамбовской губернии в центральной части России

25

И. Сталин, Сочинения, том 7, стр. 19–33, том 8, стр. 91-94

26

Изучение организационно-производственной школы Чаянова и полученные там данные о циклической социальной мобильности крестьянства делают практически невозможным восприятие теории о существовании каких-либо классов в крестьянстве (в урбанистическом смысле). Смотри T.Shanin, The Awkward Class (Oxford, 1972); A.V.Chayanov, The Theory of Peasant Economy (Madison, 1986)

27

В 1925 году он заявил с небольшой долей преувеличения, что 99 из 100 коммунистов готовы ликвидировать кулаков, И. Сталин, Сочинения, том 7, стр. 337

28

Как ломали НЭП, том 2, стр. 461

29

И. Сталин, Сочинения, том 12, стр. 167–169. Левин среди прочих авторов трактовал процесс раскулачивания как исключительно политическое решение, утверждая, что политика режима по отношению к кулакам отражает колебание, вызванное неуверенностью власти в «подлинной социальной сути кулака», M.Lewin, «Who was the Soviet Kulak?», Lewin, «Making of the Soviet System», стр. 138. Судя по материалам этого пленума и данным из других источников, становится понятно, что Сталин, Калинин и большинство других лидеров не испытывали никакой нерешительности по поводу социального статуса кулака. Они просто ожидали того момента, когда социалистические сельхозпредприятия освободят их от зависимости от кулака.

30

Смотри эти письма, адресованные Ленину из Царицынского района и связанные с поставками продовольствия в 1919 году: И. Сталин, Сочинения, том 4, стр. 116–121, 217–220, 425. Примеры резолюций Политбюро по голоду (те, по которым голосовал Сталин) смотри в «Антоновщина: крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 году», Тамбов, 1994, стр. 109, 133

31

Ни одно из опубликованных на Западе исследований не изучает хоть как-нибудь подробно этот голод. E.H.Carr вкратце обсуждает его в книге Socialism in One Country (New York, 1958), том 1, глава 1. Смотри также И. А. Поляков. Недород 1924 года и борьба с его последствиями. История СССР, № 1, 1958, стр. 52–82, а также подборку статей того времени — А. И. Рыков. В борьбе с засухой и голодом, Москва, 1925

32

Газета «Беднота» публиковала эту статью дважды — 25 и 26 июля 1924 года. Эта статья не включена в собрание сочинений опубликованных работ Сталина.

33

И. Сталин, Сочинения, том 7, стр. 313

34

Внимание, уделенное Сталиным паникерству, — не просто типичная атака на обычных классовых врагов. Неурожай и голод 1924 года оказали очень серьезное воздействие на крестьян, совсем недавно переживших тяжелые неурожаи 1920 и 1921 года. Как правило, крестьяне еще не полностью восстановили хозяйства, и вновь ожидали худшего. В сентябре 2004 газета The New York Times опубликовала выдержки из секретного отчета немецкого дипломата по поводу кризиса. В отчете утверждалось, что «Россия столкнулась с самым страшным голодом в своей истории», описывалось, как крестьяне массово бросают свои хозяйства, как гибнет скот, приводились примеры каннибализма. Был там и прогноз гибели миллионов людей. New York Times, 7 сентября 1924 года. Хотя люди действительно иногда погибали от голода, подобные опасения не сбылись, поскольку правительство закупило продовольствие за рубежом и организовало эффективную систему оказания помощи, которую Сталин описал в обсуждаемой статье.

35

Смотри Рыков, В борьбе с засухой, стр. 5-6

36

И. Сталин, Сочинения, том 7, стр. 315-316

37

И. Сталин, Сочинения, том 8, стр. 117-119

38

Л. Т. Лих, О. В. Наумов и О. В. Хлевнюк «Письма Сталина Молотову, 1925–1936» (New Haven, CT, 1995), стр. 86–87, письмо от 20 июля 1925 года

39

Lewin, «Immediate Background», pp.94-97

40

И. Сталин, Сочинения, том 8, стр. 120-129

41

Millar, «A Debate on Collectivization», Ward, Stalinist Dictatorship, pp.146-147

42

Как ломали НЭП, том 2, стр.354/

43

Как ломали НЭП, том 2, стр.513

44

Как ломали НЭП, том 4, стр. 607

45

Как ломали НЭП, том 4, стр. 154, по поводу дискуссии на пленуме ЦК

46

Как ломали НЭП, том 4, стр. 661-662

47

По поводу повышенной урожайности смотри документы в сборнике «Кооперативно-колхозное строительство в СССР, 1923–1927». Москва, 1991, особенно отчет совета сельскохозяйственных кооперативов, датируемый серединой 1926 года, документирующий повышение урожайности в колхозах, стр. 173–188. Менее подробно — E.H.Carr, R.W.Davies, Foundations of a Planned Economy, pt.1, vol.1 (New York, 1969), ch.6, особенно стр. 158-160

48

П. Н. Шарова. Коллективизация сельского хозяйства: важнейшие постановления коммунистической партии и советского правительства — 1927–1935, Москва, 1957, И. Сталин, Сочинения, том 10, стр. 310-313

49

И. Сталин, Сочинения, том 11, стр. 1–4. «Political Archives of Russia» (Nova Science Publishers, Commack, New Yersey), 2 (4) (1991), стр. 213-224

50

И. Сталин, Сочинения, том 11, стр. 4-9

51

Lewin, «Immediate Background», pp.98-99

52

Черчилль

53

Голоду посвящено немало литературы. Основные работы: Комиссия по голоду в Украине, Расследование голода в Украине 1932–1933: отчет конгрессу, Washington, 1988. Процитированные выводы см. Robert Conquest, Harvest of Sorrow, New York, 1986, pp. 264–265, 222 и Investigation, pp. 69–70. В работах других авторов, особенно украинского происхождения, подобные аргументы звучат, например в: Roman Serbyn and Bohdan Kravchenko eds, Famine in Ukraine, Edmonton, 1986.

54

Investigation, p.191. В начале 80-х средняя урожайность в СССР составляла 1,5 метрической тонны (15 центнеров) с гектара; FAO Production Yearbook, Rome, 1985, p. 39, table 15, 107ff (по моим подсчетам).

55

S.O. Pidhainy и другие, The Black Deeds of the Kremlin: A White Book, Detroit, 1955, pp. 489, 531, 547; один из редакторов утверждал, что этот урожай был очень слабым, с. 435. И. Сталин, Сочинения, М., 1945–1953, т. 13, с. 216. Сильнейшая засуха поразила Сибирь, Поволжье и Урал в 1931 году.

56

Примеры доводов в пользу теории геноцида, см. Conquest, Harvest of Sorrow, pp. 323–330; Pidhainy, Black Deeds, pp. 29—119, 433 ff; и Ivestigation, chap. 1. Голод все чаще представляют актом геноцида, сопоставимым с холокостом, см., например, статью Мейса о голоде в книге Israel W. Charny, Toward the Understanding and Prevention of Genocide: Proceedings of the International Conference on Holocaust and Genocide, Bouder, 1984, pp. 67–83.

57

Такая интерпретация голода считается сомнительной из-за некритического отношения к источникам и предвзятости. R.W.Davies, обзор Harvest of Sorrow Dе'» tente, № 9/10, 1987, pp. 44–45; Stephan Merl, Entfachte Stalin die Hugersnot von 1932–1933 zur Ausloeschung des ukrainischen Nationalismus? / Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas 37, № 4,1989, ss. 569–590.

58

И. Сталин, Сочинения, М., 1945–1953, т. 13, с. 320.

59

См., например, Naum Jasny, The Collectivized Agriculture of the Soviet Union, Stanford, 1949, p. 539; D. Gale Johnson, Arcadius Kahan, Soviet Agriculture: Structure and Growth / Comparisons of the United States and Soviet Economies, Joint Economic Committee of the Congress of the United States, Washington, 1960, part 1, p. 231; Юрий А. Мошков, Зерновая проблема в годы сплошной коллективизации, М., 1966, с. 231, таблица; S.G. Wheatcroft, A Reevaluation of Soviet Agricultural Production in the 1920s and 1930s / The Soviet Rural Economy, Totowa, 1983, p. 42; and Holland Hunter, Soviet Agriculture with and without Collectivization, 1928–1940, Slavic Review № 47, Summer 1988, p. 205. Оценки прочих исследователей варьируют между 62 и 68 миллионами тонн и мало чем отличаются от официальных советских данных. Многие исследователи — от советских ученых до украинских иммигрантов — принимали данные советской статистики как данность. Pidhainy, Black Deeds, pp. 63–64; Moshe Lewin, Taking Grain: Soviet Policies of Agricultural Procurements Before the War / The Making of the Soviet System, New York, 1985, p. 6; История крестьянства СССР: история советского крестьянства, М.,1986, т. 2, с. 260; Conquest, Harvest of Sorrow, p. 222; Investigation, p. 70.

60

Система подсчета урожайности на корню введена декретом СНК от 17 декабря 1932 года. Декрет учреждал сеть межрайонных комиссий, подчиненных областным и центральным государственным комиссиям (ЦГК) при СНК для оценки урожайности. Межрайонные комиссии снимали урожай с нескольких выборочных квадратных метров на землях колхозов и на базе этих данных прогнозировали местную урожайность, служившую основой для расчета урожайности по области и всему Союзу, а также для определения планов хлебозаготовок. Скидки на потери в размере 10 % допускались только до 1939 года. Поскольку реальные потери зерна в процессе уборки составляли не менее 25 % расчетного урожая, этот метод оценки урожайности завышал реальные показатели как минимум на 15 %. Отменил эту систему Никита Хрущев. См. М. А. Вылцан, Укрепление материально-технической базы колхозного строя во второй пятилетке (1933–1937), М., 1959, с. 119–122. Он же: Методы исчисления производства зерна в 1933–1940 годах / Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы 1965, М., 1970, с. 478–481. И. Е. Зеленин, Основные показатели сельскохозяйственного производства в 1928–1935 / Ежегодник по аграрной истории, с. 465–466.

61

См. R.W.Davies, The Socialist Offensive, vol 1, The Collectivization of Soviet Agriculture, 1929–1930, Cambridge, 1980, pp. 65–68; Wheatcroft, Reevaluation, pp. 37–38. См. также статью В. В. Осинского, руководителя ЦГК о необходимости точной статистики, «Известия», 9 марта 1932 года.

62

Постановление от 6 мая в: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК», М., 1983–1987, т. 5, с. 366–369. Торговля колхозов и крестьян по кооперативным ценам была легализована в октябре 1931 года. По поводу предварительного плана, см., Мошков, Зерновая проблема, с. 201. Последующие декреты обсуждаются в: С. М. Горелик, А. И. Малкис, Советская торговля: очерки теории и практики торговли в СССР, М-Л., 1933, с. 125, и John T.Whitman, The Kolkhoz Market, Soviet studies № 7, April 1956, p. 387.

63

См. Мошков, Зерновая проблема, с. 195–197; R.W. Davies, Models of the Economic System in Soviet Practice, 1926–1936» / L'Industrialisation de l'URSS dans les annees trente, Charles Bettelheim, Paris, 1982, pp. 17–30, and R.W. Davies, The Socialist Market: A Debate in Soviet Industry, Slavic Review № 43, Summer 1984, p. 202. Вскоре после майского постановления Валериан Куйбышев равноценно оценил заготовки и колхозную торговлю в качестве источников поставок, см. цитату в книге Мошкова, Зерновая проблема, с. 200. В октябре Лазарь Каганович заявил, что «главная задача — организовывать и распространять советскую колхозную торговлю как наиболее важный инструмент улучшения снабжения и дальнейшего укрепления смычки города с деревней». Г. Я. Нейман, Пути развития советской торговли, М., 1934, с. 83. О мнениях местных чиновников, см., например, июльское выступление наркома земледелия Я. А. Яковлева в: Вопросы организации социалистического сельского хозяйства, М., 1936, с. 389–390. Мнения иностранных наблюдателей см. в «Neo-NEP?», Osteuropa, July 1932, 567ff.

64

Высказывание Мейса приведено в Investigation, p. 72; слова Конквеста в Harvest of Sorrow, pp.175, 222. Постановление легализовало только свободу рыночных цен, поскольку колхозная торговля была узаконена еще раньше. Резолюцию украинской партийной конференции по поводу принятия майского плана заготовок см. в Истории коллективизации сельского хозяйства Украинской ССР, Киев, 1971, т. 2, с. 611.

65

Проект второго пятилетнего плана, М., 1934, т. 1, с. 370; А. А. Барсов, Баланс стоимостных обменов между городом и деревней, М., 1969

66

О решении комиссии по сокращению планов заготовок сообщалось в местной прессе. См. «Колхозная правда», 7 ноября 1932 года. О харьковской комиссии — Н. И. Ткач, Борьба партийных организаций Украины за поднятия колхозного производства в период между XVII и XVIII съездами ВКП(б) (1934–1938) / Из истории социалистического и коммунистического строительства на Украине (1934–1961), Киев, с. 5, где указано, что план заготовок для Украины был сокращен на 138 миллионов пудов. О специальной комиссии см. С. В. Кульчицкий, До оцінки становища в сільському господарстві УСРР, Український історичний журнал, № 3, 1988, с. 23–24 и Выльцан и другие, Коллективизация сельского хозяйства СССР: пути, формы, достижения, М., 1981, с. 274. Комиссия также побывала в Саратове, в Нижнем Поволжье, но я не нашел сообщений о снижении планов заготовок ни в одной из двух местных газет этого региона («Советская деревня» за 1932 год, «Поволжская правда» за 1933 год).

67

См. также А. А. Барсов, Баланс, с. 99—105. Он же: Сельское хозяйство и источники социалистического накопления в годы первой пятилетки (1928–1932), История СССР, № 3, 1968, с. 71.

68

По 1933 году см. Investigation, p. XVIII; по 1934 — Bohdan Kravchenko, The Man-Made Famine of 1933 in Soviet Ukraine, Roman Serbyn and Bohdan Kravchenko eds, Famine in Ukraine, p. 21. Численность украинского сельского населения сократилась с 23,67 миллиона в 1926 году до 19,76 миллиона в 1939, а пик миграции в города (свыше 8 миллионов человек) произошел в 1931–1932. См. Frank Lorimer, The Population of the Soviet Union, Geneva, 1946, pp. 150, 158. По данным Романа Сербина, Голод 1921–1923: модель для 1932–1933 рр. / Голод на Україні, Сербин и Кравченко, с.152, указано, что средний украинец потреблял 17,6 пуда зерна в год (288 кг), а 12 пудов (196 кг) считалось прожиточным минимумом.

69

О смертности от голода, см. В. П. Данилов, Дискуссия в западной прессе о голоде 1932–1933 годов и «демографической катастрофе» 30—40-х годов в СССР, Вопросы истории, № 3, 1988, с. 116–121, и R.W. Davies, Harvest of Sorrow, pp. 44–45. Недавно опубликованные данные по переписи населения в Советском Союзе доказывают, что уровень смертности от голода был гораздо ниже высоких цифр, названных (В. В. Цаплин, Статистика жертв сталинизма в 30-е годы, Вопросы истории, № 4, 1989, с. 178); Stephen Wheatcroft, Moe Light on the Scale of Repression and Excess Mortality in the Soviet Union in the 1930s? Soviet Studies № 42, 1990, pp. 355–367; Alec Nove, How Many Victims in the 1930s? Soviet Studies № 42, 1990, pp. 369–373. Зерно, выданное в декабре 1934 года в качестве продовольствия, фуража, семенного фонда — 69 миллионов пудов (1,14 миллиона тонн) — не опровергает данного заключения. Справочник партийного работника, вып. 9, 1935, с. 212.

70

Ясный, Коллективизированное сельское хозяйство, с. 539–540, 551–556. Damiel Brower, Collectivized Agriculture in Smolensk: The Party, the Peasantry and the Crisis of 1932, Russian Review № 32, April 1977, p. 162. Броуэр ошибочно приводит официальные цифры, ссылаясь на оценочные данные Моше Левина. Марк Тольц, Сколько же нас тогда было? Огонек, № 51, 1987. Тем не менее, в последующих выпусках Сергей Дьяченко использует официальные цифры, вновь доказывая, что урожай не был причиной голода (Страшные месяцы, Огонек, август 1989). S.G. Wheatcroft, R.W. Davies, J.M. Cooper, Soviet Industrialization Reconsidered: Some Preliminary Conclusions about economic Development between 1926 and 1941, Economic History Review, 39, № 2, 1ься. Если украинский закон окажет986, pp. 282–283.

71

Dorothy Atkinson, The end of the Russian Land Coomune, 1905–1930, Stanford, 1983, p. 193. Имя Осинского, руководителя ЦГК, ответственной за введение системы оценки урожайности, связано с планами конца эпохи военного коммунизма по установлению мощного государственного контроля над производством сельхозпродукции. См. Silvana Malle, The Economic Organization of War Communism, 1918–1921, Cambridge, 1985, pp. 446–448. Об изменениях в системе, см. Материалы по балансу советской национальной экономики, 1928–1930 (S.G. Wheatcroft, R.W. Davies, Cambridge, 1985, p. 294); Аркадий Каган, Советская статистика сельскохозяйственного производства, Советское сельское хозяйство и крестьянство (Roy D. Laird, Lawrence, 1963, p. 141). Данные по обмолоту должны были использоваться для оценки производительности труда колхозников и соответственно для начисления им трудодней, см. «Известия», 11 февраля 1932 года.

72

Зеленин, Основные показатели, с. 464. См. также Wheatcroft, Davies, Materials, p. 294. Мошков, Зерновая проблема, с. 226, таблица после с. 230. По поводу этих двух противоречивых оценок см. также Davies, Collectivization of Soviet Agriculture, pp. 348–350. По поводу организационных и мотивационных трудностей, см. Davies, The Soviet Collective Farm, Cambridge, 1980, pp. 139–140 и И. И. Слинько, Социалистическая перестройка и техническая реконструкция сельского хозяйства Украины (1927–1932, Киев, с. 260. «Социалистическое земледелие», 27 августа 1931. 167 миллионов центнеров — это несколько больше одного миллиарда пудов. Ни в одном из советских или западных исследований мне не попадалось упоминаний об этой статье или представленных в ней данных. По поводу неуклонного спада объемов поставок продовольствия городу, см. John Barber, The Standard of Living of Soviet Industrial Workers, 1928–1941, L'Industialisation de l'URSS, Bettelheim, pp. 110–113 и ниже.

73

Описание Шиллера, касающееся категорий статистики, см. в The Foreign Office and the Famine: British Documents on Ukraine and the Great Famine of 1932–1933, Kingston, Ontario and Vestal, New York, 1988, p. 71. Цитата приведена по Отто Шиллеру, Die Landwirtschaftspolotik der Sowjets und ihre Ergibnisse, Berlin, 1943, ss. 118–119.

74

Руководитель сельскохозяйственного отдела статистического управления, с которым Шиллер беседовал летом 1932 года, прогнозировал несколько больший урожай в 1932 году по сравнению с 1931 годом, говоря о том, что урожай в Украине и Северном Кавказе будет ниже, а в Поволжье, в Центрально-черноземном регионе и Урале — выше. Близкое соответствие этих прогнозов официально опубликованным данным можно рассматривать как свидетельство того, что последние данные были основаны на оценках до уборки урожая (Foreign Office and the Famine, p. 167).

75

Слинько, Социалистическая перестройка, с.287. По оценку украинского Зернотреста и Трактороцентра — 845,4 миллиона пудов.

76

Всеволод Голубничий, Причини голоду 1932–1933 года, Вперед (Мюнхен), № 10, 1958, с. 6–7; Английский перевод в Мета, № 2, 1979, с. 22–25, откуда и взята цитата.

77

Голубничий доказывал, что после заготовительной кампании 1932–1933 года на душу сельского населения Украины приходилось только по 83 кг зерна. Если принять оценки Голубничего относительно существования 4,5 миллионов крестьянских хозяйств на Украине в начале 1933 года, и согласиться с его заявлением об уменьшении объема урожая с 14 миллионов тонн до 8.4 миллионов тонн (из которых 4,7 миллиона тонн были заготовлены государством), то остаться должно было 3,7 миллиона тонн. Это означает, что в среднем хозяйстве осталось бы 813 кг, или по 162 кг на каждого члена хозяйства, насчитывающего 5 человек.

78

В. П. Данилов, Коллективизация: как это было / Страницы истории КПСС: факты, проблемы, уроки, М., 1988, с. 341. Изначально опубликовано в «Правде», 16 сентября 1988 года. Выделение в цитате мое. Г. Ханин, В. Селюнин, Лукавая цифра, Новый мир, № 2, 1987, с. 189. Кульчицкий (До оцінки, с. 24), цитирует украинские государственные архивы

79

См. А. И. Ежов, Государственная статистика, ее развитие и организация, в: История советской государственной статистики, М. 1960, с. 62.

80

О примерном уставе сельскохозяйственной артели 1930 года см. Коллективизация сельского хозяйства: важнейшие постановления коммунистической партии и советского правительства, 1927–1935, М., 1957, с. 282–287. В. И. Звавич, Материалы разработки годовых отчетов колхозов за 1932–1937 годы как источник по истории советского крестьянства, Кандидатская диссертация, МГУ, 1978 г., с. 32, 37–38. О проблемах МТС см. Robert F.Miller, One Hundred Thousand Tractors, Cambridge, 1970, Daniel Thorniley, The Rise and Fall of the Soviet Rural Communist Party, 1927–1939, London, 1988.

81

См. Звавич, Материалы разработки, с. 40–41, и он же, Годовые отчеты колхозов и их значение как массового исторического источника, Массовые источники по социально-экономической истории советского общества, М., 1979, с. 325, 342. Сводные таблицы по годовым отчетам колхозов за 1932 год можно найти в архивных документах НКЗ: таблицы данных о состоянии колхозов в 1932 году, составление по материалам годовых отчетов, ЦГАНХ СССР ф. 7483. оп. 3. д. 4456. Динамические исследования — в статистическом справочнике архивных материалов ЦСУ: Динамика хозяйственного состояния колхозов за 1932 и 1933 год, ЦГАНХ СССР ф. оп. 77. д. 70. Данный справочник, изданный для внутреннего пользования под грифом «не подлежит оглашению», можно считать одним из статистических источников для высшего руководства, о которых говорит Шиллер. Данные динамических исследований публиковались в 30-е годы в завуалированном виде. По поводу этого источника, см. И. Е. Зеленина, Динамическое обследование колхозов за 1933–1934 / Источниковедение истории советского общества, М., 1968, т. 2, с. 339–341. Еще один внутренний справочник ЦУНХУ — «Колхозы в 1932 году» — основан на данных годовых отчетов (см. Зеленин, Динамические обследования). Данилов цитирует из этого источника данные об урожайности колхозов в своих статьях для работы История советского крестьянства, т. 2, с. 256. Эти данные не соответствуют при сопоставлении цифр по Советскому Союзу и РСФСР с данными по отдельным регионам. Общие цифры по Советскому Союзу и РСФСР совпадают с высокими официальными сводными данными в то время, как данные по регионам совпадают с более низкими данными материалов НКЗ. Для выявления взаимосвязи между общими и региональными цифрами из этого источника, по данным региональной урожайности и официальным данным о засеянных в колхозах площадях можно рассчитать средневзвешенную урожайность по Советскому Союзу. Данные по регионам, не включенным в опубликованные материалы ЦУНХУ, вносились в соответствии с официальными цифрами. Таким образом, взвешенная средняя урожайность должна быть больше той, которая могла бы получиться по данным (как правило, заниженным) годовых отчетов из тех регионов, где такие отчеты составлялись. При таком вычислении получается, что региональная урожайность, отраженная в «Колхозы в 1932 году» и составляет среднюю урожайность колхозов Советского Союза в размере 5,65 центнеров, что гораздо ниже суммарной урожайности (6,8 центнера), опубликованной в том же источнике, но в то же время согласуется с данными НКЗ (см. Таблица 10). Разница между средней урожайностью на уровне 5,65 центнера и средней урожайностью по архивным данным НКЗ (5.4 центнера) отражает тенденцию завышения официальных результатов урожаев по регионам, не включенным в опубликованные материалы.

82

По поводу недобора урожая в современном советском сельском хозяйстве, см. Жорес Медведев, Советское сельское хозяйство, New York, 1987, с. 291–292. Даже в США в 30-е годы посевы часто забрасывались. См. United States Department of Agriculture, Yearbook of Agriculture. Washington, 1935, pp. 351–352.

83

Судя по доступным данным, четыре региона, по которым занижены данные — Татарская АССР, Узбекистан, Западная Сибирь и Северный край.

84

Заявление о том, что власти не шли на уступки, это — стандартный аргумент данной теории. Например, см., Investigation, а также Pidhainy, Black Deeds, p. 2, pt. 3.

85

Сельское хозяйство от VI к VII съезду Советов, М., 1935, с. 33. В данном справочнике содержались оценки урожая 1933 года по принципу «на корню», что может привести читателя к выводу о том, что эти таблицы отражают разницу между урожайностью «на корню» 1933 года и якобы фактической урожайностью за 1932 года. Тем не менее, в справочнике постоянно подчеркивается разница между валовой и фактически полученной урожайностью. Последний показатель используется при ссылках на оценку урожайности «на корню».

86

Мошков, Зерновая проблема, с. 211–212, Огонек, № 51, 1987. Статью Сульковского см. «Правда», 22 августа 1933.

87

О миграции крестьян, см. Кульчицкий, с. 15, История советского крестьянства, т. 2, с. 196–198. По поводу продовольственного кризиса, см. Merle Fainsod, Smolensk under Soviet Rule, New York, 1963, pp. 259–264. Этот регион часто приводят в качестве примера слабости советской власти в сельской местности. См. J.Arch Getty, Origins of the Great Purges, Cambridge, 1983, Robert Manning, Government in the Soviet Countryside in the Stalinist Thirties: The Case of Belyi Raion, Carl Beck Papers in Russian and East European Studies, № 301, Pittsburgh, 1983. Т. К. Чугунов, Деревня на Голгофе, Мюнхен, 1968, с. 118–125. Pidhainy et al, Black Deeds vol. 2, pp. 665–666.

88

И. Е. Зеленин, Зерновые совхозы Дона и Северного Кавказа в годы второй пятилетки (1933–1937), История СССР, № 2, 1958, с. 51. Слинько, Социалистическая перестройка, с.298. По поводу производства и распространения продукции совхозов среди филиалов, см. Сельское хозяйство СССР 1935, М., 1936, с. 270–272.

89

Сельское хозяйство от VI к VII съезду Советов, с. 65. Слинько, Социалистическая перестройка, с. 298.

90

Урожайность совхозов рассчитывалась на базе зерновых балансов, но при этом было не ясно, как и когда рассчитывались эти балансы. Wheatcroft and Davies, Materials, p.294. Вполне вероятно, что система, приводящая к повышению планов по хлебозаготовке (например, оценка урожая до уборочной кампании), использовалась в то время и в совхозах.

91

Напряженная обстановка и хаотические действия властей в 1932 году могли помешать получению данных о производстве зерновых во всех секторах. Система оценки урожайности на корню, вероятно, была введена в 1933 году с тем, чтобы обеспечить центральное руководство более полной и надежной информацией о производстве. Уиткрофт предлагает похожее объяснение: «Переоценка советского аграрного производства», с. 38.

92

Эти утверждения сомнительны: не только по причине наличия существенного объема доказательств слабого урожая, но и потому, что они указывают на то, что крестьяне усердно работали над вопросом повышения урожайности. Я подготовил монографию, в которой будут подняты и эти вопросы.

93

И. Е. Зеленин, Политотделы МТС (1933–1934 годы). Исторические записки, № 76, 1965, с. 47.

94

Harvard University, Russian Research Center, Project on the Soviet Socialist System, исторические документы о частной жизни (Cambrdge, 1951), case N. 379, pp. 20–21. Ф. А. Каревский, Социалистическое преобразование сельского хозяйства Среднего Поволжья, Куйбышев, 1975, с. 145–146. Михаил Алексеев, Сеятель и хранитель, Наш Современник, № 9, 1972, с. 96 и его автобиографическая повесть Драчуны, Москва, 1982, посвященные поволжской деревне времен голода. United Kingdom Public Record Office, Foreign Office (PRO FO) 371 № 746 113/38, 31 January 1933. Foreign Office and the Famine, p. 42. Кэрнс был направлен в Советский Союз из Британии для оценки перспектив производства советского зерна. Его пространные отчеты, недавно опубликованные в Foreign Office and the Famine, представляют собой невероятно ценный источник информации о сельском хозяйстве и условиях жизни в деревне в начале 30-х годов.

95

См., например, комментарии в PRO FO 371/16335 № 3060/1179/38, где указано — несмотря на то, что в 1931 году у крестьян изъяли больше зерна, чем в 1930 году, «снабжение городов (это не касается Москвы) несколько ухудшилось». Тем не менее, судя по другим источникам, дефицит продовольствия не обошел стороной и Москву.

96

Лоример, Население Советского Союза, с. 150. Мошков, Зерновая проблема, с. 126, 129, 134. Г. Я. Нейман, Внутренняя торговля СССР, М., 1935, с. 176.

97

Мошков, Зерновая проблема, с. 127–134; Davies, Collectivization of Soviet Agriculture, 1:361. PRO FO 371 16322 № 3057/38/38, 4 мая 1932 года, заметки Кэрнса. № 4398/38/38, 18 июля 1932 года, сообщение от посла Эзмонда Ови. Foriegn Office and the Famine, pp. 31–32, 39–40, 105–112, 122, Pidhainy et al, eds., Black Seeds, vol. 2, p. 332.46 Manya Gordon, Workers before and after Lenin, New York, 1941, pp. 151–152; Donald Filtzer, Soviet Workers and Stalinist Industrialization, Armonk, 1986, chap. 2. Anne Rassweiler, The Generation of Power, New York, 1988, pp. 152–153. Советские данные по миграции населения приведены в PRO FO 371 19454 № 4110/45/38. Andre Liebich, Russian Mensheviks and the Famine / Famine in Ukraine, pp. 101–102. Либих доказывает, что голод 1933 года имел место, как в городе, так и в деревне. Сборник статей составлен таким образом, чтобы показать, что главной мишенью голода были украинские крестьяне. Система внутренних паспортов была введена серией постановлений, изданных в декабре 1932 и начале 1933 года.

98

Maurice Hindus, The Great Offensive, New York, 1933, pp.23–24; Liebich, Russian Mensheviks, pp. 101–102. См. Pidhainy, Black Deeds, vol. 2, p. 332 — по поводу дефицита продуктов в Киеве. Сообщение британского посольства опубликовано в Foreign Office and the Famine, pp. 266–257. По поводу дополнительных сообщений оппозиции и иностранной прессы, см. Hiroaki Kuromiya, Stalin's Industrial Revolution: Politics and Workers, Cambridge, 1988, p. 304.

99

Нейман, Внутренняя торговля СССР, с.258. А. Н. Малафеев, История ценообразования в СССР (1917–1963), Москва, 1964, с. 172, 193–195. О попытках снижения цен за счет рыночной конкуренции, см. Kuromia, Stalin's Industrial Revolution, pp. 304–305, и Малафеев, История ценообразования, с. 195.

100

М. Максудов, География голода 1933 года / СССР: внутренние противоречия, № 7, 1983, с. 5—17. Он же: Демографические потери Украины 1927–1938 / Famine in Ukraine, pp. 27–43. См. также карту, составленную на основе исследования Максудова в Foreign Office and the Famine, Дьяченко, Страшные месяцы, с. 24, и Кульчицкий, с. 15. Здесь представлены практически идентичные списки регионов, пострадавших от голода.

101

Boris Nikolaevsky, Power and the Soviet Elite, New York, 1965, p. 28; Nobuo Shimotomai, A Note on the Kuban Affair (1932–1933), Acta Slavica Iaponica, № 1, 1983, pp. 39–56.

102

О сокращении объемов экспорта, см. Michael Dohan, The Economic Origins of Soviet Autarky 1927/28-1934, Slavic Review, № 35, December 1976, pp. 625–626; В. И. Касьяненко, Как была завоевана технико-экономическая самостоятельность СССР, М., 1964, с. 180. Кульчицкий (с. 23), пишет, что экспорт был прекращен во второй половине 1932 года. Источник, на который он ссылается (Внешняя торговля СССР за 1918–1940: статистический обзор, М., 1961, с. 144), состоит исключительно из статистических таблиц и не содержит никаких подтверждений его заявления. Возможно, он имел в виду прекращение экспорта из Украины. Статистика по экспорту за 1930–1933 год приведена во Внешней торговле, с. 144. Р. У. Дэвис любезно предоставил мне итоговые сводки по объемам экспорта за полугодие, использовав в качестве источника ежемесячный сборник Внешняя торговля Союза ССР.

103

По мнению торгового атташе британского посольства в Москве, высказанному в конце 1931 года, «невыполнение (советским правительством) своих обязательств наверняка приведет к катастрофе. Прекратится не только будущее кредитование, но и весь будущий экспорт, все заходы советских кораблей в иностранные порты. А вся советская собственность, уже находящаяся за границей, может быть подвергнута конфискации для покрытия задолженностей. Признание финансовой несостоятельности поставит под угрозу реализацию всех чаяний, связанных с пятилетним планом, и даже может подвергнуть опасности сам факт существования правительства» (PRO FO 371 15607 № 7648/167/38, p. 6–7). В начале 1932 года немецкий канцлер Бренинг сказал британскому дипломату в Берлине — если Советы «не расплатятся по своим счетам тем или иным способом, их кредит будет закрыт раз и навсегда» (PRO FO 371 16327 № 546/158/38). Доган отмечает, что крупнейшие кредиторы страны начали сокращать предложения по кредитам в адрес Советского Союза в 1931–1932 гг., несмотря на усилия советского руководства по погашению задолженностей (Origins of Economic Autarky, p. 630). По поводу реакции Запада на голод, см. Marco Carynnyk, Blind Eye to Murder: Britain, the United States and the Ukrainian Famine of 1933 / Famine in Ukraine, pp. 109–138, а также во вступлении к Foreign Office and the Famine, pp. XVII–LXII.

104

См. «Правду», 25 февраля 1933 года, по поводу декрета о выдаче ссуд семенным фондом. Кульчицкий, с. 24–25 — по поводу оказания дополнительной помощи Украине и «Поволжскую правду» за 21 марта 1933 года о выделении помощи семенами району нижнего Поволжья. И Конквест и Мейс признают факт проведения этих мероприятий (Harvest of Sorrow, p. 262; Investigation, p. 65). Конквест (Harvest of Sorrow) утверждает, что помощь эта стала доступной только позже, когда голод пошел на убыль. Но Кульчицкий показывает, ссылаясь на украинские архивы, что помощь продовольствием действительно была оказана в соответствии с телеграфным распоряжением еще до того, как был подписан и опубликован указ. Что касается возврата зерна в 1931 и 1934 году, см. постановления ЦК в «Известиях» от 17 февраля 1932 года, и указ от 26 декабря 1934 года в Справочнике партийного работника, вып. 9, с. 212, а также — Мошков, Зерновая проблема, с.188, и Слинько, Социалистическая перестройка, с. 293. По поводу неурожая в 1936 году, см. Manning, Government in the Soviet Countryside, p. 4 — власти урезали экспортные поставки продовольствия и кормов в начале 1937 года.

105

Конквест приуменьшает степень влияния экспортных поставок на голод — Harvest of Sorrow, p. 265.