sci_history Алексей Станиславович Елисеев Жизнь - капля в море

Вероятно, всех, кто меня знает, удивит появление этой книги. Уже больше десяти лет я не занимаюсь космонавтикой, не появляюсь в светских кругах, не участвую в конференциях и вдруг решил делиться своими воспоминаниями и мыслями. […] Я считаю свою жизнь интересной. Мне довелось быть свидетелем и участником работ, которые положили начало освоению космического пространства, заниматься обучением молодежи, наблюдать процесс революционного перехода от режима партийной диктатуры к демократии. О том, как все это во мне запечатлелось, я и хочу откровенно рассказать. Сейчас большинство покровов секретности сняты, и можно говорить больше правды, чем раньше. В этой книге нет единой сюжетной линии, В ней лишь собраны фрагменты личных воспоминаний, которые, чтобы не утомлять читателя, я постарался воспроизвести кратко.

ru
Fiction Book Designer 12.05.2009 http://epizodsspace.narod.ru/bibl/eliseev/kapla/obl.html OCR, правка: Хлынин Сергей (hlynin@mail.ru)Дополнительная обработка: sdh (glh2003@rambler.ru); Hoaxer (hoaxer@mail.ru) FBD-FN0VT8GD-7XMG-X1HU-PRS2-WHHFMBGK9WA4 1.0

Издание подготовлено к печати при технической помощи ОАО «Любимая книга». Книга издана при поддержке ФЕСТО — ведущей международной компании в области технологий автоматизации.

Жизнь - капля в море Издательский Дом «Авиация и космонавтика», 280 стр. Москва 1998 5-7656-0027-1

Елисеев Алексей Станиславович

Жизнь - капля в море

От автора

Вероятно, всех, кто меня знает, удивит появление этой книги. Уже больше десяти лет я не занимаюсь космонавтикой, не появляюсь в светских кругах, не участвую в конференциях и вдруг решил делиться своими воспоминаниями и мыслями.

Признаюсь, что желание написать книгу возникло у меня недавно. Оно, наверное, было вызвано всем происходящим вокруг нас. Я вижу, как быстро меняется жизнь, меняются интересы людей, их психология и ориентиры. То, что привлекало нас в молодые годы, уходит на задний план, и для современной молодежи загораются новые маяки. Нет больше страны, в которой мы когда-то росли и трудились. Многие возможности утрачены, вместо них появились новые, и они позволяют людям по-новому строить жизнь. Удачно сориентироваться в условиях быстрых и драматических перемен сложно, особенно молодым. Но шансы сделать свою жизнь интересной всегда существуют, и, я думаю, чем больше человек знает о жизни других, тем легче ему строить свою собственную. Именно эта мысль побудила меня начать писать.

Я считаю свою жизнь интересной. Мне довелось быть свидетелем и участником работ, которые положили начало освоению космического пространства, заниматься обучением молодежи, наблюдать процесс революционного перехода от режима партийной диктатуры к демократии. О том, как все это во мне запечатлелось, я и хочу откровенно рассказать. Сейчас большинство покровов секретности сняты, и можно говорить больше правды, чем раньше.

В этой книге нет единой сюжетной линии, В ней лишь собраны фрагменты личных воспоминаний, которые, чтобы не утомлять читателя, я постарался воспроизвести кратко.

Я искренне благодарен председателю Совета директоров международной компании ФЕСТО доктору Вилфриду Штолю за решение оказать спонсорскую поддержку выпуску этой книги.

Прощай , Борис !

– Алеша, Алеша! Борис умер!

Это моя жена Лариса кричит из столовой - там включен телевизор. Вбегаю к ней и застываю на месте. Вижу во весь экран улыбающееся лицо Бориса и слышу равнодушный голос диктора: «Как нам стало известно, сегодня на пятьдесят седьмом году жизни из-за остановки сердца скончался врач-космонавт Борис Борисович Егоров». И все... Ни одного слова сочувствия, ни одного слова признательности за то, что этот человек сделал для прогресса. А Борис заслуживал того, чтобы прощание с ним прозвучало иначе.

Борис, Борис! Кажется, совсем недавно мы вместе проходили в госпитале обследование на пригодность к полетам, вместе мечтали о почти невозможном. Молодой, общительный, энергичный, он был одним из первых врачей, заявивших о своем желании стать космонавтом. В то время конкуренция между врачами была большая. Бориса признали лучшим среди многих. И выполнил он свой полет прекрасно. Помню, вскоре после него он позвонил мне безо всякого дела, просто так, наверное, хотел показать, что остался прежним, что известность его не изменила. Вернувшись из космоса, Борис занялся наукой. Несколько лет спустя судьба свела нас на международной конференции на Филиппинах. С большим вниманием зал слушал его доклад о поведении вестибулярного аппарата в невесомости. Потом он стал директором вновь созданного научного медицинского института. Казалось, чего лучше можно желать в жизни? И вот его уже нет...

Через два дня мы прощались с Борисом на Новодевичьем кладбище. Народу было немного: родственники, космонавты, друзья. Произнесли добрые слова, прозвучал трехкратный салют, и на этом все было кончено. Борис ушел и унес с собой целый мир впечатлений, планов, переживаний - мир, который принадлежал только ему и, несомненно, был очень содержательным. И так происходит с каждым. А очень жаль! Мы безвозвратно теряем много интересного.

Расставание с Борисом подтолкнуло меня взяться за перо. Я невольно погрузился в воспоминания и снова начал переживать пройденное.

Как много всего произошло! Какой путь позади! Сколько событий! Кажется, совсем недавно мы даже не помышляли о том, что в космос может полететь человек, а сейчас люди там работают непрерывно, почти как на наземной научной станции. И регулярный транспорт туда уже налажен. А сколько труда было во все это вложено! Тысячи людей посвятили себя освоению космоса. Некоторые даже отдали жизнь во имя этого. В памяти весь этот путь спрессован во времени, и теперь кажется, будто все происходило очень быстро. Только, глядя на календарь, понимаешь, что лет пролетело немало. И самое интересное, наверное, уже за спиной. Осталось лишь вспоминать о нем.

Сейчас вокруг все другое. Другая жизнь. Молодые смотрят на нас, как на людей, передавших эстафету. И это вполне понятно. Мы были такими же. Большинство тех, кто создает новое сегодня, родились в то время, когда космические полеты перестали удивлять мир. Возможно, для них имя Юрия Гагарина исторически так же далеко, как для нас имена братьев Райт. У них другие кумиры.

А мы сохраняем преданность своим кумирам и интересам. Мне по-прежнему нравится жизнь, которой мы жили, и я с удовольствием бы ее повторил. Картины прошлого стоят перед глазами, как будто все происходило вчера. Конечно, я не помню многих имен и дат. Возможно, под воздействием времени исказились какие-то мелкие детали, но главные события наверняка запечатлелись такими, какими мы их воспринимали, - слишком сильно они врезались в сознание.

Договорился с Раушенбахом !

Весной 1957 года, получив диплом инженера, я пришел на работу в секретный научно-исследовательский институт, занимавшийся ракетной техникой. Лаборатория, в которой я оказался, была чисто теоретическая. В ее задачу входили поиск оптимальных схем ракет и крылатых аппаратов с ракетными двигателями, выбор наилучших аэродинамических форм для полетов в верхних слоях атмосферы и исследование динамики полета ракет. Я оказался в секторе, который выбирал ракетные схемы. Поначалу работа увлекла меня. Было интересно описать задачу языком математики, провести расчеты, построить графики и, основываясь на них, понять, какая схема наиболее эффективна для той или иной цели. Все с вдохновением писали отчеты, и я был уверен, что мне с работой повезло.

Настроение резко изменилось в конце 1957 года. 5 октября по дороге на работу я узнал из газеты, что накануне был запущен первый искусственный спутник Земли. Первое впечатление было такое, как будто случилось что-то невероятное - в голове не укладывалось. Оторвавшись от газеты, я обратил внимание, что в трамвае пассажиры говорят только на эту тему. Все явно потрясены сообщением и возбуждены. Нескрываемый интерес, восторг, гордость витали в воздухе. Меня одолевали те же самые чувства. Хотелось понять, как вообще может существовать искусственный спутник (никогда раньше я не задумывался об этом), узнать о нем детальнее, попытаться увидеть его на небе.

В нашей лаборатории в этот день никто не работал. Рассуждали о том, какой ракетой и по какой траектории был выведен спутник, над какими районами Земли он пролетает и так далее. Участвовать во всех этих разговорах было очень интересно. Но когда возбуждение стало спадать, непроизвольно возник вопрос: как же так, в то время, когда мы строим на бумаге графики, люди строят реальные ракеты, причем лучшие в мире, и не спрашивают у нас никаких рекомендаций? Получается, что мы работаем сами на себя, а кто-то самостоятельно и схемы выбирает, и настоящие конструкции создает. И эти люди наверняка понимают в ракетах несоизмеримо больше, чем мы.

Позднее я узнал, что ракеты проектируют в конструкторском бюро, которое возглавляет Сергей Павлович Королев. Туда недавно ушел один из инженеров нашей лаборатории, и мне удалось с ним встретиться. Его рассказ полностью подтвердил мои предположения: Королев - очень крупный талантливый конструктор, он реально руководит всеми работами, связанными с созданием больших ракет. В их организации инженеры сами выбирают схемы, сами проектируют и сами разрабатывают конструкцию ракет. Больше того, при конструкторском бюро есть завод, который изготавливает ракеты. В общем, там живут по-настоящему интересной жизнью. Создают то, что летает, и знают, как это делать. Многие из тех проблем, которые им приходится решать, нам вообще неизвестны. После этой встречи я стал подумывать о смене места работы.

В следующем году в нашей лаборатории произошло большое событие, о котором нигде не объявляли. Мне под большим секретом сообщили, что Борис Викторович Раушенбах, который возглавлял сектор динамики ракет, получил от Королева задание на создание системы управления космическим аппаратом, причем совершенно фантастическим - аппаратом, который должен был полететь к Луне и сфотографировать ее обратную сторону. Ничего более интересного и более ответственного представить себе было невозможно. Со стороны было видно, что жизнь в секторе Раушенбаха сразу неузнаваемо изменилась. Туда пришли новые люди, и у всех появилась какая-то неукротимая увлеченность делом. Деталей их работы мы не знали - все держалось в секрете даже от нас. На дверях сектора установили кодовые замки, и никто, кроме непосредственных участников, не имел права туда входить. О том, чем они занимаются, я узнавал от своих друзей только в самом общем виде.

Начатое рядом интересное дело вызвало естественное желание приобщиться к нему. Я спросил у начальника своей лаборатории, нельзя ли мне туда перейти. Он, разумеется, отказал. И, конечно, не потому, что я представлял какую-то особую ценность для него, а просто, чтобы не показывать пример другим. Пришлось смириться.

Через некоторое время появились слухи о том, что сектор Раушенбаха будут переводить в конструкторское бюро Королева. И это еще больше подстегнуло меня добиваться перехода. Напрямую я этого сделать не мог. В то время существовало правило, по которому первые три года после окончания вуза молодой инженер обязан был отработать там, куда его направили, а мой стаж не насчитывал еще и двух лет. Единственно, что освобождало от этой «трудовой повинности», было поступление в аспирантуру. И я решил воспользоваться этой лазейкой. Я знал, что в Московском физико-техническом институте поощряют работу аспирантов на предприятиях и особо ценят исследования, непосредственно связанные с практическими задачами. Поступить туда и работать у Раушенбаха было бы прекрасным вариантом. Но для этого нужно иметь научного руководителя из числа признанных ученых. Возник вопрос о руководстве. Раушенбах, безусловно, был известным ученым, но согласится ли он взять меня к себе на работу, да еще с аспирантской нагрузкой? А с другой стороны, если руководитель будет работать не в нашей организации, то как я буду поддерживать с ним связь? Единственный вариант - Раушенбах.

Я подкараулил Бориса Викторовича во дворе института с тем, что бы попытаться его уговорить. Когда я сказал о намерении пойти в аспирантуру и попросил быть моим руководителем, он даже вздрогнул: «Зачем Вам это надо, это же потеря времени!» Но, узнав, что иначе я не смогу уйти с прежней работы, отнесся к моему плану с пониманием и согласился. Правда, сразу предупредил, что реально руководить моей аспирантской деятельностью не сможет. Он считал, что работа должна выполняться самостоятельно, и я был с ним согласен.

Окрыленный успехом, я немедленно подал заявление о приеме в аспирантуру и начал готовиться к экзаменам. Два предмета были определяющими - математика и теория автоматического управления. По ним требовался значительно больший объем знаний, чем преподавали в моем вузе, поэтому многое пришлось учить самому. Я взял большой отпуск и полностью провел его в библиотеке. Труд был вознагражден: экзамены я сдал и в аспирантуру был принят.

К тому времени сектор Раушенбаха уже превратился в отдел и стал частью организации Королева. Все переехали в Калининград и теперь работали там. Я позвонил Борису Викторовичу, сообщил, что принят в аспирантуру и готов прийти к нему работать. Он подтвердил свое согласие и сказал, что для этого я должен сдать документы в отдел кадров. Объяснил, как его найти.

Организация Королева была особо секретной, поэтому каждый поступающий на работу подвергался специальной проверке. Органы безопасности внимательно следили за тем, чтобы не происходило утечки информации. Они проверяли биографии и родственные связи кандидатов, а затем брали подписку о неразглашении сведений о работе. Кандидатам приходилось заполнять подробные анкеты и около месяца ждать решения. И я не миновал этой участи.

Месяц прошел. Меня приняли. Свершилось то, к чему я стремился! И вот в конце 1959 года я впервые с трепетом вхожу на территорию конструкторского бюро С.П.Королева. Я иду по ней с мыслями о том, что здесь работают люди, которые осуществили прорыв в космос. Здесь собраны лучшие инженерные силы страны, а может быть, и мира. И я буду работать с ними рядом. Даже не верится.

Я нашел свой отдел, знакомых мне людей. Встретили приветливо. Осмотрелся. Заметил, что никаких специальных условий для работы здесь не создавалось. Давно неремонтированные помещения, неновая мебель. Но чисто. И все заняты делом. Мне показали стол, который ждал меня. Оставалось узнать, какую работу мне предложат. Это мог сделать только Борис Викторович. Я обратил внимание, что все для краткости звали его по инициалам - БВ.

Раушенбаха на месте не было. Секретарь сказала, что он у начальства и посоветовала подождать, так как он очень занят и невозможно заранее угадать, когда точно он появится и когда снова исчезнет. Я остался в приемной. дверь ее почти не закрывалась. Постоянно врывались люди, спрашивали: «БВ у себя?», «Когда будет?» И тут же исчезали. Потом появлялись другие люди с бумагами и проходили в кабинет заместителя Раушенбаха. Потом уходил заместитель, входящие спрашивали его - и так все время. Как это было не похоже на обстановку научного института!

Наконец пришел Раушенбах. Увидев меня, со свойственной ему улыбкой воскликнул:

– Ааа, появились! Очень хорошо, заходите.

Я зашел к нему в кабинет.

– Ну как, у Вас все в порядке?

– Да.

– Замечательно. Вам показали, где Вы будете сидеть?

– Да.

– Тогда попросите, чтобы Вам дали почитать эскизный проект по 3КА, а потом мы с Вами поговорим.

И я вышел из кабинета, не зная ни что такое 3КА, ни какой проект я должен читать. Когда я вернулся в комнату, которая теперь станет моей, ребята пояснили, что 3КА - это служебное название космического корабля для полета человека. Над ним работать только начали. Я был поражен. Сказанное произвело на меня какое-то двоякое впечатление. С одной стороны, я понял, что они занимаются вполне реальной и очень интересной работой, а с другой - я не мог представить себе, что полет человека в космос действительно произойдет.

Проект мне принесли. Сам я его получить не мог, поскольку он выдавался строго по списку, а меня в нем не было. В проекте описывался будущий корабль: его внешний вид, размеры, вес, составляющие его отсеки. Была изображена кабина, в которой должен находиться космонавт, рассказано, как устроены бортовые системы. Пока это были лишь наметки, но выполненные грамотными людьми, поэтому создавалось впечатление хорошо продуманного и вполне реального замысла.

Отдел Раушенбаха предложил автоматическую систему управления, которая должна обеспечить нужную ориентацию корабля при возвращении с орбиты на Землю. Я, естественно, особенно внимательно читал том с описанием этой системы. Главное место в нем занимала теоретическая разработка. Она оказалась довольно сложной, поскольку классическую теорию применяли к реальной системе с реальными характеристиками существовавших в то время приборов. Меня восхитили грамотность и мужество людей, взявшихся за создание системы. Проверить ее работу на Земле было невозможно. Значит, нельзя было ошибиться. И они верили, что не ошибутся! А ведь большинство из них - мои сверстники, всего два-три года назад окончившие институты.

Для того чтобы понять сам подход к проектированию, я повторял все сделанное авторами до тех пор, пока не приходил к их же результатам. Конечно, я потратил на это много времени, но зато после такой тренировки считал себя готовым подключиться к работе. И я опять пошел к Раушенбаху.

Разговор, который состоялся, был для меня совершенно неожидан ным и сыграл очень важную роль в моей судьбе. Тогда я еще этого не понимал. Борис Викторович встретил меня, по обыкновению, приветливо и спросил, как дела, Я сказал, что проект прочитал, разобрался, с удовольствием принял бы участие в такого рода работах. Восприняв это как само собой разумеющееся, Борис Викторович в своей спокойной манере сообщил:

– Я предлагаю Вам заняться ручным управлением.

И прежде чем я успел что-то сообразить, начал пояснять:

– Мы сейчас поняли, какой нужно делать автоматическую систему управления, но в корабле будет находиться человек. Ему надо дать возможность самостоятельно вернуться на Землю, если случиться что-нибудь опасное для его жизни. Это и психологически очень важно. Космонавт должен сознавать, что даже если средства управления с Земли или бортовая автоматическая система не будут работать, он сможет сам обеспечить свою безопасность. Ему нужна простая ручная система.

Чтобы вернуться на Землю, надо затормозить корабль, то есть надо увидеть, куда корабль летит, развернуть его двигателем навстречу полету и включить двигатель. Вы понимаете, что, находясь на орбите, определить Направление полета можно только глядя на Землю. Значит, для ручного управления на борту должен быть прибор, с помощью которого космонавт сможет видеть Землю, и что-нибудь напоминающее авиационный штурвал. Вы знаете из проекта, что иллюминаторы будут маленькие и космонавт должен через них смотреть, сидя в кресле. Приблизиться к ним глазами он не сможет. Для наблюдения Земли надо придумать что-то похожее на широкоугольный фотообъектив. Авиационный штурвал тоже в кабине не установишь - для него нужно много места. Хотелось бы использовать небольшую ручку, но такую, с которой было бы удобно работать. Здесь авиация имеет большой опыт - попробуйте познакомиться с ним. И, конечно, надо спроектировать всю систему управления. Связь между отклонениями ручки и движениями корабля должна восприниматься естественно, как будто ручка сама поворачивает корабль. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да.

– Тогда начинайте заниматься этим прямо сейчас, времени у нас очень мало.

Я вернулся от Раушенбаха, поняв то, о чем он мне говорил, но не имея ни малейшего представления о том, как к этой задаче подступиться. Я мог думать над логикой управления, над функциональной схемой связи ручки с двигателями, но какой сделать ручку, как спроектировать оптический прибор, наконец, как все то, что может быть нарисовано на бумаге, превратить в готовые изделия, которые будут устанавливаться на корабле, - ничего этого я не знал.

Я начал с разработки функциональной схемы. К счастью, оказалось, что Раушенбах ясно представлял себе мои возможности. Из последующего общения с ним я понял, что он любит обдумывать все детали сам и хочет приучить к тому же тех, кто с ним работает. Именно с этой целью он говорил со мной и по поводу штурвала, и по поводу широкоугольного объектива. А реальное изготовление этих двух устройств он заказал специализированным организациям.

Вскоре после нашего разговора Борис Викторович познакомил меня с представителями авиационного Летно-исследовательского института (ЛИИ), приступившими к разработке ручки. Он просил держать с ними связь с тем, чтобы конструкция и электрическая схема ручки позволили осуществить ту логику управления, которая будет заложена в систему. Затем он поручил мне съездить в институт «Геофизика», взявший на себя ответственность за создание оптического прибора. Там нужно было познакомиться с тем, как будет устроен прибор и в каком виде космонавт будет видеть Землю, а также обсудить оформление экрана - наносить ли на него вспомогательные линии или сетки, которые позволят ориентировать корабль с требуемой точностью.

Электрические приборы, в которые, собственно, и закладывалась логика управления, разрабатывались в нашем отделе. Здесь в мою задачу входило следить за тем, чтобы схемы приборов соответствовали задуманной логике.

В целом первое задание в отделе Раушенбаха было для меня несложным, но оно являлось частью фантастически интересной задачи. Я оказался среди людей, которые готовят полет человека в космос, и стал участником этой подготовки. Само по себе изучение возможностей человека в управления было очень увлекательным делом. Я впервые познавал такие характеристики человека, как точность визуальных оценок, временные запаздывания, умение самонастраиваться. Эта работа полностью меня поглотила и определила мою жизнь на многие годы вперед.

Полет Гагарина

О полете Гагарина я услышал по радио. Несмотря на то, что о подготовке полета мне было давно известно, сообщение произвело на меня впечатление взорвавшейся бомбы. Я не знал заранее ни даты старта, ни фамилии космонавта. И вот свершилось! Человек в космосе! Летит над Землей! Один в этом бескрайнем безжизненном пространстве! Какая фантастика! Едва ли кто-нибудь может представить себе, что у него сейчас в душе. Восторг от того, что он ощущает и видит? Торжество сбывшейся мечты? Радость личного подвига? Или что-то еще? Наверное, последнее время он жил мыслями об этом полете. И не изучение корабля или парашютные прыжки заполняли его внутренний мир, а что-то более сильное. То самое, что подвигло его на полет. Ведь он, будучи совсем молодым, понимал, что реально рискует своей жизнью, но, тем не менее, решился и достиг цели!

Никогда раньше я не задумывался об этом. Мы обсуждали технические вопросы, спорили о том, какое управление для человека будет удобным и какое неудобным, но не принимали во внимание внутреннее состояние будущего космонавта. Ведь заявляя о желании лететь, он должен был себе ответить на вопрос: правильно ли он распоряжается своей жизнью? И это тогда, когда нет войны, есть хорошая профессия, семья и так много интересного вокруг. Но он выбрал столь рискованный полет.

Я хорошо помню свою реакцию, когда впервые услышал об отборе кандидатов для первого полета от сотрудников нашего отдела, вернувшихся с казахстанского полигона, - места, откуда теперь стартуют космические ракеты. Там готовили к пуску первый беспилотный спутник-корабль. Ребята рассказывали, что на полигоне руководство обсуждало, какие профессии лучше формируют качества, наиболее важные для космонавта. Первыми были названы летчики-истребители. Каждый из них приучен к высоте и к тому, что один несет всю ответственность за полет. Вторыми рассматривали моряков-подводников. Они могут подолгу находиться в изоляции, в отрыве от нормальной земной жизни, и при этом выполнять очень ответственные функции. Наконец, в качестве третьей группы были названы инженеры - люди, которые профессионально наиболее подготовлены к тому, чтобы изучить устройство корабля и контролировать его работу.

Когда произнесли слово «инженеры», меня как будто ударило электрическим током, словно кто-то сказал «ты». И какая-то внутренняя дрожь пробежала, как если бы выбор был уже сделан. След от этого ощущения надолго во мне сохранился. Наверное, что-нибудь похожее было и у Гагарина перед полетом. Может быть, иначе окрашенное, но, скорее всего, более яркое, - ведь у него была реальная перспектива, а не абстрактная фантазия.

Позднее я узнал, что выбор остановили на летчиках и отобрали шесть человек. Однажды я видел их на территории нашего предприятия. Они быстро переходили из одного здания в другое, явно стараясь быть незамеченными. Я испытал тогда чувство глубокого уважения к этим людям. Нужно было обладать сильным характером, чтобы взяться за грандиозное дело.

В подготовке космонавтов к первому полету мне не довелось принимать участия. Я занимался лишь вопросами, связанными с созданием системы управления. В то время нам многое было неясно. Мы, например, не знали, будет ли видна Земля из корабля ночью; можно ли отличить ночную Землю от звездного неба - огни больших городов иногда светят так же, как звезды. Не знали, удастся ли определять направление полета, когда корабль будет находиться над океаном, - на поверхности воды ориентиров нет, а достаточных данных о том, как часто будут встречаться облака и как они выглядят сверху, у нас не было. Система давала возможность космонавту разворачивать корабль в любом направлении, но определять положение корабля он должен был визуально, и мы надеялись, что после полета космонавт расскажет, в каких ситуациях это возможно, а в каких нет.

Как много было дебатов по поводу того, разрешать ли космонавту участвовать в управлении кораблем! Существовало мнение, что он может не справиться с психологической нагрузкой полета и начнет действовать безрассудно. В этом случае, взяв управление на себя, он может сам себя погубить. В результате решили усложнить процедуру включения системы до такой степени, чтобы при отсутствии здравого мышления космонавт не смог ее выполнить. Система была заблокирована кодовым замком, похожим на те, которые сейчас устанавливают на входных дверях. Код космонавту не сообщали. Его напечатали на листе бумаги, который заклеили в конверт, а конверт должны были перед стартом уложить в один из имеющихся в кабине настенных карманов. Предполагалось, что если космонавт сможет найти код, ввести его и после этого включить систему, то он будет способен и разумно управлять кораблем. Любопытно было узнать, доставал ли Гагарин конверт. Я бы, наверное, достал и посмотрел код - на всякий случай, чтобы не терять времени, если нужно будет действовать быстро. Удерживает ли он в памяти методику управления? Кажется, совсем недавно мы ее писали. Я хорошо помню, как это было.

Однажды после обеда мне позвонил Раушенбах и попросил взять секретную тетрадь и дождаться его вечером. Он приехал поздно, когда в отделе уже никого не было. Сел напротив меня и сказал, что нужно срочно написать методику ручной ориентации. И начал ее диктовать:

– Пишите: «При правильной ориентации изображение горизонта Земли во «Взоре» должно занимать симметричное относительно центра прибора положение».

Я пишу. «Взором» был назван оптический прибор, с помощью которого космонавт должен контролировать положение корабля относительно Земли. Раушенбах продолжает:

– Пишите отдельной строкой: «Внимание».

Пишу.

– Нет-нет, все большими буквами: «ВНИМАНИЕ». Поставьте три восклицательных знака. Так. С новой строки: «В центральном поле зрения изображение земной поверхности должно «бежать» от ног к приборам». Написали?

– Да.

– Поставьте восклицательный знак. Не дай Бог, перепутает. Опять с новой строки: «Если Земля видна в верхней части «Взора», отклонить ручку вниз и удерживать ее в отклоненном положении до тех пор, пока...»

И так он продиктовал всю инструкцию. Мое согласие с ней спрашивал лишь из вежливости. Потом говорит: «Давайте вместе прочитаем - не ошиблись ли мы где-нибудь». Прочитали, пришли к выводу, что все верно. Я отнес методику в машинописное бюро, и наутро Раушенбах уехал с ней к космонавтам - в небольшую войсковую часть, расположившуюся недалеко от подмосковного городка Чкаловская. Там в лесу за забором летчики готовились к историческому полету.

Ничего сложного в методике не было, но когда от правильности действий зависит жизнь, могут возникать сомнения даже там, где просто.

Пока я пытался представить себе мысленно состояние космонавта на орбите, по радио передали новое сообщение: «Полет успешно завершен, корабль приземлился в заданном районе, Гагарин чувствует себя хорошо».

Тогда не стали объявлять о том, что Гагарин приземлился не в спускаемом аппарате, а рядом с ним. Корабль не имел системы мягкой посадки, поэтому было предусмотрено автоматическое катапультирование космонавта на небольшой высоте. После этого космонавт и аппарат снижались на разных парашютах независимо друг от друга. Судя по сообщению, все прошло благополучно.

Итак, первый полет человека в космос состоялся! Что это значит? Крупное научно-техническое достижение? Безусловно. Однако до полета Гагарина были выполнены два полета точно таких же кораблей по точно такой же программе, но с манекенами на борту. И они тоже завершились успешно. Просто о них не сообщалось. Проверена возможность жизни человека в замкнутом пространстве? И это на Земле было сделано заранее. Переносимость человеком перегрузок, которые сопутствуют полету, тоже была неоднократно проверена при исследованиях на центрифуге. Тогда что же произошло? Главное значение события состоит, пожалуй, в том, что пройден важнейший психологический рубеж. Полет Гагарина показал, что человек может летать в космос. Человек может сохранять работоспособность и нормальное психическое состояние на всех этапах космического полета - при взлете на ракете, в длительной невесомости и тогда, когда спускаемый аппарат, словно метеор, в окружении раскаленной плазмы движется в атмосфере Земли.

Через день Юрия Гагарина встречала Москва. Такое впечатление, что вся Москва. Никого это событие не оставило равнодушным. Люди либо выходили на улицу, чтобы увидеть Гагарина своими глазами, когда он будет ехать с аэродрома в Кремль, либо следили за происходящим по телевидению. Состоялась церемония награждения, потом был митинг на Красной площади, руководство страны устроило большой прием, и всюду царила обстановка всеобщего торжества. Народ праздновал победу человеческого гения, мастерства и мужества. Гагарин стал символом этой победы.

А днем позже была встреча с Гагариным на нашем предприятии. Ее организовал Королев. Он хотел, чтобы люди увидели человека, который доверил им свою жизнь; хотел поблагодарить и поздравить всех с успехом. На встречу приехал президент Академии наук М.В.Келдыш, Главнокомандующий Военно-Воздушными Силами К.А. Вершинин и летчики, которые вместе с Гагариным готовились к полету. Встреча происходила на улице. Гости стояли на сделанной наспех трибуне, а мы все - вокруг, кому куда удалось устроиться. На предприятии работали тысячи человек и все пришли. Были заняты все места, откуда только можно было увидеть Гагарина. Стояли на дорогах, у открытых окон в помещениях, на крышах прилегающих зданий.

Как ни странно, но даже на тех, кто создавал корабль, полет произвел очень сильное впечатление. При подготовке к нему каждый работал над какой-то относительно небольшой задачей. При этом понимал, что готовится полет, но в основном думал о своем деле. А сейчас вдруг до сознания всех дошло, что свершилось огромное событие. Перед людьми открылись неслыханные возможности - открылась дорога за пределы того, что принадлежит Земле. Полеты в космос - это полеты в новый мир. Пока трудно было представить, как это повлияет на нашу жизнь. Ясно только, что появился неисчерпаемый источник новых знаний, а может быть, и новых материальных ценностей. Теперь это навсегда. Дальше полеты будут более длительными и более сложными, но самый главный и самый трудный - первый шаг уже сделан. Совершенно очевидно, что впереди нас ожидали интереснейшие программы. Об этом говорили выступающие на встрече и об этом думали собравшиеся. Конечно, мы все были очень рады успеху, горды тем, что полет был осуществлен в нашей стране, и что каждому из нас довелось участвовать в его подготовке. Со встречи расходились возбужденные и все знали - в цехах идет изготовление следующих кораблей.

Много дней после полета газеты публиковали материалы с оценками происшедшего события. К сожалению, они в основном имели политическую направленность. Все научные и технические данные полета были засекречены. Фамилии тех, кто готовил полет, тоже были секретны. Королева в статьях называли просто «Главный конструктор», без фамилии. Президент Академии наук М.В.Келдыш, осуществлявший непосредственное руководство научными разработками и поддержавший программу в руководстве страны, упоминался как безымянный «Главный теоретик».

Для контактов с иностранцами Академия наук выделила несколько ученых, которые не имели непосредственного отношения к космическим программам, поэтому секретов выдать не могли, но были известны мировой общественности.

В авиационном госпитале

Не знаю, многие ли так устроены или это только у меня такая дурацкая натура - иногда привяжется какая-нибудь мысль и сопровождает тебя постоянно, пока не пойдешь у нее на поводу. Вот и идея полета в космос сидела в голове, как заноза, и постоянно мучил вопрос: «А что, если попытаться?» Даже не вопрос, а чувство, будто бы я уже решил, что надо попытаться. И это чувство не покидало меня.

Конечно, самой большой властью обладал Королев. Но к нему я идти не мог - слишком высокий уровень. С другой стороны, обращаться ниже, чем к его заму, было бессмысленно - там уже сфера влияния была явно недостаточной. Оставалось узнать, кто из замов может знать либо узнать о том, как отбирают в космонавты. Я начал аккуратно изучать возможности замов. И остановился на Константине Давидовиче Бушуеве, как человеке, во-первых, очень известном, а во-вторых, внимательном к людям. Теперь надо было суметь к нему попасть.

Константин Давидович руководил на предприятии очень широким направлением, и к нему с трудом пробивались даже начальники отделов по служебным делам. В приемной всегда была очередь. Трудность моего положения усугублялась тем, что я шел по личному вопросу и не мог никому, кроме него, рассказать, по какому. Мне помогла его секретарь Нина Александровна. Почему она это сделала - не знаю. Посоветовала придти в приемную вечером, часов в восемь, и обещала пропустить меня после того, как уйдет последний посетитель с делами. Я так и поступил - пришел в семь и ждал. Просторная приемная с добротной старомодной мебелью. В углу - большие напольные часы. Чтобы попасть в кабинет, надо пройти через две двери - сделано для звукоизоляции. В приемной ждали люди: одни с папками документов, другие с чертежами. По выражениям лиц было видно, что все с важными вопросами. Некоторые входили в кабинет, а затем выбегали и опять возвращались с какими-то дополнительными бумагами. Ждать пришлось долго. Я непрерывно проигрывал в голове разные варианты предстоящего разговора. Понимал, что это у меня единственная возможность, которую нельзя упустить. Главное - правильно начать. Надо построить разговор так, чтобы КД (инициалы Бушуева) захотел мне посодействовать.

Я сейчас не помню, с чего начал. Помню только, что моя просьба была для него совершенно неожиданной. Он даже не знал, как к ней отнестись. И, конечно, для него проще всего было сказать, что он этим не занимается и поэтому помочь мне ничем не может. Но он этого не сделал. Вначале он долго думал, рассуждал вслух, потом звонил по «кремлевке» каким-то людям, очень аккуратно у них спрашивал, кто занимается отбором и мог бы рассказать, как это делается. Мало что удалось ему прояснить в этот вечер, но он обещал продолжить и предложил мне зайти через недельку. У меня появилась надежда, хотя шансы были небольшие, но я почувствовал, что они существуют.

Пришел через неделю. Теперь попасть к Бушуеву мне уже было проще - объяснил, что с ним есть договоренность. Он принял меня и сказал, что вопросом занимается, но ему еще нужно время. Потом потребовалось еще... и еще... И каждый раз я приходил и уходил, не представляя себе, чем все это кончится. И вдруг во время моего очередного посещения он сообщил, что договорился с руководством госпиталя - в следующий понедельник меня возьмут на обследование. Дал номер телефона и назвал, с кем связаться. Просил его не выдавать. Поскольку я учился в аспирантуре, меня брали как аспиранта, а не как работника головной организации - Бушуев не хотел открыто вторгаться в дела, которые взял на себя главный конструктор.

Это было потрясающе! Неправдоподобно! По дороге с работы я как будто летел на крыльях. Сразу начал думать о подготовке к обследованию. Во-первых, надо было взять отпуск и сделать это так, чтобы никто не узнал о фантастическом плане. После этого следовало выспаться, надышаться свежим воздухом и есть в оставшиеся дни только то, что заведомо не вызовет никаких внутренних раздражений.

Утром в понедельник я вышел из метро «Сокольники» с маленьким чемоданчиком и пошел пешком по адресу, который мне сообщили по телефону. Нашел заветную проходную, назвал фамилию, сказал, как велели, что иду в первое отделение. Меня попросили подождать. Потом пришел какой-то человек и повел меня. Лесной участок, беседка, в глубине старенькое двухэтажное здание. Зашли в него. Это и было главное здание Центрального научно-исследовательского авиационного госпиталя, сокращенно ЦНИИАГ. Меня пригласили в кабинет, осмотрели, спросили, нет ли жалоб, заполнили личное дело и направили в приемное отделение. Там забрали одежду, велели вымыться в душе, а потом дали госпитальную форму, и медсестра повела в палату. Большая комната, как в обычной больнице, двенадцать кроватей, двенадцать тумбочек, посередине один стол с графином воды. Мне показали мою кровать и сразу же повели к терапевту, как потом я узнал, - начальнику отделения Евгению Алексеевичу Федорову. Румяный, доброжелательный, но, по всему чувствуется, жесткий человек. Очень внимательно осматривал, о многом расспрашивал, записывал, никак не комментировал своих впечатлений. В конце сказал, что на каждое последующее обследование меня будет приглашать медсестра. Добавил, что здесь находятся в основном летчики, они, как правило, не любопытны, но, на всякий случай, просил ни о цели обследования, ни о месте работы никому не рассказывать. На вопросы врачей просил отвечать, что иду по теме №1. Предупредил: все, кто помещен в нашу палату, обследуются по этой теме.

С этого началась моя госпитальная жизнь. Вернувшись в палату, увидел несколько молодых людей, сидевших на кроватях. Они, очевидно, ждали очередного вызова. Потом, совершенно неожиданно, появился Виталий Севастьянов. Вот это да! Как он сюда попал? В то время Виталий работал на нашем предприятии и тоже учился в аспирантуре. Только я был в Физико-техническом институте, а он - в Авиационном. Я не стал у него ничего спрашивать, чтобы не рассказывать о себе. Он тоже не задавал вопросов.

Вскоре пришла медсестра и назвала мою фамилию. Началось... В этот день меня еще трижды вызывали в разные кабинеты. Каждый раз обследования были продолжительными, и каждый раз их результаты для меня оставались тайной.

Вечером, когда программа дня была закончена, в палате стали собираться «пациенты». Я заметил, что некоторые из них делают отметки на маленьких листочках. Оказалось, что у всех есть список основных процедур. Их больше сорока. Список составил кто-то из предыдущих смен. Как я потом узнал, через эту палату уже прошло около четырехсот человек. Острые на язык «кандидаты в кандидаты» называли ее палатой лордов. Опыт передавался, как эстафета. Я тоже переписал себе этот перечень. Ребята рассказали, что обследование проходит в два этапа: первый длится около месяца; второй - недели две. Конечно, если все идет гладко; если выявляется дефект - выписывают сразу.

Здесь были известны не только названия процедур, существовали даже рекомендации, как следует себя вести при различных обследованиях. Относились к обследованиям все по-разному: одни сохраняли чувство юмора; другие были чрезмерно сосредоточены. Медсестры проявляли явную симпатию к обследуемым и стремились поддерживать у них приподнятое настроение.

В то время, по статистике, обследование успешно проходил один из двадцати. И это при том, что шли на обследование в основном летчики - люди, признанные годными для авиационных полетов. Слишком жесткими были требования. «Сыпались» на всем, особенно много на двух испытаниях: проба Кука (так называли ее кандидаты) и центрифуга. В первом случае тебя вращают на специальном кресле минуту в одну сторону, потом после минутной паузы - столько же в другую. И так пятнадцать раз. Твоя задача во время вращения непрерывно наклоняться и выпрямляться. Задача врачей - выявить склонность к укачиванию. Тест очень коварный. Я однажды видел, как на второй минуте вращения внешне здоровый парень вдруг побледнел, а точнее, позеленел, и все его лицо покрылось обильным потом. После того как пострадавшего увели, врач объяснил мне, что, если бы немедленно не прекратили вращение, дело могло бы закончиться совсем печально. И научиться переносить такие нагрузки практически невозможно.

Тест на центрифуге, пожалуй, был не проще. В то время в госпитале была старенькая центрифуга с короткой вращающейся фермой, на конце которой, как чашка весов, свободно болталось открытое кресло. Обследуемого обклеивали датчиками, пристегивали к креслу и включали вращение. Кресло при вращении разворачивалось так, что под ногами мелькали стены комнаты. Нагрузка резко возрастала: при первом вращении она была в три раза больше твоего веса, при втором - в четыре, потом - в пять, потом - в шесть. Сидящий в кресле должен был напряжением мышц пережать кровеносные сосуды и не дать крови уйти из головы, иначе могла наступить потеря сознания, и на этом надежды рушились. А для того чтобы удержать мышцы напряженными при такой нагрузке, надо было прикладывать действительно предельные усилия. Дыхание практически прекращалось, зрение резко ухудшалось. Только сознание того, что от этого испытания зависит твоя судьба, заставляло держаться.

Центрифугу я прошел, но чуть не выбыл из игры в барокамере. Когда закрыли дверь и откачали воздух до давления, которое соответствует высоте пять километров, я отключился. Исследование прекратили. Я пришел в себя, как только камеру начали заполнять воздухом, но потеря сознания уже была зафиксирована. Решил - все, это конец! Но спас Федоров. Какой он опытный! Он сразу спросил:

– Ты принимал утром горячий душ?

– Конечно.

– Зачем ты это сделал?

– А откуда я знал?

– Тебе никто не сказал?

– Нет.

– Ну, смотри, послезавтра повторим, если будет то же самое, пеняй на себя...

Послезавтра все прошло без замечаний, и я «удержался».

Больше срывов у меня не было, хотя и уверенности в том, что дальше все пойдет гладко, тоже. Голова постоянно была занята мыслями о том, как пройти успешно следующий тест. Старался вспомнить все рекомендации, которые давали ребята. Правда, однажды из-за них чуть сам себя не вывел из нормального состояния. Помню, кто-то сказал, что для поддержания сердечной активности очень полезно принимать витамин «С» с глюкозой. Я в тот же день позвонил на работу Ларисе и попросил ее купить побольше этого витамина. Вечером она принесла и передала мне через забор целую коробку - пузырьков двадцать с таблетками. Я положил один пузырек в карман, а остальные спрятал. Потом, сидя в кино, я, незаметно для других, начал есть эти таблетки. Они показались мне вполне приятными на вкус, и к концу фильма я обнаружил, что пузырек почти пустой... В эту ночь я впервые здесь практически не спал. Я понял, что причина в этих самых витаминах. Мне повезло, что на следующий день не было нагрузочных проб. Конец испорченного дня я потратил на то, чтобы выбрать удобное время и место, куда можно было бы выбросить предательское снадобье.

А вообще, жизнь в госпитале проходила размеренно. Три раза в день кормили в столовой по летной норме. Завтрак и обед могли смещаться из-за обследований, но мы их все равно получали. После ужина - кинофильм в зале, где была жуткая акустика и невозможно было разобрать, о чем говорят герои. Но ходили почти все, поскольку надо было как-то проводить время. После кино - прогулка по территории. Пожалуй, самая приятная часть дня. Но для этого следовало проявлять расторопность, чтобы успеть прибежать в раздевалку одним из первых и ухватить валенки своего размера. Ведь была зима! После прогулки мы обычно узнавали программу обследования на завтра...

30 декабря 1962 года я завершил первую часть программы; вторая, по общему мнению, была проще - в основном она состояла из рентгеновских исследований и встреч с главными специалистами. Федоров сказал, что на второй этап вызовут месяца через полтора. И он свое слово сдержал.

Через полтора месяца я снова оказался в той же палате. В ней уже были другие претенденты. На этот раз действительно все проходило легче, без тяжелых нагрузочных испытаний. Время летело быстро, и скоро наступил момент, когда остались только осмотры у главных военных специалистов: главного терапевта, главного хирурга, главного невропатолога и главного отоларинголога. Эти люди представляли высший уровень военной медицины, и свои заключения они делали в основном по результатам проведенных обследований. Их встречи с обследуемыми были короткими и носили почти символический характер.

Три встречи прошли для меня очень легко. Оставалась одна - с главным терапевтом. После нее я надеялся выписаться признанным годным по медицинским данным. Но случилось непредвиденное. Оказалось, что в то самое утро, когда должен был состояться мой заключительный осмотр, в госпиталь приехал С.П.Королев. Он собирался добиться для кандидатов-инженеров облегченных медицинских требований. Королев страстно объяснял врачам, что его инженеры много работают и не имеют возможности регулярно заниматься физкультурой, поэтому они не могут соревноваться с летчиками в физической подготовке. По его словам, инженеры в космосе совершенно необходимы, поскольку техника становится все более сложной, написать инструкции на все случаи стало невозможно, и могут возникать ситуации, в которых только разработчики найдут правильные решения. Врачи отстаивали свои позиции. Они утверждали, что нельзя гарантировать работоспособность человека в полете, не проверив его здоровья досконально. Дискуссия была острой, она длилась около трех часов. И вдруг один из врачей, чтобы выиграть сражение, сказал: «Вы зря волнуетесь, Сергей Павлович. Вы найдете у себя инженеров, которые будут отвечать нашим требованиям. Вот у нас сегодня завершает обследование Ваш инженер Елисеев...» И тут произошел взрыв: «Как завершает обследование? Кто разрешил? Кто направил? Немедленно выписать!»...

Я ждал вызова к главному терапевту и о случившемся узнал позже. А в этот день меня пригласил к себе Федоров, попросил сесть и без особых объяснений сказал, что Королев потребовал выписать меня из госпиталя, не завершая обследований. Поэтому главный терапевт должен написать отрицательное заключение. Я спросил: «Это что - конец?» Евгений Алексеевич ответил, что нет - пройдет какое-то время, обстановка успокоится, и я смогу прийти к ним снова.

– Да, но на каком основании вы меня сейчас спишите, а через некоторое время признаете годным?

– Мы напишем, что сегодня у Вас был повышенный пульс. После выписки из госпиталя Вы будете заниматься спортом, и к следующему разу пульс перед осмотром повышаться не будет.

Я сидел и думал: «Забавно - четырнадцать лет регулярно занимаюсь спортом, постоянно участвую в соревнованиях и нужны еще несколько месяцев, чтобы получить принципиально другое медицинское заключение». Но говорить ничего не стал. Я понимал, что Федоров на моей стороне и что он ничего другого сейчас сделать не может. Никто не сможет. Надеяться попасть на подготовку без поддержки Королева было абсолютно бессмысленно.

Главный терапевт сделал то, о чем он договорился с Евгением Алексеевичем. И через полчаса я уже шел к метро «Сокольники» безо всякого представления о том, как будут развиваться события.

На следующее утро меня вызвали к БВ. Он закрыл дверь и начал в красках описывать, что накануне происходило в кабинете Королева. Вернувшись из госпиталя, Королев сразу вызвал Раушенбаха и спросил, как получилось, что я оказался на обследовании. БВ не знал, но даже если бы он и знал, все равно бы не выдал. Потом к Королеву пригласили двух начальников отделов, подчиненных БВ. Те, и подавно, ничего не знали. По рассказам участников этой встречи, Королев, как огненный шар, носился по кабинету, извергая из себя слова гнева и угроз. БВ периодически пытался «выплеснуть на него ведро холодной воды», стараясь защитить меня. В ответ раздавалось «шипение». Все это длилось долго. «Виновники» были отпущены только поздно вечером.

Наутро БВ был весел, рассказывал о том, как негодовал Королев, с большим чувством юмора и советовал мне в ближайшее время на глаза Королеву не попадаться.

Я спросил, а как же быть с идеей фикс? БВ ответил, что надо выждать.

Лечу на космодром

После возвращения из госпиталя я снова приступил к работе. Готовились программы для очередных «Востоков», а на меня возлагались подготовка методик управления этими кораблями и расчеты запасов топлива, которые потребуются для выполнения программ. Во время полетов я находился в составе дежурной группы специалистов на предприятии и должен был по телефону отвечать на вопросы руководителей полетами. Звонков к нам практически не было, и дежурство сводилось к тому, что мы просто следили за ходом полетов. Это было захватывающе интересно. И очень хотелось попасть туда, откуда управляют, - на космодром.

Замечу, что слово «космодром» было придумано для журналистов, мы его никогда не использовали. Мы называли место старта космических ракет «ТП» - сокращение от профессионального термина «техническая позиция». Как мне хотелось там побывать! В моем представлении ТП была чем-то из мира фантастики. И вот, наконец, в сентябре 1964 года при формировании группы специалистов, вылетающих на запуск корабля «Восход», БВ включил меня в список. На этот раз и я летел на космодром. Это означало, что я нужен - даже не верилось. Я знал, что ни одного лишнего человека туда не берут.

БВ объяснил мне, что следует приехать в аэропорт Внуково к 19.45 и ждать его у газетного киоска. Он сказал, что там я могу встретить своих знакомых, но просил постараться ни о чем с ними не разговаривать. К тому времени газетный киоск стал уже постоянным местом сбора для улетающих на ТП, но здесь они вели себя так, чтобы не привлекать внимания посторонних, - все было чрезвычайно секретно.

Я приехал раньше назначенного времени, нашел киоск. Около него никого не было, подходить не стал, наблюдал издалека. Видел, как из общей беспорядочно движущейся массы людей время от времени кто-то притормаживает около киоска, смотрит по сторонам и отходит недалеко.

Вскоре пришел БВ. Я приблизился к киоску, чтобы он меня увидел. Еще минут через десять появился человек в аэрофлотовской форме. Около него сразу собралась небольшая группа. Аэрофлотовец негромко сказал, что те, кто из списка номер два, могут пройти с ним. Сам он, почти не останавливаясь, пошел дальше. И группа последовала за ним. Выйдя из здания, мы пошли по полю к одиноко стоящему у края «Ил-14» - небольшому двухмоторному самолету. У входа какой-то человек проверил командировочные удостоверения и справки о допуске к секретным работам. Билетов ни у кого не было, поэтому каждый занимал то кресло, которое ему больше нравилось. Чем позже входишь в самолет, тем меньше выбор. Нам с БВ удалось сесть рядом. Как только все расположились, дверь закрылась и самолет порулил к взлетной полосе.

Тесный, тускло освещенный салон наполнил гул двигателей. БВ с какой-то странной веселостью сообщил, что дорога займет одиннадцать часов, и стал устраиваться спать. Как человек опытный, он взял с собой маленькую подушку и темную повязку на глаза - и вскоре затих. Правда, перед сном БВ успел воодушевить нас, сказав, что в пять часов утра будет посадка в Уральске и там мы сможем съесть по стакану сметаны.

В самолете, как и у газетного киоска, почти никто ни с кем не разговаривал. Спать не хотелось. В голову лезли разные мысли. Конечно, связанные с предстоящим полетом космонавтов. Впервые их будет трое. Полеты «Востоков» показали, что человек может справиться с психологическими нагрузками и способен нормально работать в космосе, по крайней мере, несколько дней. Убедившись в этом, С.П.Королев предпринял серьезные шаги по радикальному совершенствованию корабля.

Первым принципиальным решением в этом направлении было обеспечение посадки корабля с экипажем. Во всех предыдущих полетах перед приземлением космонавты катапультировались и совершали посадку на парашютах. Летчики такое приземление могли осуществить, но оно было, мягко говоря, некомфортным. Его приняли только для первого этапа, когда проверялась сама возможность пребывания человека в космосе. А потом, когда полеты станут регулярными, космонавты, безусловно, должны будут совершать посадку в корабле. Так вот, для предстоящего полета, чтобы сделать встречу с Землей естественной и безопасной, была впервые создана ракетная система мягкой посадки. За доли секунды до приземления включался ракетный двигатель, резко уменьшающий скорость снижения. Кроме того, спроектировали и установили кресла, которые амортизировали удар.

Другим важным решением стала установка на корабле дублирующего тормозного двигателя. До сих пор был один тормозной двигатель, а орбита выбиралась настолько низкой, что в случае его отказа естественное торможение корабля в верхних слоях атмосферы приводило бы к его спуску на Землю не позднее чем через десять суток. Запасы пищи и кислорода позволяли космонавту продержаться это время. Будущие длительные полеты должны были осуществляться на больших высотах. Там полагаться на атмосферное торможение уже нельзя - для обеспечения высокой надежности необходим дублирующий двигатель. В этом полете он уже должен быть.

Королев считал, что космонавты должны находиться в корабле без скафандров. Сам корабль будет надежной защитой от вакуума. «Не работают же моряки в скафандрах внутри подводной лодки», - убеждал он своих оппонентов на одном из совещаний. И с ним согласились. На этот раз космонавты впервые отправятся в полет в удобных легких шерстяных костюмах, похожих на спортивные.

Для нас - управленцев - корабль был еще нов тем, что на нем впервые установили систему ионной ориентации. Ориентировать корабль на Землю с помощью оптического визира можно было, только когда он летел над ее дневной стороной. А если возникнет необходимость немедленного спуска и понадобится ориентация ночью? И родилась идея использовать имеющиеся на больших высотах заряженные частицы - ионы: сделать трубки-ловушки, чувствительные к этим ионам. Самое большое количество ионов должно было попадать в трубку при направлении ее навстречу набегающему потоку, то есть по полету. Значит, если установить трубку параллельно оси тормозного двигателя, по сигналам трубки можно будет сориентировать двигатель в направлении полета. А это то, что надо! Одна только загвоздка - никто не знал, сколько там этих ионов и на какую чувствительность настраивать трубку. Исследования, проведенные с помощью ракет, показали, что концентрация ионов меняется в зависимости от высоты, географической широты, погоды, времени года, времени суток и... неизвестно еще от чего. В этом полете космонавтам предстояло провести испытания новой системы. Как она себя поведет?

А как вообще поведет себя экипаж? Большая эмоциональная нагрузка будет у каждого космонавта. Пока в корабле был один космонавт, он умел с ней справляться. Как? Мы не знаем. Возможно, подавлял волнение усилием воли, заставляя себя думать о чем-то, чтобы вытеснить эмоции. А может, временами был чрезмерно взволнован, но этого никто не видел. Что произойдет, если в маленькой кабине, из которой нельзя выйти, будут находиться несколько человек во взвинченном состоянии?

Я помню, как впервые обсуждалась эта проблема в Институте авиационной и космической медицины. С докладом выступал молодой ученый Олег Георгиевич Газенко. Он обращал внимание на важность персонального отбора космонавтов. Слушателями были в основном инженеры. Чтобы нам было понятно, он привел пример из солдатской жизни. Рассказал, как наблюдал за поведением солдат в бане. Их приводят на «помывку» целыми подразделениями, и душевых кабин, как правило, на всех не хватает. Видя это, солдаты объединяются группами и принимают душ по нескольку человек сразу. Так вот, если группа удачная, то кто-то один выбирает температуру воды, остальные ее воспринимают как приемлемую, и все успевают помыться. В неудачной группе каждый старается установить лучшую температуру для себя. Солдаты тратят все время на борьбу с кранами, и вымыться никто не успевает.

Нет, в этом экипаже ни Володя Комаров, ни Борис Егоров, ни Константин Петрович Феоктистов (его мы относили к старшему поколению и звали только по имени-отчеству, либо по инициалам - КП) из-за мелочей спорить не будут. Каждый из них - сильная личность; каждый будет стараться сделать все возможное, чтобы полет прошел успешно. Но, хватит ли сил?

Интересно, а как они воспримут посадку? Когда человек спускается на индивидуальном парашюте, он видит место, куда снижается. Если надо, может немного изменить направление спуска, может самортизировать удар ногами. Здесь им придется рассчитывать только на надежность техники и благоприятное стечение обстоятельств. Конечно, волнение будет немалое.

Но главное - не подвела бы техника... В надежности ракет полной уверенности никогда нет, слишком напряженный у них режим работы. В то время по статистике аварии происходили при каждом десятом пуске. Дай Бог, чтобы этот оказался не десятым! А корабль? Он еще сложнее ракеты. Каким он казался непостижимым во время испытаний на заводе! Там из его отсеков, как фарш из гигантских мясорубок, выползали сотни кабелей и каждый передавал большие потоки информации. А вокруг копошились люди, иногда спокойные, а иногда возбужденно обсуждающие, почему показания приборов не совпадают с записанными в инструкции. Когда всему находились объяснения, то двигались дальше. Теперь корабль на ТП, наверное, готов к стыковке с ракетой и космонавты уже прилетели. Завтра я их увижу...

Пытаюсь задремать. Похоже, получается. Просыпаюсь от того, что пассажиры зашевелились. БВ уже без повязки, и нет подушки. Садимся в Уральске. Еще темно. Все выходят и быстро идут к единственному небольшому домику, стоящему на краю поля. Дверь заперта. Стучат. Через некоторое время какая-то заспанная женщина открывает дверь и тут же направляется за буфетную стойку. Все, как один, берут по стакану сметаны и по два куска хлеба. Жадно едят, как будто это и есть цель прилета. Затем - опять в самолет.

Уже начинает светать, можно смотреть в иллюминатор. Довольно скоро оказываемся над Аральским морем. А потом - пустыня. От горизонта до горизонта - голодная необитаемая земля. Местами - желтая, местами - темно-коричневая, как какао. Никакой растительности, никаких ориентиров, прямо другая планета. Вспоминается анекдот, рассказанный одним из наших инженеров, уже побывавшим здесь: казах, объясняя туристу, как добраться по этой пустыне до Алма-Аты, советует идти в указанном им направлении все время прямо-прямо-прямо, а в четверг - повернуть налево. Глядя на этот однообразный пейзаж, начинаешь лучше понимать смысл шутки. Странно, и на этой чуждой для людей земле готовятся к полетам самые совершенные творения человеческих рук!

Появляется Сырдарья. За ней видны линии электропередач - первые признаки цивилизации. На горизонте вырисовываются дома, скоро посадка. Аэродром - это тоже участок пустыни, огороженный забором, с одной бетонной полосой посередине. У трапа всех встречает сотрудница отдела режима нашего предприятия. Она находится здесь в длительной командировке. Забирает наши документы, проводит через контрольный пост и везет в бюро пропусков. Дальше мы сможем перемещаться только со специальным пропуском - маленькой картонной карточкой с фотографией и множеством штампов-картинок. Для каждого контрольно-пропускного пункта - своя картинка. Если она есть - тебя пропустят, если ее нет - задержат до выяснения личности. Могут выдворить за нарушение пропускного режима. Но это все будет позже. А пока мы томимся в маленькой обшарпанной комнатке. Вдоль стен стоят стулья, но их на всех не хватает. Многим приходится стоять. Все терпеливо ожидают момента, когда из окошечка выкрикнут родную фамилию, затем под расписку вручат заветную картонку. Все устали, хотят есть, но до отдыха и еды еще далеко.

Часа через полтора и мы с БВ получаем пропуска. Потом садимся в автобус и вместе с другими командировочными едем на «двойку» - так называется место, где проводится предполетная подготовка ракеты и нашего корабля. По-существу, это военный городок, в котором есть казармы, есть гостиницы для гражданских, мало чем отличающиеся от казарм, есть солдатская и офицерская столовые. Чего здесь нет, в отличие от обычных военных городков, так это семей. На улице нельзя встретить ребенка или женщины, идущей в магазин за продуктами. Для них въезд сюда закрыт. Здесь только те, кто занят работой. А работа ведется либо в техническом корпусе, либо на стартовой площадке.

У въезда на «двойку» - очередной контрольно-пропускной пункт, на сегодня последний. Показываем пропуска, выходим из автобуса и с чемоданами идем в здание экспедиции. Там должны сказать, где кто будет жить. Для меня этот вопрос решился просто. В экспедиции меня уже ждал Миша Чинаев - инженер нашего отдела. Он отвечает за испытания системы управления и живет здесь уже давно. О моем приезде узнал из списков. В их комнате освободилась койка, и он заранее договорился, что ее отдадут мне. Я с радостью согласился, во-первых, потому, что Миша многое расскажет о ходе подготовки, а во-вторых - с Мишиной помощью мне будет гораздо проще ориентироваться. И, независимо от этого, мне просто было очень приятно его встретить. Умный, добрый, веселый парень, талантливый инженер!

Оформили в экспедиции очень быстро. И мы сразу отправились в гостиницу - четырехэтажное здание, целиком занятое гражданскими. В каждой комнате по четыре-пять человек. Подготовка шла в круглосуточном режиме. Понятия рабочего дня не существовало. Каждый уходил на работу тогда, когда испытывалась его система или любая другая система, взаимодействующая с ней, а возвращался тогда, когда испытания заканчивались и вопросов к нему больше не было. Днем и ночью гостиница жила.

Вошли в нашу комнату, там никого не было. Пять кроватей, застеленные суконными одеялами, солдатские тумбочки, посередине растрескавшийся прямоугольный стол и пять стульев вокруг него, у стенки видавший виды шкаф. Больше ничего. Сели у стола. Миша начал рассказывать о работе, о жизни. Потом стал расспрашивать меня. Видно было, что все они здесь очень тоскуют вдали от семей, друзей, от шумных московских улиц. Я заметил на некоторых тумбочках календари, в которых крестиком отмечен каждый прожитый здесь день. Миша календаря не имел, но точно знал, сколько времени он здесь провел и сколько дней еще осталось до вылета домой. Свои дела в техническом корпусе он закончил и теперь ждал предстартовых операций. На меня смотрел с какой-то завистью - я совсем недавно был в Москве.

Мне очень хотелось есть. Со времени «уральской» сметаны прошло уже часов двенадцать. В чемодане была бутылка Петровской водки. Я предложил Михаилу выпить по рюмке и пойти перекусить. Мой пыл по поводу «перекусить» он быстро охладил - столовая работала только три раза в день по часу и должна была открыться для ужина через два часа. Правда, голод утолить удалось. Михаил принес от кого-то банку грушевого компота, достал из шкафа полбуханки черствого хлеба, и трапеза состоялась. Жаль только, ложки сильно пахли рыбой - видимо, недавно варили уху. Но водка сделала свое дело - настроение улучшилось, и мы пошли гулять в степь.

Какая удивительная тишина и пустота! Никаких признаков растительности. Говорят, что здесь водятся тарантулы, фаланги, скорпионы, но и их не видно. Иногда попадаются норы, вырытые тушканчиками. То там, то здесь пробегают колючие перекати-поле. Мы о чем-то говорим, а больше молчим. Каждый думает о своем. Я тогда и представить себе не мог, что всего через два с половиной года я прилечу сюда уже как космонавт с тем же самым Володей Комаровым, на его последний в жизни взлет...

В этой командировке мои задачи были простыми: отвечать на вопросы экипажа, касающиеся ручного управления, если такие вопросы будут появляться, и передать ему таблицу с расчетными расходами топлива на каждый режим ориентации. Предполагалось, что у космонавтов может быть много вопросов по ионной системе ориентации. Хотя, как она себя поведет в полете, мы толком не знали сами. Надеялись, что они нам это расскажут после полета. Мы хотели их попросить, как можно больше запомнить и записать.

Встреча с членами экипажа была короткой - минут сорок. Слишком плотный был у них график. А на следующий день уже состоялся предполетный митинг на стартовой площадке. По сложившейся традиции он проходил непосредственно около ракеты. Присутствовали все, кто готовил корабль и ракету к пуску. Испытатели желали космонавтам успешного полета, космонавты благодарили испытателей за их труд. Потом космонавтам подарили цветы, и на этом митинг закончился. Экипаж на автобусе уехал в гостиницу, а испытатели вернулись на свои рабочие места. Впервые такой митинг состоялся перед полетом Гагарина по инициативе С.П.Королева. Наверное, Королев хотел, чтобы все, кто готовил полет, посмотрели в глаза человеку, который доверил им свою жизнь, и осознали степень своей ответственности. Очень мудро!

В тот же вечер на семнадцатой площадке - так называлась огороженная территория, на которой располагалась маленькая гостиница для космонавтов, - состоялось заседание Государственной комиссии. Принимались окончательные решения об осуществлении полета и о назначении экипажа. Безусловно, все было известно заранее, и в каком-то смысле это была формальность. Но эта формальность была нужна для истории. Предстартовое заседание было единственным, на которое допускались журналисты и которое полностью снималось кинокамерами. Здесь не было никаких дискуссий. Выступал главный конструктор с сообщением о том, что ракета и корабль готовы к старту. Командир войсковой части докладывал, что боевые расчеты к осуществлению пуска также готовы. Затем Руководитель подготовки космонавтов объявлял состав экипажа и предлагал его утвердить. После них слово брал председатель Государственной комиссии, который предлагал осуществить пуск в назначенное время. Комиссия соглашалась. Все происходящее снималось кинокамерами. Конечно, все документы в то время оставались секретными, но было ясно, что рано или поздно они будут открыты.

Наутро был старт. Мы смотрели его с расстояния нескольких километров. Какая мощь! Тяжелый рокот двигателей, казалось, втрамбовывает тебя в землю. Ракета вначале как будто зависает над стартовой системой, а потом постепенно набирает скорость и уходит в самостоятельный полет, оставляя внизу всех, кто отдавал ей свои силы и душу. Люди поздравляют друг друга и расходятся. Ракетчики идут смотреть пленки с записью работы уже несуществующей ракеты, специалистам по системам корабля теперь предстоит в течение всего полета контролировать их работу и, конечно, волноваться.

Я сразу иду в комнату телеметристов. Там уже люди. Все с нетерпением ждут выхода корабля на связь. Вскоре из маленького динамика доносится:

– «Рубин»! «Рубин»! Я - «Заря». На связь!

И в ответ:

– «Заря»! Я - «Рубин». Слышу отлично.

Полет начался... Сейчас принесут длинные бумажные ленты с графиками, и все начнут с линейками торопливо измерять значения параметров, по которым можно будет понять, как работают системы.

Готовим выход

После обеда позвонил БВ, попросил обязательно его дождаться. Я знаю, что он был на совещании у начальства. Раз просит дождаться, значит, возникло какое-то неотложное дело. Жду. Он появляется часов в восемь и сразу приглашает меня. Захожу. В его кабинете сидит Женя Токарь - молодой талантливый инженер. Все мы его уважали, он был автором идей и сложнейших теоретических разработок, положенных в основу самых экономичных на то время гироскопических систем ориентации. По существу, Женя был главным проектантом систем управления наших первых спутников связи. Почему на этот раз БВ и Женя решили вдвоем поговорить со мной, я не понимал. Вроде бы общих работ у нас не было. Я занимался ручным управлением, Женя - только автоматами.

Начал БВ:

– Вы знаете, что готовится выход. Сегодня договорились, что космонавт должен будет отойти от корабля и свободно поплавать около него, конечно, со страховочным фалом. Нам надо изучить динамику его плавания и подумать, как избежать опасных ситуаций.

Я не мог понять, чего от меня хотят. БВ, увидев мое недоумение, продолжал:

– Вы не удивляйтесь. Вы занимаетесь динамикой корабля и ручным управлением, а здесь - динамика самого человека, только без системы управления. Космонавт будет отталкиваться от корабля, его, конечно, при этом закрутит, потом он будет двигать руками, ногами, головой - к чему это приведет? Он может оказаться спиной к кораблю, и тогда у него не будет возможности контролировать свои движения. Затем натянется фал, дернет его назад, и начнется вращение в другом направлении. Он может подлететь к кораблю в таком положении, что не сумеет ухватиться за поручень. Его, как мяч, отбросит обратно. И пойдут беспорядочные подлеты-отлеты. Подумайте, как этого не допустить.

В это время в разговор вступил Женя. Он сказал, что у него дома есть котенок, с которым он играет (это в нашем отделе знали все). И стал описывать, как подбрасывает котенка над диваном в разных положениях, а тот каждый раз приземляется на лапы. Я чуть не сказал, что у котенка для этого есть хвост. Но Женя меня опередил: «Сначала я думал, что ему это удается за счет вращения хвостом, но потом увидел, что это не так. Котенок делает вращательные движения средней частью туловища, как будто крутит вокруг себя обруч, и при этом весь разворачивается в противоположную сторону». Меня очень развеселило это объяснение. Я представил себе, какая реакция будет у космонавта, если мы предложим ему вращать животом, когда он будет стянут тросами в жестком скафандре. Но я сдержал улыбку. Понимал, что сейчас никто не знает, как решить проблему, просто каждый начинает размышлять. Кстати, как позднее выяснилось, Женя оказался при этой встрече случайно - он «подкарауливал» БВ с какой-то своей целью.

Мы долго еще рассуждали о том, как подступиться к этой необычной задаче. Ничего определенного в голову не приходило. Наконец БВ заключил: «Не попробовав в невесомости, мы ничего не придумаем. Надо заказывать летную программу». Он сказал, что к нам на предприятие пришел работать самый знаменитый в то время летчик-испытатель Сергей Николаевич Анохин, и посоветовал мне с его помощью договориться о полетах.

Вечером и ночью я думал, с чего начать... Конечно, о предстоящем выходе знали у нас все. Этой задачей жили и конструкторское бюро, и завод. Предложение осуществить выход исходило, как всегда, от Королева. Он был одержим идеей двигаться вперед и понимал, что когда начнутся рабочие полеты в космос, выходить из корабля наверняка придется. Может быть, это понадобится для строительства больших конструкций либо для обслуживания крупных орбитальных телескопов или промышленных установок, а возможно, и для спасения жизни. Не исключено, что для обеспечения безопасности полетов на будущих орбитальных станциях придется создавать корабли-спасатели, в которые космонавты смогут пересаживаться подобно тому, как пассажиры океанского лайнера, терпящего бедствие, пересаживаются в спасательные шлюпки. И Королев стремился как можно скорее начать изучение проблем, связанных с выходом человека в космос.

Вопросов было множество. Во-первых, надо было создать скафандр, который, с одной стороны, защитил бы космонавта от вакуума и внешней радиации, а с другой - дал бы ему возможность работать. Во-вторых, нужна переносная система обеспечения жизнедеятельности. Она должна снабжать космонавта кислородом для дыхания, очищать воздух от вредных примесей, обеспечивать вентиляцию, регулировать температурный режим внутри скафандра и так далее. Помимо этого, необходим шлюз, который позволил бы выходить из корабля без разгерметизации кабины. Наконец, во время выхода кто-то должен оставаться в корабле, чтобы контролировать работу бортовых систем и состояние вышедшего. В случае необходимости этот член экипажа должен иметь возможность оказать помощь тому, кто находится за бортом. Это означало, что скафандры и системы обеспечения жизнедеятельности должны иметь два космонавта. И все это надо было разместить в том же небольшом корабле, где совсем недавно с трудом работали три космонавта без скафандров, без шлюза, без дополнительных систем жизнеобеспечения и выходного люка.

На мою долю выпала лишь ничтожная часть возникших проблем. А в общем-то, из таких частных задач, какие решал я, и складывалось то огромное дело, которым руководил Королев. Сергей Павлович, безусловно, был талантливым организатором. Он сумел так поставить дело, что роль каждого оказывалась очень важной, каждый становился единственным исполнителем какой-то части целого и от этого испытывал высокое чувство ответственности. И работать было очень интересно.

Так что же мне делать завтра? С чего начинать? Что вообще можно сделать на самолете? Конечно, на нем можно установить макет шлюза и делать экспериментальные отходы от него. Но как измерять все движения испытателя, изображающего космонавта? Как потом проводить расчеты? Как получить точный ответ на вопрос о том, сможет или не сможет космонавт разворачиваться в полете, подобно Жениному котенку? Раньше похожими задачами никто не занимался...

Проще всего удалось договориться о выполнении полетов. Я легко нашел Сергея Николаевича. Он оказался человеком внимательным и вежливым, даже как будто немного застенчивым. Это было для меня неожиданным. Я знал, что Анохин - Герой Советского Союза и обладает легендарным мужеством. Ничуть не удивившись поставленной задаче, он сразу позвонил в ЛИИ и условился о проведении совместных исследований. Дал мне фамилии и телефоны людей, с которыми следует контактировать. Предупредил, что перед началом полетов на летающей лаборатории я должен буду пройти небольшую подготовку и сделать хотя бы один парашютный прыжок. На самолет допускались только люди, умеющие прыгать.

На следующий день я поехал в ЛИИ. Там уже до моего приезда состоялось предварительное обсуждение предстоящей работы и была сформирована группа специалистов, которая должна решать технические методические вопросы. Все включенные в группу были людьми опытными и очень практичными. Они знали цену полетам, и наши планы исследований и экспериментов быстро превращали в конкретные, строго расписанные по времени инструкции. Первые несколько дней ушли на составление предварительной программы. Договорились, что после каждого полета будем изучать результаты и принимать решение о работах следующего дня. Указания, касающиеся подготовки самолета, были уже даны. Полеты на невесомость относились к первой категории сложности, поэтому для их выполнения отобрали лучших летчиков-испытателей.

Чтобы быть допущенным к полетам, мне полагалось получить ранг инженера-экспериментатора. Это оказалось совсем несложно. Надо было пройти амбулаторное медицинское обследование, прослушать инструктаж о мерах безопасности и выполнить тот самый парашютный прыжок, о котором говорил Анохин. Признаюсь, первый прыжок оставил у меня больше воспоминаний, чем любой из последующих. Конечно, никакого энтузиазма я не испытывал. Сама мысль о том, что придется выпрыгивать из самолета, вызывала волнение. Я совершенно не представлял себе, как это делается. По моей просьбе Сергей Николаевич договорился, что я буду прыгать в том же ЛИИ. Парашютную службу этого института тогда возглавлял Морозов - отважный парашютист-испытатель, Герой Советского Союза, выполнивший более восьмисот испытательных прыжков, в том числе первые в стране катапультирования. С испытательной работы ушел по возрасту. Когда он меня увидел, то с удивлением спросил: «Ты что - так собираешься прыгать?» Время было теплое и я приехал одетый по-летнему: босоножки, тенниска. Я сказал: «Да, а что?» Он хмыкнул и куда-то ушел. Потом вернулся с комбинезоном, протянул мне.

– Переодевайся.

Опять ушел, вернулся с унтами.

– Надевай.

– Это чьи?

– Мои.

– У Вас какой размер?

– Сорок первый.

– А у меня сорок третий.

– Как раз будут.

Я надел. Действительно, подошли. Даже при том, что внутри были толстые поролоновые стельки.

Пока я переодевался, в комнате собрались еще несколько человек - тоже прыгать. Как я понял, летчики. Для них хотя бы один прыжок в год был обязателен. Они сразу догадались, что я новичок. Один из них спросил:

– Тебе показывали, как приземляться?

– Нет.

– Идем, я покажу.

Подводит к свисающей с потолка подвесной парашютной системе, показывает, как держать ноги, как разворачиваться по ветру. Я спрашиваю:

– В каком случае открывать запасной парашют?

– Ни в каком, основной нормально откроется.

– А вдруг?

– Ну, ладно, считай до десяти, только не спеша, если не откроется, то дергай кольцо.

На этом подготовка закончилась. Потом мы ждали. Погода была облачная, и вылет не разрешали. Пока была пауза, я решил поговорить с Морозовым.

– А почему мне надо прыгать, я ведь буду работать в салоне?

– Потому что в самолете у тебя будет парашют и ты должен суметь им воспользоваться, если произойдет авария.

– А разве парашюты в этих полетах обязательны?

– Конечно, это полеты сложные. Я вообще ни в один самолет без парашюта не сажусь.

– Как? А если Вы летите в отпуск на юг?

– Я? Никогда! Если нельзя взять парашют, я еду только поездом. Там я не знаю, что может произойти, и чувствую себя абсолютно спокойно. А в самолетах я столько насмотрелся! Все время прислушиваюсь к двигателям, рулям, слежу за болтанкой. Если парашют есть, я, в случае чего, - к двери, и привет! А без парашюта я весь изведусь...

Как странно, а ведь он такой храбрый. Все-таки, наверное, храбрость - это не способность поставить свою жизнь на кон, а скорее, умение владеть собой в рискованных ситуациях.

Наконец, позвонили и дали добро на вылет. Надели парашюты, едем в автобусе по полю. Оказалось, что прыгать будем из вертолета. Он оборудован специально для прыжков. Двери нет. Меня посадили у открытого проема, сказали, что буду прыгать первым. Остальные должны были прыгать с большей высоты. Минут через десять после взлета загудела сирена, и я выпрыгнул. Вначале меня закрутило волчком, потом резко рвануло и закачало, как на качелях, - открылся парашют. Волнение исчезло сразу - как рукой сняло. Сказочное ощущение! Один в небе! Тишина. Внизу вдали бегут по шоссе маленькие машины. Прямо подо мной - капустное поле. Сам как будто подвешен к небу. Сначала даже снижения не заметно. Потом вижу, что земля приближается, и чем ближе, тем быстрее бежит под ногами. Вспоминаю, как надо приземляться, разворачиваюсь по ветру... Трах-бах! Двойной удар, и я лежу в меже. Все! Первый барьер пройден. Теперь полеты.

Вначале кроме экипажа в полетах участвовало пять человек: ведущий инженер от ЛИИ Березкин, испытатель Данилович (выполнял роль космонавта), врач Китаев-Смык, кинооператор (к сожалению, я не помню его фамилию) и я. Потом к этой бригаде подключился еще один инженер из нашей организации - Поляков. Поскольку полеты считались рискованными, следили за тем, чтобы количество участников было минимальным.

В летающую лабораторию был переделан обычный пассажирский самолет «Ту-104». Кресла и перегородки удалили. На потолке установили красные аварийные табло и сирены. Для покидания самолета в аварийной ситуации в полу сделали люк, а под ним - колодец, который вел в ту самую нишу, куда обычно убиралась передняя опора шасси. Предполагалось, что при аварии шасси будет выпущено. Нас проинструктировали, как следует покидать самолет при появлении аварийных сигналов: все по очереди должны стать у края колодца на колени и, сжавшись в комок, падать головой вниз; последним должен прыгать экипаж. Вероятность того, что этой инструкцией придется воспользоваться была очень мала. Все понимали, что если самолет будет падать, то через колодец не выпрыгнешь, а если самолетом можно управлять, то его, как правило, можно и посадить. Но... береженого Бог бережет. Каждый шел в самолет со своим парашютом.

Методика исследований была построена так, чтобы получить достаточно полное представление о динамике человека и исключить возможность принятия интуитивных решений. Сначала изучали, как будет двигаться человек после отхода от шлюза, если на него не накладывать никаких ограничений. Для этого установили вблизи кабины пилотов макет поручня, который, как нам казалось, будет наиболее удобным, закрепили ремнями на спине Вали Даниловича металлический лист с датчиками и попросили Валю на каждом участке невесомости отталкиваться от поручня и плыть свободно вдоль салона, пока мы его не остановим. Когда свободные перемещения стали понятны, Валентин начал выполнять поочередные движения по заданной программе руками, ногами, головой. После каждого полета изучали показания датчиков и киносъемку «заплывов». Надо сказать, кинооператор работал мастерски. Он сразу понял смысл исследований и старался летать параллельно с Валентином, чтобы зафиксировать все его развороты. Киносъемка нам очень помогала. Вначале казалось, что дело продвигается медленно, но мы летали каждый день, и постепенно картина становилась все более ясной. Мы поняли, каким может быть вращение космонавта после его отхода от люка, и убедились в том, что управлять этим вращением практически невозможно. Вращение будет медленным, если космонавту удастся оттолкнуться от шлюза так, чтобы усилия, создаваемые руками, были симметричны относительно его центра тяжести. Для этого потребуется особая форма поручня. Космонавт будет привязан к кораблю фалом. Чтобы он не успел до натяжения фала развернуться спиной к кораблю, необходимо ограничить дальность отхода несколькими метрами. Разобравшись с этим, уже нетрудно было выбрать и конструкцию поручня, и длину фала, и методику отхода. Все решения были проверены в заключительных полетах и в виде рекомендаций направлены конструкторам и тем, кому предстояло готовить космонавтов.

Наша программа закончилась. То, что совсем недавно казалось непостижимо сложным, теперь стало понятным и очевидным. Впрочем, так бывает всегда. Я возвращался из ЛИИ и думал о том, что мы ничего не смогли бы сделать без полетов на самолете. И, наверное, главную роль в выполнении этой программы сыграли летчики, которые пилотировали самолет. Они делали свое дело почти незаметно для нас. Перед полетом молча проходили к себе в кабину, а после полета также молча исчезали. А ведь именно они брали на себя основную ответственность. Полеты относились к первой категории сложности. На пассажирском самолете практически выполнялся высший пилотаж. На высоте шесть с половиной километров летчики разгоняли самолет до предельной скорости, затем переводили его в режим крутого подъема и, когда самолет начинал лететь под углом 45 градусов к горизонту, переходили на параболическую траекторию - траекторию свободно брошенного камня. Самолет, двигаясь по параболе, достигал высоты около девяти километров и после этого, так же как брошенный камень, начинал падать вниз. Как раз на этом параболическом участке полета и возникала кажущаяся невесомость. Самолет и все, что в нем находилось, летели по инерции с одинаковой скоростью, и люди могли плавать в салоне так же свободно, как в космосе. От экипажа на этом участке требовалась ювелирная точность. Чтобы контролировать чистоту невесомости в наших полетах, летчики использовали устройство, которое придумали сами. Они подвешивали перед собой на ниточке шарик для пинг-понга. Вначале режима невесомости шарик как бы всплывал - нитка ослабевала. И летчики, регулируя обороты двигателей и манипулируя рулями, старались удержать его в этом всплывшем положении неподвижным относительно кабины.

При возвращении на высоту шесть с половиной километров самолет опять летел под углом 45 градусов к горизонту, только уже не вверх, а вниз. Теперь задача экипажа состояла в том, чтобы перевести его в режим горизонтального полета. А затем надо было возвращаться по кругу в начальную точку для нового разгона. Полеты выполняли самые лучшие летчики-испытатели того времени: С. Амет-Хан, Ю. Гарнаев, В.Новиков, М. Казьмин. И в их летных биографиях наша программа была лишь коротким эпизодом. Они летали каждый день на разных самолетах и с разными заданиями.

Невольно вспоминаю драматический полет С.Н.Анохина. Почти на таком же самолете, только в военном варианте. Тогда испытывали ракетный двигатель. Его подвесили под фюзеляжем, и инженер-экспериментатор во время невесомости должен был производить запуски. При одном из запусков двигатель загорелся, а вместе с ним загорелся и самолет. Анохин приказал всем катапультироваться. Когда самолет опустел, он нажал на гашетку своей катапульты, но... остался на месте. Катапульта не сработала. Горящий самолет падал в лес. До катастрофы оставались секунды. И за эти секунды Анохин успел отстегнуть свой парашют от кресла, выкарабкаться через форточку из кабины и, оттолкнувшись от нее ногами, открыть парашют. Самолет взорвался у него на глазах, когда он еще висел под парашютом. В ЛИИ тогда все решили, что он погиб. Даже С.П.Королеву об этом сообщили. А Анохин вернулся живой и здоровый, сдал парашют, который спас ему жизнь, и на следующий день опять пришел на работу. Сколько у этих летчиков было предельных ситуаций! Вот кто заслуживает настоящего уважения!

Мы их проблем не знали. О сложности полетов судили лишь по поведению самолета. Конечно, оно было необычным. Перед наступлением невесомости и сразу после нее нас прижимало к полу с силой, которая в несколько раз превышала силу веса. Самолет в это время трещал от нагрузки. Крылья изгибались вверх так, что обшивка на них вздувалась пузырями. И эта нагрузка появлялась мгновенно. Очень важно было перед концом невесомости успеть подплыть к полу и занять удобное положение. Иначе могло так ударить, что запомнилось бы надолго. Кое-кто это прочувствовал на себе. Но приспособиться к невесомости было несложно.

По окончании испытаний прямо из ЛИИ я поехал на предприятие. В мое отсутствие в цехе началась сборка корабля. Время неумолимо приближалось к старту. Работы, связанные с ручной ориентацией, казалось, были завершены. И вдруг новая проблема! Кто-то из проектантов спохватился: а как освещать космонавта при выходе? Мы ведь должны его видеть. Да и космонавт должен видеть и шлюз, и люк, и поручень. Как сделать, чтобы Солнце светило с нужной стороны? Проблему следовало решать срочно. Никаких серьезных приборов установить на корабль уже невозможно, ни к каким сложным процедурам управления экипаж уже не подготовить. Единственная мысль, которая с ходу пришла в голову, - понять, где должен в кабине располагаться солнечный зайчик при удачном освещении, и научить экипаж туда его загонять.

Чтобы проверить эту идею на тренажере, поехали мы с моим другом Валентином Литягиным (он тоже занимался ручным управлением) в Звездный городок. Валя снаружи держал фонарь, который имитировал Солнце, а я сидел внутри кабины и смотрел, куда попадает зайчик. Замысел провалился сразу. Оказалось, что зайчик при удачной ориентации попадает не на гладкую стенку, а в зону, где установлены приборы, и описать словами его положение практически невозможно. Но появилась другая мысль: установить за иллюминатором нечто похожее на солнечные часы - диск со стержнем посередине. И направить стержень туда, откуда должно светить Солнце. Тогда задача космонавтов при управлении будет сводиться к тому, чтобы добиться отсутствия тени. Сделали из спички и куска кальки макет, выбрали удобные размеры, придумали, как нанести вспомогательные линии, и вдохновленные гениальной находкой помчались в КБ. Теперь надо было договориться с конструкторами, чтобы они подготовили чертежи, включили индикатор в состав оборудования корабля и отдали чертежи на завод для изготовления.

В то время конструкторский отдел возглавлял Григорий Григорьевич Болдырев. Когда мы запыхавшиеся ворвались к нему в кабинет и рассказали, чего мы от него хотим, он сразу обрушил на нас целую серию несокрушимых вопросов: «Вы аэродинамические испытания проводили? Вы тепловые испытания проводили? Вы на прочность рассчитывали? Вы что хотите, чтобы я экипаж загубил? Даже речи об этом не может быть!» Только после того, как мы объяснили, что прибор будет весить меньше ста граммов, что оправу можно сделать из алюминия, а стекло поставить органическое, он сдался и написал резолюцию, обладающую магической силой: «Срочно! Козлову к исполнению!».

Завод очень быстро сделал два прибора: один был установлен на корабль, второй - на тренажер. Также быстро было спроектировано и изготовлено гораздо более сложное устройство - имитатор Солнца. Это устройство перемещало искусственное Солнце вокруг кабины тренажера, когда космонавты учились управлять. Тренировки были проведены буквально за несколько дней до вылета экипажа на полигон.

На заключительном этапе переполох внес Королев. В этом корабле пришлось особым образом расположить ручку управления. Причина была в необычной компоновке кабины. Корпус кабины использовался такой же, как в предыдущих полетах, а чтобы разместить в нем систему шлюзования и двух космонавтов в скафандрах, кресла пришлось развернуть на девяносто градусов. В результате, оптический визир, служивший космонавтам для ориентации на Землю, который должен находиться перед глазами, оказался с левой стороны от них. При таком положении визира, сидя в кресле, Землю увидеть нельзя. Для выполнения ориентации надо было лечь поперек кресел. Прямо скажем, совсем не естественная поза, но мы тогда считали, что в невесомости это не страшно. А для того чтобы сделать управление в таком положении удобным, пришлось и ручку поставить поперек кресел. Это было решено без ведома Королева. Когда он впервые увидел собранную кабину в цехе, то крайне удивился и возмутился. Потребовал развернуть ручку так, чтобы можно было управлять, лежа в кресле. Мы этого сделать не могли. Никакие объяснения, оправдывающие наше решение, Королев не принимал. Дело дошло до того, что ручку вообще сняли с корабля, и нас предупредили, что мы срываем график подготовительных работ. В конце концов конфликт помог разрешить ведущий инженер, который нес ответственность за выполнение этого самого графика. Он понимал существо проблемы и при очередном визите Королева, держа ручку в руках и перемещая ее из одного места кабина в другое, сумел убедить его, что без радикальных изменений кабины ничего исправить нельзя. Пожар загасили... А после полета, анализируя его результаты, мы увидели, какую опасность таило в себе наше решение... Но об этом позже.

Первая тревога

Полет с выходом в открытый космос назначен на март 1965 года. На этот раз мы с Раушенбахом летим на ТП вместе с основным экипажем. Хотя формальное назначение экипажа, как всегда, произойдет в последний день, все уже знают, что полетят Павел Беляев и Алексей Леонов.

Несколько дней назад они сдавали экзамены. Происходило это совсем не так, как в учебных заведениях. На экзаменах космонавтов не ставилась задача проверить их знания. В них никто не сомневался. Специалисты по кораблю и инструкторы-методисты провели с экипажем много дней в аудиториях и на тренажерах и хорошо представляли себе, что и как усвоено. Экзамены лишь формально завершали цикл подготовки. Их организовали для того, чтобы, с одной стороны, еще раз обратить внимание космонавтов на самое главное, а с другой - подписать заключение о готовности к полету. Конечно, на экзаменах задавали вопросы. Но обычно спрашивающим заранее было ясно, что космонавты ответят правильно. Было и присущее всем экзаменам волнение. Только на этот раз волнение имело особую природу - и экзаменаторы, и экзаменуемые четко понимали, что берут на себя большую ответственность. Они были причастны к осуществлению полета, который воплотил в себе труд десятков тысяч людей и который, как бы мы не стремились его уменьшить, таит немалый риск для жизни космонавтов. Сейчас экзамены позади, впереди старт.

Основной и дублирующий экипажи никогда не летали на старт вместе. А вдруг что-нибудь случится с самолетом? Полет в космос должен состояться независимо ни от чего.

На этот раз основной экипаж летит в служебном самолете маршала С.И.Руденко: стол, кресла, ковры - как в гостиной. Настроение приподнятое - все ждут большого события. Разговаривают ни о чем - как в театре перед началом спектакля. Погода хорошая, дует попутный ветер, и мы садимся на пятнадцать минут раньше запланированного времени. Как я потом понял, этого делать было нельзя. Маршала по протоколу должны встречать подчиненные ему генералы, их уже прилетело на ТП немало. Но генералы ориентировались на расчетное время посадки. Когда самолет приземлился, на летном поле никого не было. Приходится ждать. Только минут через десять из-за горизонта стали вылетать черные машины. Генералы сначала торопятся доложить маршалу, а потом, незаметно для него, ругают пилота-майора, не задержавшего самолет в воздухе. Вслед за генералами появляется Королев. Он, как человек предельно занятый, приехал точно к расчетному времени. Дружески со всеми здоровается, особенно тепло приветствует космонавтов и обещает встретиться с ними позже. Потом зовет к себе в машину БВ, заодно и меня, и мы едем сразу на «двойку» (на этот раз пропуска нам выдали прямо на аэродроме).

Водителем у Королева был рядовой солдат. Кстати, Королева, так же как и Раушенбаха, все наши сотрудники звали по инициалам - СП. Любопытно было наблюдать взаимоотношения между Королевым и водителем. Судя по всему, водитель получил от своего начальства инструкцию не ездить ни при каких обстоятельствах со скоростью выше шестидесяти. СП очень спешил, на свободных участках дороги он умолял: «Ну, сынок, поднажми, никого же нет». Но «сынок» был тверд, как скала. Он ничего не отвечал и ни на какие уговоры не поддавался. У меня создалось впечатление, что СП заранее предвидел такой результат и просил водителя только для того, чтобы продемонстрировать нам, какие ограничения на него наложили.

Бросив уговаривать водителя, СП начал рассказывать БВ о делах. В этот вечер предстояло провести в космосе эксперимент по отделению шлюза. СП взял за правило проверять все жизненно опасные операции на автоматических спутниках до того, как полетит человек. Для реального выхода в космос создали надувной шлюз. Предполагалось выводить его на орбиту в сложенном состоянии, а затем заполнять воздухом, при этом он приобретал форму большого цилиндра. Перед сходом с орбиты шлюз обязательно должен быть отделен, иначе при работе тормозного двигателя корабль начнет вращаться и расчетного торможения не получится. Отделение шлюза в земных условиях проверялось неоднократно, теперь следовало проверить в полете. Для этого на одном из спутников был установлен макет шлюза с точно такой же системой отделения, как и у реального шлюза. Королев торопился узнать результат...

Приехав на «двойку», я почти сразу пошел в МИК (монтажно-испытательный корпус). Конечно, прежде всего в комнату, где находились специалисты по системе управления. Весь расчет был на месте. Несколько офицеров, которые проводили испытания, и наш инженер Леня Копачев - ответственный за разрешение технических проблем. Если при испытаниях система вела себя не так, как описано в инструкции, Леня должен был выяснить причину и подготовить решение по устранению несоответствия: либо откорректировать инструкцию, либо, если необходимо, заменить прибор. Эта работа требовала глубоких знаний устройства каждого прибора и логики функционирования системы в целом. Конечно, один человек был не в состоянии аккумулировать в себе столько знаний, и Леня работал не один. На полигоне находились и другие специалисты по нашей системе. А кроме того, он мог позвонить по телефону в Москву и быстро привлечь к анализу ситуации любого из наших сотрудников, независимо от времени суток. В Москве на такие периоды организовывалось круглосуточное дежурство.

Сейчас в комнате было спокойно. Все выглядели полностью опустошенными, как студенты после сдачи экзамена. Я поздоровался.

– Как дела?

– Нормально. Все закончили, осталось протереть оптику. Вон Леня длину осей считает, чтобы знать, сколько выписать спирта.

Смеются.

– Когда примерка?

– Завтра в 10.30.

– Ну, я пойду в зал, посмотрю...

Огромный зал. С обеих сторон ворота, через которые тепловозы привозят и увозят космические корабли и ракеты. Ракета для старта Беляева с Леоновым уже собрана и ждет стыковки с кораблем. Сам корабль стоит в углу, окруженный фермами с площадками обслуживания. Несколько человек в белых халатах освобождают его от кабелей. После этого в кабину будут устанавливать кресла, между ними контейнеры с аварийными запасами воды и пищи, лагерным снаряжением на случай, если космонавтам придется долго ждать эвакуации. Потом установят съемное оборудование, которым космонавты будут пользоваться в полете...К утру кабина должна быть полностью приведена в предполетное состояние. В 10.30 сюда приедет экипаж на традиционную «примерку». Космонавты последний раз перед стартом смогут посидеть в креслах, осмотреться, оценить, все ли удобно для работы и, если что-то покажется некомфортным, попросить, пока не поздно, поправить. Конечно, космонавты понимают, что на этом этапе никаких серьезных изменений уже сделать нельзя. Поэтому они бывают очень аккуратны в своих оценках.

На примерках всегда присутствует Королев. Он наверняка будет и завтра. Королев обычно сидит у открытого люка, смотрит, слушает, спрашивает. Хочет лично убедиться, что условия для работы приемлемые и пожелания космонавтов, в пределах возможного, учтены. Глядя на то, какой неподдельный интерес Королев проявляет к работе космонавтов, можно было предположить, что и ему самому хотелось бы полететь, будь он помоложе и не имей такого бремени забот. Тем более, если вспомнить, что в молодые годы он увлекался полетами на планерах. Но если такие мысли и появлялись в его голове, то, скорее всего, только как фон, как приятная музыка при тяжелой работе.

Увлеченный делом, Королев остро чувствовал ответственность, особенно при пилотируемых полетах. У него были совершенно особые отношения с космонавтами. Складывалось впечатление, будто он считал, что они лично ему доверили свои жизни, и от этого стали ему очень близки. Он приглашал их к себе домой, бывал у них в гостях, приходил к ним накануне стартов. Он подолгу с ними разговаривал, был очень откровенен. Королев рассказывал космонавтам о том, о чем не принято было говорить - о своем аресте, допросах, лагерях... Эти рассказы навсегда врезались в память молодых ребят.

А во время примерки он видел этих дорогих ему людей в летной одежде, сидящими в корабле, который через двое суток понесет их в космос. И их судьба будет зависеть от того, насколько безошибочно все сделано. Поэтому с примерками у него были связаны особые переживания...

На следующий день все шло по графику. Примерка состоялась. На ней присутствовал не только Сергей Павлович Королев, но и президент Академии наук Мстислав Всеволодович Келдыш. Беседовали с космонавтами, спрашивали, вызывает ли что-нибудь их опасение. Космонавты, естественно, отвечали отрицательно. Они ни в коем случае не хотели привнести ничего такого, что могло бы отложить полет. Пожелания, как и ожидалось, были минимальными - незначительно изменить крепление съемного оборудования. Эти работы быстро выполнили, и тут же было принято решение о начале так называемых необратимых операций.

Теперь корабль повезут на заправочную станцию. Там заполнят все его емкости газами и жидкостями. Система, которая управляет температурным режимом, двигатели, система шлюзования - все будет приведено в готовность к полету. После этого жизнь корабля станет подчиняться еще более строгому временному графику.

Жизнь экипажа тоже уже расписана по минутам. Во второй половине дня состоялись заключительные встречи со специалистами по бортовым системам. В комнату, где сидят космонавты, группа за группой входят разработчики систем, чтобы ответить на оставшиеся вопросы и еще раз обратить внимание на особо важные моменты. Организуется прямо-таки живой конвейер из специалистов. И мы становимся звеном в этом конвейере, и все переживаем за космонавтов. В эти часы на их головы обрушивается намного больше информации, чем они способны воспринять. Было видно, что оба с нетерпением ждут, когда это кончится. Каждому из них наверняка хотелось побыть одному, чтобы, выбросив из памяти все лишнее - детали записаны в бортжурнале, ясно представить логику своих действий в том виде, в котором ее можно удержать в уме. Но они были во власти графика. Для себя у них оставался вечер и перерывы между событиями следующего дня - предстартового.

На последний день, как всегда, запланированы митинг у ракеты, встреча с журналистами, заседание Государственной комиссии, медицинские осмотры...

А я после встречи с космонавтами опять отправился в МИК. Там шли заключительные операции. Корабль готовили к установке головного обтекателя - большого металлического чехла, который должен защищать его от встречного потока воздуха при выведении на орбиту. Перед этим следовало снять многочисленные предохранительные крышки с пультов управления, оптических приборов, двигателей и другого оборудования. Во время испытаний такие крышки необходимы для предохранения от случайных повреждений, но, если их оставить, то оборудование в полете работать не сможет. Процедура снятия крышек несложная, но чрезвычайно ответственная, поэтому, как и все испытания, очень строго организована. Руководит ею офицер. В его руках журнал с полным списком крышек и с фамилиями ответственных за снятие. Он по очереди вызывает ответственных, дает команду на снятие конкретной крышки, следит за выполнением операции, затем просит предъявить ему крышку, сравнивает ее номер с номером, записанным в журнале, предлагает исполнителю расписаться, убирает крышку, затем вызовет следующего. И так до конца списка. Потом он осматривает корабль. На каждой крышке специально закреплена красная лента, чтобы крышка была заметна. Руководитель должен убедиться, что ни одной ленты не осталось.

Я впервые присутствовал при этой процедуре, и она заворожила меня. Этот скрупулезный контроль простых операций действовал гипнотически. Он многократно усиливал сознание того, какую серьезную работу мы делаем. Чувство ответственности нагнеталось и присутствием Королева в зале. Он непосредственно не участвовал в работе. Молча сидел на табуретке в углу зала и сосредоточенно следил за всем происходящим. А это, само по себе, подчеркивало важность события.

Обычно Королев проводил на работе ежедневно по 12-14 часов. И всегда был очень активен. Меня поражало, как он мог выносить такие нагрузки. Иногда он приходил в цех в два часа ночи, чтобы посмотреть, как идут дела. И при этом вел себя не как надзиратель, а как участник. Обращаясь к рабочим, он говорил: «...я Вас прошу...», «...мы с Вами...», «...от Вас зависит...». И рабочие относились к нему с большим уважением. Они готовы были сделать по его просьбе все, что в их силах.

Вообще, Королев по-разному вел себя с разными людьми. По отношению к своим заместителям и высшему звену руководителей он был очень требователен и строг. Мог сгоряча крикнуть: «Я Вас увольняю!» А потом пригласить к себе и совсем по-дружески сказать: «Ты не обижайся, нервы не выдерживают». Руководителю попасть к нему по служебным делам было сложно, но, если звонили из проходной и говорили, что пришел пенсионер, он просил пропустить, откладывал дела и разговаривал с ним, старался понять, какая нужда привела к нему ветерана, и найти способ помочь. На обсуждение служебных вопросов он обычно тратил минут пять-десять, а со студентами мог проговорить целый час. Таким уж он был. Вот и сейчас мог бы спокойно уйти отдохнуть, а он сидел и смотрел. Наверное, душа была неспокойна.

После снятия крышек на корабль осторожно надвинули головной обтекатель, закрепили его, затем корабль вместе с обтекателем подняли двумя кранами и медленно-медленно понесли на стыковку с ракетой. Крановщики работают с ювелирной точностью! Утром тепловоз повезет весь комплекс на стартовую позицию.

Процедуру вывоза на старт тоже стоит увидеть хотя бы один раз в жизни. Впереди по шпалам не спеша идет офицер. За ним, отставая на несколько метров, движется огромная платформа, на которой лежит ракета с кораблем. А рядом с ракетой, с обеих сторон от рельсового пути, идут главные ответственные за полет - главный конструктор ракетно-космического комплекса, главный конструктор стартовых сооружений, руководитель испытаний и еще десятка полтора руководителей, которые участвовали в принятии решения о полете. Они сопровождают корабль и ракету совсем не потому, что так положено. Нет. Большинство из них сейчас никаких обязанностей не имеет. Просто теперь, когда они сделали все, что могли, и взяли на себя персональную ответственность за безопасность экипажа, они не смогут жить спокойно до самого завершения полета. Для нормального человека ответственность за чужую жизнь - это гораздо более тяжелая нагрузка, чем страх за свою собственную.

...Полет начался прекрасно. Орбита - расчетная, раскрывшийся шлюз - герметичен. Алексей легко вышел из люка, без промедления от него отделился и начал свободно плавать. Было видно, что он полностью контролирует все, что происходит. К сожалению, ему не удалось сфотографировать корабль снаружи, но это не его вина. Пневматическая груша управления затвором фотоаппарата, которая была прикреплена к скафандру в области бедра, при проходе через люк оторвалась. Он этого видеть не мог. Мы наблюдали на телеэкране, как он пытается ее нащупать рукой и не может. Переживали за него, но помочь не могли. Все остальное, кроме фотографирования, было выполнено с блеском! Возвращение в корабль и отделение шлюза тоже прошли без осложнений.

На ТП все были безмерно рады, поздравляли друг друга. Понимали, что из ответственных операций теперь осталось только возвращение на Землю. Но волнения начались раньше. После отдыха, который последовал за выходом, «Алмаз» (позывной Павла) доложил, что корабль вращается. Этого быть не должно. Просим измерить, за сколько секунд звезды проходят через поле зрения иллюминатора. Измеряют. Пересчитываем в скорость вращения корабля: восемнадцать градусов в секунду - намного больше, чем могла создать система управления. Значит, откуда-то идет утечка газа. Проверяем давление в кабине. Что за черт! Максимально допустимое! Откуда оно взялось? Что с аварийным наддувом? Включен! Теперь понятно.

В кабине были установлены баллоны с аварийными запасами газа. Если бы люк после выхода плотно не закрылся, газ из кабины начал бы утекать. И тогда включился бы аварийный наддув для компенсации утечек. Но космонавты ведь проверили герметичность после выхода - все было в норме. Почему начался наддув? Спрашиваем:

– Когда вы заметили вращение кабины?

– На предыдущем витке.

– Как до этого вело себя давление в кабине?

– Нормально.

– Вы включали аварийный наддув кабины?

– Нет.

– В каком сейчас положении тумблер?

– Пауза...

– Гм... Включен... Странно.

Картина прояснилась. Наверное, во время отдыха кто-то шлангом от скафандра случайно включил тумблер подачи газа. Давление в кабине стало расти. Но на корабле есть предохранительный клапан, который установлен специально для того, чтобы не допустить чрезмерно большого увеличения давления. Этот клапан открылся, и избыток газа стал вытекать наружу. Струя газа создала реактивную силу, которая и раскручивала корабль. Увидев ненормальное положение тумблера, экипаж, конечно, остановил этот процесс. Но возникли вопросы, которые вызвали беспокойство.

Неприятно было уже то, что сработал предохранительный клапан. Новый клапан имеет мембрану, которая предохраняет от любых утечек. Теперь эта мембрана вскрыта и герметичность кабины зависит только от одной прокладки. Как она себя поведет? А сколько потребуется топлива, чтобы остановить вращение? Мы ведь точно скорости не знаем. Хватит ли оставшегося топлива для ориентации перед спуском? А если потребуется вторая попытка спуска?

Начались расчеты. Все оказалось завязанным в один узел - герметичность кабины, вращение корабля, запасы топлива. Стало ясно, что разбираться в этом клубке нам теперь придется до самого спуска . Само по себе это не вызвало бы никаких отрицательных эмоций - каждый из нас провел на работе уже немало ночей. Но впервые появилось чувство тревоги.

Виток за витком мы анализировали телеметрическую информацию и считали. Топлива хватало, но резерва практически не было. Система автоматической ориентации уже много раз была проверена, казалась высоконадежной, и поэтому к заключительному витку мы стали успокаиваться.

Радиокоманда на спуск была выдана с дальневосточной станции слежения. После этого корабль вышел из зоны видимости. Мы ожидали, что над южным полушарием произойдет торможение, корабль разделится на отсеки и над нашей территорией появится спускающаяся кабина с экипажем без средств связи. При всех полетах на витке спуска оператор связи выходит на всякий случай в эфир и сообщает о своей готовности к переговорам, но надеется, что ответа не будет. Так было и в этот раз. Как только наступило расчетное время входа корабля в зону видимости станций слежения, оператор начал вызовы:

– «Алмаз»! «Алмаз»! Я - «Заря». На связь!

И вдруг в ответ мы слышим:

– «Заря»! Я - «Алмаз». Слышу хорошо, ориентации нет, корабль вращается.

– Доложите подробнее.

– Поиск Солнца включился в расчетное время и продолжается до сих пор, мы уже сделали два полных оборота.

Королев смотрит вопросительно на БВ. Тот абсолютно спокойно, как будто заранее предвидел эту ситуацию, говорит:

– Надо, чтобы выполняли ручную ориентацию, все будет нормально.

Королев сам выходит на связь и не менее спокойно говорит:

– «Алмаз»! Я - «Заря». Выполняйте спуск с ручной ориентацией.

В комнате наступило какое-то оцепенение. Такого не ожидал никто. Я тоже испытал что-то вроде шока. Это был единственный случай в моей жизни, когда я почувствовал, что у меня дрожат колени. В голове закрутились разные версии. Нет топлива - тогда ручная ориентация спасет, для этого режима есть отдельные запасы. Отказал солнечный датчик - но их три. Чтобы сделать систему неработоспособной, должны отказать сразу два - невероятно. Ошибка в логике невозможна - мы с этой логикой уже летали.

Корабль вышел из зоны связи. В комнате, где собралось руководство, все ждали объяснений от БВ. Было очевидно, что он не может сказать ничего определенного, поскольку у него еще нет телеметрических записей, еще никто не проводил анализа. Но и молчать он не мог - надо было как-то разрядить обстановку. И БВ сказал первое, что пришло ему в голову:

– Скорее всего при отделении шлюза запылились солнечные датчики. Представьте себе, что было бы, если бы в этой комнате кто-то вытряхнул пыльное одеяло.

Тут вскочил Гай Ильич Северин - главный конструктор завода «Звезда», на котором создавался шлюз:

– Какое пыльное одеяло? Шлюз был весь вымыт спиртом перед установкой на корабль.

– Да, но потом корабль стоял в цехе, затем на стартовой позиции, пыль могла появиться позже.

– Нет, это нереально, ищите причину в своей системе...

Все начинают строить гипотезы, но потом быстро затихают... Ждут следующего витка.

Снова в расчетное время начинаются вызовы:

«Алмаз»! «Алмаз»! Я - «Заря». На связь!

Ответа нет. Оператор повторяет вызов. Еще раз, еще... Нет ответов. Значит, корабль разделился и было торможение. Это уже легче. Теперь остается ждать информации от службы поиска. В предыдущих полетах парашют обнаруживали быстро: бело-оранжевый купол, площадью почти в тысячу квадратных метров, виден издалека. Все надеются, что и в этот раз сообщение придет быстро. Идут томительные минуты... Информации нет. Королев не выдерживает, запрашивает Главный штаб ВВС - они информации не получали. Проходит полчаса, час. Вертолеты обследуют квадрат за квадратом - ничего обнаружить не могут. Руководство службы поиска обращается к местным органам власти расчетного района посадки с просьбой проверить, не совершал ли на их территории посадку корабль. В ответ быстро появляются ложные сообщения типа: «Тракторист Иванов видел корабль, спускающийся на парашюте» или «Оператор междугородной связи Петрова соединяла космонавта с Москвой». Когда просят позвать к телефону тракториста или телефонистку, их не находят. Любопытно, как рождаются эти сплетни? Зачем люди их придумывают?

А вертолеты в это время продолжают поиск. Ищут уже в лесу. К сожалению, погода плохая, облака висят прямо на верхушках деревьев. Полеты для вертолетчиков становятся опасными. Возможны столкновения. Руководитель полетов оставляет в зоне поиска один вертолет, а его экипаж из-за густой облачности видит только то, что в непосредственной близости. Время поиска затягивается. Напряжение у всех предельное. Никто не уходит. Прошло уже больше двух часов с момента расчетного приземления, и нет никаких сведений...

Наконец, возбужденный доклад из службы поиска:

Вертолетчики обнаружили на деревьях парашют, внизу корабль и рядом с ним космонавтов. Сесть не могут - густой лес, высота деревьев около 30 метров.

Руденко запрашивает:

– Что можете сказать о состоянии космонавтов?

Находятся около корабля, размахивают руками. Холодно.

– Снег глубокий?

– Похоже, да - корабль наполовину утонул.

– У вертолетчиков есть с собой одежда для космонавтов?

– Они сбросили им свою.

– Что вы собираетесь делать?

– Разрешите поднять космонавтов на борт по веревочной лестнице.

– Запрещаю. Пусть один из вертолетчиков спустится по лестнице к космонавтам, переговорит с ними, вернется в вертолет и доложит нам об их состоянии. Надо как можно скорее высаживать десант и вырубать площадку для посадки вертолета. А пока главная задача - обеспечить безопасность космонавтов и уберечь их от переохлаждения. Доставьте на место теплую одежду, провизию, медикаменты. В ближайшее время к вам вылетит группа специалистов по кораблю. Обеспечьте их высадку на место.

Еще не кончились эти переговоры, а уже начали составлять списки тех, кто полетит, давать указания начальнику экспедиции о выдаче имущества (унтов, меховых курток, лыж, пил...), звонить летчикам, чтобы немедленно выезжали к самолету. По коридорам побежали к выходу отъезжающие. Машина завертелась.

Королев пошел в зал, где сидели специалисты, чтобы успокоить их и уговорить разойтись по гостиницам. Сказал, что, наверное, завтра в районе обеда космонавты прилетят.

Полет завершен. Было очевидно, что космонавтам предстоит провести в лесу в снегу ночь, но они будут там не одни. Все возможное для их безопасности сделано. Нашего участия уже не требовалось.

Вдвоем с БВ мы шли из МИКа. Я никогда не видел его раньше таким усталым - больше суток на ногах с предельным нервным напряжением. Шли молча. Потом он вдруг грустно сказал: «Я не хотел бы еще раз пережить такое». Это было ясно и без слов.

Назавтра мы встречали на аэродроме космонавтов. Они все еще были одеты в то, что им сбросили вертолетчики, которые увидели их первыми. Наверное, слово «сбросили» к этому случаю не подходит. Я просто не знаю, чем его заменить. Вертолетчики в этот мороз сняли с себя и куртки, и то, что было у них на голове (один - шапку, другой -шлемофон), достали свои термосы с чаем - и все это бросили космонавтам. Они бы, похоже, и сами выпрыгнули, если бы вертолет мог вернуться без них. Такой был порыв души. Кстати, у всех - и у тех, кто обнаружил космонавтов на месте посадки, и у тех, кто ожидал встречи с ними на полигоне. Прилетевших обнимали, целовали, поздравляли. У некоторых встречающих на глазах были слезы.

Через полтора часа после прилета состоялась встреча космонавтов со специалистами. На ней мы с захватывающим интересом слушали рассказ Алексея о том, как проходил первый в истории выход в космос. Какие ощущения были при выходе. Что было просто и что сложно. Я помню перед полетом мы побаивались, как бы Алексей не запутался с фалом при возвращении к кораблю. Ведь фал был длинный и, когда расстояние между его концами сокращалось, мог образовывать петли. Но оказалось, что фал «запоминал» свою начальную форму, и при подходе Алексея к кораблю он сам возвращался в шлюз и принимал то положение, которое у него было перед выходом. Мы узнали, что можно видеть снаружи, защищает ли светофильтр от Солнца, комфортна ли температура в скафандре, легко ли в нем двигаться, удачно ли составлен график и так далее...

А потом - драматический рассказ обоих о спуске. Мы понимали, что причину отказа автоматического управления сможем раскрыть только в Москве, после детального анализа всех записей. Но почему при ручной ориентации космонавты оказались в лесу? Об этом мы надеялись получить какую-то информацию от них непосредственно. Ручная ориентация для спуска использовалась впервые. Нам надо было знать, какие подводные камни она в себе таит. И космонавты нам описали, что происходило на борту.

Оказалось, что управлять лежа поперек кресла в невесомости гораздо сложнее, чем на Земле. Космонавт всплывает над креслом и из-за этого не видит изображения в визире. Чтобы занять удобное положение, Павел попросил Алексея выйти из кресла и устроиться внизу под визиром. На это ушло какое-то время. Потом, когда Павел сориентировал корабль, ему захотелось, чтобы и Алексей убедился в правильности ориентации. Ведь от этого зависела жизнь обоих. Алексей со своего нового места не мог заглянуть в визир. Павел стал ему описывать картину, которую наблюдал. И на это уходили секунды. А корабль каждую секунду пролетал восемь километров... Был перелет...

В Москве мы поняли, что причиной отказа автоматической ориентации была ошибка наших двигателистов. Опять сработал принцип: лучшее - враг хорошего. От полета к полету все мы старались совершенствовать свои системы. На этот раз сделали еще более умной автоматику, которая следила за исправностью двигателей. Теперь при наземных испытаниях она умела распознавать любой мыслимый отказ и исключать из работы неисправный двигатель. Но оказалось, что характер реального истечения газа из сопла двигателя в космосе отличается от расчетного и эта «умная» автоматика выключила все нормально работающие двигатели. Как хорошо, что в ручном управлении новая автоматика не участвовала! Поскольку при спуске оно было резервным и давало последнюю возможность для схода с орбиты, в нем использовались все возможности корабля. Разрешалась работа двигателей даже в тех случаях, когда их параметры отличались от расчетных. Это спасло... Хороший урок!

Что дальше ?

Полеты «Востоков» и «Восходов» вселяли надежду на то, что человек сможет долго жить и работать в космосе. Это разбудило фантазию у многих. Стали вспоминать Циолковского. Его размышления о космических колониях, о заселении Солнечной системы, о покидании этой системы, когда Солнце начнет угасать. Обнаружили, что многие из его фантастических представлений о развитии цивилизации вдруг начали обретать реальные формы. У специалистов появлялось много самых разных предложений, и, естественно, возникали вопросы: какое из них принять? куда двигаться дальше?

Людям известно о мироздании очень мало. Им удалось немного изучить то, что они способны увидеть либо почувствовать, непосредственно или с помощью приборов. Но в человеке природой заложено стремление узнать больше. И он создает все новые и новые микроскопы и телескопы, чтобы глубже заглянуть в тайны материи и дальше во Вселенную. И путь поиска в каждом из этих направлений бесконечен. Чтобы организовать процесс познания, люди создают теории, которые описывают явления в том виде, в каком они их наблюдают. Но вот появляются новые приборы, и человек обнаруживает то, чего он раньше не знал, видит, что новое уже не вписывается в рамки существующих теорий, и тогда он создает новую теорию, которая становится базой для дальнейшего накопления знаний. И чем больше человек удаляется от мира своих естественных восприятий, тем трудней ему добывать новые знания. И тем сильнее тяга к ним. В этом непрерывном влечении к новому и в отсутствии границ познания заложена гарантия того, что людям всегда будет интересно жить.

Космические аппараты - это прежде всего инструменты, с помощью которых люди могут все больше и больше узнавать о Вселенной. И если для тех, кто наблюдал за событиями в космосе со стороны, вопрос о цели будущих полетов имел философское значение, то для Королева от ответа на него зависела практическая деятельность.

По всему чувствовалось, что Сергей Павлович много думал на эту тему. Он нередко приглашал кого-нибудь из своих наиболее близких коллег в небольшой садик во дворе предприятия и там, оторвавшись от текущих дел, подолгу прогуливался с ним, обсуждая свои идеи. После таких бесед и собственных размышлений Королев выбирал вариант, который, с одной стороны, явился бы крупным шагом вперед, а с другой - был бы осуществимым и мог увлечь его смежников.

Королев был прекрасным психологом. Он понимал, что дело будет продвигаться наиболее успешно, если каждый из основных исполнителей почувствует себя одним из его авторов. И умел это организовать. Когда на рассмотрение Совета главных конструкторов он выносил новый проект, то представлял его как общее предложение. И это фактически соответствовало действительности, поскольку со многими из участников совещания все обсуждалось при частных встречах. Хотя, конечно, изначально идеи, как правило, исходили от него самого. Королев умел увлечь своим проектом настолько, что все хотели в нем участвовать. Главные конструкторы чувствовали себя единомышленниками, членами одной команды.

А сам Сергей Павлович стремился продвигаться вперед, как можно скорее. Он соревновался с природой очень азартно. Как только удалось запустить первый искусственный спутник Земли, то есть добиться того, чтобы летательный аппарат не падал на Землю под действием силы тяжести, Королев начал думать о следующем шаге - как уйти от Земли в дальний космос. Его первой целью стала Луна. И уже в 1959 году, всего через год с небольшим после создания первого спутника Земли, осуществляется пуск космического аппарата к Луне. Впервые преодолевается земное тяготение. Это открыло принципиально новые возможности, и появилось естественное желание ими поскорее воспользоваться. Очень любопытно было взглянуть на обратную сторону Луны - посмотреть на то, чего люди с Земли увидеть не могли. Через девять месяцев после первого полета к Луне туда же отправляется корабль с фото - и телеаппаратурой. На этот раз траектория была выбрана так, чтобы корабль обогнул Луну и фотоаппараты смогли запечатлеть ее обратную сторону. Весь мир увидел телевизионные изображения тех уникальных снимков. И поражало не то, что было на снимках. В конце концов, картина была такой, какой ее и ожидали увидеть, - те же горы, кратеры, равнины, что и на стороне, видимой с Земли. Может быть, поверхность более изрезана, да равнин поменьше. Главное впечатление произвела сложность экспериментов, которые способны ставить люди.

Каждое сообщение о космическом полете вызывало в стране колоссальный интерес. У газетных киосков с утра выстраивались длинные очереди. Люди повсюду читали последние новости - на улицах, в метро, в трамваях, на работе. И горячо обсуждали, как болельщики обсуждают только что закончившийся футбольный матч. Кстати, так было не только у нас. Судя по сообщениям зарубежных газет, похожая картина была во многих городах мира. Все признавали наш несомненный приоритет в космосе, и это вызывало патриотические чувства. Народ гордился своей страной. Конечно, не как носителем некой политической идеологии, а как сообществом людей, которые способны достигать самых высоких результатов в созидании нового и способны проявлять личное мужество во имя прогресса. Никто из серьезных людей не связывал тогда эти чувства с приверженностью идеям социализма или коммунизма.

Кстати, руководители страны, как все нормальные люди, тоже гордились успехами и своим народом. Им, безусловно, нравилось регулярно получать доклады о достижении уникальных результатов. Кроме того, они чувствовали себя членами той большой партийной команды, которая привела их к власти, поэтому и боролись за интересы своей команды всеми средствами. Главной целью было удержать в стране существовавший политический строй. А космические успехи помогали достижению этой цели как удобное средство пропаганды. Метод его использования был простой: в научно-техническую информацию «впрыскивали» политическую идеологию, и в таком виде публиковали. Даже если статьи писали ученые или конструкторы, им полагалось к основному содержанию добавить политическую приправу - иначе публикация оказывалась невозможной. Но, надо сказать, эффективность этих приемов была невысокой. У большинства за многие годы выработались собственные фильтры, которые автоматически удаляли все искусственные «присадки». В сознание поступала только полезная информация, и именно она была предметом страстных обсуждений.

Резко повысился интерес к Луне и среди ученых. Как только полеты к Луне стали реальностью, появилась надежда, что удастся достичь ее поверхности и провести прямые исследования грунта. В то время было много догадок и предположений. Не исключалась возможность, что на Луне найдут новые уникальные материалы или известные драгоценные металлы, но в большей концентрации, либо драгоценные камни. Никто ничего не знал. Среди инженеров существовало мнение, что лунные породы можно будет использовать для сооружения промежуточных космических баз или для строительства дальних космических станций. Все эти догадки служили мощными стимулами для форсирования работ, связанных с изучением Луны. Естественным желанием было осуществить посадку на Луну и изучить ее грунт в условиях, близких к лабораторным. Задача оказалась сложной. Атмосферы около Луны нет, поэтому парашютами пользоваться нельзя. Затормозить аппарат перед прилунением можно только с помощью реактивных двигателей. Но как самортизировать удар, как удержать аппарат неподвижным после касания Луны? Поверхность неровная, это не позволяло использовать обычные амортизаторы. Многое нужно было изобрести. И многие из изобретений могли быть проверены только в реальном полете. К сожалению, не все получалось с первого раза. Например, инженеры придумали оригинальную систему посадки, состоящую из надувных баллонов. Испытали ее на Земле - все было нормально. Произвели запуск аппарата к Луне, обеспечили его снижение на поверхность, но мягкой посадки не получилось. Аппарат разбился. Газеты сообщили, что достигнута поверхность Луны, но умолчали о том, что создатели аппарата надеялись на большее. Конечно, в КБ были разочарованы. Точную причину неудачи установить не удалось, оставалось только предполагать. И инженеры думали не о том, как устранить тот или иной дефект, а как создать систему, рассчитанную на еще большее разнообразие условий посадки. Запустили еще один аппарат - и вновь неудача! Руководство страны стало проявлять раздражение. Но Королев держался. Рассказывают, что когда Н.С.Хрущев позвонил ему и высказал свою озабоченность по поводу очередной неудачи, Королев ответил резко, что полет к Луне - это более сложная задача, чем поездка на Воробьевы горы. Он имел в виду правительственные дачи в Москве. В то время такой ответ был неслыханной дерзостью. Однако Хрущев никакими мерами на это не отреагировал. Он, очевидно, понимал, что замены Королеву нет.

Сергей Павлович и сам очень переживал. Но на неудачи он отвечал форсированием работ, а не отказом от них. И в то время, когда еще не удавалось осуществить мягкую посадку небольшого аппарата, Королев не только настойчиво продолжал искать решение этой задачи, но и организовал разработку проекта пилотируемого полета к Луне. Уже в 1963 году появились первые тома этого проекта. Для полета предлагалось собрать на околоземной орбите длинный поезд, состоящий из пилотируемых кораблей, топливных блоков и буксиров. И этот поезд должен был стартовать к Луне. При такой схеме не требовались ни суперракета, ни огромные стартовые сооружения. Риск материальных потерь оказывался минимальным. В случае аварии при выведении теряли бы один блок и сравнительно небольшую ракету, а не весь комплекс сразу.

Конечно, задач предстояло решить массу: создать системы сближения, стыковки, посадки на Луну, взлета с Луны, управления спуском в атмосфере после возвращения от Луны, разработать новые скафандры, новые системы электроснабжения и т.д. Над проектом работало много организаций. Всюду велось проектирование, изготавливались макеты, создавались стенды, проводились эксперименты.

Мне тогда пришлось заниматься системой ручного управления спуском на Землю. Система была задумана как резервная. Для всех ответственных операций на космических кораблях в качестве основных использовались автоматические системы. Автомат (конечно, если он исправен) всегда работает в строгом соответствии с той логикой, которая заложена в его схему. Он принципиально лучше ручной системы тем, что не зависит от состояния человека, его настроения, самочувствия, от того, сохранил он или утратил навыки. Но если вдруг возникает ситуация, которая не была предусмотрена при проектировании автомата, или если надо осуществлять управление по правилам, которые не удается формально описать, то тогда приоритет отдается человеку. Поэтому, чтобы застраховаться от возможных просчетов, для каждого автоматического режима предусматривался, как правило, резервный режим ручного управления.

Задача управления спуском была очень интересной и сложной. Корабль при возвращении от Луны должен войти в атмосферу на расстоянии пять-десять тысяч километров от расчетного места приземления. Сесть в заданный район он мог только с рикошетом: после первого входа в атмосферу «отскочить» от нее, как плоский камень от воды, и через несколько тысяч километров войти снова, чтобы уже окончательно погрузиться и произвести посадку там, где следовало. На обоих этапах атмосферного полета космонавтов ожидали перегрузки. Конечно, первый вопрос, который возникал: а что сможет делать человек при тех перегрузках, которые будут в реальном полете?

К тому времени мы располагали только «авиационным» опытом. Но в авиации при маневрах истребителей перегрузки длятся секунды, а здесь они будут действовать несколько минут. На самолетах величина и продолжительность перегрузок полностью зависят от пилота - он может начать маневр и может его прекратить, при этом перегрузка тоже прекратится. А здесь перегрузка во многом предопределена условиями входа в атмосферу, и прекратить ее действие по воле пилота нельзя. Кроме того, на самолете при действии перегрузок пилот особо сложного управления не осуществляет. А что придется делать при возвращении от Луны?

И мы решили сначала изучить возможности человека вне связи с конкретными задачами управления. Нам хотелось понять, какие перегрузки человек сможет переносить при полном сохранении работоспособности. Насколько он будет свободен в своих движениях при реальных ожидаемых перегрузках? Что он способен видеть? Слышать? Какие возможности у него останутся при аварийных полетах, когда перегрузки будут десятикратными и выше? Только получив ответы на эти вопросы, мы могли приступить к определению функций космонавта по управлению и проектированию системы.

Начались исследования. Их проводили на подмосковном заводе «Звезда». Завод особый - тот самый, который изготавливал шлюз для первого выхода в космос. На нем разрабатывали катапульты, скафандры, гидрокостюмы - все то, что обеспечивает спасение летчиков или космонавтов в экстремальных ситуациях. Здесь трудились вместе врачи, инженеры и испытатели. Они умели проводить исследования в условиях, близких к пределу человеческих возможностей. На заводе была самая совершенная по тем временам центрифуга, на которой создавались любые переносимые человеком перегрузки. И был прекрасный коллектив медиков, возглавляемый Арнольдом Семеновичем Барером. Его молодые сотрудники начинали проверять на себе, где находится тот предел, за которым появляется реальная угроза для жизни. Конечно, многое зависит от личных возможностей, у каждого своя граница. И ребята подходили к своим границам, проявляя безусловное мужество. Некоторые из них выдерживали фантастические нагрузки. Например, Костя Талызин в течение семидесяти секунд переносил перегрузку величиной двадцать шесть с половиной единиц! Нагрузка такая, как будто вес увеличился в двадцать шесть с половиной раз. И после каждого предельного эксперимента испытатели шли на обследование, чтобы узнать, не появилось ли у них каких-то необратимых изменений. Они надеялись, что нет, но понимали, что играют с огнем.

Когда мы начинали исследования, допустимые границы уже были определены. Их выбирали не по уровню рекордных показателей, а из условий безопасности для любого практически здорового человека. И наши эксперименты проводились только в пределах этих границ. Мне довелось участвовать в исследованиях в качестве испытателя, и тогда я понял, каким сложным был первый этап. Рост перегрузки воспринимаете как увеличение веса. Тело как будто наливается свинцом. Тебя вдавливает в ложемент кресла, и уже при перегрузке четыре единицы не хватает сил, чтобы двигать ногами или туловищем. Свободными для движения остаются только кисти рук. При перегрузке восемь единиц начинает ухудшаться зрение. Перестаешь видеть то, что происходит по сторонам, видишь только непосредственно перед собой. Потом и эта зона закрывается серой пеленой. При перегрузке двенадцать-четырнадцать единиц зрение пропадает полностью, дышать становится практически невозможно. Усилия, с которыми ты напрягаешь мышцы, чтобы не выпустить кровь из головы, достигают предела. Больше ты уже сделать ничего не можешь, только терпишь, если хватает сил. Я участвовал в экспериментах с перегрузками до восемнадцати единиц, и каждый раз, когда я проходил четырнадцатикратный рубеж, мне казалось, что нахожусь на пределе. Любопытно, что слух не нарушался. Это означало: звуковые сигналы можно использовать для управления.

Когда уже заканчивались эксперименты с большими перегрузками, мне неожиданно позвонил домой Борис Егоров. Он откуда-то узнал о нашей работе и стал уговаривать меня немедленно ее прекратить. Объяснил, что при таких нагрузках в голове могут лопаться сосуды, а это приведет к инвалидности. У меня не было оснований не верить ему.

Большие перегрузки представляли для нас скорее теоретический интерес, чем практический. Реально они не должны были превышать пяти-шести единиц. Но и для этих нагрузок нам пришлось придумывать совершенно необычные средства ручного управления. Мы изобретали ручки, рассчитанные на работу пальцами, проектировали яркие большие индикаторы, которые были бы хорошо видны даже при пониженном зрении. Через несколько месяцев в нашем распоряжении появился довольно большой набор таких устройств. Но оставалось самое главное - определить, какие же функции можно передать человеку. И этот вопрос оказался очень трудным. Мы создали несколько сложнейших моделирующих стендов, имитирующих возвращение на Землю, и провели тысячи экспериментов для разных вариантов управления и разных условий полета. Особо сложным оказалось управление при первом погружении в атмосферу. Расчеты подтверждали, что на этом этапе требуется исключительно высокая точность, поскольку от нее очень сильно зависит дальность рикошета. Когда человеку передавали сложные функции управления, он нужную точность не выдерживал. Его ошибки могли приводить к большим перелетам или недолетам, иногда до тысячи километров, что было явно недопустимо. Если же на человека возлагать простые функции, то его участие не упрощает автоматики и поэтому становится нецелесообразным. Нам так и не удалось найти разумного компромисса до самого закрытия проекта. Задача управления при втором погружении в атмосферу была значительно проще. Там к точности предъявлялись не такие высокие требования, и приемлемое решение было найдено. Позднее оно было использовано при создании систем управления спуском с околоземных орбит.

Мои коллеги в это время занимались системой ручного управления сближением и ручной астроориентации, у них дела шли более успешно. Им удалось найти хорошие решения и применить их практически в полном объеме в последующих программах.

Интересы Королева не ограничивались Луной. Он, конечно, мечтал о будущих полетах человека к планетам. Уже через десять месяцев после полета Ю.Гагарина был осуществлен пуск автоматической станции к Венере, а еще через девять месяцев - к Марсу. Выполнение этих полетов показало, что баллистикам удается хорошо прогнозировать траектории и что радиосвязь, а значит, и радиоуправление можно осуществлять в течение всего перелета. Мечты Королева стали обретать реальные формы. Вскоре одно из подразделений нашего конструкторского бюро приступило к проектированию большого межпланетного корабля. Был даже изготовлен макет жилого отсека этого корабля в таком виде, каким его представляли себе проектанты: круглая комната с иллюминаторами во все стороны, диван, стол - все очень по-земному. Королев приглашал в этот макет Келдыша. Они вместе довольно долго находились внутри и, по словам присутствовавших в цехе, вышли оттуда явно возбужденные состоявшейся беседой.

Одной из проблем, связанных с длительными космическими полетами, была проблема невесомости. Первые полеты показали, что невесомость вызывает, мягко говоря, дискомфорт. Вестибулярный аппарат перестает нормально функционировать, и у человека возникает ощущение укачивания. Кроме того, голова переполняется кровью и наступает состояние, близкое к тому, которое человек испытывает на Земле, когда он находится в положении вверх ногами. Но это только то, что сам человек чувствует. А какие глубинные изменения происходят в организме? Как протекают биохимические процессы? Что происходит с кровью, костями, с мышцами? Ответов на эти вопросы не было. В лабораториях проводились эксперименты в условиях пониженных нагрузок, когда испытатели по нескольку недель лежали в постели или даже в ванне, заполненной жидкостью, а врачи исследовали работу их жизненно важных систем. Однако все это слишком отличалось от реальной невесомости.

Было очевидно, что воздействие длительной невесомости можно изучить только по материалам космических полетов. И на тот случай, если окажется, что она недопустима, Королев собирался прорабатывать вариант полета с искусственной тяжестью. Решили провести летный эксперимент с использованием корабля типа «Восход». Искусственную тяжесть можно было создать только путем вращения корабля. Но быстрое вращение вызвало бы целый ряд побочных негативных явлений. Поэтому решили вращать медленно и так, чтобы корабль находился на большом удалении от центра вращения. Тогда можно было имитировать ощутимую тяжесть и сохранять приемлемые условия для работы. По существу, предполагалось создать в космосе центрифугу. После отделения корабля от последней ступени ракеты-носителя планировалось сохранить между ними связь в виде троса длиной около трехсот метров, и эту связанную пару раскрутить. За счет центробежных сил корабль и ракетная ступень будут стремиться удалиться друг от друга, и это должно удерживать трос в натянутом состоянии.

Надо сказать, что при кажущейся простоте идеи расчет взаимного движения корабля, троса и ракетной ступени был чрезвычайно сложным. До этого подобные задачи не решались. Требовались глубокие математические знания и изобретательность. Всю теоретическую часть взял на себя наш талантливый инженер Виктор Комаров и блестяще ее выполнил. На основании его расчетов было осуществлено проектирование, конструирование и изготовление всей системы, а также выбор режимов разведения и раскрутки. Корабль был создан и подготовлен к пуску. Не знаю, по каким причинам, но от него отказались.

Результаты детальной работы над проектами радикально меняли планы. Пришлось надолго отказаться от межпланетных пилотируемых полетов. Их осуществление требовало слишком больших денег. Видоизменился облик лунных кораблей. Теперь облет Луны без посадки на нее предполагалось осуществить на корабле, который должен был целиком запускаться с Земли, а не собираться из блоков на орбите. Полет к Луне с посадкой планировался на комплексе, состоящем из двух кораблей. Их собирались поочередно вывести на околоземную орбиту и там состыковать. Для осуществления этого проекта приступили к проектированию новой мощной ракеты, не такой большой, как американский «Сатурн», но во много раз большей той, которая использовалась при запусках «Востоков» и «Восходов». На первом этапе созданием ракеты руководил первый заместитель Королева Сергей Осипович Охапкин, потом, после его смерти, работы возглавил Василий Павлович Мишин. На базе блоков, которые первоначально проектировались для лунных экспедиций, было решено создать околоземные корабли, способные стыковаться друг с другом. В таком виде проекты считались реальными. Настолько реальными, что в рамках каждого из них для участия в полетах были сформированы экипажи.

Первая группа гражданских космонавтов

14 января 1966 года мы были буквально ошеломлены совершенно неожиданным известием о смерти Сергея Павловича Королева. Всего несколько дней назад мы видели его внешне совершенно здоровым и, казалось, переполненным неукротимой энергией. И вдруг его не стало... Люди, знавшие его близко, рассказывали: он лег в больницу для того, чтобы удалить неопасную для жизни опухоль, и предполагал пробыть там неделю. Но сама операция оказалась для него роковой.

Какая была фигура! Какая судьба! Сколько выстрадал и сколько создал! Всю жизнь он посвятил летному делу. Начал с постройки планеров. Сам летал. Потом увлекся ракетами. Потом его арестовали за то, что был талантлив. А когда вышел из заключения, возглавил ракетостроение в стране. Руководимые им коллективы положили начало космическим полетам и проделали первые, возможно, самые трудные шаги в освоении космического пространства. И вот его не стало.

Вскоре мы узнали, что на место Королева назначен Василий Павлович Мишин, одаренный конструктор, сильная личность. Он был первым заместителем Королева, нередко с ним спорил, но всегда оставался его надежной опорой. Василий Павлович пришел с твердым намерением - не менять курса и не сбавлять темпов. Он был знаком со всеми делами, которыми занимался Королев, и сумел сделать так, чтобы нигде не произошло остановки.

Знал Мишин и о подготовке к набору гражданских космонавтов. Кандидаты в первую группу были отобраны еще при Королеве. По указанию Мишина весной того же 1966 года всех кандидатов, в том числе и меня, поочередно направили на медицинское обследование. На этот раз в гражданскую организацию - Институт медико-биологических проблем. Так назвали вновь созданный секретный институт, который должен был заниматься космическими исследованиями. Чтобы не начинать все сначала, сюда перевели работать большую группу специалистов из военного Института авиационной и космической медицины - единственной до того времени научной организации, работавшей в этой области.

Для медицинских исследований и обследований новому институту был выделен один этаж в небольшом двухэтажном здании, построенном на территории больницы №6 на окраине Москвы в Тушино. До нас здесь уже поселилась группа испытателей - молодых людей, которые вместе с медиками участвовали в исследованиях. Они согласились проверять на себе в земных условиях, какое влияние на здоровье человека может оказать воздействие разных факторов космического полета. Эти жизнерадостные ребята с увлечением участвовали в имитации вероятных и невероятных ситуаций полета: подвергались перегрузкам на центрифуге; работали в барокамерах в скафандрах; лежали подолгу на кроватях без движений; голодали; жили неделями в помещении, где атмосфера была сильно ионизирована, - и после каждого эксперимента подвергались глубокому медицинскому обследованию. Они были знакомы со всеми процедурами, ожидавшими нас, и подсказывали нам, на что надо обращать внимание.

Программа обследований была намного короче, чем в военном госпитале, хотя все наиболее сложные этапы в ней были сохранены. Не знаю зачем, но ввели даже новый элемент - беседу с психиатром. И почему-то именно эта встреча больше всего запечатлелась в памяти. Помню, что она была очень нудной и у большинства вызывала откровенное раздражение. Разговор длился три-четыре часа. Психиатр спрашивал нас, помним ли мы привычки наших бабушек и дедушек и по какому поводу они чаще всего между собой спорили. Потом он что-то записывал, явно больше, чем мы говорили. Затем спрашивал об очередной, казалось, ерунде и опять записывал. Никаких перерывов он делать не разрешал. И курить курильщикам не разрешал, хотя сам все время курил. Каждый из нас вел себя с ним очень осторожно. Все понимали, что любая несдержанность может быть расценена как психическая аномалия и тогда уже ничего иного доказать не удастся. Тогда никто не знал, какие же заключения он пишет после этих встреч. Позже я понял, что как раз это было для него самой сложной проблемой. Когда стало известно, что меня назначают в экипаж, он неожиданно позвонил мне и попросил помочь ему встретиться с моей мамой и женой. Я удивился и спросил: «Зачем?» Он честно признался: «Если с Вами что-то случится, у меня могут спросить, на каком основании я дал положительное заключение. Если я скажу, что на основании беседы с Вами, меня обвинят в несерьезности. Если же я скажу, что беседовал и с Вами, и с Вашими ближайшими родственниками, ко мне претензий не будет». Конечно, я не мог допустить этих встреч. Мама вообще ничего не знала о моих намерениях. Это для нее было бы ударом. Жена знала, но я не хотел вовлекать ее в процесс подготовки к полету. И я использовал простой прием - сказал, что он собирается сообщить моим родственникам секретную информацию, а за это его точно накажут. Подействовало...

Среди прибывавших на обследование были разные люди. Были видавшие все гражданские летчики-испытатели. Были инженеры и медики, которые умели владеть собой. Встречались и такие, которые чрезмерно волновались и из-за этого становились мишенью для разного рода шуток. Похоже, врачи учитывали все факторы. Во всяком случае, никто из проявлявших нервозность положительного заключения не получил. Но в целом процент отсева здесь был значительно ниже, чем в военном госпитале. Отчасти, наверное, потому что люди заранее знали, насколько высоки предъявляемые требования, и приходили только те, кто был уверен в себе.

Через несколько дней после того, как мы прошли обследование, всех признанных годными пригласил к себе Мишин. Он сказал, что в ближайшие дни будет сформирована первая группа космонавтов и начнется ее подготовка к полетам по специальной программе. Просил всех еще раз подумать и принять окончательное решение. Кроме инженеров, на этой встрече присутствовал самый знаменитый в то время летчик-испытатель Сергей Николаевич Анохин. Королев уговорил его перейти на работу в нашу организацию, чтобы он мог делиться своим летным опытом с теми, кто проектирует космические корабли. И Анохин, естественно, захотел сам летать на этих кораблях. Пришли два молодых одаренных летчика-испытателя: Борис Юмашев и Леонид Рыбиков. Этим парням тоже очень хотелось летать на космических кораблях, но на встрече они поняли, что гарантировать их участие в таких полетах им никто не может, а полеты на самолетах на время подготовки придется прекратить. И они решили отказаться. Остальные подтвердили свое желание. В группу зачислили восемь человек - семь молодых инженеров и Анохина. Меня приняли.

В то время готовились три программы пилотируемых полетов. Одна из них должна была выполняться на околоземных орбитах. Для нее полным ходом шло изготовление кораблей «Союз». Это уже были корабли нового поколения. Они предназначались для проведения длительных полетов с выполнением широкой программы научных исследований. Впервые для космонавтов были созданы два жилых отсека. Это существенно улучшало условия проживания и работы по сравнения с теми, которые предоставлялись на «Востоках» и «Восходах». На кораблях была установлена аппаратура, позволяющая произвольным образом ориентироваться в пространстве; имелись средства прецизионного маневрирования на орбите, а также средства сближения и стыковки с другими кораблями этого типа; предусматривалась возможность выхода в открытое космическое пространство. Корабли были оснащены солнечными батареями и могли пополнять запасы электроэнергии в ходе полета. Спускаемые аппараты кораблей имели форму, позволяющую управлять их полетом в атмосфере, систему управления, которая обеспечивала точную посадку в выбранном районе при относительно небольших перегрузках. Было немало и других новшеств. По сути, появлялись первые космические лаборатории, и многие научные организации интенсивно готовились к тому, чтобы использовать их для проведения серьезных исследовательских работ.

Две другие программы были нацелены на полеты к Луне. По одной из них предполагалось выполнять облеты Луны; по второй - посадку на Луну и выход из корабля для работы на ее поверхности. Для этих программ создавалась самая мощная по тем временам ракета-носитель Н-1. Это было детище Мишина. Совершенно необычный проект. Ракета имела коническую форму, топливные баки первой ступени были сделаны в виде огромных шаров, и в хвостовой части устанавливалось более тридцати относительно малоразмерных двигателей. Специалисты говорили, что в проекте нашло отражение много новых идей и найдено много неожиданных решений. Особо хвалили двигатели, которые создали под руководством главного конструктора Кузнецова. На стендовых испытаниях они демонстрировали великолепную надежность. Ракета имела такие параметры, что с ее помощью можно было бы запустить корабль для облета Луны либо вывести на околоземную орбиту одну из двух частей большого космического комплекса, который мог совершить и полет вокруг Луны, и посадку на Луну. Комплекс предполагалось собирать на орбите. Американцы в то время работали над проектом, который предусматривал запуск всего комплекса с помощью одной ракеты. Советская двухпусковая схема была организационно сложнее американской, но в ней были и свои преимущества. Главное из них - меньшая стоимость ракеты и всех стартовых сооружений.

Обе лунные программы были захватывающе интересными и казались вполне реальными. Уже приступили к изготовлению ракет и кораблей. Интенсивно создавались стартовые сооружения. На экспериментальных установках отрабатывались бортовые системы, а проектанты готовили программы полетов. Были все основания ожидать, что года через полтора-два первый старт состоится.

Руководство нашего предприятия предполагало, что мы (инженеры) будем участвовать в полетах по всем программам. Командование Военно-Воздушных Сил возражало против нашего участия. По всему было видно, что оно считало выполнение полетов делом очень престижным и не хотело допускать к нему никакое другое ведомство. Его возражения строились на том, что гражданские специалисты не имеют опыта работы в жизненно опасных ситуациях и потому полагаться на них рискованно. Для нас это означало, что в Звездном городке мы готовиться не сможем.

Мишин не стал терять времени на споры и организовал для нас подготовку при предприятии. Главным содержанием подготовки, конечно, было изучение кораблей и всего того, что непосредственно связано с полетами. Ведущие инженеры предприятия читали нам лекции, водили по цехам и лабораториям, рассказывали о методах наземной отработки систем и узлов конструкции. Мы ездили в смежные организации, чтобы в деталях изучать устройство систем, которые там создавались. Вылетали на космодром для ознакомления с процедурами подготовки к пуску и запуска ракет. Летали в Крым и наблюдали, как испытываются парашютные системы. Все это было необыкновенно интересно. Несмотря на очень большой объем информации, никто не сомневался, что по вопросам, касающимся устройства корабля и содержательной части полета, подготовиться мы сможем. И, наверное, лучше, чем летчики. Они основную часть информации получали от преподавателей Звездного городка, которые, по существу, являлись посредниками в передаче знаний и владели ими только в том объеме, который сумели усвоить сами, а мы общались непосредственно с авторами разработок, и без каких-либо ограничений.

Но теоретических знаний было недостаточно. Чтобы оказаться в экипаже, следовало доказать нашу физическую и психологическую готовность. И доказать, в частности, нашим оппонентам - людям, которые априори не хотели с этим соглашаться. В этом отношении мы чувствовали себя менее уверенно и готовились с особым усердием. Предприятие организовало для нас нечто похожее на спортивные сборы. В течение всей подготовки мы безвыездно жили в служебном профилактории по строгому временному графику. Каждое утро преподаватели Института медико-биологических проблем проводили с нами нагрузочную зарядку с продолжительным бегом и силовыми упражнениями. Весь день был занят учебой на предприятиях, а вечер - тренировками. Молодые тренеры делали все возможное, чтобы максимально быстро развивать у нас силу, выносливость, координацию движений. Врачи вели постоянное наблюдение за этим процессом.

Нагрузка была большой, но цель того стоила. Кстати, довольно скоро мы заметили, что не только нам хотелось, чтобы подготовка завершилась успешно. Для тех, кто нас готовил, это тоже стало делом чести. Они тоже стремились доказать свою состоятельность и тоже не могли согласиться с «монополией» Звездного городка. Так что силы прикладывали не мы одни.

Примерно через месяц после начала нашей подготовки на предприятие приехал секретарь ЦК КПСС Дмитрий Федорович Устинов. Это было большое событие. Устинов в партийном руководстве страны отвечал за оборонные отрасли промышленности. По существу, его мнение было главным при принятии решений, относящихся к жизни этих отраслей. Наша отрасль считалась оборонной и находилась под его сильным влиянием.

Космическим программам Устинов уделял особое внимание, и руководство предприятия всегда стремилось воспользоваться его визитом для того, чтобы получить какую-нибудь поддержку. На этот раз Устинов провел у нас целый день. Его водили по цехам; показывали, как идет изготовление узлов кораблей; рассказывали о предполагаемых программах полетов, говорили о тех задачах, для решения которых хотели получить помощь. Разумеется, поднимать проблемные вопросы при персонах такого ранга было очень рискованно. Трудно заранее предположить, какую реакцию это вызовет. Вместо ожидаемой помощи вполне можно впасть в немилость, и даже потерять работу. Но наши руководители были людьми опытными и всегда перед такими визитами согласовывали с партийными чиновниками и программу пребывания, и темы, которые следует обсуждать.

Одним из пунктов программы пребывания Устинова на предприятии была его встреча с нами. Она состоялась в конце дня в кабинете начальника сборочного цеха и заняла около получаса. Всех нас представили Устинову, он задал несколько формальных вопросов, и мы ушли. Но содержание беседы не имело значения - важен был сам факт встречи. Он означал, что Устинов согласился с существованием нашей группы. Согласие Устинова гарантировало согласие руководства страны. Мы возвращались окрыленные, чувствуя, что получили поддержку «наверху», и понимая, что это дело рук Мишина.

Вскоре в нашем графике стали появляться элементы психологической подготовки. Этой частью программы заведовали бывшие военные, которые недавно перешли работать на наше предприятие. Понимая, что нас невозможно быстро научить пилотировать самолеты, они и не пытались этого делать. Тем более что управление самолетом совсем не похоже на управление космическим кораблем. Специально составленная программа должна была продемонстрировать, что мы способны справляться с теми психологическими нагрузками, которые переносит летчик. Она включала в себя парашютные прыжки и полеты на учебных истребителях в роли ученика.

Естественно, для нас эта часть подготовки была необычной. В ней были и волнения, и радость победы над собой. Воспоминания о ней остались на всю жизнь. Хорошо помню нашу поездку в Серпухов для первых парашютных прыжков. Сначала в городском парке мы по разу прыгнули с парашютной вышки. Честно признаюсь: это было страшнее, чем из самолета. Когда смотришь из самолета, то земля далеко, и ты понимаешь, что у тебя есть время сориентироваться. А здесь - земля рядом. Ощущение такое, как будто прыгаешь с крыши высокого дома вообще без парашюта. Все волновались, но все прыгали. После смеялись над своими переживаниями.

А потом мы поехали на окраину города в местный аэроклуб для прыжков с самолета. Они должны были состояться следующим утром, и инструктор предложил каждому из нас уложить для себя парашют. Он показал на своем парашюте, как это делается, но помогать никому не стал. Сказал, что за свою жизнь надо отвечать самому. И эти слова запомнились. А укладка оказалась делом несложным, и мы с ней справились быстро.

Вечер был удивительный. На краю леса у костра мы пели песни. Вадим Волков играл на гитаре и запевал, сначала свои любимые цыганские, потом современные песни. Мы ему в полголоса подпевали. Конечно, это были песни, которые соответствовали нашему настроению. Помню, как трогательно звучало:

«Понимаешь, это странно, очень странно,

Но такой уж я законченный чудак.

Я гоняюсь, я гоняюсь за туманом

И с собою мне не справиться никак...»

Мы все тогда жили в мире романтики, а это особый мир. В нем нет ни рациональной основы, ни строгой логики, но в то же время он обладает невероятной способностью увлекать. Через несколько лет, уже после того, как я побываю в космосе, меня много раз будут спрашивать, почему я решил стать космонавтом. Я буду стараться давать такие ответы, которые показывали бы, что мое решение базировалось на серьезных доводах; скажу, что мне хотелось проверить в реальном полете, как работают системы, которые мы создавали, чтобы учесть полученный опыт в следующих разработках, и т.п. И все это будет неправда. Мне просто хотелось слетать в космос. Хотелось поучаствовать в экстремальных испытаниях, взлететь на ракете, увидеть Землю с высоты, пролететь через плазму. Хотелось и все! Почему-то мне кажется, что все мы в то время испытывали похожие чувства. Даже Анохин. Он любил сложные полеты, любил вторгаться в неизведанное и именно поэтому оказался в одной группе с нами. Вон он запевает свою коронную: «О скалы грозные дробятся с ревом волны...». Интересно, что у него связано с этой песней? Может быть, размышления о силе духа, о непокорности, а может быть, что-то другое. Мы пели до глубокой ночи. Никого вокруг, черное звездное небо, освещенные костром лица и захватывающие душу песни. Расходиться не хотелось...

А рано утром, когда еще было холодно и не поднялся туман с полей, нас разбудили и попросили поторапливаться. Около самолета инструктор построил всех по росту и сказал, что в такой последовательности мы будем прыгать. Единственное исключение было сделано для Анохина. Он был среднего роста, но его поставили первым - в знак уважения. Садимся в самолет и сразу же взлетаем. Каждый наверняка волнуется, но все улыбаются, чтобы продемонстрировать свое спокойствие. Любопытно наблюдать за Анохиным. Он к тому времени имел уже больше трехсот прыжков, в том числе прыжки из аварийно падающих самолетов. Сегодняшний прыжок для него очень прост и, похоже, никаких особых эмоций не вызывает. Анохин сидит рядом с открытой дверью и о чем-то думает. Когда гудит сирена - сигнал, что ему пора прыгать, он ее не слышит. Подходит инструктор и говорит: «Сергей Николаевич, Вам пора». Анохин, встрепенувшись, спрашивает: «А?» Потом соображает и мгновенно, даже не вставая со скамейки, а соскользнув с нее вбок, вылетает из самолета. Приземляюсь сам и вижу, что он сидит на парашюте, курит и опять думает о чем-то постороннем. Было такое впечатление, будто прыжок прошел для него незамеченным. А для всех нас это - событие. Мы воспринимали каждый такой шаг как успех и еще одну ступень в той длинной лестнице, которая, возможно, приведет в космос...

Полеты на истребителях были тоже интересными и волнующими. Их организовал сам Анохин в Летно-исследовательском испытательном институте, где он работал много лет. Нас не заставляли изучать устройство самолета и правила полетов, показали только, как катапультироваться, если будет такая команда. А потом мы улетали в зону, где проходили испытания самолетов, и пилот демонстрировал нам фигуры высшего пилотажа. Иногда даже он давал самим подержаться за ручку управления и попробовать выполнить какую-нибудь простую фигуру, например «бочку» или «боевой разворот», предварительно объяснив, как это делается. Нашим пилотом-инструктором был Леня Рыбиков. Тот самый, который хотел стать космонавтом, но потом раздумал из-за неопределенности перспективы. Порядки в институте были либеральные, и Леня после обязательной программы демонстрировал нам возможности самолета. Он заставлял самолет делать какие-то невероятные прыжки и развороты и при этом язвительно комментировал, подчеркивая, что это не космический корабль - здесь надо уметь управлять самому.

Анохин, несмотря на свой уникальный опыт, тоже был включен в эту часть программы. Он летал последним. Наверное, уход с летной работы он здорово переживал. Во всяком случае, когда у него первый раз появилась возможность снова взяться за штурвал, он, как говорится, «отвел душу». Мы видели, как самолет выруливал на взлетную полосу. Вопреки предписанию, Анохин сидел в передней кабине - на месте инструктора. Сидящий сзади Рыбиков поднял руки вверх, показывая нам, что он в управлении не участвует. Конечно, они нарушали инструкцию. У Анохина был большой перерыв в полетах, и передавать ему управление на ответственных участках не полагалось. Но Рыбиков был учеником Анохина. Доверие и уважение к учителю, видимо, взяли верх.

Мы наблюдали за взлетом. Видели, как самолет разогнался, оторвался от полосы и быстро растворился в небе. В зоне самолет пробыл на несколько минут больше, чем было запланировано. И вот над дальним концом полосы появляется темная точка, потом она обретает контуры самолета, снижается и... вместо того, чтобы сесть, самолет пролетает с большой скоростью низко над полосой в положении «вверх ногами» и снова исчезает в небе. Кто-то в изумлении произнес: «Ну, Сергей Николаевич дает!»

Мы не видели, как самолет садился и ждали Анохина еще около часа. Оказалось, что за этим трюком наблюдал начальник Летно-испытательного комплекса Гринев, - окна его кабинета выходили на летное поле. Он был взбешен и потребовал немедленно привести к нему экипаж. Когда Анохин и Рыбиков вошли в кабинет, Гринев был еще вне себя от злости. Увидев двух уважаемых им людей, Гринев стал подыскивать приличные слова. По-видимому, это давалось ему с трудом. Наконец, махнув в сторону Анохина рукой и обратившись к Рыбикову, он закричал: «Ну, этого старика уже не исправишь, но Вы, молодой человек, неужели не понимаете, что мне надоело Вас хоронить?» Летчики виновато понурили головы. Поняв, что добавить к сказанному нечего, Гринев их выгнал: «Пошли вон отсюда!» Летчики вышли, зная, что не правы, и ничуть не жалея о случившемся. Нам рассказал эту историю Рыбиков, Анохин о ней умолчал.

Подготовка продолжалась. Одновременно с нами готовились и военные космонавты по своим независимым программам, что было непостижимо для нормальной логики. Велась подготовка космонавтов без связи с организацией, которая создавала космические корабли, и даже в противоборстве с этой организацией. Как и следовало ожидать, наступил момент, когда пути двух готовящихся групп пересеклись. В программу подготовки входили тренировки по эвакуации экипажа с водной поверхности на случай, если посадка произойдет в океан или на море. А такие тренировки могли проводиться только на макете спускаемого аппарата, хозяином которого была наша организация. Макет использовался для проверки поведения аппарата на воде при разной степени волнения моря, а также для отработки инструкций по покиданию аппарата и по подъему его на борт судна.

Военные стали возражать против нашего участия в тренировках, а нам важно было получить заключение о результатах тренировок, подписанное обеими сторонами. И тут наши специалисты заняли жесткую позицию: или и те и другие, или никто. И военные согласились на компромисс. Из-за затянувшихся споров тренировки проводились глубокой ночью. Впечатления остались незабывемые. Далеко от берега в кромешной темноте на палубу небольшого морского судна каждый час-полтора поднимают с воды макет спускаемого аппарата. Он и внешне и внутренне почти такой же, как реальный аппарат. И мы по очереди - сначала трое военных, потом трое гражданских, потом опять трое военных и так далее - садимся внутри этого аппарата в кресла, закрываем за собой люк и чувствуем, как аппарат краном поднимают с палубы и опускают на воду. Потом связь с краном обрывается, и наш аппарат, словно грецкий орех, начинает раскачиваться в такт волнам. Внутри очень тесно. Ощущения примерно такие же, как при езде втроем на заднем сиденье автомобиля. И в этих условиях надо всем надеть тонкие гидрокомбинезоны, не порвав их. Потом нужно открыть люк, выбросить через него контейнер, в котором упаковано то, что пригодится для жизни в ожидании спасателей, и выпрыгнуть через люк самим. Прыгать следовало, не касаясь края люка, как прыгают через обруч. Дело в том, что при качаниях аппарата бывают моменты, когда нижний край люка почти касается поверхности воды. Если в этот момент опереться на люк, то он опустится еще ниже и вода хлынет внутрь аппарата. Тогда в опасности окажутся и те, кто находятся внутри, и сам аппарат.

На воде уже проще и забавней. Все пристегиваются с помощью длинных шнуров к выброшенному контейнеру и начинают развлекаться с тем, что находится внутри него. Устанавливают радиосвязь с инструкторами, запускают сигнальные ракеты, едят аварийные запасы пищи - и так до тех пор, пока из темноты не подплывает шлюпка и не увозит «спасаемых» обратно на судно. С борта судна за нашей работой наблюдали специалисты из промышленности и методисты из Звездного городка. Они следили за тем, как мы покинули аппарат и как надели гидрокомбинезоны, и сколько времени потратили на каждую из операций. На этих тренировках мы проявили себя не хуже военных, так что наши позиции укреплялись...

Потом мы вернулись в Москву, и опять с утра до вечера шли занятия то на предприятии, то на стадионе. Между тем времени до первого полета «Союза» оставалось все меньше и меньше.

В августе нас снова вызвали на медицинское обследование. Все так же, как в первый раз: то же здание, те же врачи, та же программа. Разница была в том, что после этого обследования у нас появлялись шансы попасть в экипаж. Было известно, что Мишин и руководители нашего министерства ведут переговоры с командованием Военно-Воздушных Сил и с партийными органами по этому поводу. Конечно, не терпелось узнать что-нибудь о ходе переговоров, но никакой информации оттуда не поступало. Нам сообщили только, что наши врачи начали встречаться с военными врачами и знакомить их с результатами обследований. Это было хорошим признаком. Без команды сверху военные врачи на это никогда бы не пошли. Значит, военное начальство считает наше появление в Звездном городке вполне возможным. На встречах врачей, видимо, не все шло гладко. У военных требования были более жесткими, чем у гражданских, и мы заметили, что наши врачи тоже свои требования ужесточили. Во всяком случае, все, кто был на гране допустимого, оказались забракованными. К нашему большому сожалению, врачам не удалось отстоять Анохина. Военные очень не хотели его пропускать. Они побаивались, что полет этого человека, обладающего уникальным летным мастерством и легендарной биографией, может дать старт конкуренции между военными и гражданскими летчиками. Формальная зацепка была - Анохин потерял один глаз при аварии самолета. Но в авиации ему разрешили остаться на испытательной работе, а здесь забраковали.

К концу обследования мы узнали, что достигнута договоренность о направлении первой группы инженеров в Звездный городок и о включении в экипажи предстоящих полетов гражданских бортинженеров. Это уже была настоящая победа! Мы поочередно заканчивали обследование и без всякого перерыва, только успев захватить из дома самое необходимое, уезжали в Центр подготовки космонавтов - чтобы снова жить мечтой! Там нас встретил пустой профилакторий. Опять маленькая комнатка на двоих, две кровати, один шкаф, крохотный столик, настольная лампа и репродуктор на стене. И здесь нам предстояло жить долго.

Постепенно собралась первая группа: Вадим Волков, Жора Гречко, Валера Кубасов, Олег Макаров, Коля Рукавишников, Виталий Севастьянов и я. Началась новая жизнь.

Володин полет

Вскоре после нашего приезда в Звездный стали известны программа полета первых кораблей «Союз» и экипажи этих кораблей. Два корабля должны были стартовать один за другим с интервалом в сутки. В первом будет находиться один человек; во втором - три. На следующий день после старта второго корабля планировалось выполнить первую в истории космонавтики стыковку на орбите двух пилотируемых кораблей. Таким образом предполагалось создать первую экспериментальную орбитальную станцию. По завершении стыковки два космонавта из второго корабля, надев скафандры, должны выйти в открытый космос и перейти в корабль, стартовавший первым. Затем кораблям предстояло расстыковаться и поочередно осуществить спуск с орбиты.

В качестве основной четверки к этому полету было решено готовить Владимира Комарова, Валерия Быковского, Евгения Хрунова и меня. На Комарова и Быковского возложили функции командиров кораблей, Хрунова назначили на роль космонавта-исследователя, а я должен был выполнять функции бортинженера. Нас дублировали Юрий Гагарин, Андриан Николаев, Виктор Горбатко и Валерий Кубасов. Какие соображения легли в основу такого решения, я не знаю. Знаю только, что предложение по военным участникам готовилось в Главном штабе Военно-Воздушных Сил, по гражданским - в нашей организации. Василий Павлович Мишин решал на этот раз принципиально важную задачу - иметь в составе экипажей своих испытателей. И ему это удалось: Кубасов и я были включены. Хотя, насколько мне известно, при переговорах «крови было испорчено много».

Но острота переговоров на нас не отразилась. Отношения в группе сразу сложились очень хорошие. Все летавшие космонавты при близком общении оказались очень простыми, внимательными и добрыми парнями. Казалось, что никто из них не относился серьезно к той славе, которая их окружала. Они очень мало вспоминали о своих полетах, а если и вспоминали, то, как правило, что-нибудь смешное, чтобы развлечь компанию. Во всяком случае, они сумели построить отношения так, что мы постоянно чувствовали себя в кругу друзей. Честно говоря, для меня это было неожиданно. Эти люди совершали первые в истории космические полеты. Они потрясли мир своим мужеством. Их приглашали как самых дорогих гостей во все страны мира и встречали так, как никого другого. Мир рукоплескал им. На них обрушились всеобщее внимание и любовь, награды сыпались как из рога изобилия. А они на все это реагировали, как на праздник, который приходит и уходит и не меняет главной сути жизни. Крепкие ребята!

Программа подготовки была очень плотной. За полгода нам предстояло завершить изучение корабля и пройти через большой цикл тренировок. Работали ежедневно по двенадцать-четырнадцать часов. Особенно сложной была логика управления кораблем: тысячи взаимно связанных команд, сотни вариантов действий в случаях отказов. Каждый вечер мы приходили в свои комнаты в профилактории с толстыми портфелями книг и почти до полуночи разбирались в этих логических лабиринтах. А днем - тренировки. На комплексном тренажере мы на практике осваивали автоматику корабля, а на специализированных тренажерах учились выполнять отдельные элементы программы полета. Много часов мы провели тогда на тренажере сближения. Командиры тренировались в управлении подлетом одного корабля к другому, а мы с Женей контролировали работу приборов, следили за запасами топлива, на всякий случай измеряли расстояние между кораблями и скорость подлета с помощью шаблонов и секундомера - методом, который мог потребоваться при отказе автоматических измерителей.

Пользоваться скафандрами и системой шлюзования мы учились в большой барокамере. Внутри нее был установлен макет жилого отсека, из которого предполагалось осуществить выход. Мы входили в жилой отсек, закрывали за собой люк, после этого в камере создавался почти вакуум. А нам надо было надеть скафандры, выпустить из отсека воздух, открыть люк и, пользуясь автономной системой жизнеобеспечения, выполнять те элементы перехода, которые возможны. Ошибаться нельзя - вакуум был реальный.

Пришлось заново репетировать эвакуацию из спускаемого аппарата при посадке на воду, теперь уже в составе реального экипажа. На этот раз нас забирали с воды не в шлюпку, а на вертолет. Это было сложнее. Вертолет зависал над каждым по очереди и спускал трос с крюком. Надо было поймать крюк, зацепить его за петли гидрокостюма и дать сигнал вертолетчикам о готовности к подъему. Когда находишься под вертолетом, вода вокруг как будто кипит, все в брызгах, смотреть трудно.

Трос сразу брать нельзя, он может быть наэлектризован, и тогда ударит током. Поэтому сначала от крюка приходится уворачиваться, ждешь, пока он коснется воды. Потом стараешься крюк поскорее схватить, чтобы он не утонул глубоко, иначе после того, как его поднимешь, под тобой образуется петля и, когда вертолет начнет набирать высоту, трос может обхватить вокруг ноги или, хуже того, вокруг шеи - и здесь уже радости будет мало. Вертолет не может долго висеть, поэтому все приходится делать быстро. И как только покажешь вертолетчикам, что готов к подъему, то чувствуешь, как трос тебя выдергивает из воды и поднимает высоко в воздух. Лебедка медленно подтягивает трос, в то время как вертолет поднимается и берет курс на берег. Ты летишь над водой, словно на парашюте, только не вертикально, а почти горизонтально. И так пока трос не затянет тебя внутрь вертолета. Впечатляющий полет!

Для нас с Хруновым самым сложным этапом предстоящей космической программы был переход из корабля в корабль. Отрепетировать его в более или менее полном объеме можно было только в летающей лаборатории, а дело это очень кропотливое. При подготовке выхода Леонова мне уже удалось ощутить всю его «прелесть». Теперь надо было готовиться самому. В Москве в то время стояла неважная погода, и мы улетели для тренировок в Казахстан. Там наблюдался устойчивый антициклон. Зима, очень холодно. Мы жили в той самой гостинице, в которой космонавты проводят последние дни перед полетом в космос. Каждое утро подъезжали к замерзшему самолету и поднимались в него по заиндевевшему трапу. Пилоты к этому времени уже успевали вызвать машину с подогревателем. От нее через открытую дверь в салон была протянута широкая матерчатая труба, которая извергала поток горячего воздуха. Странная смесь холодного и горячего встречала нас внутри. После нашего прихода пилоты начинали прогревать двигатели, а мы, с помощью методистов, - снаряжать себя. Сначала надевали скафандры, потом на них - подвесные системы парашютов, а сверху - макеты систем жизнеобеспечения. Эти макеты внешне выглядели так же, как реальные системы, и, к сожалению, были такими же тяжелыми. Мы сразу становились мало подвижными и обремененными большим грузом.

Для каждого из нас у боковой стенке салона укладывались парашюты. Предполагалось, что в случае аварии методисты снимут с нас макеты, наденут парашюты и выбросят нас через специально подготовленный колодец из самолета. После нас самолет должны будут покинуть остальные. Так предписывала инструкция. Мы называли ее «инструкцией для прокурора». На самом деле, падающий «Ту-104» покинуть без катапульты практически невозможно. Как-то Олег Хомутов, отважный парашютист-испытатель, мастер парашютного спорта, рассказывал нам, как он выполнял испытательный прыжок из самолета такого класса через такой же колодец. Самолет находился в состоянии устойчивого горизонтального полета. Так вот, когда Олег, свернувшись калачиком, не в скафандре, а в обычном летном костюме, вылетал из аналогичного колодца, воздушный удар был такой ошеломляющей силы, что привел его практически в шоковое состояние. В течение нескольких секунд он не мог собраться с мыслями. Воздушным ударом у него выбило парашютную сумку, которая была плотно притянута к груди запасным парашютом. В нее после прыжка укладывают парашют. Олег заметил, как что-то отделилось, и решил, что оторвало основной парашют. Это было полной нелепостью, поскольку основной парашют находится сзади, а сумка пролетела у него перед глазами. Олег выдернул кольцо запасного парашюта и, когда он начал открываться, увидел, что основной парашют на месте и тоже открывается. Два парашюта мешали друг другу, и ситуация была угрожающей. Выручил опыт. Олег сумел убрать запасной парашют из зоны основного и безопасно приземлиться. А после прыжка он не мог понять, каким образом у него возникла столь абсурдная мысль. Утрата логики действий говорила о мощности нагрузки. И это был спокойный горизонтальный полет, а не аварийное падение. При падении самолета через колодец выпрыгнуть нельзя, по нему надо карабкаться. Кроме того, в скафандре нельзя свернуться, нужно было бы вылетать в полный рост. Слава Богу, что никому не пришлось прыгать!

Честно говоря, о возможности аварии мы во время полетов особенно не задумывались. Если и рассуждали на эту тему, то больше для развлечения, в свободное время. В полетах мы либо готовились к очередной «горке», либо, когда наступала невесомость, репетировали очередной элемент перехода. Полет вместе с подготовкой к нему занимал всю первую половину дня. Потом был перерыв на обед, а после него - второй полет. И так каждый день. Сначала отрабатывали переход, потом учились спасать друг друга на случай, если кто-то после выхода потеряет работоспособность. Комаров и Быковский летали с нами - смотрели, старались получить детальное представление о том, что будет происходить за бортом во время реального перехода.

Устали жутко! Когда вернулись в Москву, обнаружили, что за время тренировок у нас с Женей заметно понизилось содержание гемоглобина в крови. Нас стали усиленно кормить печенкой. Помогало...

В программу подготовки среди очень нужных элементов вкрапливались и такие, полезность которых была сомнительна. Нам, например, приходилось выполнять парашютные прыжки. Зачем? Я логического обоснования прыжкам не находил. Мы знали, что в программе подготовки американских космонавтов прыжков нет. А нас заставляли прыгать на воду и на сушу, на снег и на открытый грунт. Нередко ребята возвращались с прыжков с тяжелыми травмами.

Не могу забыть, как во время прыжков в Киржаче, когда я уже собрал парашют и наблюдал вместе с другими за теми, кто прыгал после нас, Валера Галайда - известный в то время парашютист-испытатель вдруг спросил у меня: «А почему он не встает?» Я увидел, что он смотрит в сторону Жоры Гречко, который только что приземлился. Жора действительно лежал как-то странно - скорчившись, лицом вниз. Я подбежал к нему, спрашиваю: «Жора, ты что?» Он говорит: «Ногу сломал». Я взял его за плечи, осторожно приподнял и положил на спину. И вижу, что носок правой ноги свободно поворачивается и падает на землю горизонтально. Жора вскрикивает от боли. Появляется врач, накладывает шины, и Жору увозят в госпиталь Бурденко. Ему делают сложную операцию, и потом полтора года он борется за то, чтобы восстановить нормальную физическую форму. Можно ли считать оправданными такие жертвы? Думаю, что нет.

Другим бессмысленным видом подготовки мы считали полеты на истребителях. Никто из нас до этого не был летчиком. Научиться пилотировать в короткие сроки было невозможно, да и не нужно. И решили нас возить в роли учеников в задней кабине учебного истребителя, доверяя лишь простейшие формы управления. В основном мы смотрели, как пилотирует командир. Конечно, было интересно, полеты явно вызывали психологический подъем. Но, опять-таки, мы понимали, что с каждым полетом связан риск и считали его неоправданным. Я хотел лететь в космос и ради этого готов был рисковать своей жизнью, но почему я должен был подвергать себя опасности, занимаясь тем, что мне абсолютно не нужно? И должен признаться, что такого рода упражнения вызывали какую-то психологическую усталость. Я нередко ловил себя на мысли о том, что хочу хоть недолго пожить спокойно, чтобы привести себя опять в нормальное состояние. Но от программы отклоняться было нельзя, а она иногда щекотала нервы.

Навсегда остался в памяти наш полет с летчиком Сашей Справцевым. Саша выполнял фигуры высшего пилотажа в зоне испытательных полетов под Москвой. Перед каждой фигурой он говорил мне, что собирается делать дальше. Я наблюдал через фонарь, как вращается вокруг нас Земля. В зоне было много самолетов, и в наушниках слышались переговоры экипажей с руководителем полета. Вдруг во время «петли», когда мы находились в положении вниз головой, я почувствовал, что пропал шум двигателя и услышал чей-то голос: «Обрезало двигатель». Позывного того, кто это сказал, не было. Из эфира сразу все пропали. Я не мог, оценить ситуацию по приборам и решил спросить у Саши, но так, чтобы не проявить никакой нервозности. Задал, как оказалось, глупый вопрос: «Полет продолжать будем?» А в ответ: «Молчок, отказал двигатель». И я замолчал. Саша перевел самолет в положение колесами вниз и направил его в сторону аэродрома. Смотрю на высотомер: самолет быстро теряет высоту. Саша командует: «Приготовиться!» Поднимаю красную крышку, под которой управление катапультой. Смотрю, где мы находимся. Вижу город Чкаловская. Здесь Саша бросать самолет не будет. А дальше? А дальше уже высота будет недостаточная для катапультирования. Да, похоже Саша решил пробовать садиться. Слышу с Земли: «Выпустить шасси». Саша дергает ручку и механически открывает замки шасси (гидравлическая система не работает). Земля командует: «Проходи дальний на высоте тысяча». «Дальний» - это дальняя приводная радиостанция, которая находится на расстоянии четыре километра от посадочной полосы. Слышу сигналы станции, вижу на высотомере высоту шестьсот метров. Думаю: «Не долетаем». Впереди железная дорога и бетонный забор. «Только бы не в забор!» Слышу новую команду: «Ближний проходи на триста». «Ближний» означает, что до полосы остается один километр. Саша проходит на высоте двести. Опять ниже! Теперь взгляд прикован к Земле. Пролетели над железной дорогой. Пролетели забор. Это уже хорошо. Полоса под нами. Но мы еще высоко! Почти середина полосы, а высота шестьдесят метров. Если сядем на полосу, то затормозить не успеем. Впереди полосы высокий лес - там спасенья нет! Смотрю, Саша резко наклоняет машину в левый крен и разворачивает ее в направлении, перпендикулярном полосе.

Решил садиться на грунт. С земли кричат: «Убери шасси!» Посадка на грунт должна проводиться с убранными шасси, чтобы колеса не зацепились за какое-нибудь препятствие и не произошло переворота самолета. Но руководитель полета не учел, что гидравлическая система не работает. Шасси убрать невозможно.

Все происходило очень быстро. Самолет ткнулся колесами в грунт и запрыгал по кочкам. Я уперся двумя руками в замки фонаря, чтобы попытаться самортизировать удар в случае переворота. Самые опасные моменты были, когда мы пересекали бетонные дорожки. Они выступали над грунтом, и за них легко было зацепиться. Но нам повезло. Мы докатились до края аэродромного поля и остановились среди молодых деревьев, в десятке метров от бетонного столба. Какой Саша молодец! Если бы он точно выполнял рекомендации Земли, мы бы не спаслись. Вот он медленно выходит из кабины, отходит от самолета, смотрит в мою сторону. Осторожно встаю с кресла, чтобы не задеть ручку катапульты. После такой тряски она, казалось, готова была выстрелить при малейшем прикосновении. Прыгать с крыла не пришлось - самолет увяз колесами в мягком грунте и наклонился так, что крыло почти легло на траву. Подошел к Саше. Закурили... Минут через десять примчался на газике командир части Владимир Серегин. Тот самый Серегин, которому через полтора года суждено погибнуть вместе с Юрием Гагариным. Мужественный, собранный человек. Но тогда он был очень взволнован. Когда смотрел на нас, на глаза навернулись слезы. Обнял нас по очереди, буркнул: «Садитесь в машину». И мы уехали. Через час в столовой Гагарин, проходя мимо нашего столика, поздравил меня «со вторым днем рождения». А через пару дней Саша получил от Главкома ВВС благодарность и именные часы. Я был очень рад за него.

Потенциальную возможность подобных ситуаций каждый из нас осознавал. Все понимали, что вероятность их невелика; но никто не мог предвидеть, где и когда встретится опасность и чем это закончится, - все было во власти случая. Конечно, прыжки и полеты составляли лишь небольшую часть нашей подготовки. Основную часть времени мы проводили на тренировках по управлению кораблем, а в перерывах между ними изучали в планетарии звездное небо; слушали лекции о том, как космические наблюдения могут облегчить поиск полезных ископаемых; занимались спортом; иногда по вечерам ходили в финскую баню. Но большую часть времени занимали тренировки.

Полет был запланирован на апрель. Довольно быстро наступило время готовить личное снаряжение: кресла, одежду, шлемофоны, пояса с медицинскими датчиками, скафандры. Нас стали приглашать на завод для примерок. Они были похожи на примерки в ателье, только размеров снимали больше и специалистов участвовало больше.

Забавно выглядела подготовка кресел. Для них создавались индивидуальные вкладыши, которые выполняли функции амортизаторов удара при посадке. Эти вкладыши должны были плотно прилегать к спине космонавта по всей поверхности. Для того чтобы добиться этого, вкладыши отливали по слепку, сделанному непосредственно с космонавта. Нас по очереди сажали в металлический корпус кресла в позу, которую мы должны занять перед приземлением, и заливали гипсом. Ждали, когда гипс затвердеет, после чего нас вынимали из кресла, и в нем оставалась точная копия будущего вкладыша. Для меня эта процедура была сложнее, чем для других. Мой роет больше того, на который были рассчитаны кресла. Соответственно размер туловища тоже больше. Если бы я садился в кресло для заливки без предварительной подготовки, то место, оставшееся для вкладыша, было бы недостаточным для обеспечения нужной амортизации. Меня бы наверняка забраковали. И я решил искусственно уменьшать свой рост перед заливкой и перед будущими примерками. Я слышал, что рост человека вечером меньше, чем утром на один-два сантиметра за счет сжатия позвоночных хрящей в течение дня под действием силы веса. А раз так, то их можно сжать и искусственно, причем не только на Земле, но и в полете! И я перед тем, как ехать на завод, уединялся куда-нибудь, чтобы меня никто не видел, становился в проем двери, с силой упирался руками в притолоку и с минуту стоял в таком положении. Ощущение было, словно я держу над собой тяжелый груз. Потом делал небольшой перерыв и повторял это упражнение. И так несколько раз. В результате, когда меня измеряли, оказывалось, что рост почти нормальный. Были превышения в два-три миллиметра, но с ними инженеры соглашались. Естественно, я об этом никому не рассказывал.

По мере приближения даты старта все более плотным становился наш график. Тренировки на тренажере стали продолжительнее. Они теперь содержали элементы, которые не требовали каких-то специальных знаний или навыков, а лишь психологически настраивали на полет. Нас просили входить в макет корабля, переодеваться там, садиться в кресла, устанавливать связь точно так, как это следовало делать перед стартом. Потом методисты вели репортаж о воображаемой подготовке к пуску, о работе ракеты, об отделении корабля от носителя. Мы в свою очередь докладывали о своем самочувствии, о том, как мы якобы ощущаем динамику полета. Мы даже питались во время заключительных тренировок теми же продуктами, которыми предстояло питаться в полете, пользовались полетными средствами гигиены, укладывали оборудование так, как будто находимся в реальной невесомости. Все эти простые и, казалось, мало значащие дополнения как бы связывали между собой отдельные фрагменты и в голове появлялась довольно полная картина полета... Наверное, именно благодаря этим тренировкам потом в полете часто появлялось такое ощущение, что тебе все знакомо, как будто ты летишь уже не в первый раз...

Незадолго до полета врачи попросили нас провести целый день на бортовом питании. Они, очевидно, хотели понять, выдержим ли мы его весь полет. В то время были живы еще мечты о дальних космических полетах, в которых придется обеспечивать жизнь космонавтов на борту в течение нескольких лет без снабжения с Земли. И специалисты всерьез работали над созданием продуктов питания для таких полетов. Один из рассматриваемых вариантов был относительно простым: приготовить все блюда на Земле, высушить их и уложить на борт в виде порошка или сухих кубиков, похожих на те бульонные, которые мы можем сегодня купить в магазине. В полете нужно только растворить этот порошок или кубики в воде, и блюдо опять станет нормальным. Воду предполагалось в небольшом количестве взять с Земли, а в основном - восстанавливать из того, что человек выделяет. Уже провели эксперименты по восстановлению воды. Рассказывали, что Королев и Келдыш даже пробовали такую воду и высоко отозвались о ее вкусовых качествах (в воду добавляли минеральные соли, которые делают ее вкусной). Но чтобы начать ее пить, надо было, конечно, преодолеть определенный психологический барьер.

Второе предложение было более радикальным - создавать на борту нечто похожее на приусадебное хозяйство и выращивать овощи, а может быть, и разводить птицу непосредственно в полете. По этому направлению тоже проводились и теоретические, и экспериментальные работы. Любопытно, что молдавский институт виноделия даже работал над созданием винных концентратов, которые при растворении в воде должны превращаться в вино. И они сделали такие концентраты. Мы пробовали приготовленное из них вино, и оно всем понравилось.

В нашем полете было запланировано испытать кубики в сочетании с обычной водой. Чтобы вода не портилась, в нее внесли безвредные добавки, которые не ухудшали ее вкуса. К сожалению, на «Союзе» нельзя было воду разогреть и кубики растворить. Их ели сухими и запивали холодной водой. Признаюсь, это питание не понравилось никому. Оно было, скорее, похоже на прием лекарства. Хотя врачи и убеждали, что все необходимое человеку в этих таблетках содержится, весь тот памятный день мы ходили голодные и нам ничего не хотелось делать. Помню, Валера Быковский надо мной подшучивал: «Захочешь летать - удобрения есть будешь». Настроение нам смогли исправить только добрые женщины из нашей летной столовой. Когда ужин для всех закончился и врачи ушли домой, мы пошли к ним и они нас вкусно накормили. Спасибо им! А в полете у нас выбора не будет.

В Центре подготовки все чаще стали появляться инженеры. Корабли прошли заводской цикл испытаний и были отправлены на космодром. Нам рассказывали о результатах испытаний, о выявленных особенностях и выполненных доработках. В поведении всех, кто на этом этапе общался с нами, была заметна какая-то особая собранность и взволнованность. Чувствовалось, что каждый ожидает важного события, которое он готовит и за исход которого несет ответственность.

Для нас главным содержанием заключительных дней были экзаменационные тренировки. На них съезжалось очень много специалистов из разных организаций. По их просьбам на тренажере имитировались различные отказы бортовых систем, и они контролировали нашу реакцию на эти отказы. В отличие от реального полета никаких подсказок по радио мы не получали. А потом, когда тренировка заканчивалась, мы подолгу сидели со специалистами и обсуждали причины, по которым тот или иной отказ мог возникнуть, как его распознать и как правильнее всего действовать. По завершении этих бесед мы прощались до встречи на космодроме...

Появились журналисты. Это уже было явным признаком того, что в ЦК дали добро на полет и согласились с составами экипажей. Иначе бы их к нам не подпустили. В то время вся информация о подготовке к полету была совершенно секретной. Работников прессы и кино, допущенных к ней, было очень немного - всего десятка полтора-два человек. Но и для них доступ открывался только на последнем этапе, за несколько недель до полета. Публиковать что-либо перед началом полета им было запрещено. Все их записи, киноленты и фотоснимки хранились в секретных помещениях. Но как только старт состоится, подготовленные ими материалы должны будут мгновенно заполнить все средства массовой информации страны. Кроме того, они сразу станут доступными для зарубежных изданий. Существовал какой-то способ очень быстрого распространения информации.

Для освещения полетов отбирались наиболее одаренные корреспонденты. Условия работы у них были трудными. Мы старались их избегать - не хотелось думать о том, что напишут газеты, пока еще неясно, состоится ли твой полет. А они старались использовать любую возможность, чтобы собрать материал. В конце концов встречи с журналистами были включены в наше расписание, и таким образом компромисс был найден...

Перед самым завершением подготовки в нашем расписании появился новый пункт - ВПК. Он означал, что назначено заседание Военно-промышленной комиссии. На нем от имени правительства должны были дать формальное разрешение Государственной комиссии на продолжение работ по подготовке к пуску и подписать доклад в ЦК с предложением о проведении пуска. Взаимоотношения правительства и ЦК были очень любопытными. Они строились так, что правительство без ЦК ни одного крупного решения принять не могло, но при этом ЦК никакой ответственности на себя не брал. В отношении космических полетов ЦК лишь принимал решение «согласиться с предложением Военно-промышленной комиссии о проведении запуска...», но не принимал решения «осуществить запуск...». Эта лукавая мудрость и лежала в основе руководящей роли КПСС. А чтобы не возникало никаких противоречий с правительством, все его главные действующие лица вводились в состав ЦК. Они не работали в ЦК, но присутствовали на его заседаниях и таким образом становились участниками принимаемых решений. Любой конфликт с ЦК означал для члена правительства потерю своей работы.

Экипажи на заседание комиссии традиционно приглашались. Заседание проходило в Кремле. Его вел председатель комиссии Леонид Васильевич Смирнов. Он был в ранге первого заместителя Председателя Совета Министров СССР. Присутствовали министры, главные конструкторы, руководители Академии наук, руководители Министерства обороны, председатель Государственной комиссии по подготовке и проведению пусков и, конечно, кто-нибудь из работников ЦК. Все докладывали о готовности к пуску. Первым выступал главный конструктор ракетно-космического комплекса (руководитель нашего предприятия), затем ответственные за подготовку стартовых сооружений, командно-измерительного комплекса, поисково-спасательного комплекса, за медицинское обеспечение полета и другие. В конце спрашивали космонавтов, нет ли у них каких-то сомнений в том, как подготовлен полет. Естественно, ответы всегда были отрицательными. Вообще, результаты заседания комиссии были заранее известны. Все понимали, что само заседание назначалось только в случае, если все ответственные лица доложили Государственной комиссии о готовности и из ЦК получено предварительное согласие на пуск. Работники ЦК разведывали по своим каналам, насколько большой риск таит в себе полет, оценивали политический эффект от полета, как в случае удачи, так и в случае неудачи, и на основе этого формировали свое мнение. О нем они устно информировали Военно-промышленную комиссию. Они могли сказать, что не возражают против рассмотрения вопроса на заседании комиссии или что считают нецелесообразным рассматривать данный вопрос. Все понимали, что в первом случае будет заседание с положительным решением; во втором - заседания не будет вовсе. От докладчиков требовалось одно - не высказать по неосторожности никаких сомнений.

Наше заседание прошло гладко. Единственный дополнительный вопрос поднял сам Смирнов - о качестве бортового питания. Но, похоже, вопрос не был неожиданным. С ответом выступил заместитель министра здравоохранения Бурназян с заранее подготовленной справкой. Он сравнил содержание белков, жиров и углеводов наших продуктов и американских и убедил всех, что у нас в целом питание не хуже, а калорийность даже выше. Кто-то из сидящих недалеко от нас на это тихо проворчал: «Ты бы их еще антрацитом кормил - там калорийность еще выше».

Так или иначе, заседание закончилось. Все поздравляли друг друга с прохождением очередного рубежа и разъезжались, а нас повели в комнату Ленина для фотографирования. По сценарию ЦК все космонавты перед полетом должны были мысленно обращаться к Ленину и посещать его кабинет, а случайно оказавшиеся там фотокорреспонденты должны были сделать снимки, которые расскажут всему миру о нашем тайном душевном порыве. В кабинете Ленина мы сделали все, что от нас ожидалось, затем по просьбе корреспондентов вышли на Красную площадь для очередного фотографирования и вернулись в Звездный городок. Через день предстоял вылет на космодром.

Накануне вылета я выкроил пару часов, чтобы съездить домой за одеждой, которая нужна будет на время, оставшееся до старта. В последние дни врачи внимательно следили за тем, чтобы мы не подхватили какой-нибудь инфекции, поэтому мне разрешили ехать только в сопровождении врача и на служебной машине. Я ехал и думал: «Черт возьми, может быть, это моя последняя встреча с женой, и так нелепо она будет происходить». Когда мы приехали, все было уже практически готово. Лариса угостила нас, как гостей, чаем, ничего не спрашивала. У нее на работе есть вся информация. Мы поговорили ни о чем минут двадцать и стали прощаться. Когда я уже подошел к двери, Лариса схватила со стола блюдце и с силой бросила его на пол - на удачу! Я поцеловал ее и заметил у нее в глазах блеск. Видно, волнуется. Надо поскорее уходить...

Вечером в городке мы пошли всем экипажем в финскую баню. Небольшая, очень уютная. Когда-то ее подарили финны Юре Гагарину, а он решил, что она должна принадлежать всем, и все ею пользовались. Зимой выбегали из парилки и бросались в снег, летом охлаждались под душем. Всегда это доставляло удовольствие. А нам в этот день - особое. Мы прошли трудные этапы отбора и подготовки и вот наконец все, кажется, решено; цель, к которой мы так стремились, стала реальной. Самое время сбросить напряжение и выдохнуть перед главной работой. Не было никаких разговоров о полете, просто хлестание вениками, шутки, пиво между посещениями парилки, холодный душ с визгами и просто отдых, завернувшись в простыню и ни о чем не думая.

Потом Валера Быковский затащил нас к себе домой. Тем, кто имел квартиру в Звездном городке, разрешалось жить в семьях. Замечательная Валя, жизнерадостная и гостеприимная жена Валеры, приготовила большую кастрюлю пельменей и организовала прекрасный ужин. Все были беззаботны и веселы. Вскоре к нам присоединился Андриан Николаев. Он жил в том же доме. Мы пробалагурили до поздней ночи, нарушив установленный распорядок. Потом уходили в профилакторий тихо и незаметно, так, чтобы нас никто не обнаружил. Через шесть часов надо было выезжать на аэродром...

Утром у автобусов собрались отъезжающие: командир Центра подготовки Николай Федорович Кузнецов, космонавты, методисты, врачи, хозяйственники, преподаватели физкультуры - всего человек тридцать. Аэродром рядом, доехали быстро. Там нас ожидали уже подготовленные к взлету два самолета, в одном должны были лететь мы; в другом, через пятнадцать минут, - дублирующий экипаж. Аэродром военный, поэтому никого посторонних не было. У самолета мы встретили Николая Петровича Каманина, он летел с нами. Сразу прошли в самолет, взлетели и взяли курс на Казахстан...

Который раз! Знакомый гул двигателей, знакомые места за иллюминатором, знакомые лица в салоне. Новое только одно - летишь в неизвестное. Произойдет ли событие, ради которого ты летишь? Будешь ли ты в нем участвовать? Завершится ли оно успешно? Будет ли твоя жизнь продолжаться после этого события? Нет, эти вопросы не возникали в голове так четко сформулированными. Но сознание того, что ты хочешь участвовать в полете, накладывалось на какой-то фон неопределенности, который мешал думать о будущем...

На полигоне была ясная ветреная погода, пригревало солнце. Мы сразу поехали на знакомую нам семнадцатую площадку - небольшая территория на берегу Сырдарьи с двумя двухэтажными зданиями. Одно - для космонавтов, другое - для военных начальников. Комнаты в нашем доме были рассчитаны на двух человек. В одной поселились мы с Володей Комаровым, в другой - Хрунов с Быковским.

Здесь уже была совсем иная жизнь. Нет тренировок, нет полетов. Впервые появилось время, когда можно было спокойно поговорить между собой и подготовить документацию к полету. Обычно сразу после завтрака мы садились все вчетвером в отдельной комнате, раскладывали перед собой книги бортовых инструкций и шаг за шагом обсуждали весь ход полета. Договаривались, как будем действовать, если возникнут отказы, делали заметки в своих книгах, подчеркивали красным цветом особо важное и двигались дальше. Конечно, самой сложной была процедура перехода. Для нее мы сделали особую инструкцию в виде свитка, длиной около четырех метров, где в отдельных колонках были расписаны действия каждого из нас и даже слова, которыми мы должны будем информировать друг друга о ходе операции.

На первый взгляд, казалось, что дел немного. Надеть скафандры, открыть люк, перебраться по поручням в другой корабль, закрыть за собой люк - вот и все. Но на самом деле было много незаметных операций и мер по обеспечению безопасности, которые заставляли работать в течение двух часов практически без всяких пауз. Во-первых, нужно было приводить из сложенного в рабочее состояние некоторые поручни. Их не удавалось вывести на орбиту в готовом виде, поскольку они не помещались под головным обтекателем. Во-вторых, надо было устанавливать кинокамеру для регистрации перехода. Мы постоянно должны были пользоваться электроэнергией от бортовых систем кораблей и вести связь с командирами кораблей. Перерывы ни в связи, ни в электроснабжении не допускались. Чтобы это обеспечить, нам предстояло несколько раз перестыковывать электрические разъемы с одного корабля на другой по довольно хитрой логической схеме. Наконец, инженеры просили выполнить кое-какие эксперименты, находясь на наружной поверхности кораблей. Мы опасались что-то забыть, поэтому решили записать все. И на это мы потратили не один день. Так же детально мы рассматривали процессы сближения, маневров, спуска, но для них своих документов не составляли - книги, подготовленные специалистами, были вполне удобными. Мы лишь ограничивались заметками на полях.

Главной причиной нашего раннего прилета на полигон было проведение примерок в кораблях. Они были намечены на 12 апреля - День космонавтики. Этот день мы хорошо запомнили. Мы приехали в монтажно-испытательный корпус, как и было запланировано, утром, но оказалось, что корабли не готовы - не завершены предыдущие работы. Руководство Звездного городка сразу уехало, а мы остались сидеть в отведенной для нас маленькой неуютной комнате, ожидая вызова. Проходил час за часом пустого времяпрепровождения. К обеду все проголодались. Методисты принесли откуда-то холодные сосиски и лимонад. Это утолило голод, но не исправило тоскливого настроения. Вдруг кто-то предложил: «А не отметить ли нам сегодняшний день? Давайте закажем ужин в «Луне»! Все равно начальства нет - откуда оно узнает, когда мы здесь освободились?» Идея была немедленно поддержана. Позвонили в кафе, договорились, что они для нас забронируют отдельную комнату. Пригласили Константина Петровича Феоктистова, который наблюдал за подготовкой кораблей как руководитель проектного подразделения. Он согласился. Настроение стало лучше. Правда, ненадолго. Через пару часов стало ясно, что ни в какое кафе мы не успеваем. Опять позвонили в «Луну», извинились, отменили заказ.

Наконец нас приглашают в зал. Вот они наши корабли! Стоят рядом, окруженные желтыми фермами. Около них знакомые нам инженеры и военные испытатели в белых халатах. Все мысли о «Луне» и переживания о том, что долго ждали, мгновенно улетучились. Перед нами стояли корабли, на которых предстояло лететь! Мы заранее надели летные костюмы, поднимаемся по фермам к входным люкам. Володя идет к одному кораблю, Валера, Женя и я - к другому. Находящиеся в зале сопровождают нас неотрывными взглядами. В их глазах - одновременно волнение и любопытство. Заходим в корабль. Там все новое, чистое, где можно, закрытое пленкой, чтобы не было испачкано до старта. Садимся в кресла. На всем личном снаряжении - наши инициалы. Осматриваемся, затягиваем привязные ремни, проверяем связь. Подстыковываем разъемы медицинских датчиков, врачи делают контрольные записи. Проверяем, легко ли дотягиваться до пультов управления, удобно ли уложены приборы, пробуем закрыть и открыть люк.

Потом специалисты переводят кресла в то положение, которое они займут перед посадкой. Чтобы могла работать система амортизации, кресла перед приземлением поднимаются. Происходит это практически мгновенно при срабатывании пороховых зарядов. Надо было убедиться в том, что при их подъеме нет опасности получить травму. Спускаемый аппарат небольшой, поэтому обеспечить безопасность было непросто.

У меня при верхнем положении кресла правая коленка оказывалась между двумя пультами с зазорами в один-два сантиметра с каждой стороны. Я старался запомнить это положение ноги, чтобы занять его при спуске.

Сидим в корабле долго, ко всему присматриваемся, стараемся привыкнуть. Появляются небольшие просьбы, в основном касающиеся мест крепления съемного оборудования. Передаем их специалистам. Все принимается. Кажется, пора заканчивать. Последний раз обегаем взглядом все вокруг себя и выходим. Валера уходит в нашу комнату ждать, а мы с Женей идем к Володе в корабль. И все повторяем. Нам придется здесь работать после перехода...

На семнадцатую площадку вернулись уже после полуночи. Настроение приподнятое. Прошли в столовую. Откуда-то появилось вино, холодная закуска. Мы тихо отметили прошедший праздник. Все говорили только шепотом, чтобы не разбудить начальство. Расходились на цыпочках. В эту ночь был нарушен жесткий распорядок жизни...

До старта первого корабля оставалось десять дней. Мы продолжали работать с документами, встречались со специалистами, играли в теннис. По утрам нас будил замечательный Николай Александрович Никерясов. Он был в то время заместителем начальника управления Центра подготовки по политической части, и по должности ему полагалось следить за идеологической преданностью своих подчиненных. Но он все понимал, верил, что космонавты его не предадут, и поэтому с нами не фальшивил. Он входил к нам в комнату с добрыми словами типа: «Ребятки, вставайте, пора!» На наш вопрос, как дела, неизменно отвечал: «Все нормально, страна на подъеме!» Если мы с иронией спрашивали: «А как партия?», он, тоже с иронией, откликался: «Партия нас учит, что газы при нагревании расширяются». И эта первая встреча дня всегда создавала хорошее настроение.

За несколько дней до старта проводилось заключительное медицинское обследование. Оно было относительно простым и заняло несколько часов. Потом в здании, где мы жили, состоялось заседание Государственной комиссии. Приехало много начальства, журналистов, появились прожектора, микрофоны, кинокамеры. Все проходило очень торжественно и, к счастью, быстро - минут сорок. Приняли решение о полете и утвердили экипажи. После заседания комиссии у нас была встреча с журналистами - тоже короткая, тоже минут сорок. К этому времени все подготовительные работы мы уже завершили. Нам оставался один день отдыха.

В предстартовый день по чьему-то решению нас переселили на «двойку» - самый близкий к стартовой площадке военный городок. Мы покидали тихое место, к которому успели привыкнуть, и ехали туда, где кипела работа. Прощались с теми, кто оставался, и не знали, попадем ли когда-нибудь сюда опять (никому и в голову не могло прийти, что это произойдет совсем скоро). Переезд усилил чувство ожидания большого события. На «двойке» это ощущение с каждым часом становилось все более и более реальным.

Нам выделили в гостинице большой номер, в котором обычно останавливался министр. Целая квартира! Мы с Володей поселились в одной половине, Валера с Женей - в другой. На 12 часов была назначена традиционная встреча со стартовой командой. Для этого на стартовом комплексе был объявлен перерыв. Все участники подготовки пуска - человек сто пятьдесят - собрались у подножия ракеты и образовали прямоугольник. Мы вошли внутрь этого прямоугольника. Несколько человек обратились к нам с короткими пожеланиями успешного полета. Потом мы поблагодарили участников подготовки за их труд. Нам преподнесли цветы, и мы вместе с главным конструктором Василием Павловичем Мишиным и командиром войсковой части, которая готовила запуск, Анатолием Сергеевичем Кирилловым обошли собравшихся и попрощались с ними. Все мероприятие длилось около получаса, но запомнилось оно навсегда.

Вернувшись в свои комнаты, мы уложили в чемоданы одежду, которую группа встречи должна была привезти на место приземления, написали свои фамилии на чемоданах и отдали их Никерясову. Потом отдельно уложили вещи, которые должны были отправить в Звездный городок. Бортовые документы к этому времени уже находились в кораблях. Наши шкафы и тумбочки практически опустели.

Николай Петрович Каманин, в то время возглавлявший подготовку космонавтов, передал каждому из нас специальное удостоверение космонавта - маленькую книжечку с фотографией и фамилией. На нескольких языках в ней говорилось, что мы являемся советскими космонавтами и правительство СССР просит оказать нам необходимое содействие. Он же передал нам наручные часы для полета, специально проверенные часовым заводом. Мы с Женей получили по две пары часов. Одни, с широким браслетом и крупным циферблатом, предназначались для того, чтобы надеть на рукав скафандра; другие - непосредственно на руку.

На столе у врачей появились наши полетные костюмы. Продезинфицированные и запечатанные в пластиковые пакеты. Кажется, все готово...

Володин старт был намечен на раннее утро, посадка в корабль - за два часа до этого. Из гостиницы надо было выезжать около трех часов ночи. До этого Володе предстояло перекусить, пройти медицинский контроль и одеться. Мы решили, что часа в три-четыре дня надо ложиться спать. Легли, но заснули практически как обычно. Во-первых, потому что было непривычно рано, в комнатах светло, спать не хотелось; во-вторых, - почти под окном работал трактор. Часа через три нас уже разбудили. Конечно, мы все встали вместе с Володей, вместе позавтракали, вместе доехали в автобусе до ракеты, потом отправились слушать трансляцию старта.

Выведение на орбиту прошло нормально. Но сразу после отделения корабля от носителя обнаружился первый отказ. Не открылась одна из солнечных батарей. Это вселяло тревогу за судьбу полета. Радио сообщало об успешном выведении корабля на орбиту, а специалисты еще не знали, к каким последствиям возникший отказ может привести.

Первый вопрос был: хватит ли электроэнергии, чтобы выполнять программу? Считали, проверяли фактическую мощность открытой батареи, строили прогнозы работы системы в случаях, если возникнут другие отказы, и пришли к выводу, что можно выполнять намеченный план. Второй вопрос был связан с управляемостью корабля, который приобрел несимметричную форму. И здесь результаты анализа показывали, что нет препятствий для запуска второго корабля (он уже вместе с ракетой находился на стартовой позиции).

На эти обсуждения ушло много времени. И почти все это время руководство совещалось по поводу того, что дальше делать. Мы бродили по коридорам испытательного корпуса в ожидании решения. Часов в девять вечера нас увидел там Василий Павлович Мишин. Удивленный, он бросился к нам со словами: «А вы что здесь делаете? Идите немедленно спать! Утром старт!» Мы заспешили в гостиницу и сразу легли. Оставалось несколько часов до подъема...

Получилось так, что и этих нескольких часов для сна у нас не оказалось. Ночью нас разбудил врач Николай Александрович Куклин. Он сказал, что Володин корабль будут спускать. Мы вскочили и побежали в испытательный корпус, узнавать, что случилось. Оказалось, что уже после нашего ухода Мстислав Всеволодович Келдыш, полагаясь в основном на свою интуицию (без очевидных причин), настоял на том, чтобы второй запуск был отменен, а Володин корабль - посажен. В одно мгновение на смену ожиданию собственного полета пришли переживания за Володин спуск.

К этому времени все команды на спуск уже даны. Телеметрия показывает, что система управления работает нормально. Ждем информации о работе тормозного двигателя. Есть доклад о нормальном торможении! Есть доклад о разделении корабля на отсеки! Теперь будем ждать приземления... Все связи переключены на руководителя поисковой службы... Смотрим на часы. Сейчас должен открыться парашют. Сейчас, наверное, отделился лобовой щит. Подняты кресла. Должны быть открыты клапаны для выравнивания с наружным давления в кабине. Вертолетчики уже могут видеть парашют, они находятся недалеко. Сейчас доложат... Вот, наверное, корабль сел... Что-то доклад задерживается... Руденко запрашивает руководителя поисковой службы. Тот отвечает, что докладов от летчиков пока нет. Уже пора бы... Снова запрос - нет докладов... Тянется время... В душу закрадывается тревога. Уже должны видеть парашют на Земле, почему не докладывают?

Полчаса проходит с момента расчетного приземления... час... полтора... Вдруг появляется какое-то дурацкое сообщение, что космонавта отвезли в больницу. Проверяют. Сообщение ложное. Потом кто-то передает по телефону, что видел космонавта. Проверяют - опять ложная информация... Вдруг мы узнаем, что на место посадки срочно улетел Каманин. Это значит - ему что-то известно. Мы решаем уехать на семнадцатую площадку и ждать информации там. Все равно, пока Каманин доберется до места, пройдет часа два-три.

...Ходим втроем вокруг дома, из которого уехали два дня назад; понимаем, что-то произошло, но до известий от Каманина не хотим ничего обсуждать... Вдруг я слышу сзади незнакомый голос: «Алексей!» Оборачиваюсь - около дома начальства стоит Валентин Петрович Глушко. Как странно: я с ним никогда не общался, а он знает меня по имени. Подхожу. Он говорит:

– Сейчас позвонил Каманин, сказал, что Володя погиб.

– Что произошло?

– Корабль разбился.

– Иду к ребятам, рассказываю... Решаем идти к Николаю Федоровичу Кузнецову - тогдашнему руководителю Центра подготовки космонавтов. Он тоже вернулся на семнадцатую площадку и был в своей комнате. Когда мы вошли, он стоял в трусах и майке и почти дрожал от волнения. Ему уже было все известно. Сказал: «Должен позвонить Вале - не хватает духу». Валера посоветовал не звонить ей, а позвонить дежурному по части и попросить его сходить к ней и рассказать все лично, чтобы, в случае чего, поддержать. Кузнецов согласился. Потом Валера обернулся к нам и говорит: «Мы с Володей улетали из Москвы, и мы должны вместе вернуться». И тут же начинает куда-то звонить, что-то объяснять, с кем-то спорить, потом кладет трубку: «Сейчас позвонят». Вскоре, действительно, позвонили и сообщили, что мы можем выезжать на аэродром.

Практически одновременно с нами на аэродром приехал Келдыш. Мы сели в самолет и сразу же взлетели. Пилоты взяли курс на Орск. Туда же в другом самолете везли гроб. В Орске гроб перегрузили в наш самолет. В салоне появились Каманин и наш врач Никитин. Летели в Москву. Каманин подсел к Келдышу, а мы позвали к себе Никитина и стали расспрашивать. Он рассказал, что корабль разбился и загорелся, пожар был сильный. Показал нам фотографии того, что осталось от Володи...

Первоначально планировалась посадка на аэродроме Чкаловская, но из-за плохой погоды нас направили во Внуково. Самолет зарулил на свободную стоянку вдалеке от аэровокзала. Была темная ночь. Мы вышли из самолета и остались около него в ожидании встречающих. Они были на Чкаловской и сейчас ехали во Внуково. Ждать пришлось долго. Не знаю, каким образом, но работники аэропорта узнали о печальной миссии нашего рейса. Мы видели, как в ночи стали появляться фигуры в униформах и молча смотреть на самолет, не приближаясь к нам и ни о чем не спрашивая. Часа через полтора вдалеке мы увидели длинную вереницу огней. Она медленно подползала к самолету. Первым к нему подъехал похоронный автобус. Появился почетный караул. Потом стали останавливаться «Волги», из них выходили люди. Впереди вели убитую горем Валю. Всю в черном, почти безжизненную... Бедная Валя, всего месяц назад она поздравляла Володю с сорокалетием и была такой счастливой!.. Все вокруг потрясены случившимся. Они, конечно, предполагали, что космические полеты связаны с риском, но не осознавали, что этот риск настолько реален. Гроб переносят в автобус, все молча провожают его глазами. Потом садятся в машины и разъезжаются... Завтра в Центральном Доме Советской Армии будет прощание... Володя закончил свою жизнь...

Правительственную комиссию по расследованию причин катастрофы создали немедленно. Обследование района посадки и остатков спускаемого аппарата показало, что основной парашют не извлекался из контейнера. Аппарат врезался в землю с очень большой скоростью и разрушился. Находившаяся в топливных баках перекись водорода разлилась и вызвала пожар.

Сам факт отказа парашютной системы казался очень неожиданным. Система успешно прошла через большую серию испытаний, которые включали много сбросов макетов аппаратов с самолета, и к ней не было замечаний. Кроме того, незадолго до этого совершил полет беспилотный корабль, и она тоже сработала нормально. В чем же дело?

В поисках причины, комиссия в деталях изучала отличие условий проведения испытаний и спуска беспилотного корабля от условий спуска Володиного корабля. Оказалось, что в этот раз парашют впервые извлекался из контейнера в ситуации, когда давление воздуха в кабине намного превышало наружное. Контейнер имел форму большого сплющенного стакана, верхняя часть которого направлена наружу, а боковые стенки и дно расположены внутри спускаемого аппарата. Когда крышка контейнера сбрасывалась, давление внутри него становилось таким же, как снаружи. Парашют открывался на большой высоте, где наружное давление значительно ниже, чем у поверхности Земли. А в кабине поддерживалось давление, соответствующее нормальным земным условиям. Поэтому стенки контейнера после открытия крышки оказались сжатыми давлением кабины. Парашют был уложен очень плотно, и когда он сдавливался стенками, усилий вытяжного купола не хватало для того, чтобы вытащить его из контейнера. Такова была гипотеза. Чтобы проверить ее, решили измерить усилия вытягивания парашюта на втором корабле, который был предназначен для нас. И предположение подтвердилось. Это означало, что, не сумей Келдыш настоять на отмене второго пуска, нас ожидала бы та же судьба...

Конечно, уверенность в надежности парашютной системы в значительной степени базировалась на том, что она прекрасно сработала при посадке беспилотного корабля. Но, как теперь выяснилось, дефект конструкции, проявившийся тогда, не дал возможности выявиться дефекту, заложенному в парашютную систему. Когда беспилотный спускаемый аппарат проходил через зону образования плазмы, из его лобового щита, в результате нагрева, вылетела пробка. Она была неудачно приклеена. В возникшее отверстие стал затекать раскаленный поток газа, который расплавил дно спускаемого аппарата, и в нем образовалось небольшое отверстие. Герметичность была нарушена, давление внутри стало таким же, как снаружи. На стенки контейнера не действовали усилия, и парашют нормально из него вышел. Анализируя тот полет, специалисты думали над тем, как изменить конструкцию лобового щита, чтобы сохранить его целостность. И эту задачу решили. Но никому не пришло в голову, что из-за негерметичности аппарата парашют работал в нерасчетных условиях.

Как был прав Королев, когда настаивал на том, чтобы перед первым пилотируемым полетом на новом корабле был проведен хотя бы один полностью успешный беспилотный полет. Только такая проверка могла дать обоснованную уверенность в готовности к полету с людьми. При отработке «Союза» от этого принципа отступили и за это дорого заплатили. Комиссия сделала соответствующие выводы.

Продолжение программы

Сразу после окончания работы комиссии нас отправили в отпуск. Я говорю «отправили», потому что ни время, ни место его проведения мы не выбирали. Каманин ясно понимал, что теперь в пилотируемых полетах будет большой перерыв, и решил, что для отпуска удобнее всего использовать начало этого периода, пока дальнейшая программа еще не определилась. Нам и нашим женам дали бесплатные путевки в санаторий ВВС, расположенный на берегу Черного моря в местечке Чемитокваджи недалеко от Сочи. Санаторий находился в стороне от населенных пунктов, поэтому почти никого из посторонних там не было. Условия для отдыха прекрасные. Все отсыпались, загорали, купались, бегали, играли в теннис, по вечерам пили сухое вино - в общем, наверстывали упущенное за прошедший год подготовки. Отдыхавшие вместе с нами военные летчики, конечно, догадывались, что мы готовимся к космическим полетам, поскольку видели нас вместе с уже известными космонавтами, но никаких вопросов не задавали. Это облегчало нашу жизнь. Сложнее было с сочинским руководством. Те тоже знали, кто мы такие, но почему-то стремились обязательно с нами как следует выпить. Однажды, совершенно неожиданно, они приехали в наш санаторий к обеду большой компанией и осуществили задуманное. Нам с Кубасовыми повезло - мы куда-то уходили из санатория и вернулись часа через два после того, как трапеза стартовала. Остальные были вынуждены участвовать в бурном веселье с самого начала. Когда мы пришли, вид у некоторых визитеров был такой, как будто они страдали водянкой и косноязычием одновременно. Отдых в этот день был испорчен, но всего на один день, потом заботы снова исчезли. Если о чем мне и приходилось беспокоиться, так это о том, как бы не располнеть. А вот с этим-то я и не справился. Несмотря на то, что заставлял себя почти целыми днями двигаться - бегать, плавать, играть в теннис, я поправлялся, как на дрожжах. Наверное, при подготовке к полету энергии все-таки тратится больше или психологическая нагрузка препятствует усвоению съеденного. Во всяком случае, за двадцать четыре дня я поправился на шесть килограммов. Это было ужасно! Я тогда завидовал Валере Быковскому. Он первые две недели спал или лежал с книгой в постели по двенадцать-четырнадцать часов в сутки - и не полнел. Возможно, потому что он пропускал в эти дни завтраки, а иногда даже обеды. Если бы только знать, как устроен наш организм и как им можно управлять!

Помню, много позже я летел с американскими астронавтами в самолете и слышал, как двое из них, наполовину в шутку, наполовину всерьез, рассуждали по поводу пользы физкультуры. Оказалось, что один из них занимается физкультурой регулярно и много, а второй - нерегулярно и мало. Так вот, второй говорит первому:

– Понимаешь, каждому человеку отведено на жизнь определенное количество сердечных сокращений. Когда ты бегаешь, сердце сокращается чаще и ты свою жизнь укорачиваешь.

Первый возражает:

– Да, конечно, ресурс сердца не безграничен. Но когда я бегаю, я приучаю сердце работать более эффективно, и потом в спокойной жизни оно сокращается реже, чем у тебя. Поэтому на самом деле я продляю свою жизнь.

Я не берусь комментировать эту беседу. В то время передо мной встала вполне конкретная задача - избавиться от лишнего веса. Я уже понял, что за счет одной физкультуры мне не удастся этого сделать, поэтому сразу после возвращения из отпуска резко сократил свой рацион. Такой способ мне всегда помогал.

Когда мы вернулись в Звездный городок, программа полетов еще была известна. Известно стало только то, что составы всех экипажей будут изменены. Летавшие космонавты из экипажей будут выведены. До того времени в космосе побывали только одиннадцать советских космонавтов. Они пользовались огромным уважением в стране, и гибель Владимира Комарова восприняли в обществе как тяжелую непоправимую утрату.

Каманин рассказывал, что ему часто звонили и упрекали за Комарова, которому он позволил вторично рисковать своей жизнью. А когда стало известно, что Комарова дублировал Гагарин, гневу звонивших, казалось, не было предела. Поэтому решение об изменении экипажей было естественным, хотя мы его восприняли с грустью. В нашей восьмерке сложились товарищеские отношения, которые нам не хотелось терять.

По результатам работы комиссии был принят большой перечень технических решений, направленных на совершенствование конструкции «Союза». Конечно, наибольшее внимание было уделено доработкам парашютной системы. Увеличили размеры контейнеров, в которые укладывались парашюты. Сделали контейнеры более жесткими, чтобы избежать сдавливания под действием разности давлений. Внутренняя поверхность контейнеров стала более гладкой - это снижало трение и облегчало выход парашютов.

Но дорабатывалась не только отказавшая система. Изменения вносились во все те элементы конструкции, которые получили критические замечания комиссии. По уже установившейся традиции завели специальный журнал доработок, где были переписаны все без исключения замечания комиссии, а затем регистрировались содержание принятых технических решений, фамилии специалистов, ответственных за реализацию этих решений, и материалы, подтверждающие эффективность и достаточность доработок. Специально созданное Техническое руководство на своих ежедневных заседаниях контролировало ход работ и вносило в него необходимые коррективы. Чтобы реализовать изменения и проверить их эффективность, пришлось выпускать новые чертежи, изготавливать многочисленные макеты и заново проводить испытания. На это уходило время.

Как и следовало ожидать, рекомендации комиссии, касающиеся следующего пилотируемого полета, были очень осторожными. Мне тогда казалось, гораздо более осторожными, чем это было необходимо. Комиссия считала, что следует начать с запуска двух беспилотных кораблей, состыковать эти корабли в автоматическом режиме на орбите, затем расстыковать и посадить на Землю. Если все пройдет нормально, то запустить третий беспилотный корабль. Затем запустить корабль с одним космонавтом на борту и осуществить стыковку пилотируемого корабля с беспилотным. И только после успешного завершения этих полетов вернуться к начальной программе - полету четырех человек на двух кораблях с переходом двух космонавтов из одного корабля в другой. Теперь наш полет стал зависеть от многих «если».

Для следующего пилотируемого полета был выбран Георгий Тимофеевич Береговой. Это был «ставленник» Каманина. Он, наверное, судил о Береговом по его биографии. Я уверен, что биография является самой надежной характеристикой человека. К сожалению, в реальной жизни мы очень часто упускаем это из виду. Когда приходится делать выбор, кому следует поручить то или иное дело или даже кому отдать власть в стране, мы нередко принимаем во внимание то, что человек говорит, а не то, что им было сделано. Если человек утверждает, что он сможет что-то сделать, мы этому верим, не заглядывая в его прошлое и не пытаясь понять, а выполнял ли он что-либо подобное в своей жизни. У Берегового была богатейшая летная биография. Совсем молодым он пошел на войну. Там проявил незаурядные мастерство и героизм. Стал командиром эскадрильи Штурмовой авиации. За личные боевые подвиги был удостоен звания Героя Советского Союза и награжден многими боевыми орденами. После войны окончил военную академию и стал военным летчиком-испытателем. А в возрасте сорока трех лет по рекомендации Каманина его зачислили в отряд космонавтов. Многие отнеслись там к Береговому с ревностью. В то время космические полеты считались уделом молодых. Кроме того, в отряде были кандидаты с уже пятилетним стажем, и вдруг появляется человек, который может их опередить. Вполне понятные эмоции.

Но Георгий Тимофеевич быстро вписался в молодой коллектив. Он сразу стал жить нашей жизнью: слушал лекции, тренировался в управлении кораблем, прыгал с парашютом, занимался физкультурой. Он был общителен, любил шутить и скоро расположил к себе остальных. Однажды, правда, его общительность дорого ему обошлась.

Помню, мы как-то возвращались из Крыма после тренировок по эвакуации с водной поверхности. Когда пришли в самолет, чтобы лететь в Москву, увидели посередине салона большую бочку и несколько деревянных ящиков. Оказалось, что в местном совхозе каким-то образом узнали, что мы из Звездного городка, и подарили нам литров двести сухого вина и ягоды нового урожая. Конечно, мы обрадовались. Прилететь домой должны были вечером в пятницу, решили поставить бочку и ящики в гараж одного из членов нашей группы, чтобы на следующее утро разделить привезенное между всеми, кто придет. Утром к назначенному времени пришли многие. В основном, чтобы пообщаться друг с другом. Всем также очень забавной представлялась процедура дележа вина. Собрали банки, бутылки и стали думать, как же в них перелить содержимое бочки. Поднять ее было невозможно. Кто-то предложил переливать с помощью шланга. Принесли новый шланг. Он оказался очень широким и пах резиной. Но другого не было. Возник вопрос: кто будет подсасывать? И тут все дружно закричали: «Конечно, Георгий Тимофеевич!» К тому времени все его уже искренне уважали и никто и не предполагал, какую свинью ему подкладывали. Георгий Тимофеевич согласился, опустил один конец шланга в бочку, второй взял в рот, вдохнул - один воздух. Слишком широкий шланг. Вдохнул еще раз - опять один воздух. Тогда он делает третий, роковой вдох, и мы видим, как он вырывает шланг изо рта и начинает кружиться около гаража, держась за грудь. Оказалось, что перед третьим вдохом вино было уже совсем близко к выходу, и, когда он его сделал, оно ударило ему в легкие. Удар был болезненный. К тому же вино сразу попало в кровь, и Георгий Тимофеевич заметно захмелел. Мы все почувствовали себя неловко, понимая, что испортили ему настроение, а он улыбнулся, бросил какую-то шутку и, держась за грудь, пошел домой. Две недели после этого у него ломило в груди, а он вспоминал о случившемся не иначе как о веселом эпизоде.

Итак, было решено, что на втором пилотируемом «Союзе» полетит Береговой. Для него началась напряженная жизнь. В комнате учебного отдела на стене опять появился огромный лист ватмана с программой подготовки. На нем с помощью придуманных методистами символов указано содержание каждого часа подготовки на все дни, вплоть до вылета на космодром. Кружок обозначал тренировку на комплексном тренажере, квадратик - лекцию, самолетик - полеты и т.д. Как только элемент подготовки выполнялся, символ закрашивался. К вылету на космодром должны быть закрашены все.

В то время в Звездном городке уже сформировалась профессиональная школа подготовки космонавтов. Она имела прекрасные тренажеры и спортивные сооружения. В прикомандированном авиационном полку были разные самолеты и вертолеты. Сложился коллектив методистов, которые умели планировать подготовку, организовывать ее и проводить занятия. Конечно, все это стоило больших денег, но в руководстве Министерства обороны Звездный городок любили и денег на него особо не жалели.

Я помню, тогда много спорили о том, нужен ли вообще Центр подготовки космонавтов как специализированная организация. В США такого центра нет. Там космонавтов готовит та же организация, которая создает космические корабли. Для тренировок используются те же стенды, на которых инженеры отрабатывают бортовые системы. А если нужен самолет для полетов или плавательный бассейн для занятий физкультурой, то их арендуют на необходимое время, а не содержат постоянно.

Безусловно, для космонавтов подготовка в Звездном городке очень удобна. Все сконцентрировано в одном месте. Здесь можно жить, питаться, тренироваться. Все для тебя заранее подготовлено - нет никаких забот, кроме основной работы. Но, с другой стороны, американские астронавты постоянно общаются с теми, кто создает корабль, и непосредственно участвуют в его наземной отработке. Это позволяет им значительно глубже изучить и устройство корабля, и его возможности. Споры были абстрактными. Никто ничего менять не собирался, да и нас сложившаяся практика вполне устраивала.

Береговой готовился в том же режиме, в котором до этого готовились мы. Утром он забегал в учебный отдел посмотреть, что запланировано на день, потом проходил серию тренировок по предписанному графику, а вечером, когда обязательная программа была выполнена, брал в секретной библиотеке технические описания бортовых систем и уединялся для самостоятельного изучения.

Вскоре было принято решение и о наших экипажах. Хрунова и меня оставили в основном составе. Командирами назначили Владимира Шаталова и Бориса Волынова. Начался новый цикл подготовки. Предполагалось, что он будет более продолжительным, чем первый. Не все сразу получалось с новыми командирами. Слишком они отличались по характеру от тех, к кому мы привыкли. С прежними отношения у нас были как с равными - каждый знал свои функции и свою ответственность. Работали дружно, согласованно, и никаких трений не возникало. Мы понимали, что командиры вправе принимать решения, но привыкли к тому, что и Комаров, и Быковский всегда советовались с нами. Владимир и Борис внутренне были настроены командовать. А мы должны были подчиняться. Это на нас с Женей подействовало парализующе. Не хотелось работать. Мы вытерпели несколько тренировок, потом решили поговорить с командирами. Разговор был непростой, но полезный. После него обстановка стала меняться и постепенно пришла в норму. Но это уже были отношения не друзей, а партнеров по работе.

На тренажерах мы повторяли все то, что уже один раз прошли. Только интенсивность тренировок на этот раз была меньше. У нас даже оставалось время летать на космодром, чтобы наблюдать запуски кораблей. Не раз мне доводилось видеть старты, и всегда я при этом волновался. Не знаю, почему. От невероятной мощи происходящего захватывает дух. Земля гудит под ногами. А если знаешь что на вершине этого извергающего пламя гиганта находятся люди, мозг подсознательно отсчитывает каждую секунду полета и молишь судьбу, чтобы все завершилось благополучно. По-моему, нечто похожее испытывали все, кто находился там. Когда выведение на орбиту заканчивалось, люди расходились с таким видом, как будто только что участвовали в трудных соревнованиях. После запуска мы летели в Центр управления полетом, чтобы посмотреть, как выполняется программа.

Полеты беспилотных кораблей были почти удачными. Два корабля вышли на расчетные орбиты, выполнили маневры, сблизились и состыковались. Затем оба благополучно приземлились там, где было положено. Однако при анализе телеметрической информации специалисты обнаружили, что процесс сближения происходил со сбоями. В радиосигналах, которые использовались для измерения параметров сближения, неоднократно возникали большие помехи, приводящие к ошибкам в показаниях приборов и вызывающие нерасчетные включения двигателей. Сближения могло и не произойти. Кроме того, нарушались условия безопасности. Предположительно причина была в том, что корабли отражали радиосигналы не так, как ожидалось.

Создали комиссию во главе с главным конструктором радиосистемы Арменом Сергеевичем Мнацаканяном для детального анализа всего процесса сближения и выработки мер по его нормализации. Комиссия сделала все возможное. Совету главных конструкторов представили документальные записи всех радиосигналов на участке сближения, из которых было видно, где к полезным сигналам добавляются помехи. Мнацаканян предложил ряд мер для уменьшения помех. Полностью от них избавиться было нельзя, поскольку они порождались отражениями и переотражениями полезных сигналов от корпуса корабля. Одна из мер - установка рассеивающих экранов. Но везде их не поставить, например, стыковочные поверхности должны оставаться открытыми. Так что приходилось надеяться на то, что удастся придумать автоматику, которая сумеет отличить полезный сигнал от помехи. Мнацаканян рассказал, какую логику они планируют заложить в эту автоматику. Слушавшие его - люди опытные - задавали вопросы, но ничего не предлагали, чтобы в случае следующей неудачи не оказаться соавторами принятых решений. Решать все должен был Мнацаканян.

Главный конструктор системы всегда находится в щекотливом положении. За все неприятности, вызванные отказами в его системе, он несет персональную ответственность. А рисковать ему неизбежно приходится. Он, с одной стороны, стремится постоянно сделать свою систему все более и более совершенной, а с другой - лучше, чем кто-либо, понимает, что в каждом нововведении вероятны подводные камни и последствия от встречи с ними могут быть очень тяжелыми. И нельзя в открытую высказывать никаких сомнений - иначе полет не состоится. Государственная комиссия принимает решение об осуществлении полета только в том случае, если все ответственные лица с уверенностью доложили о полной готовности. Хотя каждый член комиссии при этом знает, что уверенность эта внешняя. Настанет время полета, и каждый главный конструктор будет волноваться, как никто другой.

Решения комиссии формулировались очень аккуратно. В них никогда нельзя было прочесть констатации того, что комиссия считает принятые меры правильными и достаточными. В них принималось к сведению заявление главного конструктора, что меры являются таковыми. Была и еще одна, невидимая для многих членов комиссии, особенность этих решений. Председатель Государственной комиссии всегда заранее знал, какой готовится доклад, и еще до начала заседания звонил в ЦК КПСС и советовался, какое решение следует принять. А дальше он действовал в соответствии с достигнутой договоренностью. И я бы не сказал, что это была плохая практика. Промышленность всегда рвалась вперед, а партийная власть, опасаясь негативных политических последствий в случае неудачи, охлаждала этот пыл. В результате достигался приемлемый компромисс.

На этот раз, несмотря на уверенный доклад Мнацаканяна, Государственная комиссия пришла к заключению, что согласиться на автоматическое сближение с пилотом на борту рискованно. Было принято решение о проведении доработок и повторном запуске двух беспилотных кораблей.

Конечно, мы расстроились. Наши полеты опять откладывались. Но изменить ничего было нельзя. Нам оставалось повторять пройденное... Опять потянулись дни, недели, месяцы тренировок...

И тут стряслась беда.

Не стало Юры

27 марта 1968 года. Ничто не предвещало плохих вестей в этот день. У нас были очередные занятия на тренажерах, многие улетели в Киржач прыгать с парашютами. Гагарин, я видел, зачем-то утром забежал к себе в кабинет, наверное, что-то подписать, и уехал на Чкаловскую на полеты. Все шло как обычно.

Вдруг часа через два после начала тренировки методист нам говорит:

– Ребята, самолет Гагарина пропал со связи.

– Как пропал со связи?

– Шел на аэродром, потом вдруг стал отворачивать. Руководитель полета запрашивал - ответов не получил. Потом самолет исчез с экранов.

– Когда это было?

– Почти час назад.

– Может, «сел на вынужденную»?

– Не знаю. Связь прервалась, когда самолет был в воздухе.

– Никто не катапультировался?

– Неизвестно. С Земли много раз повторяли команду катапультироваться, но никаких сообщений с борта не поступало.

– Кто с Юрой был?

– Серегин.

– Где их последний раз видели?

– Точно не знаю. Где-то недалеко от Киржача.

Мы бросили тренировку, пошли в профилакторий ждать сообщений. Прошел час, другой - молчание. Настроение жуткое. В голове не укладывалось, что с Гагариным что-то может случиться. А еще рядом с ним Серегин - самый опытный летчик в полку. Он должен был проверить технику пилотирования Юры, чтобы дать разрешение на его следующий самостоятельный вылет на одноместном истребителе. Самолет для второго полета был уже заправлен и ждал своей очереди. Нет, что-то не то. В зоне Юра отработал прекрасно, оставалось прийти на аэродром и сесть. Если какая-то авария, они могли катапультироваться. Высоты хватило бы... Но время шло, а сообщений не поступало... Потом вдруг передали, что увидели воронку в лесу, высадили группу. Это уже плохо. Стали ждать сообщений от группы. Передавали чертовски редко - боялись ошибиться. Часа через два позвонили и сказали, что самолет наш и обе катапульты на месте. Надежд почти не осталось. Покинуть этот самолет без катапульты практически невозможно. Вскоре приехали ребята из Киржача, им отменили прыжки и сразу увезли оттуда. Никаких подробностей они не знали. Остались ждать вместе с нами. Никто ничего вслух не решался предположить. Поступающие сообщения оставляли все меньше и меньше надежд. Сначала передали, что нашли планшет Гагарина. Мы знали, что Юра пристегивал его к ноге выше колена и снимать бы в аварийной ситуации не стал. Потом нашли разбросанные по деревьям мелкие кусочки человеческой ткани. Кому они принадлежали - определить на месте было невозможно. Позже нашли кусочек сетчатой майки - это юрина майка. А вечером у медиков появились бесспорные свидетельства того, что погибли оба.

Долго потом работала комиссия над выяснением причин катастрофы, много выдвигалось и проверялось всяких версий, но к окончательному выводу она так и не пришла. Мне показалась наиболее правдоподобной гипотеза, высказанная Анохиным. Он сам неоднократно бывал в авариях и участвовал в расследовании многих катастроф. По его мнению, могло получиться так, что, находясь в облаках, а облачность в тот день была сплошная и низкая, экипаж сделал маневр, в результате которого, как выразился Анохин, «рассыпались стрелки». Он имел в виду, что показания всех приборов сразу изменились. Ориентироваться по ним стало трудно. Внешние ориентиры тоже не были видны. Экипаж мог начать «собирать стрелки», то есть выполнять новые маневры, после которых показания приборов было бы легко осмысливать, и за это время самолет потерял высоту. А когда вышли из облаков, то увидели, что земля рядом и самолет идет круто вниз. Катапультироваться было уже поздно. Летчики попытались выйти из пикирования, но и это было невозможно. Опрос свидетелей падения и анализ остатков самолета подтверждали, что до самого касания земли летчики пытались остановить падение. На мой вопрос, почему же они не вели связь, Анохин ответил: «В таких острых ситуациях экипаж почти никогда не ведет связи. Тут все решают доли секунд».

Тогда никто не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эту гипотезу. Она была предложена умозрительно, из общих соображений, и обойдена молчанием из-за отсутствия каких-либо подтверждающих фактов. Члены комиссии очень уважали Гагарина и Серегина и считали недопустимым при отсутствии доказательств говорить о наличии связи между причинами катастрофы и техникой пилотирования. Наверное, они поступали правильно.

Известие о гибели потрясло и, казалось, взволновало весь мир. Люди недоумевали: почему его не уберегли? почему ему разрешили летать? Законные вопросы. Но тем, кто его знал, было ясно, что запретить летать ему было невозможно. Юра хотел нормально жить. Он не собирался стать музейным экспонатом. Да, он рисковал и ему не повезло. Очень жаль! Но зато в памяти всех он остался Юрием Гагариным - живым, веселым, честным и мужественным. Для космонавтов он был настоящим кумиром. Он первым полетел в космос и на себе проверил, можно ли туда летать. Мы лишились человека, которого очень уважали и общением с которым очень дорожили.

Опять тяжелые дни проводов. Миллионы скорбящих людей. Убитая горем семья. Потом кремировали полупустые гробы. После опускания гроба, в котором было то, что считалось Юрой, нас пригласили вниз - туда, где печь. Пять-шесть гробов, поставленные друг на друга, ждали своей участи. Два здоровенных молодых парня брали их по очереди сверху и ставили на конвейер, который увозил в топку. Сопровождающий нас заместитель Военного коменданта Москвы попросил этих парней сжечь гроб Гагарина в нашем присутствии. Парни поставили гроб на конвейер, потом один из них обернулся к нам и с улыбкой сказал: «Ребята, вас мы всегда без очереди». Мы дождались, пока гроб сгорит, и молча ушли...

Снова подготовка

После гибели Гагарина было принято решение временно запретить космонавтам летать на скоростных истребителях. В остальном для нас ничего не изменилось. Днем - тренировки, полеты, физкультура, медобследования; вечером - чтение уже потрепанных книг с описанием бортовых систем. Были ночные полеты. Главным образом для того, чтобы освоить ориентирование по звездам. Почему-то нам всем нравилось учиться распознавать созвездия и находить их на небе. Иногда ради этого мы подолгу вечерами гуляли по территории Звездного городка. И во время таких прогулок навязчиво возникала одна и та же мысль: не может быть, что во Вселенной больше нигде нет разумной жизни. А если есть, то интересно было бы узнать - какую форму она приобрела?..

Следующий запуск кораблей состоялся в апреле 1968 года, и мы снова полетели в Евпаторию, в Центр управления. Остановились в той же гостинице «Украина». На улице прохладно, но солнечно. Народа немного. Курортный сезон еще не начался. Напротив гостиницы на углу все в тех же автоматах продают сухое вино, а рядом, наверное, все та же пожилая женщина предлагает семечки. Прекрасное сочетание - стакан вина и горсть семечек! Сколько раз мы гуляли здесь по улицам, начиная с аперитива на этом углу! Может быть, еще и удастся повторить? Посмотрим.

Забросив в номера чемоданы, мы сразу сели в автобус и поехали на «площадку». Еще до вылета было известно, что корабли выведены на орбиты нормально, и теперь вместе с остальными мы с нетерпением ждали стыковки. Все понимали, что на отработку сближения и стыковки уже истрачены очень большие деньги, и не представляли, что делать дальше, если стыковка не получится. В Центре управления собрались в полном составе Государственная комиссия и Техническое руководство. Скоро корабли должны были войти в зону видимости станций слежения. Специалисты по сближению и стыковке находились на телеметрических станциях, чтобы контролировать и докладывать о происходящем без всяких задержек. Мы слушали репортаж по громкоговорителям.

Объявляют: «НИП-16 начал прием телеметрической информации». НИП-16 - это тот самый наземно-измерительный пункт, на территории которого располагался Центр управления. Следующее сообщение: «Есть захват, дальность восемь, скорость восемнадцать». Значит, сближение началось; расстояние между кораблями восемь километров, скорость подлета одного корабля к другому восемнадцать метров в секунду. У нас с Женей в руках расчетные графики, сверяем с ними полученные данные - все хорошо. Новый доклад - опять нормально. Дальность сокращается, скорость падает. Все, как и должно быть. При каждом сообщении ставим точки на своих графиках - для себя, чтобы легче было следить. В одном месте, похоже, сближение приостановилось, но потом все опять пошло по программе. Возможно, это просто была ошибка при считывании телеметрии. Показания снимаются с движущихся лент, и вполне вероятна неточность. Вскоре слышим из динамика: «Причаливание». Слава Богу! Самый трудный участок прошли. Больше корабль не будет делать больших разворотов, не будет включаться маршевый двигатель, все должно получиться. Ага, есть! Появился доклад: «Механический захват». Он означает, что стыковочные крюки двух кораблей зацепились друг за друга. Теперь электропривод стянет корабли плотно, и задача решена. Осталось максимум пятнадцать минут. Вот специалист по системе стыковки уже доложил: «Привод стыковочного механизма работает на стягивание». Наверное, больше ничего неожиданного быть не должно. Ждем. Смотрим на часы. Минута, вторая, третья... пятнадцатая. Доклада нет. Что это значит? В комнате начинается волнение. Еще минут через десять поступает доклад: «Стыковки нет». Все вопросительно смотрят друг на друга. Главный конструктор просит подробный доклад, специалисты просят время для анализа. Им дают полчаса. Через полчаса появляется начальник Отдела систем управления Е. А. Башкин с охапкой бумажных рулонов, на которых в виде графиков зафиксировано поведение каждого из параметров системы сближения в течение всего времени ее работы, за ним входит ведущий специалист по системе стыковки В.Н.Живоглотов со своими графиками.

Первым докладывал Башкин. Он имел самый большой опыт общения с Госкомиссией и понимал, что ей следует говорить и чего не следует. Башкин знал, что Госкомиссии можно сообщать лишь окончательные выводы, согласованные со всеми специалистами, и ни в коем случае не высказывать гипотез или личных соображений. Иначе, если в процессе последующего анализа выяснится, что начальные предположения были неверны, на следующем заседании комиссии неизбежно придется объяснять, почему они были сделаны и на основании чего потом от них отказались.

Доклад Башкина был лаконичным. Он сказал, что в радиосигналах снова были большие помехи, поэтому сближение и причаливание проходили с отклонениями от нормы; для детального анализа нужно сопоставить записи, сделанные во время полета, с записями предполетных испытаний и привлечь более широкий круг специалистов. Это может быть сделано только в Москве. На все вопросы типа «это было то же самое, что в прошлый раз?» или «а могло сближения не произойти?» Башкин стойко отвечал, что специалистам надо время, чтобы разобраться.

После Башкина выступил Живоглотов и сказал, что по данным телеметрии автоматика обоих стыковочных устройств работала нормально. Однако условия для причаливания, при которых эти устройства должны сработать, системой управления обеспечены не были, и, возможно, из-за этого возникли какие-то механические повреждения. Он тоже попросил дополнительное время для более внимательного изучения записей.

Сразу после этих докладов были созданы комиссии по анализу работы системы сближения и по анализу причин невыполнения стыковки. И той и другой дали две недели для подготовки заключений.

Затем Госкомиссия стала решать, объявлять о стыковке или нет. С одной стороны, стыковка не была доведена до конца, а с другой - был вторично успешно завершен уникальный эксперимент по автоматическому взаимному поиску, сближению и причаливанию двух космических аппаратов друг к другу. Это можно считать, безусловно, выдающимся результатом. Никто в мире еще этого не делал и, как показала дальнейшая история, еще очень много лет не сделает. В конце концов, механическая связь между кораблями создана. Решили объявить. Любопытно, что из соображений секретности беспилотным кораблям не давали того же названия, что и пилотируемым, даже если они по своему устройству были совершенно одинаковыми с ними. На этот раз корабли именовались «Космос-212» и «Космос-213».

Нам было интересно наблюдать за происходящим, но стало понятно, что вопрос о наших полетах опять остается открытым. Мишин нас успокаивал. Он говорил, что намерен настаивать на начале пилотируемых полетов, так как они должны быть более надежными. Экипаж, при необходимости, может подправить работу автоматики и выполнить причаливание вручную. В этом случае помехи будут нестрашны. Мы придерживались того же мнения. Но удастся ли Мишину убедить Госкомиссию? Пока было очевидно только то, что до окончания анализа наш вопрос рассматриваться не будет.

Совершенно неожиданно настроение в этот вечер нам исправил Шаталов. Получилось так, что день стыковки совпал с днем рождения Берегового. Никто из нас об этом не знал. Разведал каким-то образом Шаталов. Он понимал, что Береговой его никак отмечать не собирался, поскольку был на строгом режиме. Но Володя решил, что этот день не должен пройти незаметно. Он позвонил в ресторан гостиницы «Украина», где мы остановились, и заказал на вечер зал. Потом, без ведома Берегового, от его имени начал приглашать гостей. Он очень деликатно объяснял каждому, что Георгий Тимофеевич, не желая афишировать, хотел бы провести сегодняшний вечер в кругу уважаемых им людей и заодно отпраздновать второе успешное причаливание на орбите. Почти все с удовольствием принимали приглашение и обещали прийти. «Споткнулся» Володя на Мнацаканяне, у которого настроение было явно не праздничное. Ошибки в показаниях радиосистемы были обнаружены уже вторично, и это грозило ему большими неприятностями. Мнацаканян отыскал Берегового, поздравил его, поблагодарил за приглашение и с извинениями объяснил, что, к сожалению, он в этот вечер занят и прийти не сможет. Береговой сначала его слушал, ничего не понимая, с каменным лицом, возможно, вычислял, кто это все устроил. Потом начал улыбаться - понял. Поблагодарив Мнацаканяна за поздравление, он сразу обратился к Шаталову, возмущенный: «Ты что, с ума сошел? У меня даже денег с собой нет». На что Володя не моргнув глазом ответил: «Дадим взаймы». И вечер состоялся. Мы поставили перед Береговым огромную глиняную кружку с молоком, а сами пили вино, произносили тосты, смеялись. Береговой тоже смеялся - над нашими тостами; над всем, что происходит; над тем, в каком глупом положении он оказался. Понравилось всем.

Следующие два дня были спокойными. Корабли по командам с Земли сошли с орбит, и их спускаемые аппараты благополучно приземлились. После этого мы улетели в Звездный и снова оказались во власти графика подготовки.

Боже, как это все уже надоело! Целыми днями ходишь, как студент, из одного помещения в другое и в который раз повторяешь то, что уже знаешь наизусть! А вечером возвращаешься в пустое общежитие, почему-то называющееся профилакторием. Кроме нас - гражданских кандидатов - во всем здании абсолютно никого. А для развлечения - лишь старенький телевизор да изношенный бильярд. Каким таинственным казался этот дом, когда мы первый раз сюда приехали, и каким скучным пристанищем стал он теперь! Но бросать подготовку никто не хотел. Каждый жил своей мечтой о будущем.

Через две недели состоялось заседание Государственной комиссии. Заслушали доклады о результатах анализа полета. Ничего принципиально нового они не содержали. Просто было больше деталей. Оказалось, что из-за радиопомех автоматика делала две попытки сближения. При первой был промах. Один корабль пролетел мимо другого на расстоянии около девятисот метров, но потом процесс сближения восстановился, и вторая попытка завершилась взаимным механическим захватом. Автоматика стыковочных устройств, действительно, работала нормально, однако причаливание произошло при большом боковом сносе одного корабля относительно другого. Из-за этого направляющий штырь погнулся и не смог войти в приемное устройство. Он-то и помешал доведению стыковки до конца. Вместе с докладами Государственной комиссии были представлены официальные отчеты, подписанные всеми привлеченными к работе специалистами.

Мишин, как и обещал, вышел с предложением перейти к следующему этапу испытаний - запуску одного беспилотного и одного пилотируемого корабля с их стыковкой на орбите. Для того чтобы не допустить срыва сближения из-за помех в радиосигналах, для космонавта была подготовлена специальная инструкция по контролю и корректировке процесса управления. Причаливание планировалось осуществлять вручную. На тренировках все космонавты это делали хорошо и всегда обеспечивали благоприятные условия для стыковки. Предлагалось осуществить запуски в ранее намеченные сроки, то есть через полгода.

Предложение было принято. Цель, к которой мы стремились, опять приобрела реальные очертания, но пока до нее было еще далеко. У Берегового положение стало более определенным. Он выходил на финишную прямую. Конечно, вопрос о его полете должен окончательно решиться после выведения беспилотного корабля на орбиту, то есть накануне запланированного старта, но вероятность полета уже большая. В то время аварии на ракетах-носителях происходили сравнительно редко, приблизительно в одном из двадцати пусков, и корабль был достаточно хорошо отработан. Во всяком случае Береговому предстояло завершить подготовку и вылететь на космодром для старта. Сознание этого заметно изменило его настроение в лучшую сторону. Он стал более оживленным и более сосредоточенным.

Глядя на то, как увлеченно Береговой работает, я невольно вспоминал дни перед тем отмененным стартом, к которому я готовился. Наверное, со стороны я выглядел так же. Помню, как по мере приближения дня старта нарастала внутренняя активность. Состояние было такое, как будто накопленные знания сами по себе переселяются из пассивной памяти в тот самый центр мыслей и эмоций, который управляет твоей жизнью. Почти подсознательно шла психологическая подготовка к полету. Я часто создавал для себя мысленно разные полетные ситуации и продумывал свои действия в этих ситуациях. Иногда в такой невидимой для других репетиции на чем-то спотыкался, вспоминал, что упустил из виду, и проигрывал весь эпизод заново. И так до тех пор, пока сам себе не говорил: «Ну, кажется, с этим все, это можно больше не повторять». А потом рисовал в воображении другую ситуацию. Эмоционально я был уже почти в полете. Наверное, нечто похожее происходило в то время и с Береговым.

В подготовке наших экипажей пока все шло по-старому. Мы довольно быстро освоили дополнения к методикам сближения и многократно повторяли тренировки по управлению на разных этапах полета при разных состояниях корабля. Дефицита времени у нас не было, и мы смогли даже позволить себе отпуска.

Отдыхали опять в санатории ВВС, только на этот раз не на Кавказе, а в Крыму - в Судаке. Не все сразу там получилось, как хотелось. Вначале для нас не оказалось комнат, и мужчин поселили на каком-то балконе вместе с другими неудачниками, а женщин - в огромной многоместной женской палате. Но через несколько дней положение нормализовалось, и мы начали по-настоящему отдыхать: купались, бродили по окрестностям, ловили рыбу и почти не вспоминали о подготовке.

А между тем прошло уже два года с тех пор, как я начал готовиться к полету. Уже два года никакого участия в разработках, только подготовка. А ведь когда-то думал, что можно будет одно с другим совмещать. Я знал, как проходит жизнь заводских летчиков-испытателей. Они все свободное от полетов время находятся в конструкторском бюро и участвуют в решении проектных вопросов. Главный конструктор не мыслит себе работы без них. Я надеялся, что и у нас может получиться так же. Но пока этого не было. График подготовки заставлял нас жить в Звездном городке, да и разработчики привыкли к тому, что космонавтов на предприятии нет, поэтому все вопросы решали сами. По-моему, принятое когда-то решение организовать Центр подготовки космонавтов отдельно от предприятия, создающего корабли, было принципиально ошибочным. Но система уже сложилась, и мы жили в соответствии с ее законами...

Когда после отпуска мы вернулись в Звездный, Береговой уже сдавал экзамены. Много разных комиссий проверяли его готовность. Иногда это были собеседования по теории, иногда - тренировки, за которыми члены комиссии наблюдали. По результатам каждого экзамена выставлялась оценка. Потом собралась Межведомственная комиссия с участием главных конструкторов систем и руководителей Центра подготовки космонавтов. Она заслушала сводные доклады о всем, что было проделано, и подписала окончательное заключение о готовности к полету. Все поздравили Берегового и попрощались с ним до встречи на космодроме.

На старт Берегового мы полетели вместе с ним - хотели его поддержать и проводить, а также посмотреть, как все будет происходить. Конечно, если говорить серьезно, ни в какой поддержке он не нуждался, но вместе было веселее. Предстартовые дни промчались быстро. И вот 26 октября 1968 года мы все уже в том самом автобусе, который увозит в неизвестное. Береговой сидит у окна в центре салона, мы занимаем места вокруг него, едем на стартовую площадку. Все стараются шутить, по очереди запевают песни - и так почти всю дорогу. Кинооператор Центра подготовки много снимает - это для истории. Сзади идет пустой резервный автобус. Въезжаем на стартовую площадку. Пока нас не видят, прощаемся, желаем успешного полета. Береговой с доброй улыбкой говорит: «К черту!» - и выходит. Докладывает председателю Государственной комиссии о своей готовности, потом его ведут к лифту. Видим, как он поднимается на верхнюю площадку, подходит к ограждению, машет на прощание руками. Уходит в корабль. Очень холодно. Мы садимся в автобус и едем на смотровую площадку - наблюдать за стартом и слушать репортаж.

Как только мы приехали, стало известно, что в ракете обнаружена неисправность. Подробностей никто не знает. На фермах обслуживания около ракеты еще находятся люди, хотя по графику подготовки их там уже не должно быть. Берегового пока не эвакуировали, следовательно, пытаются что-то исправить. Но как это возможно, ведь ракета уже заправлена? Местный военный начальник звонит по служебному телефону в бункер, откуда идет управление всем ходом старта, и узнает, что меняют какой-то прибор. Становится немного не по себе. Что это значит? Все напряженно смотрят в сторону ракеты. Наконец видим, люди быстро задвигались по фермам, почти бегом покидают площадку и фермы тут же отводятся от ракеты. Неужели успели? Практически сразу объявляют: «Готовность тридцать минут». Дальше все идет, как обычно. Слышим знакомые: «Ключ на старт», «Зажигание», «Промежуточная», «Главная», «Подъем!». И ракета медленно двигается вверх. Я, как всегда, стал в уме отсчитывать секунды полета. Наконец слышу: «Есть Главная!», «Есть отделение корабля от ракеты-носителя!» - Ура! Георгий Тимофеевич на орбите!

Только приехав с наблюдательного пункта в монтажно-испытательный корпус, мы узнали, что на стартовой площадки происходили драматические события, которые чуть было не привели к отмене пуска. Во время проверок систем ракеты оказалось, что один из приборов вышел из строя. Его следовало заменить. Условия площадки никак для этого не подходили. Нормально замена должна производиться в теплом помещении при горизонтальном положении ракеты. А в этот день было тридцать градусов мороза, и ракета стояла вертикально. По всем правилам полагалось эвакуировать космонавта, слить топливо и увезти ракету, старт перенести. Но в это время один из молодых солдат, участвовавших в подготовке ракеты, добровольно вызвался заменить прибор прямо на стартовой позиции. Он пояснил, что знает, где и как он установлен, и может сделать это быстро. Руководители пуска заколебались. Доступ к прибору был неудобный. При вертикальном положении ракеты, да еще на холоде парнишка вполне мог что-нибудь уронить в приборном отсеке или повредить разъем, и тогда забот бы прибавилось. Но откладывать старт тоже крайне не хотелось. И с предложением согласились. Принесли запасной прибор, инструменты, пришел контролирующий офицер, и приступили к работе.

Доступ к прибору был через маленький люк, в который мог пролезть только человек некрупного телосложения и, конечно, без верхней одежды. Парень снял тулуп и полез. Как рассказывают, работал он предельно аккуратно. Ребята, стоящие снаружи, ему помогали - подавали инструменты, принимали гайки, потом забрали неисправный прибор, передали исправный, светили в люк фонарем, держали наготове тулуп, чтобы сразу согреть храбреца... Прибор был установлен. Повторные проверки показали, что все было сделано безукоризненно. Береговой узнает об этой истории уже после полета и будет благодарить парня от всего сердца за мужество. Все мы испытываем чувство симпатии к таким людям. Спрашивается, что этому парню было надо? Почему он рисковал? Ведь понимал, что в случае неудачи навлек бы на себя массу упреков. Мог бы простудиться, даже обморозиться. Но, видимо, очень сильно было стремление к успеху. Он чувствовал себя участником большого дела, гордился этим и отдавал ему всего себя. А мы гордились тем, что у нас есть такие парни.

Наконец дождались первого сеанса связи, услышали бодрый доклад Берегового о том, что на борту все в порядке, и полетели в Евпаторию, чтобы в деталях узнать, как пройдут сближение и стыковка.

На этот раз дальнее сближение произошло благополучно. Береговой в запланированное время выключил автоматический режим, взял управление на себя и начал причаливать вручную. Мы с облегчением вздохнули. Самый сложный участок был позади. На тренажерах все выполняли ручное причаливание успешно, и мы надеялись, что так же будет и в полете. Вначале, действительно, все шло нормально. Но когда расстояние между кораблями стало меньше ста метров, Береговой начал докладывать, что он не может выровнять корабли по крену. Беспилотный корабль от него отворачивался. Береговой пытался компенсировать такие отвороты вращением своего корабля, но это не помогало. На каждый поворот корабля Берегового с целью уменьшить ошибку второй корабль отвечал точно таким же уходом, как бы стремясь оставить ошибку неизменной. В конце концов Береговой израсходовал весь отведенный для причаливания запас топлива и вынужден был отказаться от дальнейших попыток состыковаться.

Конечно, он расстроился. На Земле тоже расстроились, но старались Береговому это не показывать - ему надо было безошибочно завершить полет. На связь с ним выходили Каманин, Шаталов. Все бодро шутили, говорили, что сделано все возможное. Советовали готовиться к спуску.

А тем временем специалисты разобрались в происшедшем. Все бортовые системы работали абсолютно нормально. Причаливание не получилось потому, что в самом его начале беспилотный корабль оказался перевернутым почти «головой вниз» по отношению к кораблю Берегового. Если бы автоматическое управление продолжалось, то корабль был бы развернут в правильное положение в дальнейшем процессе причаливания. При ручном управлении это должен был сделать космонавт. Но на тренировках такая ситуация никогда не отрабатывалась. В начале причаливания встречный корабль всегда занимал положение ближе к правильному, чем к перевернутому. И космонавты к этому привыкли. На экране тренажера приближающийся корабль напоминал самолет. Развернутые в стороны солнечные батареи были похожи на крылья. Для создания условий стыковки космонавты разворачивали свой корабль так, чтобы батареи-крылья занимали на экране горизонтальное положение, и этого было достаточно - все получалось. На расположение остальных элементов конструкции никто не обращал внимания космонавтов. А оказалось, что следовало бы. При правильном положении корабля главная антенна радиосистемы сближения находится над батареями, а при неправильном - под ними. В полете Берегового она оказалась снизу. Когда Береговой считал, что он разворачивает корабль в правильном направлении, на самом деле он пытался увести его еще дальше от правильного. Система управления этого делать не позволяла... Жаль, все это выяснилось поздно.

Остальная часть полета прошла без всяких замечаний. Береговой благополучно приземлился, вернулся в Москву и рассказал нам всем, как переносится полет на «Союзе». Поскольку в работе бортовых систем корабля никаких существенных отклонений от нормы выявлено не было, стало ясно, что следующий раз полетят четверо.

Наш полет

После посадки Берегового время полетело быстро. До нашего старта оставалось два с половиной месяца, а дел, как оказалось, было много. Конечно, потребовались дополнительные тренировки по ручному причаливанию. На этот раз, чтобы избежать ошибки предыдущего полета, решили переходить в режим ручного управления при меньшем расстоянии между кораблями - после того как в автоматическом режиме корабли займут правильное положение по крену. Мы репетировали этот переход. А чтобы не сорвать причаливания при отказах в автоматике, учились обнаруживать такие отказы и делать все предварительные развороты вручную. Специалисты по управлению полетом на этот раз готовились тоже более основательно. Они решили с Земли следить за ручным причаливанием и, в случае каких-то отклонений от нормы, давать свои рекомендации по управлению. В связи с этим нас просили вести более подробный репортаж о процессе причаливания. В докладах к уже привычным сообщениям о дальности, скорости, запасах топлива и другим, добавилось новое: «Зонтик сверху» или «Зонтик снизу». Первое означало, что антенна радиосистемы, которая по форме напоминала зонт, находится выше солнечных батарей, то есть взаимное положение кораблей по крену нормальное, второе - что оно нерасчетное.

Вновь проводились тренировки, имитирующие выведение корабля на орбиту, выполнение маневров, спуск. Кроме того нужно было сдать экзамены, пройти медицинские обследования, в том числе обследование при вращении на центрифуге, несколько раз побывать на заводе «Звезда», чтобы примерить и подогнать скафандры, кресла, полетные костюмы, одежду, которая предназначалась для использования после приземления, гидрокостюмы, готовящиеся на случай посадки на воду. Предстояло принять участие в заседании Комиссии по военно-промышленным вопросам, уделить время журналистам, наконец, еще раз «пробежаться» по всем техническим описаниям и освежить в памяти то, что полагалось запомнить.

И снова появилось настроение, которое бывает только в преддверии больших событий в жизни. Мечты, ожидание, волнение - все это вместе стало теперь постоянным эмоциональным фоном. К сожалению, за несколько дней до вылета на космодром на этот фон у меня наложились и неприятные переживания. Совершенно неожиданно у моей мамы заболело сердце, и ее положили в больницу. Она ничего не знала о моих планах, и я не мог ей о них рассказать. Я очень боялся, что сообщение о моем полете она не перенесет, и думал, как бы изолировать ее от этой информации до тех пор, пока я не вернусь.

В то время космическая программа была очень хорошо защищена органами государственной безопасности. Их представители были повсюду - на предприятиях, в Центре подготовки космонавтов, на космодроме, в Центре управления полетами. И везде они были незаметны. Мало кто знал их в лицо. Но все понимали, что они обладают широкими связями и многое могут сделать. Я был знаком с руководителем службы безопасности нашего предприятия и решил обратиться к нему за помощью. Он обещал что-нибудь придумать.

Накануне вылета на космодром, как и перед несостоявшимся полетом с Комаровым, мне разрешили съездить домой только вместе с врачом и только на полчаса. Лариса опять перед моим уходом разбила об пол блюдце. Чувствовалось, что на этот раз она волнуется еще больше. На ее глазах выступили слезы, чего в прошлый раз не было. Я опять поторопился уйти, чтобы не дать разыграться чувствам...

И вот, наконец, мы снова летим на космодром, чтобы самим выйти на старт. Опять два самолета: в одном основной экипаж, в другом - дублирующий. Пассажиров в самолетах немного. Вместе с космонавтами летят руководители подготовки, врачи, несколько методистов. Большинство вылетели заранее. Они должны были подготовить гостиницу и территорию вокруг нее для остальных. Между полетами там никто не жил. Надо было все вычистить, продезинфицировать, договориться с местным командованием о снабжении продуктами, стирке белья, поварах, транспорте, охране и так далее. Кроме того, в их задачу входило составление плана работы экипажей. Для этого следовало встретиться с Техническим руководством, договориться с ним о времени примерки экипажей в кораблях, о примерке скафандров, познакомиться с графиком подготовки кораблей и личного снаряжения. Предстояло узнать дату передачи бортовых документов для укладки в корабли, дату последнего заседания Государственной комиссии, а также выяснить, с каких стартовых площадок будут осуществляться пуски и когда экипажи должны прибыть на стартовые площадки.

К нашему приезду, как обычно, все было готово. На аэродроме нас встретил жизнерадостный Никерясов. Автобусы подошли прямо к самолетам. Мы сразу получили пропуска и поехали на семнадцатую площадку - наше последнее пристанище перед полетом. По дороге все знакомо - каждый поворот, каждый пропускной пункт, каждый плакат на обочине. Говорят, здесь когда-то, по инициативе местного замполита, установили огромный шит с лозунгом: «Ракетчики, наша цель - коммунизм!» В те годы призывы, напоминающие народу, о какой цели он должен думать, были обязательным элементом украшения общественных мест. Их адресовали ко всем профессиям и распространяли повсюду. И почти никто на них не обращал внимания. На этот тоже не обращали, пока не приехал один наш инженер, который во всем любил находить смешное. Он тут же увидел в лозунге второй смысл и пришел в восторг от того, насколько этот второй смысл не соответствовал намерениям автора. Потом ему стало жалко замполита, и он посоветовал тому снять лозунг во избежание неприятностей. Замполит сначала не мог понять, что здесь может не понравиться. Когда же сообразил, то всерьез перепугался. Но снятие плаката с таким призывом тоже могли расценить как политическую акцию. Наверное, он долго мучился в поисках решения. Так или иначе, плакат вскоре исчез. Его заменили чем-то более однозначным.

Космодром нас встретил сибирским морозом. За окнами автобуса повсюду снежные заносы, дует сильный ветер. Проезжаем десятую площадку. На улицах почти никого не видно. Вон вдали центральная гостиница с рестораном, в котором в прошлом году в День космонавтики мы пили шампанское. А вон и кафе «Луна», в котором нам не удалось отпраздновать День космонавтики позапрошлого года. Внешне здесь ничего не изменилось. Во всем чувствуется полная изоляция от внешнего мира и какая-то покинутость, обездоленность этого края. Люди здесь живут по многу лет и многого лишены. У них нет даже возможности нормального общения друг с другом. Большинство участвует в совершенно секретных работах. Это все понимают, но об этом нельзя говорить ни в семье, ни в кругу друзей. У людей рождается замкнутость и стремление уединиться, формируется холодный, необщительный характер.

Проехали «десятку». Опять пустынная степь. Справа видны занесенные снегом садово-огородные участки. Они появились сравнительно недавно, несколько лет назад. Военные строители провели сюда водопровод, и теперь здесь можно что-то выращивать. В голодной степи это доставляет особую радость. И вот мы у контрольно-пропускного пункта нашей зоны. Солдат в тулупе с автоматом проверяет пропуска и открывает ворота. Автобус подвозит нас к знакомому входу.

Снова началась предполетная жизнь. Утром - зарядка, завтрак, потом - поездка на вторую площадку, где готовятся корабли, или консультации со специалистами. Во второй половине дня, если других дел нет и удается остаться одним, окончательно оформляем бортовые документы, вписываем точные времена полетных операций. Вечером - кино. Никерясов привез с собой легкие веселые фильмы, и мы их с удовольствием смотрим, почти забывая о предстоящем полете.

В постоянной занятости чем-то время летело незаметно. Быстро наступил день заседания Государственной комиссии. Как обычно, на площадку первыми съезжались кинодокументалисты, журналисты, за ними следом - члены Государственной комиссии, главные конструкторы, ведущие специалисты. Несмотря на стремление руководства ограничить количество участников, народа собралось много. Это понятно. Когда я приезжал сюда как участник подготовки полета, тоже стремился попасть на такое заседание. Оно чем-то напоминало проводы в дальнюю дорогу. Здесь были те, кто отправлял, и те, кто уезжал. И все были взволнованны. Не знаю, кто больше. И никто не хотел показывать своего волнения. Само присутствие здесь усиливало чувство соучастия и ответственности за то, что ты делаешь.

Мы в этот день старались избегать каких-либо встреч. Очень хотелось психологически отдохнуть от всего и не нагружать себя никакими разговорами. Пока прибывали «гости», мы проводили время на берегу реки, чтобы не попадаться никому на глаза, и болтали там ни о чем. О полете никто не говорил. В основном обменивались шутками и забавными историями. Каманин заранее сказал, когда нам целесообразно прийти и на какие места сесть в зале заседания.

Заседание прошло быстро, формально, по обычному сценарию. Все заранее знали почти каждое слово, которое будет произнесено. Мишин сообщил, что ракетно-космические комплексы подготовлены, и предложил осуществить совместный полет двух пилотируемых кораблей со стыковкой на орбите и переходом двух космонавтов из одного корабля в другой. Руководитель командно-измерительного комплекса генерал А. Г. Карась доложил о готовности его средств и служб к управлению полетом. Каманин представил составы экипажей. Когда Каманин называл наши фамилии, мы молча вставали. После выступления Н. П. Каманина поднялся К. А. Керимов и предложил Государственной комиссии принять решение об осуществлении полета. Формально спросил, есть ли у кого-нибудь из членов Государственной комиссии другое мнение по этому вопросу. Он заранее знал, что возражений нет. За несколько часов до этого на совещании Технического руководства почти все уже высказались в пользу полета. Предложение было дружно поддержано, и на этом заседание окончилось. Погасли прожектора, перестали жужжать камеры, все разошлись.

У нас в этот вечер была еще небольшая пресс-конференция. Несколько журналистов сразу после заседания комиссии поднялись к нам на второй этаж гостиницы и в холле, разместившись вокруг небольшого столика, задали нам вполне естественные вопросы о том, какое у нас настроение, и о том, чем заняты в эти часы наши мысли. Ничего, как мне казалось, интересного в ответ они не услышали, но все равно сделали вид, что довольны встречей, поблагодарили и ушли. И мы, наконец, остались одни, свободные от всяких дел.

На следующий день около одной из двух стоявших на старте ракет состоялась встреча с теми, кто готовил полет. Она была очень доброй. В наш адрес произнесли короткие напутственные речи, кто-то прочитал стихи, преподнесли цветы. Мы поблагодарили присутствующих за их труд и пообещали сделать все от нас зависящее, чтобы задуманное сбылось.

Потом мы собирали в гостинице вещи, как и в прошлый раз, отдельно укладывая то, что понадобится на месте приземления, и то, что можно было сразу отправлять в Москву. Вечером звонили женам. Открыто говорить о том, что завтра первый старт, мы не могли. Впрочем, это было и не нужно, они все уже знали. Просто хотелось услышать их голоса и вселить в них побольше уверенности.

13 января 1969 года Володю Шаталова разбудили за шесть часов до старта. Ему предстояло пройти предполетный врачебный осмотр и установить медицинские датчики для контроля работы сердца и дыхания во время полета.

Мы встали позже и присоединились к Володе уже за завтраком. После завтрака поднялись в комнату присесть перед дорогой. Сели, несколько секунд помолчали. Потом вдруг Володю осенила идея: «Давайте перед отъездом на старт расписываться на дверях! Отсюда ведь люди отправляются в космические полеты! Двери будут хранить историю этих комнат. Представляете себе, потом сюда будут приезжать молодые космонавты, расшифровывать наши подписи, вспоминать о том, что было до них, и передавать эстафету следующим». Он встал, взял с тумбочки фломастер и на белой двери поставил свою размашистую подпись с датой. И мы пошли вниз к автобусу. Буквально все, кто работал с нами на семнадцатой площадке, уже были внизу. Они создали живой коридор от лестницы до выходной двери и ждали Володю, чтобы его проводить. Сколько невысказанной доброты было в их глазах! Сколько волнения за его судьбу! Одни стояли молча, другие негромко выкрикивали: «Счастливо!», «Ни пуха!», «Удачи!». Володя с улыбкой сказал традиционное: «К черту!» - и мы пошли в автобус.

Уже знакомая дорога к старту. Опять все взволнованны, и опять все стараются это скрыть. Каждый по-своему пытается отвлечь Володю от мыслей о риске, на который он идет. Как и при прошлых проводах, кто-то начинает петь, кто-то рассказывает анекдот. Общими усилиями заполняется все время этого ни с чем не сравнимого переезда. Все понимают, что для улетающего в космос он может оказаться последним путешествием по Земле.

Въезжаем на стартовую площадку. Прощаемся. Кто-то говорит: «До встречи на орбите!»

Смотрим через окно, как Володя выходит, докладывает Керимову о готовности к полету. Идет к лифту. Через минуту он появляется на самом верху, машет всем на прощание руками и исчезает из поля зрения. Понимаем, что сейчас он, наверное, снимает верхнюю одежду и входит в корабль.

Чтобы следить за дальнейшим ходом подготовки уезжаем на наблюдательный пункт. Слушаем репортаж. Володя уже в корабле, проверяет состояние пульта. Наземные службы работают с носителем. Все идет по графику... Нет, опять что-то не то... Задержка докладов... Просто так этого не бывает... Бункер замолчал... Что это значит?.. Проходит пять минут, десять, двадцать... Потом короткий доклад: «Старт отменяется». Мы бежим к автобусу, чтобы ехать за Володей.

Когда приехали на стартовую площадку, его там еще не было. Потом он появился из лифта. Опять в земной одежде. Явно расстроенный. Вошел в автобус, и мы поехали назад на семнадцатую. По дороге он сказал, что есть замечание к носителю. Старт отложили на завтра. В том, что завтра старт состоится, ни он, ни мы уверены не были. Ехали в основном молча. Настроение такое, как будто заблудились, - не ясно, что делать и что нас ждет впереди.

На семнадцатой опять почувствовали себя, как дома. Здесь люди очень тактичные, они видели разное. Все вели себя так, как будто в этот день вообще ничего не происходило. Были приветливы и спокойны. Ни о чем не спрашивали.

Часа через три приехал со второй площадки Каманин. Он сказал, что в причине отклонений от нормы разобрались, сейчас из ракеты сливают топливо, потом будут менять один из приборов системы управления. Есть уверенность в том, что завтра старт состоится. После этого он пожурил Шаталова за то, что он в такой мороз поехал на старт в полуботинках. А было, действительно, очень холодно - около тридцати градусов. Велел завтра надевать унты.

Остальную часть дня мы провели в полном безделье. Гуляли, после ужина смотрели кино. Ждали сообщений со стартовой площадки. Поздно вечером нам сказали, что дефект устранен и начался новый отсчет стартового времени. Эта весть сразу вернула нам чувство реальности предстоящего полета.

Потом все шло точно так же, как накануне. Сон в запланированное время, осмотр и экипировка Володи, завтрак, проезд в автобусе к старту, доклад Керимову, посадка в корабль и, на этот раз, реальный старт. Мы, затаив дыхание смотрели, как Володя уходит от Земли. Дождались конца работы ракеты-носителя, узнали, что корабль на расчетной орбите, и вернулись к себе готовиться к завтрашнему старту.

Когда мы приехал в гостиницу, радио и телевидение уже передавали сообщение о полете «Союза-4». На экране - фотография Володи. Рассказывают его биографию. Говорят о том, что начавшийся полет является очередным шагом в программе освоения космического пространства. Конечно, не упоминается ни о завтрашнем старте, ни о вчерашней неудавшейся попытке. В то время, если ситуация позволяла, о проблемах не сообщали. И, по-моему, совершенно напрасно. Если бы люди знали, какие трудности при этом преодолеваются, они бы еще больше ценили успехи. Но у руководства страны было другое мнение по этому поводу. Оно стремилось давать как можно больше положительной информации, чтобы воспитывать чувство патриотизма у своего народа и вместе с тем укреплять авторитет страны за рубежом. Надо признать, что это ему удавалось. А мы в таких случаях гордились вдвойне - и тем, что было достигнуто, и тем, что нам довелось в этом участвовать.

Как только передача о полете Володи закончилась, Женя предложил: «Ребята! А давайте отвезем ему завтра на орбиту газеты с сообщениями о его полете! Представляете себе, какой это для него будет сюрприз?» Идея понравилась. И мы попросили Никерясова достать нам утром газеты до выезда на старт.

Настроение было хорошее. Постепенно усиливалась вера в то, что наш полет состоится. Ни в этот вечер, ни на следующее утро никаких осложнений, которые могли бы привести к отмене старта, не возникло. Утром мы прошли через те же процедуры, что и Володя, и точно в назначенное время отправились на автобусах к старту. На этот раз мы ехали быстрее, чем накануне, и оказались в районе старта раньше запланированного времени. К ракете раньше приезжать не полагалось, и мы остановились позади какого-то здания так, чтобы нас никто не видел. Выжидали. Водитель открыл двери, и мы вышли подышать свежим воздухом. Я в те годы курил, и мне ужасно захотелось закурить. Увидел, что в «Волге» недалеко от нашего автобуса сидит Леонид Иванович Горегляд - заместитель Каманина. Подошел к нему, попросил закурить. Он протянул мне пачку сигарет, но посоветовал курить в машине так, чтобы никто не видел. Сказал, что Каманин уволит его, если узнает. Я сел в машину, а он вышел и следил за тем, чтобы к нам никто не подходил. Прекрасный человек! Когда-то мужественный летчик, сбивший очень много вражеских самолетов, а теперь заслуженный генерал, один из руководителей подготовки космонавтов, он был всегда открыт с людьми и всегда придерживался логики здравого смысла.

Долго наслаждаться мне не пришлось. Не успел я выкурить и полсигареты, как тот же Горегляд скомандовал: «Пора!» Мы быстро сели в автобус и поехали дальше. До старта оставалось около километра. Не прошло и двух минут, как автобус подкатил к ракете. Народа на площадке было много. Стартовая команда работала на фермах обслуживания, начальство сгруппировалось около Керимова, ожидая нашего прибытия. Мы попрощались с теми, кто был в автобусе, и вышли. Борис стандартной фразой доложил о готовности экипажа к полету, мы с Женей в знак согласия молча улыбнулись. Керимов, тоже стандартной фразой, пожелал нам успешного выполнения полета и благополучного возвращения на Землю. Сразу после этого к нам подошел ведущий конструктор Е.А.Фролов и повел к лифту. Он - впереди; мы - за ним. Эмоции торжествующие. Состояние такое, как будто входишь в сказку. Вот она - лестница наверх! Всего несколько ступенек до лифта! И они уже не опираются на Землю, они висят на ферме. Когда я встал одной ногой на нижнюю ступень и отрывал от бетона вторую ногу, шальной вопрос мелькнул в голове: «А, может, это я навсегда покидаю Землю?» И тут же поймал себя на мысли, что нет никаких признаков страха. Есть ощущение важности события, и не больше. Посмотрел на ребят - и у них такое же выражение лиц, как будто идут на праздничную демонстрацию. После полета меня много раз спрашивали, было ли страшно, и этот вопрос каждый раз ставил меня в трудное положение. В моем представлении страх - это что-то близкое к панике, это состояние непреодолимого испуга, который парализует нормальное мышление. Я помню наш инструктор по парашютному спорту Лев Закусин рассказывал об одном случае, когда он был свидетелем особенно яркого проявления страха. Лев довольно долго служил в десантных войсках и учил молодых солдат прыгать с парашютами. Однажды в группе «перворазников» он заметил парнишку, который необычно сильно волновался. Лев, выстраивая в самолете ребят в очередь на прыжки, поставил его в середину, чтобы он видел, что до него многие уже покинули самолет и после него стоят те, которых нельзя задерживать. Когда наступила очередь этого парня, он не смог преодолеть волнения и попытался ухватиться за край двери, чтобы остаться в самолете. Понимая, что если парень не прыгнет сейчас, то не прыгнет никогда, Лев не дал ему ухватиться и вытолкнул из самолета. Но страх оказался настолько велик, что солдат, очутившись за бортом, сумел развернуться, ухватиться за порог двери и влезть назад в самолет, несмотря на мощное сопротивление потока воздуха и на то, что на нем были надеты два парашюта. Конечно, больше ему прыгать не предлагали и из десантных войск списали. Страх изменил его жизнь. Слава Богу, похожего чувства мне испытывать не доводилось. Мне бывало страшновато перед уколом или в кабинете зубного врача, но ни перед полетом, ни во время полета таких неприятных ощущений у меня не возникало. Разумеется, я волновался, но мое волнение не сопровождалось чувством протеста против происходящего. Можно ли было назвать это страхом? Не знаю.

Мы поднимаемся на площадку, где нас ждет кабина лифта с уже открытой дверью. Оборачиваемся и видим, что все, кто остался внизу, продолжают провожать нас взглядами. Машем им на прощание руками и входим в кабину. Фролов закрывает дверь, нажимает кнопку, и мы едем. Через окна смотрим вниз. Видим, что удаляемся от людей, которые по-прежнему смотрят в нашу сторону. Понимаем, что все волнуются. Наш автобус пока не уходит. На всякий случай.

Приезжаем на верхнюю площадку. У входного люка корабля постелена пленка. Рядом стоит человек с большим полиэтиленовым мешком для нашей верхней одежды. Снимаем все, что должно остаться на Земле, отдаем ему и входим в корабль. В орбитальном отсеке нас ждет молодой парень, рабочий нашего завода, которому поручено проконтролировать правильность закрытия люка. Здороваемся и тут же прощаемся. Он обнимает нас по очереди. На его глазах выступают слезы - значит, тоже волнуется. Переходим в спускаемый аппарат и вместе с этим парнем закрываем люк.

Спускаемый аппарат одновременно служит кабиной корабля. До выведения на орбиту мы будем находиться здесь. Укладываемся в кресла, подгоняем привязные ремни. Мне, как я и ожидал, кресло немного мало, но есть еще два часа, и я успею в нем нормально устроиться. Оглядываемся вокруг - все знакомо. Только через иллюминаторы нельзя посмотреть на улицу. Корабль снаружи закрыт еще одним металлическим корпусом, который будет защищать от встречного напора воздуха. Достаем бортжурналы, начинаем следить за подготовкой к старту. Управление всеми процессами идет с Земли. Нам остается только слушать репортаж и, просматривая пульты управления, убеждаться, что все поданные с Земли команды исполняются.

Слышим доклад: «Отведена ферма обслуживания». Мысленно представляем себе, как две половины огромной фермы, в том числе и та, на которой смонтирован лифт, отошли от ракеты и развернулись в горизонтальное положение. Сейчас наша ракета видна со всех сторон. Ее отполированный корпус, наверное, сияет на фоне неба. И где-то у ее вершины сидим мы. Удивительно!

Потом объявляют: «Минутная готовность!» Значит, подготовка прошла нормально, сейчас автоматика ждет расчетного времени старта. Еще раз проверяем привязные ремни, положение ног, убираем бортжурналы, плотно укладываемся в кресла. Я уже полностью в него вписался. В голове на первом плане циклограмма выведения.

В наушниках звучит: «Зажигание!»... Слышим шум работающих двигателей. Потом: «Промежуточная!»... »Главная!»... Это сообщают о ступенях, на которые выходит тяга двигателей. И вот: «Подъем!»... Ощущаем толчок в спину и понимаем, что ракета оторвалась от Земли. Дай Бог, чтобы ничего не отказало! С Земли каждые десять секунд передают, что полет нормальный. Потихоньку растут перегрузки, поскрипывает конструкция. Следим за временем. Первая ступень должна отработать сто двадцать секунд. Есть! Резко снижается перегрузка. Слышим металлический стук замков. С Земли докладывают: «Произошло отделение первой ступени». Ступень состояла из четырех конических ракетных блоков, которые окружали центральную часть ракеты. Сейчас они отделились, и ракета приобрела форму длинного цилиндра с заострением наверху. Еще через полминуты опять раздался стук замков - отделился от корабля защитный корпус. В иллюминаторах появилось небо. Ракету стало заметно раскачивать. Она ведет себя, как упругий стержень, которым кто-то размахивает. А мы как бы находимся на свободном конце этого стержня. С каждым взмахом отклонения от нормального положения становятся все больше и больше. Я даже начинаю опасаться, как бы она не разломалась. Но все обошлось. Вторая ступень, отработав свое время, тоже благополучно отделилась. Теперь ракета намного короче и жестче. Качания прекратились. С Земли продолжают сообщать о нормальном полете. Растут перегрузки. Ждем заветной пятьсот тридцать пятой секунды. Если до нее дотянем, то мы на орбите. Дотянули! Слышим с Земли: «Есть главная команда!» Значит, корабль набрал расчетную скорость и двигатель выключен. Мы это почувствовали, так как резко пропала перегрузка. Только что она с силой вдавливала нас в кресло, а сейчас это давление исчезло вовсе. Ощущение такое, как будто мы вместе с кораблем начали падать. Все, что не было закреплено, всплыло в воздух. Свободные концы привязных ремней и кабели, идущие к шлемофонам, больше не лежат на нас, а висят перед нашими глазами. Это - невесомость. Ура! Мы на орбите! Поздравляем друг друга.

На пульте пошли часы и начал вращаться маленький глобус - он будет показывать, над какой точкой земного шара мы пролетаем. Смотрю в иллюминатор, вижу только черное небо. Отстегиваю плечевые ремни, придвигаюсь к нему вплотную и пытаюсь найти Землю. Не нахожу, она с другой стороны корабля. Но зато я увидел солнечную батарею и поразился тому, как необычно она выглядит. Она кажется настолько яркой, что невозможно определить ее цвета, - как будто это источник света сияет. Установленная на ней антенна, покрашенная в черный цвет, стала такой же яркой. Потрясающе! Да, мы прилетели в этот сказочный мир! Обязательно найду возможность рассмотреть его как следует.

И мысли тут же переключились на Землю: «Как там мама? Интересно, отключили у нее радио или нет?.. Лариса, наверное, сегодня не спала. Она, конечно, с утра в информационном центре и слушает репортаж, - этот центр создан для начальства, и туда стекается вся информация - и хорошая и плохая. Сейчас там ждут первого сеанса связи. Потом она пойдет на работу. Может быть, ночевать дома не будет. Чтобы скрыться от журналистов, она собиралась эти дни пожить у сестры».

...Замечаю, что в голове появилась какое-то неприятное ощущение, немного похожее на то, какое бывает на Земле, когда наклоняешься вниз головой. И, кажется, понятно, почему оно возникло. Сердце обеспечивает такой же напор крови, как на Земле, а этому напору почти ничего не противостоит - силы тяжести нет. Кровь в избытке поступает к голове. И когда поворачиваешь голову, появляются признаки головокружения. Вестибулярный аппарат реагирует на обычные повороты очень резко, гораздо резче, чем на сильную морскую качку. Надо быть осторожным...

Время идет. Пора начинать работать. Мы достаем бортовые журналы и приступаем к проверке состояния корабля. Через час первый сеанс связи. Вызывает Земля:

– «Байкал»! Я - «Заря»! На связь!

– Слышим отлично.

– Доложите самочувствие и результаты проверки систем.

– Самочувствие у всех в норме, по борту замечаний нет.

– По нашим данным орбита близка к расчетной. Вам разрешено выходить из кресел, работать по программе.

– Вас понял.

И мы начали действовать по программе. Отстегнув привязные ремни, мы непроизвольно всплыли, будто нас вытолкнули из кресел какие-то невидимые пружины. Открыли люк в орбитальный отсек, перешли туда, посмотрели, не оторвалось ли что-нибудь во время выведения. Все было в порядке. Я взглянул на себя в зеркало и увидел, что лицо опухло, на щеках появились тонкие красные прожилки. Посмотрел на ребят - у них примерно то же самое. В орбитальном отсеке намного просторнее и приятнее, чем в спускаемом аппарате. Есть диван, сервант, четыре иллюминатора. Мы достали из серванта мешочек, на котором было написано «Обед №1», и перекусили.

В этот день предстояло выполнить первый маневр по сближению с «Союзом-4». До маневра расстояние между нашими кораблями составляло около десяти тысяч километров. Так было задумано баллистиками. Схема выведения на орбиту и маневров выбиралась так, чтобы расход топлива был минимальным. В управлении маневром участвовали все. Следовало сориентировать корабль, подготовить систему стабилизации и двигатель, следить за ходом автоматической программы, постоянно контролировать целый ряд жизненно важных параметров, потом привести все опять в исходное состояние. Маневр занял почти три часа и прошел успешно. Расстояние между кораблями стало сокращаться. А для нас наступило время ужина и отдыха.

Ужин был недолгим: маленькая банка холодных мясных консервов, несколько таблеток сухого творога-порошка, немного сухофруктов, да тюбик сока - все это мы проглотили быстро и безо всякого удовольствия. А потом все поплыли к иллюминаторам.

Смотреть на Землю можно было бесконечно. Картина похожа на ту, которую наблюдаешь с борта самолета. Но в то же время в ней была одна особенность: так как отсюда мы не видели ничего, созданного человеком, Земля казалась безжизненной. Это впечатление подчеркивалось и полной тишиной, окружающей нас. Не было ни шума работающих двигателей, ни свиста воздуха за бортом. Мы летели над безмятежной планетой и с необычным интересом рассматривали ее со стороны. Казалось странным, что где-то там есть города и деревни и кто-то сейчас работает, а кто-то, возможно, бродит по лесу и собирает грибы. Глядя вниз, я вдруг обнаружил, что размышляю обо всем увиденном, как будто о чем-то постороннем, и это уже не моя планета. Похожее чувство возникает, когда меняешь место жительства. Город, который покинул, сохраняется в памяти, но он перестает быть частью твоей жизни.

Сверху не видно не только строений, но и рельефа местности: ни возвышений, ни впадин. Атмосфера приглушает краски и придает всему пастельные тона. Поначалу создалось впечатление, что поверхность однообразна. Места, над которыми пролетали, узнавали только по очертаниям береговой линии. Легко определили Крым, Красное море, Сахалин, Камчатку. Но если береговая линия исчезала из поля зрения, то отличить Европу от Азии или Америки было трудно.

Оказалось, что больше половины Земли всегда закрыто облаками, а в районе экватора почти постоянно, то здесь то там, полыхают молнии. Это очень хорошо видно ночью. Вспышки настолько мощные, что освещают корабль.

Потрясающе красивую картину представляли собой восходы и заходы Солнца! Перед восходом атмосфера начинает светиться. Когда мы находимся на Земле, она светится над нами - светлеет небо. А когда смотришь из корабля, то атмосфера оказывается под нами. На рассвете начинает светиться ее кайма. Сначала она становится красной, в виде алой дуги на черном фоне, потом желтеет, потом в ней появляются цветные слои, как в радуге, только каждый слой очень яркий и сочный. И наконец в самом центре дуги вспыхивает бешено яркое Солнце! Мы в этот момент отводим глаза в сторону, чтобы не сжечь сетчатку. Чрезвычайно красиво! К сожалению, эту красоту не удается передать ни существующими красками, ни с помощью фотопленок... После восхода на Земле начинается день. Для нас он недолог. Меньше чем через час Солнце снова заходит и на прощание опять зажигает нам цветную радугу на горизонте. Теперь мы любуемся звездами. Их мириады. Разыскиваем знакомые созвездия - Орион, Стрелец, Дракон. С восторгом находим великолепный Южный крест - до этого мы его видели только в планетарии. Ищем Сириус и Канопус - самые яркие звезды, которые выбраны в качестве навигационных ориентиров. И так проводим время до очередного восхода.

Это были новые ощущения, они увлекли нас и надолго приковали к иллюминаторам. Все располагало к философии. Я начал думать о том, что люди вообще очень мало знают о мире, в котором живут. Они более или менее изучили то, что их окружает, что они видят и физически чувствуют. А как много находится за пределами нашего мироощущения! Мы даже не представляем, какая часть всего мироздания доступна нашему взору. Может быть, вот это пространство, заполненное звездами, которые мы видим, - всего лишь один крошечный элемент какого-то супергигантского (по нашим представлениям) образования? А может быть, внутри атомного ядра есть такие мелкие частицы, для которых атом велик так же, как для нас - видимая часть Вселенной? Мы этого никогда не узнаем... Конечно, люди все время будут открывать для себя новое. Самой природой в них заложено стремление изучать мир, в котором они живут. Но чем дальше человек продвигается за границу своих естественных восприятий, тем труднее ему добывать знания. Приборы становятся все более сложными и дорогими: радиотелескопы, электронные микроскопы, ускорители заряженных частиц и, наконец, - космические аппараты. Все они, безусловно, приносят много новых сведений. Много по сравнению с тем, чем располагало человечество прежде, но бесконечно мало по сравнению с тем, чем располагает Вселенная...

Интересно, а как же будет развиваться человечество? Как долго оно будет существовать? Удастся ли ему сохранить Землю и будет ли оно искать пристанище за пределами Земли?.. Почему-то хочется даже о далеком будущем думать с оптимизмом...

Менялись картины за иллюминатором, и мысли перескакивали с одной темы на другую. Распорядок дня мы нарушили. Уже давно пора было спать. Но упустить такую уникальную, может быть, единственную в жизни возможность полюбоваться красотами космоса мы не могли. Мы кончили смотреть по сторонам, когда до подъема оставалось меньше пяти часов. А уснули еще позже. По-моему, толком никто так и не спал. В корабле оказалось холодно. Пока мы двигались, то этого не замечали, а когда сели в кресла, пытаясь заснуть, то почувствовали озноб. Причем, все сразу. Надеть было нечего, накрыться тоже нечем. Пришлось терпеть. Я прижался спиной к креслу так, чтобы хотя бы одна сторона тела не мерзла, и пытался заснуть. Временами засыпал, но не надолго. Холод и дискомфорт будили. Просыпаясь, открывал глаза и смотрел на часы - сколько осталось до подъема. Начала рабочего дня ждал, как облегчения. По-моему, Борис и Женя провели ночь так же.

Утро началось с проверки бортовых систем. Потом на связь вышла Земля. Мы доложили о результатах проверки, с Земли нам передали целую таблицу данных, которые потребуются для управления, если возникнет необходимость срочной посадки. На следующих витках опять выполняли маневры для сближения с «Союзом-4». Все расчеты для этих маневров, так же как и накануне, проводились на Земле. Нам говорили, как надо сориентировать корабль, когда включить двигатель и какую набрать дополнительную скорость. Мы строго придерживались этих установок. Маневры прошли нормально. По расчетам через двадцать минут после выполнения последнего маневра расстояние между кораблями должно было сократиться до десяти километров. Установили непрерывную связь с Володей, чтобы дальше действовать согласованно. Включили на обоих кораблях систему автоматического сближения. «Союз-4» должен выполнять функции активного корабля. Он будет маневрировать, а наш корабль будет только направлять в его сторону свой стыковочный узел. У Володи на пульте загорелся транспарант «Поиск». Он означал, что бортовые радиолокаторы начали осматривать окружающее пространство. Через минуту появился сигнал «Захват» - корабли нашли друг друга, и начался процесс сближения. С этого момента мы перестали выходить в эфир, чтобы не мешать Володе вести репортаж. У каждого в руках график расчетного процесса сближения. Сопоставляем с ним данные докладов. Все идет нормально. Логика сближения построена очень мудро. Пока расстояние между кораблями большое, скорость сближения могла составлять шестьдесят - семьдесят километров в час и корабли могли сближаться с небольшим промахом друг относительно друга. Так было рассчитано для того, чтобы в случае отказа системы управления не произошло опасного столкновения. А по мере сокращения расстояния скорость уменьшалась и, когда она становилась безопасной, система управления преднамеренный промах убирала.

Володя докладывает, что дальность - тысяча метров. Мы можем скоро увидеть его корабль на экране перископа. Пока на нем только бегущие облака. Дальность - девятьсот... восемьсот. Вдруг Женя кричит: «Вон он!» И показывает нам на черную точку, которая появилась в центре экрана и стоит там. Облака бегут вместе с Землей, а эта точка остается неподвижной. Кто-то в возбуждении крикнул в эфир: «Видим!» Точка стала расти, обретать форму. Уже виден сигнальный световой маяк, солнечные батареи... Дальность - триста метров. Вполне можно переходить на ручное управление. Но новая инструкция предписывает делать это на ста метрах. Ждем. Волнение нарастает. У Бориса руки уже на ручках управления. Я перехожу с контроля графика сближения на контроль расхода топлива... Дальность - сто. Володя докладывает о включении ручного причаливания. Я включаю такой же режим на нашем корабле. Борис начинает управлять. Все работает! Теперь, кажется, ничто не помешает. Дальность - пятьдесят... двадцать... десять... касание! Чувствуем толчок, тут же загорается транспарант «Механический захват», и видим, как «Союз-4» закачался около нашего стыковочного узла. Потом он успокаивается и начинает медленно подтягиваться к нам. Через несколько минут и это движение прекращается. Горит транспарант «Стыковка окончена». Он говорит о том, что мощные стальные крюки стянули корабли между собой. Поздравляем друг друга. Теперь переход из одного корабля в другой состоится!

Интуитивно чувствуем, что на кораблях все в порядке. Проверяем герметичность, запасы топлива, состояние автоматики - нет отклонений от нормы! Володя и Борис достают свои инструкции по выполнению перехода, и мы ждем расчетного времени.

Первым в орбитальный отсек выходит Борис. Он устанавливает на кронштейн кинокамеру и включает ее. Вся подготовка к выходу будет сниматься на кинопленку. За ним выходим мы с Женей. Открываем крышку дивана - там лежат наши скафандры. Первым одеваюсь я, Женя помогает. Здесь это делать легче, чем в самолете, - не надо спешить. Начинаю затягивать трос, который подтягивает шейное кольцо к поясу, чтобы скафандр не растянуло, когда он раздуется. Похоже, немного переусердствовал - желудок конвульсивно сжался и вытолкнул содержимое в пищевод. Только не это! Делаю глотательное движение и несколько глубоких вдохов. Кажется, успокоилось. Начинаю помогать одеваться Жене. Он засовывает внутрь скафандра газеты и письма для Володи. Зашнуровывается. Борис пристегивает к скафандрам контейнеры с системами жизнеобеспечения. Сначала их предполагали крепить на спине и поэтому назвали ранцами. Но потом обнаружилось, что с таким ранцем на спине невозможно пройти через люк. Решили крепить его к ноге, а название «ранец» сохранили. И вот мы плаваем с ранцами на ногах. Борис надевает на нас гермошлемы и перчатки. Прощается, уходит в спускаемый аппарат и закрывает за собой люк, который теперь разделяет нас.

Мы остаемся вдвоем в ожидании выхода. Настроение такое, как будто дальше будет происходить что-то хорошо заученное, но почти нереальное. Слышим, как Борис устанавливает связь с Володей. Потом начинает выпускать воздух из нашего отсека, пока не полностью - ему надо проверить герметичность спускаемого аппарата. Мы в это время проверяем герметичность скафандров - все нормально. Докладываем, что готовы к окончательной разгерметизации отсека и открытию выходного люка. Борис опять открывает клапан и по прибору следит за давлением. Ведет репортаж. Мы чувствуем, как раздуваются наши скафандры. По мере приближения к нулю давление падает все медленнее и медленнее. Наконец Борис говорит: «Давление в отсеке нуль, приготовиться к открытию выходного люка». Отодвигаемся подальше от люка, чтобы не мешать движению крышки, докладываем: «Готовы». Смотрим на люк. Крышка дрогнула и медленно стала уходить вверх. Появилась щель, а за ней - абсолютная чернота. Отвожу взгляд от крышки и вдруг вижу, что на противоположной стенке отсека что-то ярко засветилось, как будто рядом зажегся прожектор. И размеры яркого пятна быстро увеличиваются. Не могу сообразить, что это такое. Потом доходит: это же солнечный зайчик! Через открывшуюся щель в отсек попадают солнечные лучи. Просто мы не видим их. На земле лучи заметны, потому что в них светится пыль, а здесь нет ни воздуха, ни пыли. Зайчик яркий, потому что Солнце очень яркое. Удивительная картина!

Ну вот, люк открыт полностью. Можно выходить. Первым должен выходить Женя. Он подплывает к полу и занимает положение головой к люку. Я всплываю над ним. Женя по пояс выдвигается наружу. Передаю ему кинокамеру на длинной подставке. Женин переход будет сниматься. Он устанавливает камеру. Я включаю ее с пульта. Ждем сигнала от Бориса, он следит за часами. Володя, конечно, тоже следит за временем, у него в руках такая же инструкция, но мы договорились, что на этом этапе он будет молчать. Время пришло. Борис говорит: «»Байкалу-3» разрешаю выйти из корабля полностью». Вижу, как Женины ноги начали выплывать. Потом почему-то остановились. Через несколько секунд Женя с явным недоумением говорит: «Леш, не могу выйти, посмотри - что-то мешает».

Подплываю к люку. Женя его почти полностью загородил. Через узкую щель вижу, что кабель, который закреплен внутри корабля, перехлестнулся через ранец и держит, как швартов: «Возвращайся! - Вплывает. Я снимаю петлю. - Можно выходить». Исчезает из корабля. Выплываю вслед за ним по пояс. Перед глазами два корабля на черном фоне. Остекление гермошлема закрыто очень плотным светофильтром, поэтому корабли не кажутся яркими. Женя висит рядом с люком, держась двумя руками за поручень, - готов к переходу. Голос Бориса: «Переход разрешаю». Женя, перебирая руками поручень, начинает удаляться. Я слежу за тем, чтобы кабель был почти натянут и ни за что не зацепился. Вдруг Женя говорит: «Не работает вентилятор». - «Почему ты решил?» - «Нет шума, воздух стоит».

Это уже совсем плохо. При отсутствии вентиляции углекислота заполняет гермошлем, и очень быстро может наступить потеря сознания. В нашем распоряжении секунды. Влетаю в корабль проверить присоединение кабеля - разъем состыкован. Стараясь быть спокойным, говорю: «Проверь тумблер». - «Уже. Все в порядке». Наверное, кабель нажал на тумблер, когда перехлестнулся через ранец, и выключил электропитание. Увидеть тумблер самому нельзя - он находится в зоне, которая перекрыта нижним краем гермошлема. Определить его положение можно только на ощупь, а в раздутых перчатках это сложно. Хорошо, что все обошлось. Женя начал двигаться дальше. Спокойно перебирает поручень руками и, как краб - правым боком вперед, удаляется от моего люка. Вот он уже около стыковочного узла. Вижу, как перестыковывает страховочный фал с нашего корабля на Володин. Снимает с наружной стенки контейнер с образцами оптических материалов, которые почти двое суток были открыты для космического облучения; специалисты будут изучать, как изменились их свойства. Кладет контейнер в карман и продолжает движение к входному люку. Разворачивает поручень для входа. Берется за него и, описав ногами большую дугу, заводит их в люк. Поворачивается ко мне лицом. Мы смотрим друг на друга из разных кораблей и понимаем, что половина дела сделана. Сейчас Женя подстыкует кабель, которым он пользовался, к Володиному кораблю, а я второй конец его подстыкую к своему скафандру, и мне можно будет двигаться к нему.

Но не все пошло гладко. На этот раз неудача ожидала меня. Я должен был снять кинокамеру и уложить ее в диван. Снять несложно, и поместить внутрь дивана просто. Но закрепить там ее не за что, а крышку дивана я захлопнуть не могу - не срабатывают защелки. Может быть, потому что надо нажимать на край крышки в центре дивана , но в скафандре я туда не достаю. Пытаюсь закрывать одновременно рукой и ногой - не получается. Прикрыть крышку, не защелкивая, тоже не удается. Ее обивка работает, как пружина, и каждый раз возвращает крышку в открытое положение. А камера беспорядочно плавает внутри дивана. Если она выплывет из него, то может помешать закрытию люка. Тогда Борису придется срочно возвращаться на Землю. Кроме того, жалко потерять пленку. Время уходит. Наконец, Борис говорит, чтобы я прекращал борьбу с диваном, оставил крышку в максимально прикрытом положении и приступал к переходу. Я так и сделал.

За моим переходом следили с Земли по телевидению. Потом мне рассказывали, что почти сразу после моего выхода из люка выплыла камера и улетела... Пленку мы потеряли...

Движение вдоль наружной поверхности кораблей оказалось, пожалуй, самой легкой и самой приятной частью перехода. Усилий почти не замечаешь. Картина перед глазами вызывает ощущение безграничного простора и свободы. Чем-то похожее на то, которое испытываешь при прыжке с самолета, только здесь нет встречного потока воздуха и не нужно беспокоиться о том, чтобы во время открыть парашют. Останавливаюсь - надо запомнить то, что я вижу. Подо мной корабль, который мы покидаем. Слева с потолком, похожим на верхушку колокола, наш спускаемый аппарат. Там теперь остался Борис в одиночестве. Дальше - отсек с приборами и двигателями, солнечные батареи. Справа - второй такой же корабль. Из люка по пояс высунулся Женя, держит мой кабель. Над кораблями далеко-далеко горизонт Земли, бело-голубой, движется очень медленно. А выше все черно. Наверное, свет от корабля и светофильтр гермошлема мешают видеть звезды или хотя бы планеты. Потихоньку разжимаю пальцы, чтобы попробовать зависнуть, не держась за поручень. Почти получается. Во всяком случае ясно, что, имея страховочный фал, отпускать поручень можно.

Иду дальше. Говорю «иду», а сам не знаю, как назвать этот способ передвижения. Ползу? Плыву? Лечу? Ноги ничего не делают, руки тоже ни на что не опираются. Просто руками перебираешь поручень, как будто его кому-то передаешь. Нет, пожалуй, «иду» привычнее. Когда я подхожу к люку, Женя уже внутри отсека, у дальней стенки, чтобы не мешать моему входу. Я свободно проплываю через люк, мы собираем кабель и докладываем Володе, что готовы к закрытию крышки. Переход закончен. Остается заполнить отсек воздухом, проверить герметичность и снять скафандры. На это уходит меньше часа.

И вот торжественная минута - Володя открывает люк между отсеками и вплывает к нам. Радости нет границ! Обнимаемся, хохочем, бессвязно выкрикиваем: «Здорово!» «Привет!» «Ура!» «Поздравляю!»... Женя передает Володе газеты с его большими фотографиями. Тот от удивления даже растерян: «Как это?» Потом соображает, что мы успели их приобрести. Вынимает три тубы с соком, и мы празднуем встречу!

В нашем распоряжении оказалось время, которое в программе полета было названо резервным. Оно предусматривалось на случай, если бы не удалось плотно закрыть входной люк и нам пришлось бы возвращаться к Борису. Но все было нормально, и теперь мы отдыхаем, делимся впечатлениями; Володя включил кинокамеру, чтобы сделать кадры на память.

К сожалению, приятная передышка быстро кончается. Нам еще предстоит сегодня расстыковаться и подготовить корабль к спуску - завтра утром посадка. Переходим в спускаемый аппарат. На Женином и моем креслах привязные ремни до сих пор в том же положении, в каком их закрепили перед стартом. Видно, Володя к ним не прикасался. Распускаем ремни, привязываемся к креслам, устанавливаем связь с Борисом. Он не скрывает, что после нашего ухода чувствует себя одиноко. Стараемся его подбодрить, благодарим, желаем, чтобы дальше все шло благополучно. И... Володя нажимает клавишу «Расстыковка». Все смотрят на экран. Первые несколько минут на нем как будто ничего не меняется. Стыковочный механизм очень медленно разводит корабли, сохраняя между ними механическую связь. Этого движения практически не видно. Потом последние замки открываются, и пружины расталкивают корабли в разные стороны. Мы видим, как корабль Бориса начинает удаляться, разворачиваться, перемещаться к краю экрана и вскоре исчезает из поля зрения. На пульте горит транспарант «Расстыковка окончена». Кончился совместный полет. Подходит к концу и наш последний сеанс радиосвязи между кораблями. Прощаемся.

Как неожиданно быстро все завершается! Столько лет подготовки, столько пережито - и все во имя этих двух коротких дней! Стоило ли? Похоже, что да. А, собственно, во имя чего стоит жить? Только, чтобы что-то новое узнать и что-то сделать. В этом полете мне, безусловно, удалось и то и другое.

Готовимся к спуску. Закрепляем скафандры так, чтобы при работе двигателя они не перемещались внутри отсека и не нарушали расчетной схемы распределения груза. Укладываем в контейнеры кино - и фотопленки, образцы материалов, взятые снаружи при переходе, записи наблюдений. Выносим все, уже ненужное, в орбитальный отсек. Ужинаем. И снова, нарушая предписанный распорядок дня, вместо сна плывем к иллюминаторам, чтобы последний раз посмотреть вокруг. Выспимся на Земле. Опять эти незабываемые восходы, закаты, тропические грозы. Пару раз видели что-то похожее по описаниям на полярное сияние, но оно было в средних широтах и не цветное. Как будто много тысяч прожекторов, выстроенных в линию, светили вертикально вверх в ночное небо. Их свет поднимался гораздо выше облачного покрова и создавал впечатление огромного светового занавеса. Картины завораживали.

Устраиваться спать опять начали много позже запланированного. И снова было так холодно, что заснуть как следует не смогли. Наполовину бодрствуя, наполовину пытаясь задремать, мы коротали время до первого утреннего сеанса связи.

И вот слышим: «»Гранит»! Я - «Заря» На связь!» «Гранит» - это Володя. Мы с Женей из «Байкалов» превратились тоже в «Гранитов»: Я - «Гранит-2»; Женя - «Гранит-3». Сменился корабль, сменились и позывные. «Заря» спросила о самочувствии и стала передавать данные на спуск. Нам сообщили, когда на борту будет включена программа автоматического торможения корабля. Ее должны запустить с Земли - там это делают очень точно в заданное время. Передали, когда должен включиться двигатель и сколько времени он будет работать, а также дали сигналы точного времени, чтобы мы смогли сверить часы. Потом попросили закрыть крышку люка между отсеками и проверить ее герметичность. В следующем сеансе нам предстояло доложить результаты проверки. Если все будет нормально, начнутся операции спуска.

По окончании сеанса мы закрыли люк, ведущий в орбитальный отсек, и стали устраиваться в креслах. При первых полетах «Союзов» спуск выполнялся без скафандров, поэтому никаких работ, связанных с их подготовкой, не требовалось. Я помню, когда проектировали «Союз», вопрос о том, нужны ли скафандры для обеспечения безопасности внутри корабля, обсуждали неоднократно. И пришли к выводу, что не нужны. Королев тогда на одном из совещаний сказал, что находиться в корабле в скафандре так же нелепо, как носить водолазный костюм внутри подводной лодки. И с ним согласились. Думаю, что и сейчас космонавты не пользовались бы скафандрами в спускаемом аппарате, если бы не нелепая трагедия, случившаяся двумя годами позже.

У меня «отношения» с креслом были особые. Когда я первый раз к нему примерился, то понял, что голова и плечи не входят. Похоже, в невесомости рост стал еще больше. Надо сокращаться сантиметра на два. И опять это следовало сделать так, чтобы никто не заметил. Я не хотел, во-первых, чтобы у изготовителей кресел были неприятности и, во-вторых, чтобы меня лишили возможности повторных полетов. Пришлось украдкой, натягивая плечевые ремни, создавать нагрузку вдоль позвоночника. Постепенно рост уменьшался. Минут через тридцать - сорок проблема была решена.

С герметичностью все было в порядке, и в расчетное время включилась программа спуска. Любопытное состояние: рассудок говорит, что полет завершается, а эмоционально ты еще на это не настроен. Психологически я прочувствовал реальность спуска только после того, как на связь вышел Каманин. Он сказал, что поисковые самолеты и вертолеты находятся в расчетном районе посадки, и просил нас непрерывно вести репортаж. Это как-то сразу отрезвило.

Процесс торможения прошел гладко. Володя сориентировал корабль, автоматика сделала все остальное. Она подготовила двигатель, включила его и выключила, когда следовало, поддерживала ориентацию, пока двигатель работал. Мы готовы были взять управление на себя, но этого не потребовалось.

Снова следили за движением секундной стрелки - теперь ждали разделения корабля на отсеки. Понимали, что вероятность осложнений при этой операции очень небольшая. Отсеки соединены между собой болтами, внутри которых есть пороховой заряд и электрическая спираль. В расчетное время автоматика должна пропустить ток через спирали, болты разорвутся и пружины растолкнут отсеки в разные стороны. Все просто, и отказа быть не должно. Это теоретически. Но мы знали, что в полете Быковского разделение проходило совсем не нормально. А кроме того, когда даже малая вероятность неудачи становится угрозой для твоей собственной жизни, оставаться равнодушным не удается. Поэтому с напряжением следили за исполнением каждой жизненно важной команды. В иллюминаторы расстыковку мы не могли видеть, потому что один отсек находился над потолком кабины, второй был пристыкован со стороны пола. Мы ждали взрывного хлопка... Вот он! Теперь только после входа в атмосферу по поведению корабля мы поймем, произошло разделение или нет.

Слежу за временем и смотрю в иллюминатор. Проходит девять минут... десять... Пока ничего необычного... Ага, пролетела искра! Еще! Еще! Это плазма! Смотрю на солнечный индикатор, который мы с Литягиным когда-то придумали. Он установлен снаружи рядом с моим иллюминатором. Вижу, что металлическая оправа тает на глазах, как сахар в кипятке. Плексигласовый диск вытянулся в полусферу и улетел. Значит, там жарко. Все! Уже индикатора нет. Поток искр превратился в сплошное пламя. И появился гул. Впечатление такое, как будто мы находимся в середине топки огромного котла. Наверное, с Земли корабль сейчас виден как яркий падающий метеорит. Сомнений нет - мы летим к Земле!..

Ну вот, кажется, пламя уменьшается. Да за иллюминатором уже не так ярко, и в потоке огня появляются темные разрывы. Сплошное пламя превращается в отдельные всполохи. И они, похоже, становятся реже... Все... Вокруг нас стало темно и тихо. Только копоть на стекле подтверждает, что там только что полыхало.

Входим в атмосферу. Замечаем, что пыль, которая висела в воздухе, начинает медленно двигаться к полу. Это первый признак появления веса. Кабель шлемофона тоже опускается. Чувствую, как в висках зажурчала кровь - потекла к ногам. В голове сразу пропадает ощущение тяжести, которое сопровождало в течение всего полета. Физически чувствую, что исчезает отечность лица. Все изменилось в считанные секунды. Аппарат идет устойчиво - значит, разделение прошло нормально. Скоро начнутся перегрузки. Ага, уже чувствуется давление кресла. Сильнее... еще сильнее. Начинаю напрягать мышцы плеч и брюшного пресса, чтобы не выпустить из головы слишком много крови. Уже почти впрессован в кресло. Перегрузка, наверное около четырех. Похоже, больше не растет. Но и не падает... Значит, идет управляемый спуск - все нормально. Вот, кажется, перегрузка уменьшается. И начинает трясти, причем сильно. Наверное, проходим звуковой барьер. Правильно когда-то Попович сказал: «Трясет, как в телеге на плохой дороге».

Уух!...Вот это рывок! Как будто воткнулись во что-то. И закачало!.. Еще рывок! И еще больше закачало, будто на огромных качелях, где качает и крутит одновременно и вращает во всех направлениях. Солнечный зайчик, как бешеный, заметался по стенкам кабины. Это открылся парашют. Интересно, как он там? Цел? Перехлеста нет? Жалко, что не видим купола. Посмотрим, как быстро пойдет спуск. Следующие команды должны выполняться на высоте пять с половиной километров, через сколько секунд мы там будем? Смотрю на секундную стрелку: пять, десять, пятнадцать, двадцать... тридцать. Похоже, скорость нормальная. Команды не проходят. Если бы был перехлест, высота пять с половиной была бы уже пройдена. Пора готовиться к подъему кресел. Вот-вот это произойдет. Сработают пороховые заряды и подбросят кресла вверх, поставив их на амортизаторы. Надо колени развести так, чтобы не стукнуться ногами о приборы. Иначе наверняка получишь травмы. Проверяю положение ног... Опять хлопок... И свист. Это открылись клапаны, через которые кабина стала сообщаться с атмосферой. Внутри давление было больше, чем снаружи, поэтому воздух начал выходить из кабины. Вокруг нас появляется небольшой туман. Смотрим на прибор. Давление начинает падать, потом останавливается. Теперь оно такое же, как за бортом. А вот, кажется, наружный воздух втекает к нам. Так и должно быть - мы спускаемся, и давление за кабиной растет. Приток свежего воздуха сразу почувствовали по запаху. Натуральный воздух! Какой потрясающий запах! Никогда до этого я не предполагал, что воздух может быть таким ароматным. Запах земли и хлеба или какой-то растительности такой вкусный, что хочется вдыхать и вдыхать... Два дня мы дышали искусственным газом и привыкли к нему. Мы уже не замечали, что он пахнет пластмассой... Есть! Нас всех подбрасывает вверх. Кресла подготовлены к приземлению. Теперь можно выглянуть в иллюминатор и посмотреть, куда мы садимся. Женя говорит, что с его стороны гладкая поверхность. В свой иллюминатор я вижу терриконы. Наверное, район Караганды. Что под нами - неизвестно. Только бы не террикон! Не повезет - покатимся вниз. Но от нас ничего не зависит... Смотрим и ждем... Похоже, относит от терриконов. Да и с моей стороны теперь гладко... Быстро приближаемся к Земле. Прижимаемся к креслам. Удар! И все затихает... Мы вернулись! Поздравляем друг друга. Слышим, что снаружи уже кто-то открывает люк. Значит, поисковики уже здесь. Вот молодцы! Отстегиваемся от кресел и замечаем, что все стало тяжелым: шлемофоны - тяжелые, руки - тяжелые, бортжурналы вываливаются из рук... Это появился вес... А мы отвыкли... Как странно ощущать его. Выкарабкиваемся из спускаемого аппарата. Вокруг счастливые лица знакомых и незнакомых людей. Как много в них доброты! Здороваемся со всеми. Нас поздравляют, мы благодарим. Я хожу среди встречающих и чувствую, что немного покачивает, как на палубе корабля при небольшом волнении. Видно, вестибулярный аппарат тоже отвык от Земли. Все происходит очень быстро. Мы рассказываем поисковикам, где у нас уложено то, что ждут специалисты, и нас тут же ведут в вертолеты. Летим в Караганду, оттуда самолетом - на космодром и с аэродрома - на автобусе на нашу родную семнадцатую площадку. Последний виток вокруг земного шара завершен и то, о чем так долго мечтал, осталось позади...

На следующий день мы встречали Бориса. Он рассказал, что разделение его корабля происходило не так, как положено, и из-за этого на всем участке спуска нервы были напряжены до предела. И по его лицу мы видели, что ему пришлось немало пережить. Но все хорошо, что хорошо кончается.

Встреча с Москвой

На удивление резко изменилась жизнь. Были большие планы, непрерывная занятость чем-то, волнения, напряженная умственная работа, и в одно мгновение все это исчезло. Нет никаких дел, никаких планов, просто хочется скорее оказаться дома в Москве, одеться в домашнее и от всего отдохнуть.

Но, к сожалению, время возвращения от нас не зависело. В те годы встреча космонавтов в Москве была значительным политическим событием, и его готовили очень основательно. На следующее утро после прибытия на космодром нас попросили срочно написать короткие выступления для торжественного собрания в Кремле. Они должны были содержать нашу оценку полета как крупного научно-технического достижения страны, являющегося результатом мудрой политики партии, и личные впечатления о полете.

Мы, понимая, что без упоминания о ведущей роли партии обойтись невозможно, старались свести к минимуму рассуждения на эту тему. К обеду выступления были готовы и отправлены в Центральный Комитет партии для согласования. А уже к вечеру нам вернули утвержденные тексты. Возмущению нашему не было предела - они не имели ничего общего с тем, что мы писали.

Мы пошли к Каманину и заявили, что по этим текстам выступать не будем. Прочитав их внимательно, он посоветовал: «Не портите свои биографии в такой момент, вы ведь ничего этим не добьетесь. Можете самостоятельно изменить две-три фразы. Дайте ваши предложения, я попробую их согласовать».

На следующий день Володя и Борис репетировали в спортивном зале доклады Л.И.Брежневу при встрече на аэродроме. Роль Брежнева играл Каманин. Ребята подходили к нему строевым шагом и докладывали об успешном выполнении полета. Потом к тренировкам подключились мы с Женей. Наша задача состояла в том, чтобы идти в ногу с командирами и торжественно молчать. У нас это хорошо получалось.

Подготовка заняла около часа. Больше никаких дел не было, оставалось только ждать. Как медленно тянется время, когда нечем себя занять. Маленькая, почти опустевшая гостиница за колючей проволокой. Можно либо прогуливаться вокруг нее, либо играть в бильярд. И то и другое быстро надоедало.

Наконец, на четвертый день после посадки нам сообщили, что завтра летим в Москву! Ура! Один день как-нибудь выдержим. Зато наверняка будет много интересного. И снова волнение поселилось в душе - на этот раз в ожидании интересной встречи, награждения, возвращения домой.

За нами прислали специальный самолет «Ил-18». Наверное, он был предназначен для важных персон. В салоне чисто; ковры, удобные кресла, стол - почти домашняя обстановка. Очень приветливая стюардесса сразу после взлета предложила нам чай. Настроение у всех прекрасное. Пьем чай, смотрим в иллюминаторы, говорим только на приятные темы.

При подлете к Москве Женя вдруг восторженно восклицает, показывая рукой в иллюминатор: «Смотрите, смотрите!». Видим - за бортом, рядом с крылом нашего самолета, летит истребитель, за ним - второй, а один из летчиков машет нам рукой из кабины. С противоположной стороны - такая же картина. Это почетный эскорт. Женя с Володей тут же стали рассуждать о том, с какого аэродрома истребители взлетели, а я смотрел в иллюминатор и восхищался мастерством летчиков. Как аккуратно и точно они ведут свои машины!

Вскоре истребители «ушли», и наш самолет начал снижаться. Мы оделись и подготовились к выходу. Приникли к иллюминаторам. Самолет мягко приземлился и плавно затормозил. Недалеко от посадочной полосы, рядом с микрофоном, стоит группа людей - явно встречающих. Разглядеть лица трудно - далековато, да и все в зимних шапках. Самолет остановился так, что дверь оказалась точно напротив расстеленной по бетону ковровой дорожки. Мы спустились по трапу и пошли строем, как на тренировке, к встречающим. У микрофона стоял Брежнев, рядом с ним Суслов, потом во втором ряду я увидел Ларису. Вид у нее такой, как будто она ошеломлена происходящим. И около нее дядя Юра! Надо же, прилетел из Ленинграда! А мамы нет. Где она?

Володя и Борис бодро доложили. Потом нас начали обнимать, целовать, подвели на минутку к родственникам и сразу после этого усадили в машину - большой открытый представительский «Зил». У выезда из аэропорта нас ждал эскорт мотоциклистов. Они образовали движущийся клин, и мы ехали сразу за ним, а следом тянулась длинная вереница черных правительственных автомобилей.

Кортеж двигался медленно. Вдоль всей дороги, от аэропорта до Кремля, стояли встречающие нас люди. Они радостно улыбались, махали руками, аплодировали, выкрикивали приветствия, бросали цветы, некоторые взрывали хлопушки с конфетти. Мы в ответ жестами и мимикой выражали свою благодарность.

На въезде в Кремль произошло трагическое событие. Проехав Боровицкие ворота, мы услышали сзади частые хлопки, похожие на те, которые издавали хлопушки. Невольно обернувшись, я увидел, что на тротуаре стоит мужчина с двумя пистолетами в руках и стреляет в следующую за нами машину. Еще через мгновение кто-то подскочил к нему сзади и резким движением подбросил обе его руки с пистолетами вверх. Выстрелы прекратились. Наша машина резко увеличила скорость, а обстрелянный автомобиль остался стоять на месте.

Позже мы узнали, что в нем сидели космонавты - Валентина Терешкова, Георгий Береговой, Алексей Леонов, Андриан Николаев. Одним из выстрелов был убит их водитель. Космонавты не пострадали, но пули прошли совсем близко - у Берегового и Леонова на шинелях остались следы стеклянной пыли. Стрелявшим оказался молодой офицер из Ленинграда. За два дня до этого во время дежурства по части он взял два пистолета, патроны и исчез. Не знаю, что было у него в голове. Предполагали, что пули предназначались для машины, в которой ехали высшие руководители страны. Если это так, то совершенно очевидно, что в момент исполнения задуманного он себя абсолютно не контролировал. Стреляя с расстояния два-три метра, он должен был видеть, что в автомобиле сидят люди в военных формах. А может быть, этот человек был просто болен.

Оторвавшись от колонны, мы подъехали со стороны служебного входа к Дворцу съездов и, зайдя в вестибюль, стали ждать остальных. Мне было очень интересно посмотреть на выражение лица Брежнева: как он отреагировал на происшедшее? К моему большому удивлению, он вошел с таким видом, словно ничего не произошло. Раздевшись, Леонид Ильич пояснил: «Мы договорились вести себя так, как будто ничего не случилось». После этого пригласил нас выпить по стакану чаю.

Чая нам выпить не удалось. Когда его принесли, член Политбюро Суслов, отвечавший в то время за идеологическую работу, сказал: «Леонид Ильич, сегодня нам опаздывать ни в коем случае нельзя». И мы все пошли в зал.

Состоялось торжественное заседание. Впечатление было такое, что в зале никто не знал о случившемся. Выступил Брежнев с докладом об очередном достижении советской космонавтики, потом мы зачитали «свои» выступления, нас наградили, и после этого состоялся большой прием. Народу на нем было очень много: руководители страны, районные партийные секретари, министры, ученые, деятели культуры, руководители предприятий, участвовавших в подготовке полета, военные начальники. Все нарядные, при орденах и медалях - обстановка по-настоящему праздничная. В начале приема мы стояли за главным столом, рядом с руководителями страны, а потом, с согласия Брежнева, пошли по залу, чтобы поздороваться со знакомыми. Это было непросто. К нам непрерывно подходили люди, поздравляли, напоминали о том, где мы раньше с ними встречались, предлагали выпить за успех. Скоро от обилия впечатлений я уже не способен был ничего воспринимать. Стараясь внешне сохранять приветливость, я улыбался и механически отвечал: «Спасибо, конечно помню, а как же; я Вас поздравляю; за Ваше здоровье...». И так происходило до тех пор, пока мы не нашли Мишина. Поздравив его с успехом и поблагодарив за все, что он для нас сделал, мы быстро вернулись на свои места.

У главного стола было спокойнее. Все разбились на небольшие группы и о чем-то беседовали. Как только мы появились, нас вовлекли в это светское общение. Брежнев нам показался простым доброжелательным человеком. Он вел себя вполне естественно: выпил немного водки, разговаривал о каких-то делах с членами Политбюро, много шутил, рассказал нам о том, как он однажды прыгал с парашютом и как ему при этом было страшно.

В конце приема Леонид Ильич, как бы невзначай, сказал, что многие организации изъявили желание встретиться с нами и, чтобы эти встречи было легче организовать, нас просят пожить некоторое время на правительственной даче... Это означало, что домой мы пока не попадаем.

Сразу после приема нас вместе с женами отвезли на одну из дач на Воробьевых горах - в большой двухэтажный дом за каменным забором. Каждой семье выделили апартаменты. Внутри просторно; все отделано натуральным деревом; чувствуется, что дорого, но очень неуютно.

За ужином к нам присоединились четыре человека, которые должны были в эти дни отвечать за нашу безопасность. Они попросили обращаться к ним по любым вопросам, но без них никуда не выходить.

Мне очень хотелось повидать маму. Лариса сказала, что она выписалась из больницы и находится сейчас дома. Я спросил у своего сопровождающего Алексея Ивановича, можно ли к ней съездить. Реакция была мгновенной. Через несколько минут у подъезда стояла машина, и он зашел за мной с коробкой конфет и букетом цветов в руках. Чтобы не застать маму врасплох, я позвонил ей и предупредил, что сейчас приеду повидаться ненадолго и не один. Она, несказанно обрадовавшись, спросила:

– С Ларисой?

– Нет.

– А с кем?

– Со знакомым.

– С каким?

– Так надо.

Кажется, догадалась.

– А может, в другой раз?

– Потом я буду занят.

– Ну, заходи, если это удобно.

Мы пришли вдвоем. Дома были мама и дядя Юра - ее брат. Присутствие Алексея Ивановича явно всех стесняло, и разговора по душам не получилось. Но главное - повидались. Выпили по рюмке вина, по чашке чаю. Я сказал, что теперь объявлюсь дней через десять, и мы ушли.

Все последующие дни были заняты запланированными встречами. График не нарушался ни на минуту. За этим очень строго следили сопровождающие. Мы посетили все головные предприятия, принимавшие участие в подготовке полета. И всюду торжественные встречи, праздничная обстановка. Люди радовались успеху, вспоминали, сколько было вложено труда и сколько волнений пришлось пережить. Мы делились впечатлениями о полете, благодарили за самоотверженный труд.

Особенно запомнилась нам встреча на телевидении. Передача, посвященная полету, длилась более четырех часов; мы находились в студии еще дольше.

Все началось с того, что нас посадили за столы перед телекамерами и представили телезрителям. Позади телекамер стояло много народу с какими-то свертками в руках. Оказалось, что это люди, которые должны были нас поздравлять и дарить подарки. Они пришли заранее, и было заметно, что уже устали. Ожидавших начали по очереди запускать в кадр. Они произносили добрые слова, передавали нам свои подарки и уходили. Дарили все - конфеты и торты, футбольные мячи и кавказские бурки, картины и книги. На столе росла гора подарков, а поздравлявшим все не было конца. Мы испытывали чувство неловкости перед людьми, которые из-за нас так долго томились в этом жарком помещении. Да и роль сборщиков податей была весьма неприглядной.

Когда, наконец, «процедура» закончилась, нас пересадили в другую часть зала, обставленную, как кафе: круглые столики, на них - бутылки, имитирующие шампанское, и фрукты. Сидя за столиками, мы должны были делать вид, что смотрим концерт. Пока камера, направленная в нашу сторону, была выключена, нам приносили кипы открыток, книг, конвертов и просто кусочков бумаги для автографов, и мы расписывались. Потом вдруг все со столов исчезало, появлялся какой-то человек и громко объявлял: «Товарищи, теперь все внимание на меня. Я - Ансамбль песни и пляски Советской Армии. Вы смотрите, как я танцую, и не можете оторвать глаз, вы взволнованы...» Мы устремляли взгляды в его сторону и делали вид, что наблюдаем за чем-то чрезвычайно интересным. Мистификатор продолжал: «Вот, танец закончился, и вы бурно аплодируете!» И мы аплодировали, не видя никакого ансамбля и не зная, что исполнялось. Камера выключалась, и вновь появлялись открытки и книги. Так мы «посмотрели» цирковые номера, фрагменты балетов и что-то еще, чего я уже не помню. Передача закончилась в половине первого ночи. Мы попросили работников телевидения передать все «съедобные» подарки в детские сады и уехали.

Вернувшись на дачу, от жен узнали, что концерт был хороший. Они не сразу поверили, что мы его не видели.

Парадная жизнь закончилась. Несомненно, она очень почетна, но, должен признаться, и очень утомительна. Находиться целый день в центре внимания, на каждой встрече выступать так, как будто ты это делаешь впервые, постоянно демонстрировать радость - от всего этого безумно устаешь. Главное, о чем мы мечтали в эти дни, - оказаться в тихом малолюдном месте, где на нас не будут обращать внимания... И мы с Женей и Светой Хруновыми уехали в Среднюю Азию, в горы, кататься на лыжах.

Внеплановый полет

Отдых в горах оказался непродолжительным. Через несколько дней после нашего приезда в районе лагеря начали сходить лавины, и нас совершенно неожиданно вместе с другими отдыхающими ночью на военных машинах вывезли в Алма-Ату.

Остаток той ночи мы провели в гостинице, не понимая, что делать дальше. Но судьба оказалась к нам благосклонной. Утром приехал сотрудник Центрального Комитета Коммунистической партии Казахстана и сообщил, что с нами хочет встретиться Первый секретарь Динмухамед Ахмедович Кунаев. Машины за нами уже посланы. Кунаев был, по существу, руководителем республики и своим приглашением оказал нам большую честь. Конечно, мы поехали.

Встреча была очень радушной. Кунаев угостил нас чаем, спросил о самочувствии, рассказал в общих чертах о делах в республике, а потом предложил остаться на несколько дней в Алма-Ате, осмотреть город и его окрестности, походить по музеям, театрам. Заодно сказал, что очень многие жители хотели бы нас увидеть, и просил не отказываться от встреч с ними. Нам интересно было посмотреть незнакомый город, и мы с благодарностью приняли предложение. Кунаев выделил нам машину и назначил сопровождающего.

И почти тут же мы попали во власть Ее Величества Программы. Все уже было подготовлено и очень хорошо организовано. Каждый день расписан по минутам. Прогулки по улицам, посещения музеев и театров сочетались с множеством встреч. Я не знаю, что впечатляло больше: национальное искусство или многолюдные митинги. И то и другое навсегда осталось в памяти. Встреч было много. Мы посетили десятки разных организаций, и всюду собирались полные залы народа. Удивляло то, насколько внимательно везде следили за космическими программами, интересовались всем, что с ними связано, гордились успехами своей страны. Мы с Женей каждый раз рассказывали о полете и отвечали на вопросы, и почти всегда не хватало времени, чтобы ответить всем. Даже на обедах и ужинах местные ждали от нас интересных рассказов. В то время и партийные, и хозяйственные руководители стремились воспитывать в людях чувство патриотизма. Наша поездка тоже использовалась в этих целях. Нас это не огорчало - цель казалась благородной, и ради нее мы старались, как могли.

Путешествие в целом нам очень понравилось, и к его завершению уже не было ни малейшего сожаления о том, что нам не удалось провести отпуск в горах. Мы полностью сняли с себя напряжение космического полета, получили много новых впечатлений. Теперь можно было возвращаться в Москву и приступать к работе. Но наши планы неожиданно изменило приглашение Первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Узбекистана Шарафа Рашидовича Рашидова. Вместо Москвы мы оказались в Ташкенте. Встреча с Рашидовым была такой же неофициальной, как и с Кунаевым. Снова чай, непринужденный разговор о нашем полете, о делах в республике и опять предложение совершить поездку, на этот раз по Узбекистану. К тому времени мы уже заметно устали, но отказ выглядел бы вызывающе. Кроме того, было очевидно, что лучшей возможности посмотреть такие знаменитые города, как Самарканд, Бухара, Ургенч, у нас не будет. Мы опять согласились. Рашидов дал нам свой самолет, сопровождающего, и начался второй цикл встреч и экскурсий. Он был не менее насыщенным, чем первый. Осмотры минаретов, музеев и медресе неизбежно чередовались с многолюдными митингами. И снова всюду нас встречали добрые гостеприимные люди. Ни одного проявления недоброжелательности.

Конечно, две такие насыщенные поездки подряд нас здорово измотали. Мы настолько устали от официальной обстановки и от постоянного внимания, что не хотели больше никого видеть, кроме своей семьи и знакомых.

В Москву возвращались с чувством большого облегчения. Мы с Женей сразу после приезда попали на обследование в госпиталь. Врачи хотели еще раз удостовериться в том, что у нас нет никаких остаточных изменений после космического полета. По-моему, это было пустым занятием. Нагрузка от тура по Средней Азии мне показались не меньшей, чем от полета в космос, и если бы какие-то изменения и обнаружились, то не ясно было бы, чему их приписать. Врачи на этот раз были откровеннее, чем перед полетом, и сказали, что отклонений от нормы нет. Я не рассчитывал в то время на скорый повторный полет, но и не хотел иметь медицинских противопоказаний. Мало ли, как жизнь сложится.

За время пребывания в госпитале удалось прийти в себя, и сразу после выписки я вышел на работу в родное конструкторское бюро. После почти трехлетнего отсутствия здесь было все знакомо и в то же время ново. Задачи ручной ориентации и спуска занимались уже другие люди, и дело продвинулось далеко вперед. Я решил не вторгаться больше в этот процесс и пошел работать в перспективный Летно-методический отдел. Теперь в круг моих интересов входили бортовые инструкции и программы технической подготовки экипажей.

Готовился следующий полет. На этот раз должны были стартовать друг за другом три корабля. Двум из них предстояло состыковаться, а третий должен был их сфотографировать. При подлете третьего корабля к состыковавшейся паре предполагалось проверить новый метод ручного управления сближением с помощью лазерного дальномера. Помимо работ, связанных с освоением нового способа управления, на всех кораблях планировалось проведение различных научных и технических экспериментов. Наиболее интересным из них был, пожалуй, эксперимент по выполнению электросварки, для которого украинский Институт сварки имени Е.О.Патона разработал первую в истории космическую сварочную установку.

Наш отдел готовил всю бортовую документацию. Она представляла собой набор книг, содержащих подробное описание программы полета и детальные инструкции по выполнению полетных операций. Книгам придавалась такая форма, при которой нужную экипажу информацию можно было бы легко находить. После того как программа полета была определена, специалисты нашего отдела договаривались с методистами Центра подготовки космонавтов о проведении занятий с экипажами. И мы, и экипажи готовились, конечно, не только к нормальному ходу полета, но и к случаям возникновения неисправностей в корабле. Перечень наиболее вероятных отказов в бортовых системах составляли их разработчики, а мы определяли порядок действий космонавтов в случае, если возникнет какой-нибудь из отказов. Космонавты, пользуясь нашими инструкциями, учились распознавать отказы и действовать в соответствии с предписанием. Вся эта работа чем-то напоминала подготовку шахматиста к турниру: на каждый предполагаемый ход противника придумывались контрмеры. Только наш противник был непредсказуем. Опыт показывал, что, как бы много ни рассматривалось заранее аварийных ситуаций, отказ обычно происходит там, где его не ожидают. И, тем не менее, подготовительная работа была весьма полезной. С одной стороны, она служила хорошей тренировкой, а с другой - позволяла научиться из множества подготовленных вариантов выбирать близкий к требуемому и на его основе искать решение. Это быстрее и надежнее, чем продумывать все действия заново.

Совершенно очевидно, что работа по подготовке запасных или аварийных вариантов полета может быть бесконечной. На корабле установлены сотни приборов, и можно придумывать порядок действий на случай отказа любого из них или любой комбинации отказов. Поэтому мы готовили столько вариантов, сколько реально успевали и считали разумным предложить экипажу для изучения. Я быстро всем этим увлекся, и воспоминания о моем собственном полете ушли на второй план.

Но довольно скоро произошло непредвиденное. Однажды утром мне позвонил Мишин и попросил зайти. Я удивился, поскольку все рабочие вопросы мы, как правило, решали с его заместителем.

Мишин встречает меня с улыбкой:

– Приветствую, присаживайся. Как дела?

– Ничего.

– Как самочувствие?

– Нормально.

– На «Союзе-8» можешь полететь?

Вопрос застает меня врасплох. Я знал, что экипаж этого корабля подготовлен слабо, но никак не ожидал подобного поворота дел. До полета оставался всего месяц с небольшим. Экипажи уже сдавали экзамены. Смотрю на Мишина вопросительно и жду каких-то пояснений.

Он продолжает:

– Я этот экипаж не пущу. Работают из рук вон плохо.

– Но я не готовился.

– Программа почти такая же, как была у тебя в прошлом полете. - Только нет перехода. Успеешь.

– Если Вы мне доверяете, то я согласен. Только надо начинать немедленно.

Мишин снимает трубку правительственного телефона, звонит Каманину:

– Приветствую, это Мишин. Николай Петрович, я экипаж «Союза-8» к полету допустить не могу. Работают безобразно. От меня полетит Елисеев, выбирай кого-нибудь от себя из сильных.

Для Каманина, похоже, этот звонок тоже совершенно неожиданный. Он начинает не то возражать, не то что-то объяснять. Немного послушав, Мишин твердо говорит:

– Нет-нет, это решено. Думай, кто от тебя.

Наступает пауза. Потом Каманин что-то говорит. Мишин, прикрыв трубку рукой, спрашивает у меня:

– С Шаталовым полетишь второй раз?

– Да.

Мишин в трубку:

– Ну, хорошо, договорились. Давай завтра с утра встретимся в Звездном. Попроси своих подготовить программу. Хорошо, я приеду к десяти.

Кладет трубку, смотрит на меня:

– Приезжай завтра к десяти в Звездный с вещами. Сразу и начнете.

Я попрощался и вышел из кабинета. В одно мгновение все в моей душе перевернулось. Нет больше забот об инструкциях. Через месяц мой собственный полет! Причем, вполне реальный! Надо быстро сдать дела и позвонить Ларисе, попросить долго не задерживаться сегодня на работе. Для нее это будет удар.

К моему удивлению, реакция Ларисы внешне была вполне спокойная. Когда я начал рассказывать ей о предложении Мишина, она перебила меня вопросом:

– Ты согласился?

– Да.

Я почувствовал, что после моего ответа она внутренне сжалась, но никаких эмоций проявлять не стала. Единственно, утром, перед уходом, вдруг предложила:

– Давай-ка, присядем.

– Мы сели на несколько секунд, помолчали, потом попрощались. Лариса пожелала мне «Ни пуха!», и мы расстались. Она поехала на работу, а я - опять на подготовку.

– Когда я приехал в Центр подготовки, Мишин и Каманин еще совещались за закрытыми дверьми. Начальник Учебного отдела и два методиста ходили по коридору в ожидании конца совещания. Судя по тому, как они меня встретили, им еще ничего не было известно. Наверное, их просто попросили быть поблизости. Володи Шаталова не было видно. Может быть, Каманин еще надеялся уговорить Мишина не принимать такого радикального решения.

– Через некоторое время дверь приемной начальника Центра распахнулась и вышел раскрасневшийся Мишин. Похоже, разговор был непростой. Он сразу начал искать меня глазами и, увидев, сказал: «Оставайся здесь, сегодня тебя посмотрят врачи».

– В поликлинику меня вызвали через час. Там я встретил Володю. Улыбнулись друг другу. Он, видимо, тоже еще приходил в себя от неожиданного предложения, хотя явно был доволен. Весь день занимались обследованиями, ходили из кабинета в кабинет, побаиваясь, как бы чего-нибудь не нашли. Все обошлось. Единственно, что у обоих вес оказался немного больше, чем перед первым полетом, но это дело поправимое.

– К вечеру того же дня нам представили почасовую программу подготовки на все оставшееся время, вплоть до вылета на космодром. Занятия начались на следующее утро. Дефицит времени мы почувствовали сразу. Надо было успеть многое прочитать, пройти цикл тренировок, снять мерки для изготовления кресел и одежды, сдать экзамены - и все это в течение одного месяца. В то время нам очень помогали методисты, с которыми у нас сразу сложились дружеские отношения. Но, конечно, основная нагрузка легла на наши плечи. Мы старались хотя бы пару раз прочитать заново все инструкции и отрепетировать основные этапы полета на тренажерах. Все казалось знакомым и хорошо заученным, и вместе с тем было внутреннее опасение, что какие-то детали могли выпасть из памяти. Порой насильно заставляли себя читать то, что знали наизусть. Тренировки проходили гладко. Уверенность постепенно возвращалась. Методики экспериментов были относительно просты и хорошо описаны в бортовых документах, поэтому их освоение проблем не вызывало. Специалисты, которые с нами занимались и контролировали ход подготовки, были довольны. Появлялось все больше и больше уверенности, что мы полетим.

Сборы к вылету на космодром и на этот раз были короткими. Опять получасовой визит домой под контролем врача. Опять старающаяся улыбаться с застывшими в глазах слезами Лариса. Опять разбитое об пол блюдце и поцелуй на прощание.

На космодроме тоже все проходило по уже известной схеме: примерка в корабле, заключительные консультации, последний медицинский осмотр, заседание Государственной комиссии. Потом начались старты.

Мы стартовали последними. Ракета вела себя более устойчиво, чем в прошлом полете, хотя все равно каждая секунда была наполнена напряженным ожиданием и мольбой: «Только бы дотянула». Ракета дотянула. Орбита оказалась расчетной, и корабль перенес выведение нормально. Программу первого дня выполнили полностью. Как и было запланировано, провели первый маневр для сближения с «Союзом-7». На следующий день должна была состояться стыковка. Но...

Утром при попытке начать активный подход к «Союзу-7» выяснилось, что система автоматического управления сближением не работает. Никаких средств для ручного управления этим процессом на борту не было. Стыковка, представляющая собой главный элемент программы, становилась практически невозможной. Фотография двух летящих над планетой состыкованных кораблей, сделанная с борта третьего, должна была стать эмблемой полета, знаком его успешного выполнения. А теперь - провал! На Земле заволновались. Никто не ожидал, что после стольких мер, принятых для обеспечения надежности сближения, может быть неудача. Стали думать, как спасать ситуацию. В конце концов решили предпринять отчаянную попытку - попробовать сократить расстояние между кораблями до нескольких сотен метров без использования системы управления сближением, только за счет точного маневра, рассчитанного на Земле. Если бы это получилось, то потом можно было бы управлять причаливанием вручную, даже без специальных приборов. Но вероятность успеха была ничтожной. Ни средства измерения орбиты с Земли, ни бортовые приборы ориентации на требуемую точность рассчитаны не были. Все уповали только на везение.

Через пару витков с Земли нам дали данные для прицельного маневра и сообщили, где и когда после его выполнения мы должны будем увидеть «Союз-7». Предполагалось, что приближающийся корабль будет находиться на фоне Земли, сзади нас. Место его появления нам указали в виде углового расстояния относительно направления на Солнце. Задача заключалась в том, чтобы найти «Союз-7» глазами через иллюминаторы, навести на него оптический визир, а потом управлять своим кораблем так, чтобы «Союз-7» летел точно на нас, без промаха. Искать корабль было удобнее из круглого, как шар, орбитального отсека, в котором по всем четырем направлениям установлены иллюминаторы. Мы договорились, что Володя будет в спускаемом аппарате готовиться к управлению, а я - из орбитального отсека искать корабль и подсказывать, куда надо разворачиваться, чтобы направить на него визир. Мы понимали, что увидеть корабль на большом расстоянии очень сложно. Обнаружить едва заметную точку можно только, если заранее известно, где приблизительно она находится. Труднее всего отсчитывать угловое расстояние от Солнца, смотреть на которое невозможно. О направлении на него можно было судить только по положению солнечного зайчика на стенке отсека. Первое, что я сделал, - это начертил на стенке фломастером две шкалы, как в бинокле, и обозначил крестиком расчетное место зайчика, при котором корабль должен появиться вблизи центра иллюминатора. После выхода на солнечную часть орбиты я попросил Володю развернуть наш корабль так, чтобы зайчик переместился к крестику, а сам начал глазами сканировать убегающую от нас часть земной поверхности. Поначалу ничего обнаружить не удавалось. Цвет фона все время менялся. Темно-серая или темно-зеленая поверхность Земли то и дело перекрывалась ярко-белыми облаками. Наконец я увидел точку, которая не двигалась вместе с фоном и как бы следовала за нами. Так мог вести себя только «Союз-7». Расстояние до него определить было нечем. Подсказав Володе, как завести эту точку в визир, я перешел в спускаемый аппарат, чтобы контролировать запасы топлива. Обычно для управления на больших расстояниях используется мощный двигатель - тот самый, который тормозит корабль для спуска с орбиты. Однако без системы управления сближением пользоваться этим двигателем мы не могли. В нашем распоряжении были только маломощные двигатели, предназначенные для прецизионного управления на близкой дистанции.

Нам очень хотелось состыковаться, и мы старались сделать все зависящее от нас. Первое, что было необходимо, - удерживая приближающийся корабль в поле зрения визира, уравнять скорости полетов. Володя включил двигатели в режим непрерывной работы, но разность в скоростях была слишком большой. Эффективности двигателей явно не хватало. В конце концов «Союз-7» пролетел мимо нас и исчез с экрана.

Попытка успехом не увенчалась. Повторить ее мы не могли, поскольку отведенный для сближения запас топлива был полностью исчерпан. Неудача всех очень огорчила. В то время программа полета заранее не объявлялась, что давало возможность почти при любых срывах говорить о ее полном выполнении. Но как быть в нашем случае? Как при отсутствии стыковки объяснить, зачем запускали три корабля? Если бы говорили правду, было бы проще. Люди ведь понимают, что отрабатывается очень сложная техника.

Оставшиеся дни полета занимались только экспериментами. Никаких ярких событий не происходило, и настроение было нерадостное. Почему-то у меня в жизни всегда получается так: если мне «что-то» достается легко (как сравнительно легко достался этот второй полет), то «оно» никогда для меня не становится ценным. Наверное, существует какая-то высшая справедливость.

Спуск с орбиты и приземление прошли нормально. И сразу после приземления я решил, что должен слетать еще раз. Очень не хотелось останавливаться на плохом результате.

Станция «Салют »

В 1969 году летные испытания кораблей «Союз» в основном завершились. Было экспериментально подтверждено, что на кораблях создаются удовлетворительные условия для жизни, и они способны выполнять многосуточные полеты, маневрировать на орбите, осуществлять управляемый спуск на Землю и посадку в заданном районе. Система автоматического сближения пока работала неустойчиво, но была надежда, что эту проблему скоро удастся решить.

Полеты «Союзов» окончательно убедили в том, что люди могут жить и работать в космическом пространстве. Они доказали реальность того, о чем так долго мечтали многие ученые, - возможность исследования Вселенной из космоса - оттуда, где нет затенения атмосферой и небесные тела предстают в неискаженном виде. Теперь надо было думать о том, как создать условия для полноценных космических исследований? Как строить в космосе научные лаборатории, отвечающие интересам ученых? Как обеспечить длительную работу исследователей в этих лабораториях? Корабль для таких целей явно не подходил - он должен возвращать экипаж на Землю, и поэтому в нем обязательно присутствуют системы спуска и посадки, которые много весят и оставляют мало возможностей для размещения научной аппаратуры. Кроме того, корабль предназначен для работы только одной экспедиции, а хотелось, чтобы в лаборатории могли трудиться разные группы исследователей. Как, например, в высокогорных обсерваториях и на научных станциях в Антарктиде.

Размышления проектантов над тем, каким должен быть следующий этап, все чаще и чаще приводили их к идее создания орбитальной станции - своего рода космической базы, на которую могли бы прилетать, сменяя друг друга, разные группы специалистов, используя при этом корабль «Союз» в качестве транспортного средства. Станция не должна была иметь средства возвращения на Землю, и все ее ресурсы могли быть использованы только для работ в космосе. Это позволило бы обеспечить на ней наилучшие из достижимых условия для научной деятельности и длительного пребывания космонавтов.

Наше конструкторское бюро работами по проектированию орбитальных станций в то время практически не занималось. Но такие работы проводились в другой крупной организации, возглавляемой Владимиром Николаевичем Челомеем, которая специализировалась на создании боевых ракет. Самые мощные из них были способны выводить на орбиту грузы весом около семнадцати тонн. Такие ракеты уже применялись для выведения исследовательских космических аппаратов, и у Челомея родилась идея создать на их базе крупноразмерные пилотируемые космические комплексы. При этом он, конечно, хотел сделать качественно новый шаг в освоении космического пространства. Под руководством Челомея разрабатывался комплекс, состоящий из двух крупных космических аппаратов: транспортного корабля и орбитального модуля. Проектные и конструкторские работы шли в быстром темпе. Казалось, что до начала полетов недалеко. Уже корпуса аппаратов стояли в цехе, появились тренажеры и была отобрана группа космонавтов для первых полетов, но при создании бортовых систем возникала одна проблема за другой. Организация не имела опыта в осуществлении пилотируемых полетов, и это сказывалось. Дело неожиданно стало буксовать. Наши проектанты не замедлили воспользоваться этой ситуацией.

Идею создания станции на базе орбитального модуля Челомея первым высказал Феоктистов. На нашем заводе не изготавливались крупногабаритные космические аппараты, и он предложил использовать корпус аппарата, созданный в организации Челомея, и разработать для него бортовые системы силами нашей кооперации. Предложение было представлено министру общего машиностроения Афанасьеву. Тот оказался в очень трудном положении. С одной стороны, он понимал, что наша кооперация обладает большим опытом и сможет создать станцию быстрее. С другой стороны, было очевидно, что при таком решении Челомей лишится надежды стать лидером на новом этапе космических работ и будет категорически возражать. О дружеском сотрудничестве Мишина с Челомеем речи быть не могло. В то время между руководителями крупных оборонных предприятий была сильнейшая конкуренция за получение приоритета у руководства страны. Приоритета во всем: в деньгах, в создании кооперации, в наградах для организации и так далее. Каждый главный конструктор имел своих покровителей в Центральном Комитете. Для министра вступить в конфликт с главным конструктором означало испортить отношения с кем-то на самом верху. Это было рискованно. После долгих раздумий Афанасьев решил принять наше предложение. Он вел очень сложные переговоры с Челомеем и с руководством страны и в конце концов добился решения вопроса в нашу пользу.

Афанасьев как министр был очень решительным и смелым. Жизнь его закалила. Во времена Хрущева он занимал пост Председателя Совнархоза Российской Федерации, по существу премьер-министра России. А тогда спрос с таких руководителей был несопоставимо больший, чем сейчас. И многое ему пришлось пережить. Как-то я оказался рядом с ним на одном из партийных съездов, и, когда с трибуны заговорили о Кузбассе, он рассказал мне об одном из эпизодов своей жизни, связанном с этим регионом. Я часто вспоминаю этот рассказ, когда смотрю на сытые и самодовольные физиономии сегодняшних руководителей.

Была на редкость суровая зима. Россия, как никогда, нуждалась в бесперебойном снабжении топливом. И вдруг на одной из крупнейших шахт Кузбасса произошла авария и прекратилась поставка угля. Афанасьеву доложили об этом. Он дал указание местному руководству принять срочные меры по проведению ремонта, и сам вылетел на место. О прекращении поставок угля стало известно Хрущеву. Тот пришел в ярость и начал звонить Афанасьеву, но его в Москве уже не было. Потребовал, чтобы он доложил сразу после прибытия на шахту.

Когда Афанасьев со своими людьми прилетел в Кузбасс, там был тридцатиградусный мороз с ветром и непроходимыми снежными заносами. До шахты пришлось добираться на военном вездеходе, а последние десятки метров - передвигаться на четвереньках. Колючий снег набивался в рукава и обжигал лицо. Добравшись наконец до места аварии, они увидели ужасную картину. Падающие сверху смерзшиеся угольные глыбы разбили все: и створки загрузочного бункера, и вагон, стоящий под загрузкой, и рельсовый путь. Ни одна из организаций за ремонт при таком морозе не бралась. Местные руководители не знали, что делать. Афанасьев стал разговаривать с рабочими и от них узнал, что в округе есть бригада шабашников, в основном из бывших заключенных, которая хорошо работает, но очень дорого берет и обязательно требует спирт. В то время руководителю высокого ранга связываться с шабашниками, платить больше, чем предусматривалось по норме, да еще давать спирт - было абсолютно недопустимо. Это, по меньшей мере, могло стоить должности. Но оставлять шахту бездействующей в такое время тоже было нельзя. И Афанасьев, вопреки всем канонам, разыскал бригаду, уговорил ее взяться за работу и вместе с ней в этот лютый мороз находился на шахте до тех пор, пока не закончился ремонт. И только когда отгрузка угля наладилась, полностью рассчитался с рабочими и вернулся в Москву. Он доложил Хрущеву, что работа на шахте восстановлена, но, конечно, не рассказал о том, через какие трудности пришлось пройти. Наверное, здоровья и нервов эта история стоила ему немало. И подобных случаев в жизни нашего министра было более чем достаточно. Они и формировали его характер.

У меня с полетом первой станции было связано много ожиданий. Вскоре после того, как решение о станции было принято, руководитель испытательного комплекса нашего предприятия Яков Исаевич Трегуб сказал, что будет добиваться включения меня и Николая Рукавишникова в состав первого экипажа, и рекомендовал нам максимально приобщаться к работам, связанным с созданием станции и ее подготовкой к полету. Трегуб был заместителем Мишина, отвечал за наземные испытания космических аппаратов, за техническую подготовку экипажей и управление полетами. Его мнение значило очень много. Если он так был настроен, следовательно, у нас появлялся шанс. Да еще какой! Поработать на первой орбитальной станции! И я стал жить мечтой об этом полете.

Работы по созданию станции велись очень интенсивно. Буквально в считанные дни был изготовлен полноразмерный деревянный макет. На нем все выглядело так, как предлагалось в проекте, только вместо реальных приборов и элементов были установлены их деревянные муляжи. Мы с Николаем сразу поехали его смотреть. По сравнению с кораблем станция казалась очень большой. Расстояние от входа до задней стенки составляло более десяти метров. Здесь уже могли жить и работать несколько человек, не мешая друг другу. Проектанты разделили внутренний объем станции на несколько разных по назначению зон: управления, научных экспериментов, занятий физкультурой, обеденную. Нашлось место для изолированной туалетной комнаты и для удобных спальных мест. Конечно, оборудования было очень много, оно толстым слоем покрывало стены станции, и внутреннее пространство больше напоминало коридор, чем комнату, но, тем не менее, в станции было несравненно свободнее, чем в корабле.

На макете непрерывно работали инженеры и проверяли правильность проектных предложений. Если что-то в компоновке станции не нравилось и появлялось желание изменить, то вначале новые варианты моделировались на макете, обсуждались и только после этого принималось окончательное решение о внесении изменений. Мы участвовали в этом процессе экспериментальных проверок, когда решались вопросы удобства работы и отдыха для космонавтов: при выборе мест расположения пультов и ручек управления, приборов визуального контроля; при оценке возможности выполнения тех или иных полетных операций; при обсуждении различных вариантов интерьера. Работа была, безусловно, интересной. Но, признаюсь, для меня самым захватывающим было другое - наблюдать в цехах, как собирается реальная станция: как из отдельных фрагментов вырастает корпус и постепенно обретает черты будущего космического аппарата; как на нем, один за другим, появляются трубопроводы, кронштейны; как на кронштейнах устанавливаются приборы и кабели объединяют эти приборы в сложные взаимосвязанные системы. Все это происходило в закрытой зоне цеха, куда мало кто допускался. Впечатление было такое, будто присутствуешь при таинстве рождения какого-то чуда, о котором пока никому не известно, но скоро узнает весь мир.

Работы велись с особой тщательностью. Как правило, в каждой операции участвовало не меньше двух человек, что обеспечивало надежный контроль качества. Внутри станции поддерживалась стерильная чистота. Туда допускались только люди в специальной одежде, прошедшие медицинский контроль. Для защиты от внешней пыли там искусственно создавалось повышенное давление воздуха. Периодически проводилась дезинфекция.

Вместе с реальной станцией были изготовлены ее полноразмерные модели, предназначавшиеся для проведения широкого круга экспериментальных исследований. На них проверялись прочность станции, ее способность перенести транспортировку на космодром и выведение на орбиту, работоспособность системы поддержания нормального температурного режима. В одной из моделей были установлены действующие системы обеспечения жизнедеятельности, и несколько групп испытателей по очереди проверяли на себе возможность длительной жизни на станции. Они находились внутри нее столько же времени, сколько предстояло провести там космонавтам. Входной люк модели был в течение всего времени исследований закрыт, и испытатели дышали тем же воздухом и ели ту же пищу, которые были приготовлены для полетов. Потом врачи изучали состояние их здоровья.

Мы старались посещать все места проведения испытаний, знакомились с их методиками и результатами, узнавали много нового и интересного. К сожалению, период нашего самообразования продолжался недолго. Уже через несколько месяцев после начала работ были сформированы экипажи, по три человека в каждом. В основной экипаж для первого полета вошли Владимир Шаталов, Николай Рукавишников и я. Нас должны были дублировать Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин. В третий, резервный, экипаж включили Георгия Добровольского, Владислава Волкова и Виктора Пацаева. Подготовка началась сразу и шла по уже привычной схеме. Мы мечтали об интересной программе. Но все получилось не так, как мы предполагали.

Работы на станции выполнялись по расчетному графику. К назначенному времени установили все бортовые системы, провели полный цикл наземных испытаний и отправили станцию на космодром для подготовки к пуску. Название «Салют» ей придумали наши проектанты, которые хотели выразить в нем своего рода приветствие научно-техническому прогрессу. В нашей организации лучше, чем где-либо, понимали, насколько быстро развивается космическая техника, и верили, что создание станции явится крупным событием.

И вот свершилось. 19 апреля 1971 года «Салют» стартовал. Начало полета оправдывало надежды. Станция была успешно выведена на орбиту и продемонстрировала свою полную работоспособность. Кстати, выведение «Салюта» на орбиту осуществила самая мощная в то время ракета УР-500, созданная в организации Челомея. Эта ракета не применялась для выведения пилотируемых космических аппаратов, поскольку в ней использовалось токсичное топливо.

Через три дня должны были отправиться на станцию мы. Первый сбой произошел в день старта. Вначале все шло нормально. Мы приехали на стартовую площадку, поднялись в корабль, закрыли люки. Уже была заправлена ракета и прошли ее первые проверки. Мы сидели привязанные в креслах и следили за сообщениями о подготовке к пуску. Нам сказали, что от ракеты отвели фермы обслуживания. Это означало, что все люди покинули стартовую площадку и теперь управление пуском будет вестись из бункера. Потом была приведена в готовность система аварийного спасения - небольшая пороховая ракета, которая стояла у нас над головой и была готова в случае аварии ракеты-носителя подхватить нашу кабину и мгновенно увести ее вверх и в сторону на безопасное расстояние. Оставались считанные минуты до включения двигателей, и вдруг нам объявили, что старт откладывается и предстоит эвакуация. На всякий случай нас попросили до разрешения из пункта управления не отвязываться от кресел. Мы поняли, что в основной ракете обнаружена неисправность, а просят не отвязываться потому, что при появлении ложных команд может сработать система аварийного спасения; она срабатывает очень резко, и в непривязанном состоянии можно получить травмы.

Ложных команд не было. Мы дождались, пока подведут фермы обслуживания и откроют люки. Нам принесли земную одежду. Мы надели ее поверх летных костюмов, потом спустились на лифте, сели в автобус и вернулись в свою гостиницу. Теперь оставалось ждать результатов анализа и решения.

Через несколько часов со стартовой площадки приехал наш методист и рассказал, что с отказом разобрались, сейчас меняют на ракете один из приборов и завтра состоится старт.

Назавтра все прошло благополучно. Корабль был успешно выведен на орбиту, после этого на нем никаких отклонений от нормы не наблюдалось. Мы провели первый маневр сближения со станцией и после этого были практически свободны. Вместе с Володей поплыли в орбитальный отсек - там просторнее. Николаю посоветовали провести некоторое время в кресле и поменьше двигаться. Он в космосе был впервые, и нам хотелось, чтобы он максимально застраховал себя от вестибулярных расстройств.

Похоже, что Николай с самого начала чувствовал себя вполне нормально, но с визуальной обстановкой освоился не сразу. Помню, я захотел что-то сфотографировать через иллюминатор и мне понадобился светофильтр, который находился в спускаемом аппарате. Я вплыл в спускаемый аппарат по пояс, естественно, головой вперед и попросил Николая дать мне фильтр. Он обернулся на мой голос, и я увидел изумление на его лице. Потом он почти зло сказал: «Черт побери, ты можешь хотя бы встать по-человечески?» И мы оба засмеялись. После этого он быстро освоился и перестал осторожничать.

Второй день полета начался хорошо. Мы должны были состыковаться со станцией и переселиться в нее. Утром проверили бортовые системы - все было в порядке, потом выполнили второй маневр и включили систему сближения. Радиолокаторы начали искать станцию. Нашли. Корабль приступил к сближению.

Идут развороты, включается двигатель, выключается. Приборы показывают, что дальность и скорость меняются так, как положено. На расстоянии около километра мы видим станцию на экране. Появляется уверенность, что теперь стыковка состоится. Расстояние сокращается. Скорость уменьшается до безопасной. Вот уже отчетливо видны контуры станции, световые маяки. Володя переходит на ручное управление и прекрасно выполняет причаливание. Небольшой толчок, и загорается транспарант «Механический захват». Замки корабля и станции захватили друг друга. Вот она станция! Огромная, медленно покачивается около нас. Цель, к которой мы стремились, совсем близко! Постепенно движения станции замедляются. Она ненадолго останавливается на экране и начинает потихоньку приближаться к нам. Стыковочный механизм корабля подтягивает ее к себе... Остается совсем немного... Выбираются последние сантиметры... Что такое? Похоже, стягивание прекратилось... Да, все замерло... А вот и зловещий транспарант «Стыковки нет». Как это может быть? Докладываем на Землю. Нас просят пока ничего не делать, подождать до следующего сеанса связи. Конечно, им надо время, чтобы разобраться. Ситуация на редкость обидная: до станции несколько сантиметров, а мы не можем в нее войти.

На следующем витке Центр управления попросил Николая вскрыть обшивку в районе стыковочного узла и проверить состояние одного из электроразъемов. Видимо, предполагают, что мог нарушиться контакт. Николай был разработчиком бортовой автоматики, и для него это труда не представляло. Он довольно быстро провел ревизию и не обнаружил никаких аномалий. Нас просили выдавать повторные команды на стыковку с пульта управления, но это не принесло успеха. В конце концов специалисты пришли к выводу, что возникло механическое повреждение стыковочного устройства и стыковку провести не удастся. Нам дали указание готовиться к спуску. Все планы рухнули. Оставалось надеяться, что заключительная часть полета пройдет без сюрпризов.

Некоторые опасения вызывала расстыковка. Никто не знал, что именно повреждено, поэтому была вероятность того, что она не произойдет. Тогда пришлось бы применять пиротехнику для разделения стыковочного механизма корабля на две части, и одну из них оставлять на станции. В этом случае стыковочное устройство станции оказалось бы непригодным для повторных попыток. К счастью, все прошло нормально.

Спуск тоже был вполне штатным. Нам пришлось немного поволноваться, поскольку запуск тормозного двигателя происходил при полете над ночной стороной Земли и мы не могли визуально проконтролировать положение корабля при торможении. Как назло, не было даже лунного освещения. Все было во власти автоматики. У нас с Николаем иллюминаторы находились рядом с креслами, и мы вглядывались в черноту, надеясь увидеть хотя бы какие-нибудь огни на Земле. Но до включения двигателя ничего не попадалось. А когда двигатель кончил работать и корабль разделился на отсеки, Николай вдруг сказал, что видел два огня, прошедшие нам навстречу. Возможно, он что-то заметил как раз в то время, когда спускаемый аппарат разворачивался и направление видимого движения огней определялось не нашей ориентацией, а направлением разворота. Не знаю. При отсутствии разворота огни навстречу могли означать только то, что во время работы двигателя корабль был сориентирован строго наоборот и не затормозился, а разогнался и в результате перешел на еще более высокую орбиту. Тогда шансов на возвращение у нас не было бы. В кабине воцарилось напряженное молчание. Затаив дыхание, ждали, что будет дальше. Через пару минут опасения развеялись. За иллюминаторами появилось яркое свечение. Это плазма - верный признак спуска. Да какое свечение! При спуске днем мы такого не видели! Удивительно яркая фиолетовая оболочка окутала аппарат, как будто мы оказались внутри гигантской неоновой трубки. Полная тишина вокруг. Потом фиолетовый цвет стал меняться на красный, через него пошли белые всполохи, начался гул, а дальше все так же, как и в предыдущих полетах.

Мы приземлились на берегу небольшого озера. Нас уже ждал вертолет. Прилетела группа поиска - три очень сдержанных и неразговорчивых парня в костюмах аквалангистов. По всему чувствовалось, что это мужественные и дисциплинированные люди, на которых можно положиться. Хорошо, что у нас есть такие.

Я стоял около спускаемого аппарата и размышлял, что же делать дальше. Как разорвать этот круг неудач. Сделать еще одну попытку? Нет, пожалуй, хватит. Новых впечатлений, ради которых стоило бы расходовать такую большую часть жизни, я, наверное, больше не получу. Надо с полетами кончать. Делиться этими мыслями я ни с кем не стал...

Трагедия при спуске

Как много в нашей жизни зависит от случая! Очень часто - сама жизнь. Но мы никогда не знаем, где этот случай нас подстерегает и что он в себе таит...

В том, что произошло со стыковочным механизмом нашего корабля, разобрались быстро. Он просто оказался недостаточно жестким для стыковки со станцией. В течение двух-трех недель нашли решение, как его укрепить, изготовили новые образцы и испытали их. На следующем корабле установили усиленный механизм, который должен был сработать нормально.

Время торопило. Станция находилась на орбите и бесполезно расходовала свои ресурсы. Надо было начинать использовать ее по назначению. Учитывая это, к подготовке очередного корабля приступили немедленно. Его старт был назначен всего через месяц с небольшим после нашей неудачи. Практически сразу были определены основной и дублирующий экипажи. Они начинали подготовку вместе с нами. В составе основного - Алексей Леонов, Валерий Кубасов и Петр Колодин; в дублирующем - Георгий Добровольский, Владислав Волков (все его звали Вадим) и Виктор Пацаев. В первом - два военных и один гражданский; во втором, наоборот, - два гражданских и один военный.

К тому времени наконец равноправными участниками программы стали гражданские космонавты. Этому предшествовали сложные и длительные переговоры. Вопрос о том, как следует формировать экипажи, начали обсуждать еще до полета Гагарина. Постепенно он перерос в затяжной конфликт между промышленностью и Военно-Воздушными Силами. Сначала интересы промышленности отстаивал С.П.Королев. Когда я был у него на приеме с предложением своей кандидатуры, он почему-то разговаривал со мной по-дружески и более откровенно, чем я мог ожидать. Он тогда сказал, что не может себе простить того, что дал согласие на выполнение первого полета военным космонавтом. Объяснил он это тем, что очень спешил. Королев, конечно, хорошо относился к Гагарину, но все же считал принципиально неверным отдавать военным приоритет в космических полетах. Практически сразу после первого полета он начал предпринимать усилия к тому, чтобы склонить чашу весов в пользу гражданских космонавтов. В этом его поддерживал М.В.Келдыш. И их совместные усилия принесли результаты. Уже в 1962 году военный госпиталь начинает обследовать кандидатов из числа гражданских инженеров, ученых, медиков. Немного позднее принимается решение о создании гражданского медицинского учреждения, ответственного за эту работу. Королев организует отбор гражданских кандидатов среди молодых инженеров своего конструкторского бюро. Он добивается полета Феоктистова - человека, который возглавлял проектирование первых пилотируемых кораблей. И все это при активном сопротивлении ВВС и Министерства обороны.

Когда Королева не стало, позиции военных заметно усилились. Переговоры осложнились. Они становились все более и более эмоциональными. Так случается очень часто, когда нет четких критериев, а в качестве аргументов используются лишь общие соображения. Поскольку речь шла о таком престижном деле, как космические полеты, то никто не хотел уступать.

Мне довелось участвовать в переговорах, и я потратил много сил и нервов, отстаивая интересы промышленности. Для нас было очевидно, что грамотно спроектировать то, что предназначено для работы космонавтов, можно только при их участии. Только люди, выполняющие полеты, способны дать квалифицированные оценки и рекомендации, касающиеся удобства пользования оборудованием корабля или станции.

Любопытно, что в авиации против этого никто не возражал. Все авиационные фирмы имели летно-испытательные подразделения и отбирали в них лучших летчиков-испытателей страны. Эти люди и по духу, и по целям всегда были близки генеральным конструкторам самолетов. Их объединяло стремление сделать все возможное, чтобы полеты были безопасными, а управление - удобным. Еще задолго до появления самолета в КБ изготавливали простой макет кабины и конструкторы вместе с летчиками решали, как установить приборы, где расположить кресло, каким сделать штурвал и какую логику заложить в систему управления. Заводские летчики участвовали в отработке самолета на земле и первыми поднимали его в воздух.

Насколько я знаю, руководство ВВС никогда не ставило вопрос о том, чтобы отменить заводские испытания и сразу передавать новые самолеты военным летчикам. А в отношении космических полетов оно свою позицию изменило. Главных доводов было два. Первый заключался в том, что военные летчики были лучше подготовлены к стрессовым ситуациям, чем гражданские инженеры; а второй - что военные летчики беспристрастны и не будут скрывать недостатки, выявленные во время полета, в то время как гражданские инженеры, подчиненные главному конструктору, могут это делать.

Аргументы были весомыми и давали возможность каждой стороне неуклонно стоять на своем. Было проведено несчетное количество совещаний в разных кабинетах власти. И когда стало ясно, что ни одна из сторон своих позиций не уступит, был найден разумный компромисс: командир - всегда военный, бортинженер - всегда гражданский, а на должности космонавта-исследователя военные и гражданские будут менять друг друга по очереди.

До полета оставалась неделя. И вдруг произошло непредвиденное - у Валеры Кубасова во время предполетного обследования врачи нашли затемнение в легких и его к полету не допустили. Возник вопрос: что делать? Ввести в основной состав Вадима Волкова или поменять экипаж целиком? В первом варианте командиром оставался Алексей Леонов, который уже имел опыт полета. Недостатком этого варианта было то, что экипаж не тренировался в таком составе. Несогласованность действий космонавтов могла проявиться в сложных ситуациях. Решили заменить экипаж. И неожиданно для себя Добровольский, Волков и Пацаев стали собираться в полет.

6 июня 1971 года мы проводили ребят на старт, дождались сообщения об успешном выведении корабля на орбиту и вылетели в Центр управления полетами. Туда прибыло все начальство - министр, председатель Государственной комиссии, главный конструктор корабля, главные конструкторы систем. Центр управления находился в то время в Крыму, недалеко от Евпатории, на территории наземного командно-измерительного пункта №16. Все называли его сокращенно НИП-16. Приземлились на военном аэродроме около небольшого городка Саки, где нас уже ждали машины.

НИП-16 был самым крупным командно-измерительным пунктом страны. Как и все другие, он принадлежал Министерству обороны, его легко было узнать издалека по необычному скоплению антенн, среди которых имелись и очень большие - тысячи квадратных метров, и совсем маленькие, похожие на домашние телевизионные. Некоторые отличались красивым дизайном; другие будто были сделаны на скорую руку. Чувствовалось, что создатели очень торопились. Нам рассказывали, что для обеспечения первого полета космического аппарата к Венере огромный антенный комплекс создали всего за несколько месяцев. Его строили на базе готовых, подходящих по размеру и прочности, конструкций. В качестве поворотной опоры этого комплекса использовали ферму, собранную для железнодорожного моста, а осью, на которой крепились антенные зеркала, служила заготовка для корпуса небольшой подводной лодки. И получилось удачно, комплекс работал прекрасно. Он потом использовался для управления всеми межпланетными полетами.

Управление полетами пилотируемых кораблей осуществлялось из отдельного здания. Это была небольшая двухэтажная постройка с оборудованием того времени. На первом этаже размещался узел связи и аппаратура, которая записывала телеметрические параметры в виде графиков на длинных бумажных лентах, похожих на электрокардиограммы., На втором этаже работали те, кто управлял полетом, - гражданские специалисты по бортовым системам, ответственные за анализ состояния корабля; медики, контролирующие здоровье и психологическое состояние экипажа; специалисты по полетным процедурам, составляющие детальный план полета на каждый виток, списки радиокоманд и радио-. граммы экипажу; военные специалисты ракетно-космических сил, управляющие работой командно-измерительного комплекса страны, и, наконец, методисты Центра подготовки космонавтов, на которых возлагалось ведение радиосвязи с экипажем.

Всего в управлении полетом участвовало 5-6 наземных пунктов, которые обеспечивали связь с кораблем и станцией во время их полета над территорией Советского Союза. Кроме наземных пунктов, в Атлантическом океане работали специально оборудованные теплоходы - так называемые плавучие пункты, которые меняли свое местоположение в соответствии с программой полета. В их задачу входил контроль наиболее ответственных операций, выполняемых за пределами видимости наземных пунктов, например сближения корабля со станцией или торможения корабля перед сходом с орбиты, а также связь с экипажем на тех витках, которые не пролегали над нашей страной.

В те годы для каждого полета формировалась Главная оперативная группа управления, которую возглавлял военный в чине полковника или генерала. Все средства управления принадлежали войсковым частям, поэтому руководить действиями их расчетов могли только военные начальники. Но они не принимали решений, относящихся к программе полета, а лишь контролировали возможность ее выполнения с помощью существующих наземных средств, обеспечивали радиосвязь с космическим аппаратом и выдавали на борт запланированные радиокоманды. Ответственность за принятие решений по программе и за подготовку перечня команд для каждого сеанса связи лежала на старшем представителе от промышленности - техническом руководителе. Он возглавлял работу всех гражданских специалистов, включенных в состав группы сотрудников организаций, принимавших участие в создании корабля и станции.

На этот раз роль технического руководителя в начале полета выполнял Яков Исаевич Трегуб - мой непосредственный начальник на предприятии, очень грамотный энергичный человек, который до прихода в нашу организацию многие годы служил в ракетных войсках и имел звание генерала. При нем все было организовано четко, каждый знал свое место и функции. Сразу по прибытии руководства он доложил, что на станции и на корабле все в порядке, проведены коррекции орбит. На следующий день, как и предусматривалось программой, была запланирована стыковка.

Подготовка к ней началась рано утром. В зале управления собрались ведущие разработчики системы сближения и стыковочного механизма. Яков Исаевич попросил меня быть в комнате, из которой ведется связь с экипажем. Наступал решающий момент начала стыковки, от которой зависела судьба станции. И вот пошли доклады с борта: «Дальность такая-то... Скорость такая-то... Работает двигатель... Разворот... Наблюдаем станцию... Горит «Причаливание»... Выравнивание по крену... Касание... Есть «Механический захват»». И наконец долгожданное: «Стыковка окончена!» Ура! Это практически означало, что на станции будет экспедиция. В здании - ликование. Экипаж тоже доволен, приступил к проверке герметичности стыка. Начальство собралось в комнате Государственной комиссии, чтобы обсудить текст официального сообщения для прессы и договориться о времени вылета в Москву. Перед отъездом Василий Павлович Мишин сказал мне, что Яков Исаевич улетает с ним и техническим руководителем оставляют меня...

Жизнь космонавтов на станции началась без осложнений. Первые два дня они готовили оборудование к работе и обустраивали свой быт. После этого главным в программе полета стало выполнение экспериментов. Правда, времени для них оказалось на удивление мало. Причины объяснимы. Космонавтам нужно было полностью себя обслуживать, кроме того, ежедневно выполнять физические упражнения и проходить медицинский контроль. Много времени занимали переговоры с Землей и всякого рода сопутствующие работы: чтение инструкций, подготовка аппаратуры, запись результатов, укладка экспериментальных образцов в контейнеры и так далее. В итоге на сами эксперименты оставалось от четырех до пяти с половиной часов в сутки.

Я вспоминаю, как долго мы спорили в проектном отделе по поводу этой программы. Сюда стекались заявки на эксперименты, и тем, кто осуществлял их отбор, естественно, хотелось, чтобы в полете было сделано как можно больше. Они очень неохотно соглашались с нашим требованием предусматривать перед началом и после окончания каждого эксперимента время для подготовительных и заключительных процедур. В процессе споров родилась фраза, которая стала крылатой: «Даже если ничего не делать, надо отводить полчаса». Первым ее произнес кто-то из наших специалистов, предлагая правило расчета баланса времени. Он объяснял, что прежде, чем приступить к выполнению самого эксперимента, космонавт должен прочитать в программе полета о том, какой именно эксперимент необходимо выполнять, затем найти документ, описывающий методику, подготовиться, а после эксперимента разложить все по местам. Наши оппоненты использовали в спорах это выражение как пример несерьезного отношения к делу. В конце концов мы нашли компромисс, и теперь, когда полет начался, старались его придерживаться.

Правда, в первые же дни полета на программу было совершено «нападение». Мне удалось его отразить, хотя, признаюсь, мотивы, по которым предлагалось ее изменить, были очень весомыми. Просто вопрос об изменении был поставлен слишком поздно. Речь шла о продолжительности суток. Программа была спланирована таким образом, чтобы все ответственные работы экипаж выполнял в зоне видимости станций слежения. В этом случае мы могли контролировать работу бортовых систем и при необходимости оказывать поддержку экипажу. Но при этом не удавалось сохранить нормальную земную продолжительность суток для космонавтов, они оказывались на двадцать пять минут короче. Когда я говорю «сутки», то не имею в виду суммарную продолжительность светлого и темного времени на орбите - она составляет в полете всего полтора часа. Я подразумеваю период сна и бодрствования космонавтов, то есть, например, время от одного утреннего подъема до следующего. Мы не увидели в запланированном ритме жизни ничего страшного и считали, что космонавты к нему быстро привыкнут. Однако медики узрели в нем немалую опасность. В надежде изменить программу в Центр управления прилетел Алякринский - специалист по биоритмологии Института медико-биологических проблем. Он разыскал меня с намерением серьезно поговорить. Сначала я пытался уйти от разговора. Дел было по горло, космонавты чувствовали себя хорошо, и я не видел необходимости тратить время на обсуждение медицинских проблем. Но он был напорист, и мне пришлось согласиться. Разговор получился долгим и трудным. Алякринский глубоко понимал существо проблемы и настойчиво пытался меня в него посвятить. Он утверждал, что ежедневные отклонения ритма жизни от привычного будут очень тяжело переноситься космонавтами и приведут к нервным срывам, если не хуже. Я в это не верил, и, кроме того, перекроить программу было уже невозможно, поэтому столь же настойчиво убеждал его в том, что ничего не случится, и просил смириться. В конце концов его силы иссякли, и он уехал; наверное, долго еще возмущался моим невежеством в биологии и упрямством. Естественно, в следующих программах мы требования медиков учли.

Тем временем полет продолжался. Все шло нормально, и постепенно наша жизнь в Центре управления выходила на стабильный режим, когда каждый мог работать по расписанию. Правда, из-за нехватки людей нам приходилось трудиться намного больше чем по восемь часов в сутки, но на это никто не сетовал. Все были рады, что появилось время для отдыха и даже для купания в море. К сожалению, продолжалось это недолго.

Примерно через неделю после стыковки наша размеренная жизнь была прервана. Один из сеансов связи начался с тревожного сообщения экипажа о том, что в станции появился дым и сильный запах горелой изоляции. Дым шел из-за панелей, которые отделяли жилую зону от приборной. Космонавты не могли заглянуть в приборную зону, где находился источник дыма, они лишь назвали номер панели, из-за которой дым распространялся наиболее интенсивно. По их взволнованным голосам мы поняли, что они всерьез напуганы. Еще бы! Ребята могли найти спасение только в корабле и то, если вовремя им воспользуются. А уходить из станции не хотели, поскольку была надежда ликвидировать пожар.

Первая мысль, которая пришла в голову, - загорелся один из научных приборов. В то время научные организации еще не имели опыта создания высоконадежной аппаратуры и отказы в их приборах были весьма вероятны. Мы попросили космонавтов выключить всю научную аппаратуру, потом пытались разобраться вместе с ними, после какого включения появился дым. Время сеанса связи летело быстро. Вопросов было задано много, но ответы ничего не прояснили. Станция ушла из зоны видимости.

Тревога с борта мгновенно мобилизует всех, кто работает в смене. Сразу после окончания сеанса руководители групп собираются в зале управления, чтобы договориться о том, как действовать на следующем витке. Народ опытный, знает, что времени на длинные дискуссии нет. Все говорят очень коротко, по-деловому.

– Что будем делать?

– Надо готовить несколько вариантов.

– Каких?

– Давайте начнем с самого плохого, если они отстыкуются от станции и будут вести связь уже из корабля.

– Нам нужны несколько витков, чтобы выяснить, в каком состоянии станция. Если они поторопились, у них хватит топлива и жизнеобеспечения, чтобы состыковаться повторно?

– Надо считать.

– Попросите ваших специалистов.

– Хорошо.

– Важно понять, закрыли ли они люк станции. Если нет, то мы ее потеряли.

– Это ясно. Если они отстыковались, мы можем с кораблем не торопиться. Будем контролировать станцию. В первую очередь состав атмосферы и систему электроснабжения.

– Давайте включим внутреннюю телекамеру и посмотрим.

– Договорились. Группа анализа готовит контроль.

– А если они в станции?

– Надо их как следует допросить. Хорошо бы их успокоить. Скорее всего неисправный прибор уже выключен.

– А если нет?

– Тогда в зависимости от срочности.

– Давайте готовить еще два варианта: экстренное покидание станции и нормальную эвакуацию с консервацией систем. Группа планирования, это за вами.

– Хорошо.

– Ну, а если неисправный прибор выключен, нам, прежде всего, надо его найти. Без этого мы не сможем включать другие приборы. На сегодня программа экспериментов уже сорвана. Давайте создадим рабочую группу для поиска отказа. Участвуют представители групп планирования, анализа, экспериментов. Группа экспериментов возглавляет.

– Договорились.

– Надо удалить дым из станции.

– Группа анализа готовит предложения.

– Нужен будет длинный сеанс связи, мы по тревоге подключаем к работе все командно-измерительные пункты и заказываем у Министерства связи дополнительные каналы связи.

– Отлично. Сейчас расходимся, а за пять минут до начала сеанса все садимся по местам.

Меня просят срочно к телефону. Звонит министр. Спрашивает, что случилось. Переговоры с экипажем транслировались в Москву, и ему уже доложили. Я стараюсь быть спокойным и объясняю, что скорее всего загорелся один из научных приборов, всю научную аппаратуру пришлось выключить, но надеемся, что сейчас никакой опасности на борту нет. На всякий случай готовим резервные варианты, вплоть до срочного спуска... Пауза... Наверное, министр старается справиться с эмоциями. Потом сдержанным голосом: «Понял. Позвони мне, пожалуйста, после сеанса». Не успел положить трубку, снова звонок. На этот раз - главный конструктор. Повторил ему то же, что сказал министру. Потом звонили из ЦК, из института, который готовит информацию для ЦК. Чувствую, что начинают сдавать нервы. Мне надо готовиться к сеансу, а я не могу бросить трубку... Нет... Все... Больше нельзя, иначе можно сорвать сеанс... Что нас в нем ждет?.. Волнений больше, чем перед парашютным прыжком. Надо собраться с мыслями и успокоиться.

Обхожу группы. Обстановка всюду, как на вокзале перед отходом поезда. Вписываются в бланки последние радиокоманды, последние вопросы радиообмена, заполняются задания на контроль параметров, собираются согласующие подписи, руководитель командно-измерительного комплекса проверяет готовность пунктов, качество связей, договаривается с пунктами о работе по голосовым командам из Центра управления. На всех документах проставлены номера вариантов: один, два, три. За пять минут до начала сеанса все бегут на свои рабочие места.

На специалистов, которые готовили радиопереговоры с экипажем, выпала, пожалуй, одна из самых трудных задач. Инструкция по покиданию станции занимает несколько десятков страниц. Передавать ее всю не было ни возможностей, ни смысла. Если у космонавтов есть время, они могут взять на борту книгу и прочитать. А если нет? На этот случай надо было суметь очень короткими ясными фразами назвать основные операции для того, чтобы их можно было запомнить и выполнить по памяти. Таких инструкций составили две: одну - совсем короткую, допускающую значительные потери ресурсов станции, и другую - более полную, позволяющую сохранить основные ресурсы. Одним из квалифицированных специалистов по управлению системами с борта считалась Элеонора Крапивина - старший инженер методического отдела. Она знала логику работы бортовой автоматики и возможности экипажа. Элеонора регулярно присутствовала на тренировках и представляла себе, что космонавты должны помнить, а что могут забыть. Она всегда говорила только то, что твердо знала, поэтому мы на нее полагались. К счастью, Крапивина работала в этой злополучной смене и готовила радиограммы. Я решил на связь выйти сам. Элеонору попросил сесть рядом, взять документы и быть готовой к быстрым рекомендациям.

В голове, как перед блицтурниром, - множество возможных ситуаций и множество возможных решений. Пытаюсь привести в порядок мысли, чтобы не запутаться, хотя опыт подсказывает, что все равно произойдет не то, к чему подготовился. Слышу, как по командному циркуляру дают указание:

– «Тридцать шестой», поднять «П».

– Есть «П».

Это значит, что первый пункт, в зону которого войдет станция, включил радиосредства. Начинаю вызывать:

– «Янтарь»! Я - «Заря»! На связь!..

– Тут же слышу в ответ:

– «Заря», я - «Янтарь», слышим хорошо.

Голос усталый, но спокойный.

– Где вы находитесь?

– В станции.

– Доложите обстановку.

– Поступление дыма прекратилось, но в станции дымно. У всех болит голова.

Значит, мы угадали - неисправность в научной аппаратуре. Рекомендации на этот случай подготовлены простые:

– Включите фильтр очистки атмосферы, больше ничего не включать. Примите из аптечки лекарство. На сегодня отдых. Завтра договоримся о программе дальнейшего полета.

Я передавал рекомендации на борт, а сам думал: «Кажется, пронесло. Теперь можно работать спокойно. Главное - узнать, что сгорело, и посмотреть по схемам, как избежать повторного включения. Наверное, надо вскрыть панель и осмотреть приборы, может быть, даже понюхать. Группа анализа придумает, как дальше быть...»

В Центре управления приступили к изучению телеметрии. На следующий день космонавты визуально обследовали зону возгорания. Общими усилиями неисправный прибор был найден и исключен из схемы. Постепенно атмосфера очистилась от дыма, и у ребят восстановилось хорошее самочувствие. По рекомендации с Земли последовательно, прибор за прибором, включили всю исправную научную аппаратуру и начали выполнять эксперименты.

По нескольку раз в день экипаж переключался с одного вида деятельности на другой. Космонавтам приходилось быть то медиками, то биологами, то астрономами, то материаловедами. И каждый раз от них ждали уникальных результатов. Интерес ученых был обоснован. Астрономы понимали, что атмосфера не пропускает на Землю большую часть космического излучения, а оно является единственным источником информации о том, как устроена Вселенная. Им, естественно, хотелось узнать что-то новое о мироздании. Медиков и биологов интересовало многое. Какие формы приобретает жизнь в условиях космического полета? Какие глубинные изменения происходят в организме человека? Как на полет будут реагировать другие живые существа? Будут ли нормально развиваться и плодоносить растения? Физики и технологи предполагали, что невесомость и вакуум создадут условия для получения материалов, обладающих уникальными свойствами. И вот наконец у них появилась возможность проводить прямые исследования и проверять свои гипотезы. Я помню, когда проектировалась станция, многие высказывали мнение, что в экипаж должны обязательно войти ученые. Было понятно, что никто лучше, чем они, не сможет проанализировать свои наблюдения и адаптировать методику исследований к реальной ситуации. Ученые тоже стремились к участию в полетах. Но в условиях, когда научных направлений много, а место для профессионала-исследователя только одно (командир и бортинженер не могли быть заменены, поскольку на них лежала ответственность за управление комплексом), большинство аргументов было в пользу профессионального космонавта. Он мог уделить достаточно времени для освоения заранее разработанных методик всех запланированных экспериментов, а кроме того, в силу своей профессии, должен был быть хорошо физически и психологически подготовлен. Эта логика и привела к тому, что на борту оказались три профессиональных космонавта. Во время подготовки к полету они посещали научные организации, слушали лекции и учились работать с аппаратурой под руководством авторов экспериментов, узнавали многое о том, что представляет особый научный интерес. У них установились хорошие личные контакты с учеными, и сейчас они работали вместе. Практически все авторы экспериментов находились в Центре управления. Впервые в этом полете им разрешили самим вести радиопереговоры с экипажем. По соображениям секретности они не должны были называть своих фамилий, но космонавты легко узнавали их по голосу. Возможность прямого общения позволяла ученым получать информацию из первых рук и давать космонавтам наиболее квалифицированные консультации. Работа была плодотворной. Конечно, оценивать научные результаты в ходе полета никто не торопился. Это должны были сделать после обработки всех материалов в институтах. Мы лишь понимали, удалось выполнить эксперимент или нет. Если удавалось, то довольные ученые покидали наше здание с охапками графиков и таблиц, а если нет, то очень сокрушались, пытались понять причину. Мы их ругали, говорили, что они зря израсходовали дорогое полетное время. Но всем было ясно, что, несмотря на неудачи, опыт приобретался бесценный. Иногда прямо здесь, в Центре управления, ученые готовили предложения по изменению методик или доработке аппаратуры к следующему полету. А иногда они даже приходили к выводу о нецелесообразности проведения некоторых работ на пилотируемых станциях. Например, при астрономических исследованиях требовалось очень точно наводить телескопы на звезды и удерживать их в таком положении все время, пока идет регистрация. А космонавты при каждом перемещении внутри станции толкали ее, а вместе с ней и телескопы. Ориентация нарушалась, и сигналы искажались. Наверное, разумнее было устанавливать телескопы на беспилотных аппаратах, а космонавтам подлетать к ним только эпизодически для замены фотопленки или ремонта. То же самое относилось к экспериментам, для которых нужна длительная невесомость. Перемещения космонавтов нарушали невесомость и не давали возможности проводить такие эксперименты. Все эти соображения высказывались проектантам, чтобы они учли их в будущем.

Почти незаметно для себя мы превысили рекорд продолжительности полета - восемнадцать суток. Совсем недавно мне казалось, что это предел. И не только мне. Рекорд установили Андриан Николаев и Виталий Севастьянов. Я встречал экипаж на месте посадки и провел около него первую ночь. Честно признаюсь, не было полной уверенности, что она пройдет благополучно. Ребята не могли стоять на ногах, боялись заснуть из-за опасения, что не смогут больше проснуться. Сердце перестроилось на работу в невесомости и не справлялось с земными нагрузками. Только на шестые сутки оно вышло на почти нормальный режим работы. В этот день космонавты начали ходить и поверили, что организм справился. Но было ясно, что усложнять условия работы сердца больше нельзя.

Еще до полета Николаева и Севостьянова медики начали думать над тем, как ослабить влияние невесомости. Их главная идея заключалась в том, чтобы не дать возможности сердцу привыкнуть работать в облегченном режиме. И к полету «Салюта» они приготовили много новинок. По их рекомендации, например, были изготовлены новые полетные костюмы. Внешне они напоминали комбинезоны, но по своему назначению были очень необычны. Эти костюмы одновременно выполняли функции одежды и тренажеров. В них было вшито большое количество резиновых жгутов, которые противодействовали каждому движению космонавта и заставляли мышцы непрерывно работать. Кроме того, на борту установили велосипедный и беговой тренажеры для обязательных ежедневных занятий. Для того чтобы сердце не разучилось противостоять силе тяжести, которая после приземления стремится переместить кровь к ногам, применялась установка, которую космонавты иронически называли «бочка» (емкость, напоминающая нижнюю часть скафандра). Космонавт погружался в нее до пояса, затягивал ремень и включал насос, который откачивал воздух. Давление вокруг нижней части тела становилось меньше, чем в жилом отсеке, и под действием создававшейся разницы давлений кровь искусственно передавливалась к ногам. Сердце должно было этому противодействовать.

Медики верили, что все эти меры могут серьезно облегчить адаптацию космонавтов на Земле, и были спокойны. Их уверенность передавалась и нам. Ребята работали хорошо, настроение у них было приподнятое, и мы заботились в основном о том, чтобы ничего не упустить из запланированной программы полета.

Время полета пролетело быстро. За три недели космонавты выполнили большой объем работ и накопилось много материалов, которые нужно было вернуть на Землю. Последние дни были посвящены сборам - космонавты укладывали образцы экспериментальных материалов, биологические контейнеры, фотопленки и записи в спускаемый аппарат. Мы следили за тем, чтобы они ничего не забыли, чтобы спускаемый аппарат не был перегружен и внутри него все было правильно распределено по весу - иначе системы могли не справиться с управлением спуском.

Космонавты готовились к возвращению. В Центре управления начала работать группа обеспечения посадки. На ее первом заседании группа поиска доложила о результатах обследования предполагаемых районов посадки и предложила наиболее предпочтительный. По понятным причинам мы стремились посадить аппарат в ненаселенной местности, на гладкую поверхность, не на воду. Баллистики показали на карте, как будут проходить трассы витков, с которых возможен спуск в предлагаемые районы, и где фактически может оказаться место приземления.

Представитель Гидрометеоцентра рассказал о том, какая ожидается погода в предполагаемых районах на день посадки. Главное, что всех волновало в его докладе, - скорость ветра. При сильном ветре аппарат может покатиться после приземления, а это, я по своему опыту знаю, неприятно даже на ровной поверхности. Если же скорость ветра больше допустимой, то от ударов о землю аппарат может деформироваться. Это уже опасно. Прогноз был благоприятный. Мы быстро договорились, какие районы выберем в качестве основного и резервного. Группа планирования приступила к подготовке двух списков радиокоманд: одного - для посадки в основной район; другого - в резервный, на случай, если первая попытка не удастся.

Жизнь в Центре управления вновь забурлила, опять исчезли границы между сменами. Основной состав приходил на работу до подъема космонавтов и уходил после окончания их рабочего дня. Чем ближе было к завершению полета, тем больше персонала управления находилось в Центре.

И вот, кажется, все готово. Космонавты привели в порядок станцию, перешли в корабль, отстыковались от станции и начали готовиться к сходу с орбиты. Настроение у всех приподнятое. До посадки остается несколько часов. Настает время закрывать внутренний люк корабля, который отделяет спускаемый аппарат от второго жилого отсека. И тут - неожиданность. Транспарант, подтверждающий закрытие люка, не загорается. Просим снова открыть люк, проверить, не попало ли что-нибудь постороннее под крышку, протереть салфеткой прокладки и закрыть повторно. Экипаж все выполняет, транспарант не горит. Просим проверить работу датчиков, которые посылают сигналы на транспарант. Датчики сделаны в виде кнопок, которые крышка люка при закрытии утапливает, и они посылают сигналы, как дверные звонки. Проверяют, все датчики работают. Правда, космонавты обращают внимание на то, что одна из кнопок едва касается крышки люка и не утопает до положения, при котором появляется сигнал. Мы просим проверить это еще и еще раз. Проверяют. Подтверждают. Просим проверить визуально, плотно ли закрыт люк. Докладывают, что плотно. Сигнал обязательно нужен - иначе автоматика не позволит проводить дальнейшие операции, и мы решаем получить его искусственно. Мы просим космонавтов закрепить кнопку в нажатом положении с помощью изоляционной ленты и после этого закрыть люк. Они это делают и подтверждают, что по визуальной оценке люк закрыт хорошо. И с этим идем на спуск. Заканчивается последний сеанс связи. Перед самым выходом из зоны видимости Вадим успевает задорно воскликнуть: «Готовь коньяк - завтра встретимся!»...

Мы все переключились слушать «Пятьдесят второго» - руководителя службы поиска. Связь с ним отличная. Точно в заданное время слышим: «Объект прошел первый рубеж». Это означало, что средства противовоздушной обороны видят спускаемый аппарат, следят за ним и определили, что на момент доклада он находится на удалении 2500 километров от расчетной точки посадки. Потом следуют доклады о том, что удаление от расчетной точки 1000 километров, 500, 200, 100, наконец, слышим доклад о том, что в расчетном районе посадки вертолетчики наблюдают парашют. Это прекрасно!

На лицах многих появляются довольные улыбки. Слышим сигналы маяка, которые передаются через антенну, вплетенную в парашютную стренгу, - это дополнительное подтверждение того, что парашют открыт. Потом доклад «Пятьдесят второго»: «Объект произвел посадку, вертолеты приземляются рядом с объектом». Ну, кажется, все. Сейчас доложат о самочувствии экипажа, и на этом мы свою работу закончим. Осталось несколько минут...

Ждем... Проходят пять минут, десять, пятнадцать... »Пятьдесят второй» молчит... Странно, обычно всегда кто-нибудь в вертолете остается на связи и докладывает обо всем, что происходит... Проходит час... »Пятьдесят второй» молчит... Значит, что-то случилось... Вдруг по внутренней связи Каманин просит меня зайти. Он один сидит в комнате Государственной комиссии и никогда просто так не зовет. Бегу к нему. Каманин мрачно на меня смотрит и говорит: «Мне сейчас передали код «сто одиннадцать», это значит, что все погибли. Мы договаривались, если код «пять» - состояние отличное; «четыре» - хорошее; «три» - есть травмы; «два» - тяжелые травмы; «единица» - человек погиб; три единицы означают, что погибли все трое. Надо вылетать на место, я самолет заказал». Мы сразу сели в машину и поехали на аэродром - Каманин, Шаталов и я. Самолет уже нас ждал. Сейчас даже не помню, на каком аэродроме мы приземлились. Перешли в вертолет и полетели на место.

Аппарат лежал на боку. Люк открыт. Ребят уже увезли. Кто-то из врачей доложил, что, очевидно, была разгерметизация, вскипела кровь. Врачи пытались вливать донорскую кровь - но все напрасно. Когда открыли люк, космонавты были еще теплые, но постепенно... надежд не осталось... Как невыносимо больно, как нелепо! Ровное поле, прекрасная погода, аппарат в отличном состоянии, а ребята погибли. И тут меня как будто электрическим током ударило. А может, это люк? Может, это моя ошибка? Но ведь они проверяли! Может быть, они чего-то не увидели?.. Не буду пытаться описывать, что я чувствовал в тот момент...

Пошли с Володей к спускаемому аппарату, чтобы составить протокол о его состоянии после посадки. Аппарат был сразу оцеплен военными так, что к нему никто из посторонних приблизиться не мог. Первое, что мне бросилось в глаза, - авторучка, которую я подарил после своего полета Виктору Пацаеву «на удачу». Сейчас она валялась на песке - видно, выпала, когда его вытаскивали. В голове замелькали воспоминания, как мы пришли с Вадимом и Виктором ко мне домой после заседания ВПК, где утвердили их экипаж, как радовались этому, пели песни, как, прощаясь, я протянул ему эту ручку... И вот - финал. Конец мечтам и планам...

Мы осмотрели все изнутри и снаружи, записали. Все было нормально. Потом из спускаемого аппарата был изъят магнитофон, который записывал все параметры на участке спуска. Его опечатали в специальном контейнере и повезли с охраной в Москву. Он должен был рассказать о причине трагедии. Мы летели в том же самолете.

Прилетели ночью. Уже на аэродроме нам сообщили, что завтра утром начинается прощание. Опять в Центральном Доме Советской Армии... Два дня скорбный людской поток двигался в направлении этого дома. Казалось, вся страна пришла отдать последнюю дань уважения людям, которые ради прогресса пожертвовали жизнью.

А тем временем работала Правительственная комиссия. Записи были расшифрованы. Оказалось, что при разделении корабля на отсеки по непонятным причинам открылся клапан, который должен был на больших высотах обеспечивать герметизацию кабины и открываться только перед приземлением, чтобы выравнивать давление.

А ведь трагедии могло и не произойти! В спускаемом аппарате было два одинаковых клапана, каждый из которых имел заслонку, управляемую автоматически, и заслонку, управляемую вручную. Если хотя бы одна заслонка закрыта, герметичность сохраняется. Когда проектировали клапан, никто не предполагал, что заслонка, управляемая автоматически, может быть случайно открыта. Вторая заслонка была предназначена только для того, чтобы при посадке на воду закрыть ее, если вода будет затекать через клапан внутрь спускаемого аппарата. По инструкции перед стартом заслонка, управляемая вручную, на одном клапане должна быть закрыта, а на другом - открыта. И закрыта должна быть как раз на том клапане, где произошел отказ. Если бы все было сделано по инструкции, то ребята были бы живы! Но когда приводили корабль в предполетное состояние, заслонки установили по-другому: ту, что должна быть закрыта, открыли, и наоборот. Поскольку клапаны были абсолютно одинаковы, никто этому никакого значения не придал.

Ребята после разделения отсеков корабля почувствовали, что вскрылся клапан. Видеть они этого не могли, наверное, услышали свист выходящего воздуха и увидели, что в кабине появился туман. Все трое мгновенно отстегнулись от кресел, и кто-то из них начал закрывать клапан, но, как нарочно, не тот. Они старались закрыть клапан, который и без того был закрыт. О том, что перед стартом произошло изменение, все забыли. Если бы они это вспомнили! Если бы даже не вспомнили, но, на всякий случай, начали закрывать оба клапана! Они бы спаслись. Но случилось худшее...

Задумываясь над тем, что произошло, понимаешь, как важно для таких ответственных работ ничего не менять без крайней необходимости. Никогда не знаешь, что таится за каждым изменением. Сколько раз после этого случая меня называли бюрократом, упрямым человеком, не желающим думать. А я упорно отказывался вносить изменения в жизненно важные операции, продуманные до мелочей и проверенные в полете, даже если не видел ошибок в том, что предлагается.

Помню, как-то Анохин рассказал случай из своей летной практики. Во время дальней командировки в одном из полетов у него отказало управление. Он с трудом посадил самолет на ближайший аэродром. Произошло это незадолго до праздника, и он торопился вернуться домой. Наземные службы старались отремонтировать самолет быстро, чтобы его не задержать. Но когда ремонтные работы были завершены, оказалось, что техники, по ошибке, неправильно соединили рули со штурвалом, и самолет вместо разворотов вправо совершал развороты влево, и наоборот. Об этом рассказали Анохину и попросили задержаться. Нужно было время, чтобы сделать повторный ремонт. Но Анохин решил, что ради этого задерживаться не стоит, рассудив так: «Я же теперь знаю, что штурвал надо отклонять в противоположную сторону, а в Москве приведем все в порядок». И взлетел. И почти сразу разбил самолет. При первом же порыве ветра он начал управлять им так, как это делал всегда. Как только потребовалась быстрая реакция, его действиями начали руководить навыки и автоматизм, а не та новая логика, на которую он рассчитывал. А Анохин в то время был одним из лучших летчиков-испытателей страны. К сожалению, всем нам часто приходится учиться на своих ошибках. А иногда мы о них забываем...

Когда комиссия поняла, что произошло, к работе были привлечены лучшие специалисты по клапанам. Они пытались понять, что заставило клапан открыться и как исключить такие случаи на будущее. Гипотез относительно причины отказа было много. Чтобы их проверить, собрали все клапаны, изготовленные для других кораблей. Завод выпустил еще дополнительную партию. Провели около тысячи экспериментов, и ни в одном из них отказов не произошло. Но, несмотря на это, какие-то меры по совершенствованию конструкции надо было принимать. Специалисты-гости стали давать рекомендации по улучшению клапана. Вносили изменения. Испытывали. И начались отказы... От правильной идеи до хорошей конструкции путь длинный. Прошли месяцы, прежде чем те, кто советовал, и те, кто создавал, нашли наилучшее решение. Оно мало чем отличалось от предыдущего...

...В конструкторском бюро шла подготовка к следующим полетам.

Впервые с американцами

В начале семидесятых годов произошло знаменательное событие - СССР и США договорились о сотрудничестве в области пилотируемых космических полетов. Известие об этом было воспринято повсюду как нечто неожиданное. Все послевоенные годы страны находились в состоянии политической конфронтации. Каждая стремилась к мировому лидерству и видела в своем сопернике наиболее вероятного военного противника. Работы, связанные с созданием военных технологий и любых других технологий, которые могли найти военное применение, в обеих странах были строго засекречены. А о ракетной и космической технике и говорить не приходилось. Заочная конкуренция в этих направлениях была особенно острой. И вдруг - сотрудничество!

Любопытно, что современное ракетостроение в СССР и в США начало развиваться практически одновременно и с одной и той же начальной базы. Обе страны свои первые шаги делали на основе разработок, проведенных в Германии. Именно здесь к концу второй мировой войны была создана первая боевая баллистическая ракета «Фау-2» и началось ее массовое производство. Когда война закончилась, американцы увезли к себе главных разработчиков и полностью собранные ракеты, а советские специалисты, приехав в Германию, вместе с немецкими инженерами восстановили облик ракеты по оставшейся документации, сохранившимся частям конструкции и приборам. Изучив немецкий опыт, страны приступили к созданию ракет по собственным проектам. Работы имели сугубо военную направленность и велись очень интенсивно. По понятным причинам первые ракеты были похожи на «Фау-2», но потом их облик стал меняться, быстро наращивалась мощность, увеличивалась дальность полета и грузоподъемность. В августе 1957 года в Советском Союзе появилась первая межконтинентальная ракета. Ее параметры были уже очень близки к тем, которые обеспечивают выход на околоземную орбиту. Стало ясно, что запуск первого искусственного спутника Земли - дело ближайшего будущего. К этому рубежу стремились и в США, но Советский Союз пришел к нему раньше.

Эффект, который произвел запуск первого спутника, был ошеломляющим. Люди, не причастные к созданию ракет, не представляли себе, что в этой области достигнут такой высокий технический уровень, и были изумлены тем, что двери в таинственный мир космоса вдруг оказались открытыми. Запуск воспринимался всеми как грандиозный успех и ассоциировался со страной, которая его достигла. Получилось так, что выход в космос стал большим политическим событием. Опытная советская пропаганда использовала его как одно из доказательств преимущества социалистического строя. Естественно, что за этим последовала новая волна конкуренции.

В США принимались энергичные меры, чтобы наверстать упущенное. Через четыре месяца после запуска первого советского спутника в космосе появился и первый американский. В нашей стране начались работы по созданию первого спутника связи и первого спутника для метеорологических наблюдений. Эти работы тоже брали на себя пропагандистскую нагрузку.

Советскому Союзу довольно долго удавалось удерживать лидерство. Он за короткое время добился целой серии блистательных побед: первый полет человека в космос, первый выход в открытое космическое пространство, первые полеты автоматических станций к Луне и Венере. Все это производило огромное впечатление на мировую общественность. Но на рубеже шестидесятых и семидесятых годов произошла смена лидера. США великолепно реализовали программу пилотируемых полетов к Луне и взяли реванш.

Примерно в это же время в отношениях между СССР и США наметились изменения. Американское национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА), пользуясь каналами связи с Академией наук СССР, начало очень осторожно зондировать возможность сотрудничества с советскими космическими организациями. Поначалу эти действия никаких результатов не имели. Советская сторона вела себя предельно осмотрительно. Политические принципы и стремление сохранить секретные сведения удерживали ее от каких бы то ни было обещаний. Тогда американцы стали действовать более энергично. Они предложили конкретное содержание сотрудничества, причем такое, от которого трудно было отказаться, - совместное обеспечение безопасности пилотируемых полетов. За этим шагом последовала длинная цепь переписки и переговоров, которая в конце концов и привела к соглашению.

Несомненно, советские ученые и специалисты были с самого начала заинтересованы в сотрудничестве. Им, естественно, хотелось узнать и о том, над чем работали американцы и как они подходили к решению тех же проблем, с которыми сталкивались у нас, и просто о жизни в США. Но без решения, принятого высшим руководством страны, ничего сделать было нельзя.

К руководству страны по вопросам сотрудничества обычно обращались М.В.Келдыш и С.А.Афанасьев. Оба были очень опытными дипломатами и знали, как и с кем надо разговаривать, чтобы добиться желаемого результата. Они старались действовать согласованно и продвигались к цели не торопясь, так, чтобы руководителям не приходилось принимать слишком сложных решений и чтобы у них было достаточно времени для психологической переориентации. Академия наук в своих взаимоотношениях с НАСА не выходила за рамки согласованных с руководством решений.

Первым заметным результатом подготовительной работы стало то, что в июле 1970 года советская сторона выразила готовность работать совместно над проблемами обеспечения безопасности и над универсальным стыковочным устройством. В октябре того же года Академия наук и НАСА подписали соглашение о сотрудничестве по этим направлениям. Это явилось очень важным шагом, поскольку соглашение открыло двери для нормальных рабочих контактов между специалистами. Наши инженеры были приглашены в американский Центр пилотируемых полетов, который расположился недалеко от города Хьюстона, и там с новыми партнерами они начали работать над первым совместным проектом.

Для всех тех, кто готовил решение и кто приступил к его исполнению, было очевидно, что работы по созданию средств спасения в космосе должны завершиться экспериментальным полетом, в котором эти средства будут проверены. В обеих странах думали о таком полете. Но инициаторами в переговорах опять выступили американцы.

Уже через два месяца после подписания соглашения о сотрудничестве НАСА вышло с письменным предложением рассмотреть возможность осуществления стыковки советского корабля с американской станцией «Скайлэб», пуск которой намечался на 1973 год. Это предложение было расценено советской стороной как невыгодное. Если бы оно было принято, то американцы получили бы доступ к сведениям о современном многофункциональном корабле, способном выполнять сложные самостоятельные полеты, а советские специалисты познакомились бы только с относительно простым космическим аппаратом, который должен был выводиться на орбиту и возвращаться на Землю в грузовом отсеке корабля «Шаттл» и совершать полет по орбите в пассивном режиме.

Келдыш ответил тоже письмом, как всегда, дипломатично. Он согласился с тем, что идея стыковки сама по себе привлекательна, и предложил рассмотреть ее более широко. После обмена письмами начались переговоры о стыковке. Поначалу наша сторона внесла предложение, прямо противоположное американскому, - осуществить стыковку американского корабля с советской станцией «Салют». Этот вариант детально рассматривался, но в конце концов от него отказались и пришли к наиболее сбалансированному решению - совместному полету двух космических кораблей. Окончательный вариант давал примерно равные возможности каждому участнику и позволял провести испытания средств обеспечения безопасности вне зависимости от других космических программ. Стороны наметили срок полета - середину 1975 года, договорились о плане подготовительных работ и о том, какие совместные рабочие группы должны быть созданы.

Американская сторона, как и наша, прежде чем заключать какой-нибудь договор, согласовывала свою позицию с руководством страны. Руководители НАСА докладывали о подготовленных предложениях в Белом доме и в государственном департаменте и выносили их на переговоры только в случае, если получали одобрение. Все это было вполне естественно, поскольку работы такого масштаба и такой политической значимости затрагивали государственные интересы обеих стран. Это было очень важно и для участников переговоров - они понимали, что при такой подготовке на достигнутые договоренности можно было полностью полагаться.

Официальное соглашение о сотрудничестве было подписано премьер-министром СССР А.Косыгиным и президентом США Р.Никсоном в мае 1972 года.

К тому времени я уже работал на предприятии заместителем начальника крупного подразделения, занимавшегося почти всем, что связано с непосредственным осуществлением полетов: разработкой программ полетов и бортовых инструкций, поддержкой технической подготовки экипажей и, наконец, управлением полетами. Работа мне нравилась, и я ушел в нее с головой. Желания участвовать в полетах больше не возникало. Почти десять лет они были главной целью моих устремлений, но теперь ничего нового я от них не ожидал. Мой непосредственный начальник Яков Исаевич Трегуб, наоборот, хотел бы, чтобы как раз сейчас я снова оказался в экипаже. Он, по-моему, видел во мне своего вероятного конкурента и считал, что полет с американцами может меня заинтересовать. Трегуб неоднократно уговаривал меня полететь в качестве бортинженера советского корабля. Но я уже принял решение, и менять его не собирался.

Через некоторое время я понял, что предчувствия Трегуба были оправданными. Меня неожиданно вызвали к нашему министру Афанасьеву. Приехав к нему и зайдя в кабинет, я увидел Бориса Александровича Строганова - одного из руководителей Оборонного отдела Центрального Комитета партии. Афанасьев предложил сесть и тут же спросил, соглашусь ли я взяться за управление советско-американским полетом. Присутствие Строганова означало, что вопрос уже согласован наверху. По рангу такую работу должны были бы предложить Трегубу. Значит, что-то было против него. Я согласился.

Работа оказалась очень необычной. Хотя она и не стала источником новых научных или технических знаний, но зато дала возможность познакомиться с людьми, которые участвуют в американских космических программах, посмотреть, в каких условиях и как они трудятся, увидеть своими глазами, как выглядит эта огромная страна Америка.

Подготовка к полету длилась около трех лет. Начиналась она трудно. На первых же встречах обнаружилось, что у каждой из сторон сложился свой профессиональный жаргон, непонятный другой стороне. Пришлось создавать специальный терминологический словарь. Распределение работ у нас и у американцев оказалось разным. По этой причине практически каждому участнику приходилось вести переговоры с несколькими специалистами другой стороны и решать свои проблемы по частям. Наконец, различались форма документов и распределение сведений по ним. Здесь тоже надо было искать компромисс. В общем, приходилось осваиваться с новой ситуацией. И это в условиях, когда взаимное доверие только-только начинало устанавливаться, а люди еще разговаривали друг с другом с большой настороженностью.

Но время делало свое дело. Американцы, по своему характеру, оказались во многом похожими на нас. Они умели с головой уходить в работу и раскрепощенно веселиться. Любили шутки, были гостеприимны и очень открыты в отношениях с друзьями. Нам это нравилось. Приятно было также убедиться в том, что наши специалисты профессионально не уступали американским, а если говорить о широте интересов и общей эрудиции, то, по-моему, и превосходили их. Так или иначе, между нами сразу сложились вполне доброжелательные отношения.

А вот отношения между организациями равноправными не получались. Центр пилотируемых полетов НАСА, занимающийся проектированием космических аппаратов, разного рода испытаниями и управлением полетами, был открыт для посетителей. Там даже имелись экскурсоводы которые могли провести гостей по территории, рассказать о том, какие работы выполняются в каждом из зданий, показать главный зал управления полетами и некоторые испытательные стенды. Американцы прекрасно организовали нашу работу в этом Центре, и мы чувствовали себя на его территории вполне свободно. Конечно, мы не могли входить в помещения, где велись секретные работы, но нам этого и не требовалось.

Критерии секретности в НАСА разительно отличались от принятых у нас. Там не были тайной фамилии людей, участвующих в космических программах, общие описания космических аппаратов и программ их полетов. Закрытой, по-видимому, считалась только информация, по которой можно было воспроизвести новые технические решения. И за сохранением этих сведений в НАСА строго следили. Уже после состоявшегося полета я довольно много читал о том, как относились американцы к сотрудничеству с нами. Оказывается, работникам НАСА очень часто задавали вопрос: не передают ли они нам свои новые технологии? И они твердо отвечали, что знакомят нас в деталях только с тем, что уже снимается с эксплуатации.

А у наших органов безопасности логика была другой. Секретным было все: и люди, и место нахождения организаций, и документация. В соответствии с этой логикой мы не могли допустить американцев к себе на предприятие, поэтому решено было проводить встречи с ними в Институте космических исследований - организации, занимающейся научными исследованиями и не имеющей никакого отношения к созданию пилотируемых космических аппаратов. Американцы видели, что находятся в неравных условиях, но, очевидно, понимали наши трудности и терпели.

Не знаю, какие впечатления увозили с собой специалисты из США после работы в Москве, но для меня все визиты в Хьюстон были интересны. Каждый раз я узнавал что-то новое о том, как устроена жизнь и как организуется работа в капиталистической стране. Я видел, насколько сильно влияет конкуренция на отношение к труду и на психологию людей. Американская жизнь вызывала смешанные чувства. С одной стороны, мне нравилось, что американцы ценили рабочие места и стремились работать эффективно. Я не встречал в НАСА ни явных бездельников, ни праздно гуляющих по служебной территории людей, ни групп курильщиков, обсуждающих последние спортивные новости. А с другой стороны, мне было чуждо то, что они слишком много внимания уделяют деньгам. Казалось, что цель заработать побольше денег и выгодно их использовать была для них главной в жизни. Вначале я не понимал, почему это происходит. Ведь американцы и так получали во много раз больше, чем мы; могли бы и удовлетвориться этим. Конечно, я бы тоже не отказался от больших заработков, но подчинить жизнь приобретению денег для меня было равносильно самому себя обокрасть, лишить главных земных радостей.

По мере нашего знакомства с американцами отношение к ним стало меняться. Мы начали осознавать, что отличие их психологии от нашей появилось из-за разных условий жизни. У нас в то время были гарантированные зарплата и пенсия, размеры которых слабо зависели от того, как мы работаем, и никогда не изменялись в сторону уменьшения. Мы точно знали, что и в следующем месяце, и через месяц получим денег не меньше, чем в предыдущий раз. Пусть немного, но получим. Заниматься накопительством особого смысла не имело. Мы легко расставались с деньгами и с удовольствием тратили их на то, чтобы приятно провести время с друзьями или пригласить к себе гостей. Американцы же были поставлены в более жесткие условия. Любой из них мог потерять работу, как только прекратится финансирование проекта, и никто не знал заранее, как долго продлится пауза до новой работы и сколько времени придется жить на сбережения. Поэтому для них вопросы заработка и экономии денег стояли всегда очень остро.

Сейчас, вспоминая историю более чем двадцатилетней давности, я осмысливаю опыт собственной страны. У нас уже тоже произошел переход к капиталистическим отношениям и на глазах меняется психология людей, их отношение к работе и к деньгам. Мы становимся все больше и больше похожими на американцев. Что-то мы при этом приобретаем, а что-то теряем. Чего больше - не берусь судить.

Однако вернемся в семидесятые годы. Приятное впечатление на нас производили не только усердие американцев, но и условия, в которых они работали. НАСА, казалось, сделало все возможное, чтобы максимально использовать квалификацию людей. Каждый получал работу, которую он был способен выполнять, занимался только ей, не тратя время ни на какие другие дела. Работа была строго распределена между сотрудниками в соответствии с их должностями и зарплатой. Инженерам, например, не надо было носить свои материалы в машинописное бюро, а потом забирать их оттуда и проверять, не допущено ли при печати ошибок. Это делали другие. Не надо было каждое утро ходить в библиотеку за секретными документами, а вечером относить их обратно. Документы могли храниться рядом с рабочим местом. А если требовалось попасть в другое здание, то к услугам были служебные машины, работающие по вызову. Даже на то, чтобы поесть, не требовалось много времени. Чай и кофе имелись на каждом этаже в любое время, а вполне приемлемо перекусить можно было в автоматизированном буфете, не выходя из здания. Конечно, можно было и нормально пообедать в столовой, если позволяло время.

И вот теперь мы работали вместе. Проблем было много. Из технических, безусловно, самая сложная - создание принципиально новых стыковочных устройств. До этого и на советских, и на американских кораблях стыковка осуществлялась при взаимодействии двух разных по конструкции механизмов. Принцип их действия был простым. Один механизм имел направляющий штырь с защелками, а второй - воронку с приемным гнездом в центре. В процессе причаливания штырь попадал в воронку, соскальзывал по ее поверхности к гнезду и там с помощью защелок удерживался. Затем с использованием того же штыря один корабль подтягивался к другому. Осуществить стыковку посредством двух одинаковых механизмов, например оснащенных штырями или, наоборот, оснащенных воронками, было невозможно. Состыковать наш механизм, оборудованный штырем, с американским механизмом, оборудованным воронкой, или наоборот, не представлялось возможным из-за их конструктивной несовместимости. Поэтому даже при нахождении одновременно двух кораблей в космосе оказание экстренной помощи не обеспечивалось.

Нужно было создать какой-то универсальный по своим возможностям стыковочный механизм. Предполагалось, что в дальнейшем удастся договориться об оснащении всех советских и американских кораблей такими устройствами. Работа над новым стыковочным узлом длилась почти три года. Задача оказалась сложной и потребовала от инженеров большой изобретательности. Вначале надо было совместно придумать схему механизма, определить его размеры, рассчитать нагрузки, которым он может подвергнуться в полете, установить допустимые границы для динамических параметров процесса стыковки. Потом предстояло разработать конструкцию, удовлетворяющую выработанным требованиям. При этом каждая сторона искала собственные инженерные решения для того, чтобы механизмы можно было производить самостоятельно на основе существующих технологий. Затем следовали процессы изготовления и испытаний. Проблема испытаний оказалась ничуть не проще, чем проблема создания механизма. Пришлось провести немало теоретических исследований, чтобы разработать методику испытаний и, кроме того, спроектировать и изготовить уникальные стенды, воспроизводящие условия реальной стыковки. И в итоге надо было убедиться в том, что созданные в разных странах механизмы работают согласованно. В конце концов весь этот путь был успешно пройден.

Вторая непростая проблема была связана с тем, что в жилых отсеках советского и американского кораблей поддерживались разные атмосферные условия. В «Союзе» состав воздуха и давление - примерно такие же, как на Земле, а в «Аполлоне» астронавты дышали чистым кислородом, давление которого почти втрое ниже нормального земного. Очевидно, что для перехода экипажей из одного корабля в другой требовалась промежуточная камера, выполняющая роль шлюза. Сначала экипажи должны были переходить в эту камеру, а потом из нее - во второй корабль. За создание камеры взялись американцы.

Еще одна трудность возникла из-за необходимости ведения радиосвязи между кораблями и с центрами управления полетом. Для связи между кораблями потребовалось установить на них передатчики и приемники, работающие на согласованных частотах, а для связи с центрами управления каждый корабль оборудовался двумя комплектами радиосредств. Один из них - для работы на частотах советских наземных станций слежения, а второй - американских.

Как всегда, на обоих кораблях устанавливалась и научная аппаратура. При этом эксперименты планировалось проводить как по общей программе, так и по самостоятельным национальным программам. Из совместных экспериментов особую ценность представляли те, которые требовали участия двух кораблей. Например, для фотографирования короны Солнца нужно было создать искусственное солнечное затмение. Один из кораблей должен был заслонить собой Солнце, а второй в это время сфотографировать ту часть неба, которая располагается вокруг направления на Солнце. При полете одного корабля сделать такие снимки значительно сложнее. Вместе с тем были, конечно, и совместные эксперименты, которые вполне могли быть выполнены в автономных полетах.

Экипажи каждая сторона формировала самостоятельно. От нас - Алексей Леонов и Валерий Кубасов, к этому времени выполнившие по одному полету. От американцев должны были участвовать три астронавта - Томас Стаффорд, Доналд Слейтон и Вэнс Бранд. Для Стаффорда это был четвертый полет; для двух его партнеров - первый. Все пять человек - очень общительные и доброжелательные, со всеми у нас были прекрасные отношения.

Нам для организации управления предстоящим полетом приходилось составлять поминутный график полета, разрабатывать процедуры контроля и совместного управления.

Программа полета была весьма насыщенной. Первым должен был стартовать «Союз». После выведения ему предстояло выполнить два маневра для перехода на орбиту стыковки. Старт американского корабля планировалось провести на семь с половиной часов позже, и на него были возложены все активные операции по сближению. Стыковку кораблей следовало осуществить через двое суток после старта «Союза». На полет в состыкованном состоянии тоже отводилось двое суток. За это время экипажам надо было совершить три перехода из одного корабля в другой и провести эксперименты внутри кораблей. Каждый переход включал в себя довольно сложную процедуру шлюзования. Затем по плану были расстыковка, еще одна стыковка с расстыковкой, проведение экспериментов, связанных с внешними измерениями. В конце шестых суток полета «Союз» должен был вернуться на Землю. Через трое суток после «Союза» предстояло возвращаться «Аполлону».

За подготовкой к полету следил весь мир, и нам, конечно, хотелось, чтобы советская сторона проявила себя наилучшим образом. Работа проводилась большая по всем направлениям. К тому времени в подмосковном Калининграде заканчивалось строительство нового Центра управления пилотируемыми полетами. Его руководству удалось добиться, чтобы совместным полетом управляли оттуда. Сопротивление такому решению оказывалось отчаянное. Формальным аргументом против него было то, что Центр еще не достаточно проверен и поэтому не будет полной уверенности в его работоспособности. Фактической же причиной служило нежелание некоторых руководителей полетами уходить из крымского Центра. В Крыму высокое начальство из Москвы появлялось редко, и там работалось намного спокойнее. Но решение состоялось. Сразу после него на строительство и оснащение Центра были выделены дополнительные деньги, а работы взяты под более строгий контроль. Его директор Альберт Васильевич Милицин не только прекрасно разбирался в современном оборудовании, но и обладал хорошим вкусом. Функционально Центр не уступал американскому, а по оформлению и комфорту превосходил его: большие залы, отдельные комнаты для разных групп специалистов, зоны отдыха, удобные места для гостей и даже хороший буфет. В те годы буфеты и столовые на предприятиях снабжались продуктами централизованно и выбор блюд у них, как правило, был очень бедный. Милицин договорился с министром торговли, чтобы на время совместного полета и пребывания иностранных гостей буфету расширили ассортимент, и прилавки стали выглядеть вполне прилично. Сейчас все это звучит странно, а тогда мы были очень довольны принятым решением; иначе нам было бы просто стыдно перед американцами.

Готовились к полету и станции слежения. На них проводились профилактические работы и менялось кое-какое оборудование. Не все при этом проходило без трений. Военные, которым принадлежали станции, с удовольствием брали новые экземпляры приборов и систем, уже проверенных в эксплуатации, но с большой осторожностью относились к только что созданной аппаратуре. Для совместного полета была подготовлена более совершенная аппаратура голосовой радиосвязи с экипажем. Ответственность за ее использование военные на себя брать не хотели, потому что она не прошла полного цикла военной приемки. Те, кто создал аппаратуру, тоже не могли отвечать за ее эксплуатацию, поскольку не имели для этого людей. Начались споры, которые докатились до Кремля. В результате на каждой станции слежения была создана смешанная группа из тех, кто создал аппаратуру, и тех, кто должен был ее эксплуатировать.

Там, где сталкивались интересы ведомств, часто возникали конфликты. Иногда, чтобы их разрешить, принимались и нелепые решения. Я всегда с улыбкой вспоминаю, как организовывался телевизионный репортаж о посадке «Союза». Во время совместного полета впервые решили провести такой репортаж. Телевизионные камеры и аппаратуру ретрансляции подготовили без особых затруднений. В связи с тем что точное место посадки заранее известно не было, оператор с камерой должен был находиться в поисковом вертолете. Возник вопрос: кто возьмет на себя ответственность за то, чтобы у телезрителей имелась возможность увидеть приземление корабля? Военные гарантировали, что вертолет будет приведен в район посадки и при отсутствии низкой облачности оператор сможет снять снижающийся на парашюте спускаемый аппарат. Представители телевидения, в свою очередь, гарантировали, что если их оператор увидит спуск, то он передаст эту картину в эфир. Но ни те, ни другие не хотели отвечать за все вместе. А председатель Государственной комиссии всегда добивался, чтобы кто-то один отвечал за задачу в целом. И его можно было понять. Иначе если в распределении функций будет что-то упущено, то ответственность за всю задачу ляжет на него самого. Естественно, при поиске ответственного возникли горячие споры. Настолько горячие, что во время одного из совещаний у представителя телевидения случился сердечный приступ. Пришлось сделать перерыв и вызвать врача.

Совещаний было много, но конфликтующие стороны к компромиссному решению так и не пришли. Тогда, чтобы разрядить ситуацию, я предложил на роль ответственного за репортаж нашего инженера. Он не имел никакого отношения ни к военной службе поиска, ни к телевидению. Все это понимали и, тем не менее, согласились. Мы договорились, что будет создана совместная группа, которую наш инженер возглавит...

Но это были перепалки внутренние, и мы им большого значения не придавали. Главное, что нас беспокоило, - это распределение ответственности между странами за управление полетом. Каждая сторона должна была действовать согласованно и в то же время нести полную ответственность за безопасность своего экипажа. При этом ни одна из сторон не имела права принимать какие-либо меры, приводящие к снижению безопасности полета экипажа другой стороны. Чтобы уменьшить вероятность ошибок, мы стремились в максимальной степени использовать накопленный опыт управления. Надо сказать, что у нас были разные организационные схемы и методы управления. Корабль «Союз» проектировался так, чтобы почти всеми ответственными операциями можно было управлять с Земли с помощью радиокоманд. Кроме того, большую нагрузку несла бортовая автоматика, в работу которой ни экипажу, ни наземной службе вмешиваться не требовалось. На «Аполлоне» очень много ответственных функций мог выполнить только экипаж. Задача состояла в том, чтобы это различие в подходах к управлению не стало помехой при работе экипажей. Чтобы лучше подготовиться к возможным осложнениям, мы заранее совместно рассмотрели довольно много наиболее вероятных отказов и ошибок и договорились в деталях, как будем действовать при их появлении. Для всех непредвиденных ситуаций разработали процедуру принятия решений. Все это надо было очень четко и аккуратно изложить в документах. И, конечно, нужны были тренировки.

По своей организационной схеме тренировки по управлению полетом были совершенно уникальны. В них участвовали два Центра управления, экипажи в тренажерах, горячие линии связи между Центрами, баллистические службы, станции слежения - словом, все те, кому предстояло управлять реальным полетом. И имитировался полет с высокой степенью правдоподобности. В Центры поступала телеметрическая информация, данные об измерениях орбиты, доклады экипажей. На основе всего этого принимались решения и выдавались команды. А по окончании каждой тренировки проводился совместный детальный анализ. В итоге был достигнут такой уровень, когда и мы, и американцы почувствовали, что к управлению готовы. До полета оставалось немного времени, и было решено, на всякий случай, поддерживать между Центрами управления непрерывную телефонную связь.

Перед полетом, как обычно, Государственная комиссия и Комиссия по военно-промышленным вопросам заслушивали доклады руководителей о готовности всех технических средств и служб к выполнению полета. На этот раз было проведено еще и заседание расширенной коллегии Министерства общего машиностроения, на которое были приглашены высшие руководители всех участвующих ведомств. Мне пришлось докладывать на всех трех заседаниях о готовности. Но на заседании коллегии я внес предложение, вызвавшее открытое недовольство.

Дело в том, что на орбите находилась станция «Салют-4» и с 24 мая на ее борту работали два космонавта - Петр Климук и Виталий Севастьянов. Одной из главных задач экспедиции было достижение двухмесячной продолжительности пребывания в космосе. Это означало, что экспедиция должна была оставаться на орбите и на время советско-американского полета. Управлением полетом станции занимались специалисты нашего подразделения вместе с военными расчетами командно-измерительного комплекса. Они использовали те же станции слежения и в основном те же линии связи. Но ни у нас, ни у военных достаточного количества квалифицированных специалистов для полноценного управления двумя разными пилотируемыми полетами не было. Чтобы сделать их максимально независимыми друг от друга, мы решили управлять станцией из крымского Центра и на время советско-американского полета насколько возможно упростить ее программу. В таком варианте у нас все получалось. Но я не представлял себе, что будет, если вдруг на станции возникнет авария или состояние здоровья космонавтов заставит нас прекратить полет. Тогда наверняка придется основное внимание переключить на станцию, и программа совместного полета может оказаться невыполненной. Мне казалось, что это большой риск, и я предложил вернуть экспедицию со станции до начала совместного полета, ограничив ее продолжительность сорока пятью сутками. Предложение для большинства присутствующих оказалось неожиданным. Быстрой реакции оно не вызвало, хотя было видно, что многим оно не понравилось. После меня выступал Главнокомандующий Ракетными войсками Владимир Федорович Толубко. Он отнесся к предложению резко отрицательно. Толубко, будучи по натуре человеком очень отважным, не любил нерешительности. Чтобы предотвратить дискуссию и поднять боевой дух аудитории, он победоносно воскликнул: «Вы нас, товарищ Елисеев, не запугаете! Русский солдат Берлин брал!» Его уверенность и довод больше соответствовали настроению присутствующих, чем мои опасения. Предложение отвергли.

Вскоре после коллегии меня пригласили к Д.Ф.Устинову для доклада о готовности к полету. Работники аппарата Устинова, встретив меня перед входом в его кабинет, попросили быть предельно кратким и не касаться острых вопросов. Я так и сделал. Все остались довольны. На этом серия докладов закончилась.

Старт был назначен на 15 июля 1975 года. За час до посадки экипажа в корабль первая смена специалистов занимает свои места в Центре управления полетом. Все лица знакомые, опытные - не один полет за плечами. Но на этот раз повсюду чувствуется необычное возбуждение, как будто в предвкушении чего-то особо волнующего. Непривычно выглядит главный зал - много света, стоят телекамеры, яркими пятнами выделяются красные телефоны прямой связи с американским Центром управления. На балконе собираются гости. В комнату Государственной комиссии, один за другим, проходят главные конструкторы и руководители высокого ранга. Всюду тихо. Все смотрят и слушают репортаж с космодрома.

На большом экране главного зала во весь рост красуется ракета. Транслируются доклады о ее подготовке. Потом камеры переключаются, и мы видим приближающийся к ракете автобус с экипажем. Космонавты выходят, останавливаются для короткого доклада председателю Государственной комиссии, направляются к лифту. Кабина медленно увозит их вверх. Все как обычно. И, как обычно, волнительно, будто видишь эту картину впервые. Слышим, как космонавты из корабля устанавливают связь. В Центре управления прекращаются разговоры. Напряжение нарастает. Все следят за часами. Идет предстартовый отсчет времени. Вместе с ним проводятся заключительные операции. Завершаются работы на фермах обслуживания, и вскоре их уводят от ракеты. Точно в назначенное время слышим доклад: «Зажигание!» Из-под ракеты, как при взрыве, вырывается пламя. Потом звучит: «Подъем!» И ракета уходит вверх. Полет начинается.

Слушаем репортаж о выведении. Заранее знаем, что будут говорить... Конечно, если все будет нормально... Только бы было все нормально... Из динамиков доносится: «Двигатели первой ступени вышли на режим, полет нормальный». Потом каждые десять секунд подтверждение, что ракета работает нормально. По данным телеметрической информации на корабле тоже все в порядке. И вдруг чей-то голос: «А почему нет картинки?» Смотрю на телевизионный экран и вижу, что на нем нет изображения. Может быть, забыли включить камеру перед стартом? Нет, такого быть не могло, наземные стартовые службы работают строго по инструкции. На всякий случай просим ближайшую станцию слежения подтвердить включение радиокомандой. Команда выдается, но изображение не появляется. Это плохо. Полет в большой степени преследует политические цели, и информацию о нем ждут во многих странах мира. Если телевизионная система не заработает, то впечатление о полете будет испорчено. Ну, вот и первая неприятность. Надо срочно разбираться...

Как только закончился первый сеанс связи с кораблем, ко мне подошел Игорь Александрович Росселевич - руководитель организации, создавшей телевизионную систему, и сказал, что нужен ремонт. Его специалисты уже посмотрели телеметрические записи и поняли, что вышел из строя коммутационный блок. Теперь, чтобы соединить камеру с передатчиком, надо было в этом блоке установить перемычку. Игорь Александрович был ужасно расстроен. Столько труда и сил потрачено на создание новой системы, способной впервые передавать цветное изображение, - и такая неудача!

У нас на заводе был второй такой же корабль, и мы попросили заводчан посмотреть, вместе со специалистами из организации Игоря Александровича, возможно ли сделать то, что предлагается. А сами приступили к выполнению запланированной программы полета. Как только работы первого дня на борту завершились, мы рекомендовали космонавтам поскорее лечь спать, предупредив, что завтра с утра придется встать пораньше, чтобы заняться ремонтом.

Тем временем на заводе искали способ ремонта. Установка перемычки оказалась делом несложным. Сложным был доступ к коммутационному блоку, который находился в приборной зоне и отделялся от жилого помещения металлической перегородкой. В условиях полета перегородку снять не представлялось возможным, единственный путь - разрезать. Специального инструмента для резки металла на борту не было. Оставалось воспользоваться либо консервным ножом, либо ножом из контейнера с лагерным снаряжением. Обычно этот контейнер в полете не открывают - он предназначен для организации лагерной жизни при аварийной посадке. Потратив какое-то время на обсуждение разных вариантов подхода к блоку, заводчане в конце концов сумели выполнить ремонт, пользуясь только «подручными средствами» космонавтов. Присутствующие рядом специалисты по бортовой документации описали все действия и составили радиограмму с инструкцией для экипажа. По телефону мне сообщили, что выход найден. Я поехал ночью в цех, чтобы увидеть все своими глазами. Сначала заглянул в орбитальный отсек. Разорванная углом и затем скрепленная проволокой мягкая обшивка перегородки имела очень неприглядный вид. Заводчане заметили мою недовольную гримасу, и кто-то не то в шутку, не то всерьез посоветовал: «А вы попросите космонавтов загораживать собой это место во время репортажей». Потом они рассказали детально о всех операциях, которые предстояло выполнить космонавтам, и дали прочитать подготовленную радиограмму. Мне она показалась не очень ясной. Вместе с авторами мы постарались сделать ее более строгой и однозначной. Но будет ли она понятна тем, кто летает, - вот вопрос.

Мы договорились провести «чистый» эксперимент. Заводчане установили новый прибор и новую перегородку. В цех пригласили космонавта Джанибекова. Дали ему радиограмму и попросили сделать то, что в ней написано. Он все выполнил безошибочно, значит, и экипаж должен справиться.

Приближалось утро. Прошли почти сутки с момента, когда я пришел на работу. Голова тяжелая, а впереди еще день. Возвращаюсь в Центр управления и думаю: «А что если причина не в этом и космонавты потратят несколько часов, испортят интерьер, а изображение не появится? Что тогда?»

Космонавтов разбудили рано, задолго до начала работ по программе. Рассказали о том, где, по мнению специалистов, произошел отказ и как предполагается его устранить. Джанибеков, которого попросили быть на связи, передал радиограмму и приготовился подсказывать ребятам на случай, если возникнут вопросы. Но Алексей с Валерием прекрасно справились сами. Мы включили камеру и впервые увидели их на экранах. Ура! Получилось!

Когда завершались работы первого дня, стартовал «Аполлон». Его выведение прошло нормально, но тоже почти сразу возникла проблема. После выхода на орбиту американский корабль должен был изменить конфигурацию. На ракете нельзя было разместить стыковочный модуль и командный отсек соединенными так, как это требовалось для полета, не позволяли габариты головного обтекателя. Поэтому после отделения от ракеты экипаж должен был выполнить перестыковку. Для нее на борту имелся второй стыковочный узел - обычный, применявшийся американцами в предыдущих полетах. Этот узел был установлен на люке командного отсека. После перестыковки его нужно было демонтировать, чтобы открыть путь для переходов экипажей из одного корабля в другой. Так вот, демонтаж экипаж выполнить не смог. Оказалось, что при установке узла на Земле была допущена ошибка. Спасло то, что все операции фотографировались. Специалисты без особого труда обнаружили ошибку, потом нашли выход из положения и дали свои рекомендации экипажу. Астронавтам пришлось потратить несколько часов, чтобы их выполнить.

К сожалению, в полетах часто возникают осложнения, которые отнимают много сил. Но когда их удается преодолеть, то чувствуется резкое облегчение и настроение сразу улучшается, как будто тебе сопутствовали не неприятности, а удачи.

Стыковка в этом полете прошла гладко. Сразу после нее началась подготовка к первой встрече экипажей на борту «Союза». Мы все были патриотами своей страны и страстно желали, чтобы первая встреча состоялась в советском корабле. Нам удалось договориться об этом в самом начале работы над программой полета. Американцы тогда не придали значения очередности переходов. Незадолго до полета они спохватились, но было уже поздно. Поздно не потому, что ничего нельзя было изменить, а потому, что у нас была возможность сказать: «Поздно, и уже нет времени менять документацию». Мы этой возможностью воспользовались.

И вот приближается время первой встречи в корабле «Союз». В Центре управления собирается все больше и больше народу - все хотят быть свидетелями исторического события. Неожиданно меня приглашают в комнату Государственной комиссии. За столом сидят Д. Ф. Устинов, С. А. Афанасьев, В. Ф. Толубко, руководители организаций и работники партийного аппарата. Устинов передает мне напечатанное приветствие Л.И.Брежнева и говорит, что оно должно быть передано на борт сразу при встрече космонавтов, точно по тексту, с хорошим произношением. Он говорит это с таким видом, будто преподносит большой подарок всему миру. Я улыбаюсь в ответ и негодую внутри. Почему не предупредить заранее? Мы бы все нормально подготовили. А теперь что делать? В программе этого эпизода нет. Откроется люк, и люди радостно бросятся в объятия друг другу. А мы должны будем нарушить естественный ход событий. Такое приветствие нельзя передавать в то время, когда космонавты и астронавты беспорядочно плавают по кабине. Надо, чтобы все были на экране, лицом к зрителям, и делали вид, что внимательно слушают. Открыто попросить наших космонавтов сразу после встречи разместить американцев рядом с собой и устремить взоры в камеру мы не можем. Такой радиообмен вызовет немало толков. Придется обходиться намеками. Читать приветствие самому не хотелось, и я предложил пригласить диктора телевидения. Устинов согласился, и диктор был мгновенно доставлен в Центр управления.

Любопытно, до какой степени в высшем эшелоне партии было развито чинопочитание. Казалось, там больше всего на свете боялись сказать то, что не понравится руководству. История с приветствием в этом отношении очень показательна. Я передал диктору текст и сказал, что он должен его зачитать буква в букву. Через пару минут ко мне подбегает взъерошенный диктор и говорит:

– Не могу.

– Что не можете?

– Прочитать буква в букву.

– Почему?

– Здесь подпись Л.Брежнев.

– Ну и что?

– Я не могу читать «Л.Брежнев». Могу «Леонид Брежнев», или «Леонид Ильич Брежнев», или просто «Брежнев». Как читать?

Я решаю, на всякий случай, спросить у Устинова. Времени до начала сеанса связи остается совсем мало. Бегу к нему, передаю вопрос диктора. Устинов молчит, как будто меня не слышит. Я понимаю, что он не хочет брать на себя ответственность за это пустяковое решение. Пытаюсь помочь: «Я предлагаю сказать "Леонид Брежнев"». Устинов опять молчит с окаменелым лицом. Начинаю злиться. До сеанса остается около минуты. Афанасьев замечает, что я нервничаю, и приходит мне на выручку: «Я предлагаю согласиться». Вслед за ним Толубко: «Да, это будет нормально». Устинов делает медленный полунаклон головы, который можно расценить и как согласие, и как знак того, что разговор закончен. Я убегаю в зал, по пути говоря диктору: «Читайте "Леонид"».

В начале сеанса нам удается передать космонавтам, что мы надеемся как можно скорее после открытия люка всех видеть в кадре для приема сообщения. Наши, конечно, сразу догадались, в чем дело, и обещали постараться.

Теперь ждем открытия люка. Ждут все - космонавты, журналисты и гости. Волнующий момент. Впервые на орбите встречаются посланцы двух стран. Сейчас, кажется, произойдет символическое рукопожатие между двумя главными конкурентами в космосе и главными претендентами на мировое военное превосходство. У всех настроение такое, как будто на их глазах происходит переход от опасной конфронтации к доброму сотрудничеству.

Телевизионная камера направлена на люк. Видим, как медленно убираются замки и крышка люка плавно начинает поворачиваться. Как только образовалась щель, с обеих сторон раздались радостные восклицания, приветствия, смех. Потом крышка освободила проход, и начались рукопожатия, объятия... По нашему напоминанию космонавты и астронавты сделали паузу для заслушивания приветствия, а потом стали обмениваться сувенирами, подписывать свидетельства о стыковке и встрече на орбите. В качестве сувениров они вручили друг другу по пять миниатюрных государственных флагов своих стран. Одна пара таких флагов была подарена мне после полета. Закрепленная на планшете с благодарностью и подписями всех участников полета, она до сих пор хранится у меня как ценная реликвия.

В Центре управления в это время царило всеобщее возбуждение. Гремели аплодисменты, все поздравляли друг друга, журналисты непрерывно брали интервью, а телекамеры передавали все происходящее в эфир.

После полета мне удалось посмотреть видеозаписи, сделанные бортовой камерой корабля «Аполлон». Я увидел, что когда люки открылись, американские астронавты настойчиво приглашали наших ребят в стыковочный модуль, пытаясь перенести место первой встречи в свой корабль. Но космонавты не поддались. Патриотические чувства у них были развиты не слабее, чем у американцев.

Последующие два дня экипажи были очень плотно загружены. Переходы из одного корабля в другой и совместные эксперименты чередовались почти без перерывов.

В одном из сеансов связи с экипажами беседовал президент США Д.Форд. Этот естественный, непринужденный разговор произвел значительно более приятное впечатление, чем чтение приветственного письма Брежнева. К сожалению, у наших партийных руководителей вообще не была развита культура речи. Их выступления всегда были кем-то подготовлены, проверены, и лучшее, что они могли сделать, - это зачитать написанное. Послание Брежнева являлось некой ширмой, скрывающей его от людей, а живая беседа Форда, наоборот, психологически приближала американского президента к народу и делала его более популярным.

Еще два сеанса заняла пресс-конференция. По-моему, ничего особо интересного в ней не было. Она лишь усиливала чувство реальности происходящего.

В течение этих двух дней никаких острых ситуаций не возникало. Конечно, не все шло гладко - иногда приходилось искать решения на ходу, но больших трудностей не было. Время совместной работы пролетело незаметно. Перед окончательным расхождением кораблей была выполнена еще одна экспериментальная стыковка: корабли расстыковались, разошлись на небольшое расстояние и состыковались повторно. На этот раз активные функции выполнял советский стыковочный механизм (при первой стыковке в активном режиме работал американский агрегат). Стыковка прошла успешно, хотя условия, в которых она выполнялась, оказались за пределами расчетных. После того как произошло взаимное зацепление механизмов и стыковочный агрегат «Союза» начал стягивать корабли, со стороны «Аполлона» последовали два боковых толчка, которые вполне могли вывести из строя наш агрегат и сделать стыковку невозможной. Спас повышенный запас прочности, заложенный в конструкцию. Было очевидно, что при стягивании кораблей на «Аполлоне» включались боковые двигатели. Инструкцией это категорически запрещалось. После полета мы обсуждали с американцами происшедшее. Вначале они энергично отрицали включение двигателей, но когда их попросили показать записи телеметрической информации о повторной стыковке, признали, что включения были сделаны по ошибке. Мы оставили этот инцидент на их совести.

Вот и повторная стыковка позади. Корабли расстыковались, выполнили совместные научные эксперименты, находясь на небольшом расстоянии друг от друга, и окончательно разошлись. Теперь мы работали только со своим экипажем. Надеялись, что дальше все пойдет спокойнее. К сожалению, эта надежда быстро растаяла. Похоже, что большие нагрузки не прошли бесследно для экипажа. Леонов во время совместной работы с американцами был более подвижен, чем допускала невесомость, и организм ему этого не простил. Вестибулярный аппарат начал сбивать сердце с нормального ритма работы. Алексей наверняка почувствовал это, но виду не подал. Обнаружили врачи. Как только корабли разошлись, они пришли ко мне с просьбой включить бортовую телекамеру, чтобы посмотреть на Алексея. Включили. Действительно, бледный и выглядит усталым, но мне казалось, что за время сна все должно прийти в норму.

Врачи более осторожны с прогнозами. Они просят меня рассмотреть возможность досрочной посадки. Я сопротивляюсь. Начинаются телефонные звонки с предупреждениями о том, что есть вполне серьезные опасения. Тогда я прошу дать мне официальное заключение. Поздно вечером собирается консилиум. Врачи, как всегда, находятся между двух огней: с одной стороны, не могут рисковать здоровьем космонавтов, а с другой - опасаются необоснованно изменить программу полета. Приходят к компромиссному решению: полет можно продолжать при сниженной нагрузке. Для меня важна первая часть этого заключения - полет можно продолжать. Что касается нагрузки, то, по существу, снимать уже нечего. Экспериментальные работы практически завершены. Остается уложить опытные образцы в возвращаемые контейнеры и готовить корабль к спуску. Эту работу надо выполнять в любом случае. Мы можем только посоветовать космонавтам перераспределить ее между собой. К счастью, наутро Леонов опять бодр, кардиограмма нормальная, и проблема исчезла сама собой, без нашего вмешательства.

Дальше все проходило без осложнений. Немного пришлось поволноваться из-за погоды. По сообщению Гидрометеоцентра, к району, выбранному для посадки, приближались грозы. Спускаться через грозовые облака было рискованно. Но из группы поиска, которая уже прилетела в расчетное место посадки, передали, что у них голубое небо. Надо было решать, что делать: сажать в запланированное место или переносить спуск на более позднее время в запасной район? Перенос означал бы отказ от одной резервной попытки. А лишаться ее не хотелось. Мало ли что могло случиться. А с другой стороны, если попадут в грозу? Стали запрашивать погоду вокруг основного района посадки. Выяснили - грозовой фронт еще далеко. Решили спуск не переносить. Надеялись, что за полтора часа погода резко не изменится. Конечно, на душе было неспокойно. Но все получилось отлично. Точно в расчетное время мы увидели на экранах спускаемый аппарат на парашюте. Наша часть программы завершилась! Мы показали всему миру, что в космическом сотрудничестве можем быть надежными партнерами.

Космическая ловушка

Начала полет новая станция - «Салют-6». Ее создание было крупным шагом вперед. Станция была рассчитана на многолетнее пребывание на орбите и на большой объем исследовательских работ. На ней впервые были установлены два стыковочных узла, так что она могла быть состыкована с двумя кораблями одновременно. Двигательная установка позволяла производить дозаправку топливом в ходе полета. Чтобы пополнять запасы станции топливом, расходуемыми материалами и доставлять на нее новую научную аппаратуру, был впервые создан грузовой автоматический корабль «Прогресс». Программа полета обещала быть насыщенной и интересной. Начать пилотируемую часть этой программы было суждено Владимиру Коваленку и Валерию Рюмину.

Все с нетерпением ждут прибытия на станцию первой экспедиции. Точно по времени она стартует с Земли и строго по программе начинает полет. Корабль выходит на расчетную орбиту, космонавты выполняют маневр перехода на траекторию встречи со станцией, включают аппаратуру автоматического сближения, и автоматика, как ей и положено, подводит корабль к станции на расстояние около ста метров. На этой дистанции Коваленок берет управление на себя и продолжает сближение. Корабль подходит к станции вплотную, касается ее, но штырь стыковочного механизма не попадает в приемный конус. Промах! Корабль отходит. Космонавты докладывают, что к моменту касания между кораблем и станцией появилось небольшое рассогласование, устранить которое не удалось. Коваленок делает вторую попытку, и опять промах! Слышим по переговорам между членами экипажа, что оба космонавта контролируют положение станции и считают, что корабль подлетает нормально. Но стыковка не получается. То ли освещение неудачное, то ли какие-то другие причины. Коваленок останавливает корабль около станции, пытаясь оценить ситуацию, потом намеревается сделать еще одну попытку, и в это время мы обнаруживаем, что топливо, отведенное на стыковку, израсходовано полностью. Больше того, основная топливная система пуста, а это совершенно недопустимо. В ней должно было оставаться топлива хотя бы на одну попытку спуска. Еще на одну попытку есть топливо в резервной системе, но, во-первых, мы ее пока не проверяли и не получили подтверждения работоспособности, а во-вторых, это уже последний шанс. Видно, ребята уж очень хотели состыковаться и пошли на риск. И в результате оказались в ситуации, когда стыковки нет и в их распоряжении всего одна попытка вернуться с орбиты. Эта ситуация приводит в полное уныние и нас, и экипаж. Корабль и станция уходят из зоны связи; рухнули все надежды на интересный полет. Я иду в группу планирования, чтобы договориться о спуске.

При составлении программы полета невыполнение стыковки рассматривается как ситуация вероятная и для нее заранее готовится процедура досрочного спуска. Во время полета остается только измерить фактическую орбиту, выбрать удобный район посадки и рассчитать времена выдачи команд, зависящие от орбиты и выбранного района. В нашем случае надо будет еще переключиться на резервную двигательную установку. Запрашиваем метеоролога о погоде в возможных районах посадки - погода ожидается хорошей. Орбиту будем измерять в течение нескольких витков, так что времени для подготовки у нас достаточно. Перерыв в связи заканчивается, и мы, не ожидая никаких новых осложнений, идем на свои места, чтобы рассказать экипажу о наших планах.

Как всегда, смотрим на цифровое табло и ждем расчетного времени начала сеанса. Не успели цифры показать нуль, как в эфире появляются возбужденные голоса космонавтов:

– «Заря», находимся рядом со станцией.

– Что значит «рядом»?

– Метров тридцать-сорок. Точно определить трудно, станция медленно вращается, мы - тоже.

– Расстояние меняется?

– Немного. Отходим, потом опять подходим.

– И тут я вздрагиваю. Уму непостижимо. Нормально станция должна быть далеко и, уж конечно, не в зоне видимости корабля. Почему они не расходятся? Лихорадочно рождаются самые невероятные предположения. Известно, что произошло касание корабля со станцией без взаимного захвата стыковочных устройств. В такой ситуации автоматика обеспечивает принудительное расхождение. Почему этого не случилось? Неужели Коваленок, стремясь состыковаться, остановил расхождение? И что теперь? Корабль оказался в тени станции и там завис? Если станция защищает его от встречного потока, то больше нет сил, способных их развести. Они могут летать вместе очень долго. А кораблю нельзя долго находиться на орбите. Запасы кислорода на нем небольшие. Завтра обязательно надо выполнять спуск. И топлива для активного отведения корабля от станции нет. Дурацкая ситуация! Да, но если станция воспринимает встречный поток, то она тормозится и корабль ее догонит. Будет столкновение. Может быть, происходит сближение? Космонавты этого явно побаиваются - докладывают, что при вращении станция иногда оказывается опасно близко. При этом они оценивают только расстояние от иллюминатора до станции. А каково оно, например, от стыковочного узла до станции? И насколько сближаются корпуса, когда станции нет в поле зрения?

Одни вопросы. Потом, наверное, баллистики объяснят, что произошло, а сейчас надо думать над тем, что делать. Ситуация из разряда невероятных. Такого идеального зависания мы не могли ожидать ни от автоматики, ни от космонавтов. Что если полет рядом со станцией будет продолжаться до завтрашнего дня и, не дай Бог, она стукнет по иллюминатору корабля? Как от этого застраховаться? Можно, конечно, на короткое время включить двигатели, которые отведут корабль от станции, но для этого надо знать, где он находится: сзади, спереди, сверху или снизу станции. Ни космонавты, ни станции слежения не могли дать координаты, а, не имея такой информации, включать двигатели опасно - вместо расхождения можно вызвать столкновение. С другой стороны, и ждать долго нельзя. Я впервые почувствовал себя в ловушке, из которой не было выхода. Получалось, что в любом варианте приходится рисковать жизнью экипажа. Никогда раньше я такого не переживал.

Волновались, конечно, все. Большинство, поняв, что и пассивное ожидание, и активные действия таят в себе приблизительно одинаковый уровень риска, воздерживались от советов и молча ожидали решения. Это были опытные люди, осознающие, что необоснованные рекомендации давать нельзя. Они понимали, что персональная ответственность за управление лежит на руководителе полета, и давали мне возможность собраться с мыслями. Были и такие, которые советовали подождать еще виток и посмотреть, как будут развиваться события, а уж потом решать. Некоторые считали, что нужно как можно скорее найти выход из этой непредсказуемой ситуации. Они предлагали дать экипажу указание немедленно включить систему ручного управления и с помощью двигателей отойти от станции. По их мнению, вероятность столкновения через полвитка была очень мала. Эти люди были убеждены в своей правоте и поэтому действовали наиболее активно - буквально ходили за мной по пятам, требуя принять их вариант. В мой адрес неслись обвинения в медлительности, которая может привести к гибели экипажа и потере станции. В свою очередь баллистики угрожающе предупреждали: не вздумайте включить двигатели - может быть столкновение!

Я старался справиться со своими эмоциями. Никакой уверенности в правильности того или иного варианта у меня не было. Я понимал, что в любом случае могу ошибиться. Но я категорически возражал против активных действий, последствия которых нельзя предсказать заранее. Кроме того, мне ужасно не хотелось начинать расходовать топливо, оставшееся для спуска. И я принял решение продлить еще на виток полет в пассивном режиме. Ведь, в конце концов, на предыдущем витке столкновения не было. Почему оно должно случиться на следующем? Хотя... если оно произойдет, то объяснение этому найдется. Я считал, что абсолютно идеального зависания быть не могло и корабль должен отойти от станции сам.

Как всегда в подобных напряженных ситуациях, когда могут разыграться нервы, выхожу на связь сам. Стараюсь говорить спокойно, так, как будто полностью уверен в благополучном исходе полета. Сообщаю, что по прогнозам скоро должно начаться расхождение. Прошу экипаж периодически производить измерения углового размера диаметра корпуса станции. Поясняю, что если этот размер будет уменьшаться, значит, расхождение началось. На всякий случай, прошу быть в скафандрах. Космонавтам явно не нравится еще полтора часа летать рядом с многотонным вращающимся сооружением. Чувствуется, что волнуются. Но полагаются на нас. Говорят, что решение им понятно.

Сеанс связи закончился. Потянулись тяжелые минуты ожидания. Не знаю зачем посмотрел по карте, куда могут сесть ребята, если вдруг решат выполнять аварийный спуск. Хороших районов нет. Не нахожу себе места.

Еще полчаса до очередного сеанса, а я уже сажусь за пульт. Ну вот и время начала сеанса. Наш оператор вызывает «Фотонов». Коваленок и Рюмин тут же откликаются. Видно, тоже с нетерпением ждут связи. Докладывают: «Ситуация не изменилась. Если и есть какое-то расхождение, то настолько незначительное, что на глаз определить невозможно». Меня их доклад немного успокаивает. Во-первых, они на орбите - это уже хорошо, значит, большой опасности не возникало. Во-вторых, допускают мысль о небольшом расхождении и ничего не говорят о возможном сближении. Тут есть проблеск надежды. Твердо решаю ждать еще виток. Сторонники активных действий, не видя никакого прогресса, начинают меня атаковывать еще более энергично. Говорят, что я зря теряю время и держу всех в напряжении. Я не сдаюсь. Прошу космонавтов провести следующий виток в таком же режиме. Они, похоже, немного привыкли к угрожающему соседству и опять соглашаются. Для нас начинаются новые мучительные полтора часа ожидания.

После сеанса связи ко мне подходит дежурный по Центру управления и говорит, что министр просит позвонить, когда у меня будет время.

Иду к аппарату правительственной связи, набираю номер Афанасьева. Трубку этого телефона министр всегда берет сам.

– Сергей Александрович, это Елисеев.

– Ты что собираешься делать?

– Буду ждать столько, сколько возможно. Они должны разойтись.

– Несколько секунд паузы, потом слышу:

– Ну, ладно, решай, как знаешь. Имей в виду, я буду на твоей стороне.

– Спасибо.

Сергей Александрович кладет трубку. Сильный он человек! Много раз в жизни ему доводилось принимать сложные решения, и он понимал, что это значит. При всей внешней суровости в нем было много товарищеской доброты. По-моему, в тот момент он лучше, чем кто-либо другой, понимал мое положение, и мне его доверие было очень дорого. Конечно, я не собирался им злоупотреблять.

– Закончив этот короткий разговор, иду в группу планирования узнать, сколько сеансов связи в моем распоряжении. Оказалось - только два. Если ко второму расхождение не начнется, то придется идти на активный отход. Иначе не будет времени для измерения орбиты, которое нам нужно, чтобы рассчитать спуск. Прошу специалистов подготовить вариант активного отхода. Снова возвращаюсь в зал. Несмотря на перерыв, там почти все сидят около пультов. Внешне спокойны, но раз не пошли ни в буфет, ни в фойе, значит, тоже волнуются. Идет пассивный полет. И на корабле, и на станции ничего не включено, кроме систем связи и телеметрии. Представляю себе, что сейчас происходит на корабле. Володя с Валерой наверняка непрерывно смотрят в иллюминаторы и думают: «Только бы не столкнуться». И у нас все думают о том же. Не знаю, кто волнуется больше.

Подходит время следующего сеанса. Все сидят, затаив дыхание. Включаем радиосредства и... Ура! В эфире Володин радостный голос:

– Расходимся, расходимся, «Заря», как слышите? Мы расходимся!

– Слышим отлично, какое сейчас расстояние?

– Мы думаем, метров семьдесят, а может быть, и сто.

– Отлично. Примите радиограмму о программе полета.

И оператор начал зачитывать план заключительных операций и спуска. Закончились наши неожиданные волнения. Все быстро пришли в себя и приступили к нормальной работе. Но забыть этого случая я не могу. И до, и после него я бывал в ситуациях, когда возникали реальные угрозы для жизни космонавтов. Но там я точно знал, что надо делать. А здесь действовал на основе лишь умозрительных размышлений и от этого чувствовал себя крайне скверно. Хорошо, что больше такого никогда не повторялось.

Эстафета рекордов

Первая неудачная попытка стыковки с «Салютом-6» практически не повлияла на программу полета этой станции, а лишь задержала начало ее выполнения. По программе планировалось осуществить три длительные экспедиции. В.П.Глушко в то время считал, что одной из главных задач пилотируемых полетов является планомерное увеличение продолжительности работы экипажа на орбите и предлагал интенсивно продвигаться в этом направлении. По его замыслу первая длительная экспедиция должна была находиться на орбите не менее трех месяцев, вторая - не менее четырех с половиной, третья - не менее полугода. Многим такие большие сроки пребывания в невесомости представлялись нереальными. Казалось, с Глушко спорили все - врачи, инженеры, военные, но он был непреклонен.

Я тоже не верил в реальность выполнения этой задачи, считая, что космонавты таких нагрузок не выдержат. Однажды, пытаясь уговорить Глушко отказаться от его идеи, я затеял разговор на эту тему. Вначале он рассердился, потом взял себя в руки и начал переубеждать меня:

– Вы поймите, если мы хотим по-настоящему осваивать космос, то должны научиться там жить и работать долго. Посмотрите, как трудятся наши метеорологи за полярным кругом: вдвоем, вокруг никого и ничего, почта приходит очень редко, и живут они там годами.

– Да, но там Земля; условия, к которым организм приспособлен, и нет такого риска загубить свое здоровье.

– В том-то и дело, что необходимо создать в космосе такие условия, которые не будут опасны для здоровья. А если мы не станем выполнять длительных полетов, то научиться этому не сможем. Люди не будут интенсивно работать в этом направлении, пока мы их не заставим, пока они не увидят, что решение принято и у них другого выхода нет.

Я слушал Глушко и испытывал к нему чувство глубокой симпатии. Этот человек жил во имя осуществления больших идей, творцом и добровольным рабом которых он был.

Валентин Петрович Глушко - третий (после Королева и Мишина) и последний руководитель нашей организации, с которым мне довелось работать. Всех троих, несмотря на несхожесть характеров, объединяли страсть к освоению нового, неукротимое стремление к прогрессу. Идеи этих ученых опережали время, но их необыкновенный организаторский талант позволил претворить гениальные замыслы в жизнь.

Сергей Павлович Королев с молодых лет мечтал о создании ракет. Он твердо верил, что они как принципиально новое средство передвижения будут совершенно необходимы для развития науки и техники. При его непосредственном участии и под его руководством ракеты проектировались, изготавливались и проходили летные испытания, причем темп работ был невероятно высоким. Над новыми проектами начинали работать прежде, чем первые образцы предыдущей модели выходили из стен завода. А когда удалось достичь первой космической скорости, фантазия Королева, кажется, стала безграничной. Он генерировал одно предложение за другим. И самое поразительное, что ему удавалось реализовать фантастически много своих идей.

Василий Павлович Мишин вначале работал под руководством Королева. Он тоже был фанатически увлеченным человеком и стал автором многих уникальных проектных решений. Ракеты, в которых реализованы его идеи, вот уже более тридцати шести лет выводят на орбиты пилотируемые космические корабли. Сменив Королева, он руководил созданием совершенно необычной сверхмощной ракеты и двух типов пилотируемых кораблей для полетов к Луне. К сожалению, по решению «сверху» на завершающей стадии работы закрылись, и программу реализовать не удалось.

Глушко - по призванию двигателист. За свою жизнь он руководил разработкой около сотни ракетных двигателей, работающих на разных топливах. Каждое его новое детище обязательно имело рекордные характеристики. Став руководителем всей программы пилотируемых космических полетов, он предложил новое направление развития ракет с последовательным наращиванием мощности и одновременно нацелил работу организаций, участвующих в создании кораблей и станций, на совершенствование средств обеспечения длительных экспедиций.

Конечно, эти люди не могли охватить все проблемы. С ними вместе работали такие же увлеченные руководители. Разработку систем управления возглавляли Н. А. Пилюгин и В. И. Кузнецов; радиосистемы создавались под руководством М. С. Рязанского; двигателями (помимо Глушко) занимался А. М. Исаев; разработкой стартовых комплексов руководил В. П. Бармин. Это все были люди большого масштаба. Мне так и хочется назвать их великими главными конструкторами.

Сейчас уже таких нет. Их эпоха прошла, как когда-то закончилась эпоха людей, сделавших великие географические открытия. Видно, всему в истории отведено свое время. Новая смена, в основном, состоит из технически грамотных организаторов, среди которых, несомненно, немало одаренных и преданных делу людей. Но, как правило, сегодняшние руководители не становятся авторами принципиально новых идей и именно этим в корне отличаются от своих предшественников. С уходом со сцены первого поколения главных конструкторов изменилась сама роль руководителя.

Но вернемся к станции «Салют-6». Помимо длительных экспедиций, в которых участвовали только советские космонавты, на этой станции предстояло выполнить широкую программу международных полетов.

Практически сразу после советско-американского полета руководство страны приняло решение предложить социалистическим странам направлять своих граждан для участия в полетах на наших станциях. Решение имело в первую очередь политическое значение. Совместный полет кораблей «Союз» и «Аполлон» показал, что Советский Союз готов к сотрудничеству со своим главным политическим противником, и произвел перелом в общественном сознании. Теперь стояла задача пояснить миру, что сотрудничество с США не означает смену политической ориентации. Широкая программа полетов с участием космонавтов из стран содружества должна была подчеркнуть единство социалистического лагеря - главной силы, которая противостояла капиталистическому миру. Договоренность с руководителями стран по этому вопросу была достигнута быстро. От нашей организации потребовались соответствующие предложения.

Станция «Салют-6» была очень удобна для выполнения международной программы. Длительные экспедиции требовали замены транспортных кораблей в ходе полета в связи с тем, что технический ресурс кораблей был меньше, чем запланированная продолжительность пребывания экспедиций на орбите. И наши проектанты решили совместить процедуру смены кораблей с полетами международных экипажей. Каждый такой экипаж должен был проработать на станции вместе с длительной экспедицией неделю и после этого оставить свой корабль пристыкованным к станции, а на корабле, ресурс которого подходил к концу, вернуться на Землю.

После того как схема полета была разработана, в социалистических странах приступили к подготовке программ научных исследований и к отбору кандидатов для полетов. Советские медики и специалисты Академии наук посетили каждую из этих стран и провели совместное медицинское освидетельствование и оценку профессионального соответствия кандидатов. В это же время в Москве собирались представители стран-участниц для обсуждения организационных вопросов.

Наиболее деликатным был вопрос об очередности полетов. Советское политическое руководство намеревалось соблюсти определенные приоритеты, но хотело бы сделать это руками специалистов при видимости демократии. Подоплека была очевидна. Не так давно в отношениях Советского Союза с Чехословакией и Польшей наметилось некоторое охлаждение. Когда в этих странах нависала угроза социалистическому строю, находившиеся там советские войска взяли ситуацию «под свой контроль», тем самым продемонстрировав, что страны фактически не являются независимыми. Теперь наши руководители решили использовать программу сотрудничества в космосе для того, чтобы исправить положение. Поэтому, вне всякого сомнения, космонавты из Чехословакии и Польши должны были лететь первыми. Третье место в этом рейтинге занимала Германская Демократическая Республика - тоже по понятным причинам. Республика соседствовала с процветающей Западной Германией, и надо было создавать впечатление, что дела в ней тоже идут хорошо. Не берусь гадать, какие соображения были по поводу очередности других стран.

Очевидно, что подвести участников совещания к решению, принятому советским руководством, без всякой предварительной подготовки было невозможно. Когда вопрос об очередности полетов первый раз поставили на обсуждение, он был отклонен. Все понимали, что это вопрос политический. Пришлось нашим партийным работникам связываться со своими зарубежными коллегами и конфиденциально договариваться о том, какие рекомендации необходимо дать участникам совещания. После этого все пошло как по маслу. Вносились запланированные предложения, которые единодушно поддерживались.

Остальные вопросы не имели политического подтекста и поэтому обсуждались проще. Участники договаривались о том, когда должна быть готова научная аппаратура и каким требованиям она должна отвечать, когда следует прибыть космонавтам в Звездный городок для подготовки, как организовать поддержку выполнения экспериментов с Земли во время полета и так далее.

В целом программа получилась сложной и, надо признаться, рискованной. Советская сторона, по существу, взяла на себя ответственность за безаварийное выполнение большой серии полетов. Иногда меня охватывал ужас при мысли о том, какой будет нанесен моральный и политический удар по престижу Советского Союза, если хотя бы один из них закончится трагически. Я старался каждый раз гнать эти мысли из головы. Решение принято, программа составлена, теперь надо сделать все от нас зависящее, чтобы ее выполнить.

Анализ телеметрической информации, записанной при полете Коваленка и Рюмина, показал, что все системы станции работали абсолютно нормально. Наиболее вероятной причиной невыполнения стыковки было то, что космонавты неправильно оценили положение станции. В космосе условия освещения отличаются от тех, которые моделируются на тренажере, и это могло сбить их с толку. Для того чтобы исключить в дальнейшем срывы полета по подобным причинам, было принято решение впредь осуществлять стыковки в полностью автоматическом режиме и разрешать экипажам переходить на ручное управление только при очевидных отказах автоматики. Многие космонавты отнеслись к решению негативно, поскольку усмотрели в нем проявление недоверия к себе, а кроме того, потому что при ручном управлении они чувствовали себя более уверенно. Но к тому времени автоматический режим причаливания работал безотказно, а экипажи ошибались уже дважды. Подвергать выполнение программы новому риску не имело смысла.

Неудача полета первой длительной экспедиции обусловила внесение и других изменений. Телеметрическая информация подтверждала, что стыковочный узел корабля соударялся со станцией. Но точных сведений о том, в каком месте происходили соударения, не было. Специалисты опасались, что мог быть поврежден стыковочный узел станции, находящийся в носовой части. Поэтому решили следующее причаливание осуществить к другому стыковочному узлу, установленному на корме, а для проверки фактического состояния пострадавшего узла и его ремонта запланировали выход космонавтов из станции с набором специально созданных контрольных и ремонтных приспособлений.

И вот через два месяца после первой попытки стыковки в полет к станции отправились Юрий Романенко и Георгий Гречко. Программа та же - девяносто шесть суток исследовательских и испытательных работ. Мы понимали, что больше срыва допустить нельзя. Провели дополнительные тренировки в Центре управления, усилили смены, задействовали все наземные и плавучие станции слежения. Договорились, что будем следить за сближением непрерывно по телеметрии и по телевизионному изображению станции, передаваемому бортовой камерой, и помогать экипажу в случае необходимости.

Конечно, не все получилось так, как было запланировано. Буквально за виток до начала сближения с корабля «Космонавт Юрий Гагарин», находящегося в Атлантическом океане, передали, что в их районе начался сильный шторм, ветер сорок метров в секунду, все привязаны к креслам, антенны зафиксированы и снять их с фиксаторов нельзя, поскольку может сорвать. А этот корабль должен был выдавать команды и транслировать нам телеметрию. И снова злополучный вопрос: что делать? Переносить стыковку или проводить ее с неполной готовностью наземных средств? Переносить можно только на завтра, а где гарантия, что завтра погода будет лучше?

Размышляя над тем, чем мы рискуем, перенося стыковку, я вдруг услышал сзади чей-то голос: «А Вы представляете себе, каково им сейчас там?» Обернувшись, увидел Игоря Александровича Гнатенко, который в этой смене руководил работой командно-измерительного комплекса. Я понял, что он говорит о тех, кто в океане, - о наших коллегах. Вот уж поистине мужественные и беззаветно преданные делу люди. Большую часть жизни они проводят в плавании вдали от семьи. Не раз попадали в сильные штормы, не раз приходилось экономить питьевую воду и продукты, потому что не было времени пополнить запасы. И никогда они не ропщут.

Сегодня опять шторм. Ходить по кораблю невозможно, крен достигает сорока пяти градусов, а они привязались около пультов и ждут наших указаний. И я уверен, сделают все, что в их силах.

Решили стыковку не откладывать и попросили группу управления, находящуюся на корабле, максимально поднять мощность передатчиков, поскольку антенны наводить было невозможно, и выдать радиокоманды точно в назначенное время. Надеялись, что высокой мощности даже бокового излучения будет достаточно для принятия сигнала в космосе. И все сработало! Команды были приняты и исполнены. Система автоматического управления сближением подвела корабль к станции, и стыковка состоялась. На станцию прибыл первый экипаж.

Начался длительный пилотируемый полет. Первые несколько дней были похожи на переезд в новую квартиру. Космонавты осматривали станцию, включали системы жизнеобеспечения, готовили рабочие места и спальные принадлежности, распаковывали груз, переносили кое-что в станцию из корабля, готовили корабль к пассивному полету.

Потом началась научная программа. Она предусматривала выполнение большой серии всевозможных экспериментов и наблюдений по заранее составленным методикам. В Центре управления находились ученые, подготовившие эксперименты; космонавты консультировались ними по всем возникающим вопросам и рассказывали о результатах, и нашу задачу входила разработка процедуры управления станцией и получение с борта данных, регистрируемых научной аппаратурой. Анализ должны были проводить ученые. Конечно, нам тоже было интересно узнавать, что же нового приносят эксперименты. Но далеко не всегда любопытство удавалось удовлетворить. Очень часто специалисты говорили, что на изучение записей потребуются месяцы.

Научная работа занимала не все время полета. Станция требовала регулярного технического обслуживания. Кроме того, нужно было провести работы по проверке ее функциональных возможностей и прежде всего инспекцию стыковочного узла, участвовавшего в неудачной стыковке. На этом агрегате имелось довольно большое количество элементов (электрические и гидравлические разъемы, механические замки, герметизирующие прокладки, направляющие приспособления), от исправности которых во многом зависел успех последующих стыковок. Выход в открытый космос для проведения инспекции был запланирован через люк стыковочного устройства. При проектировании станции такой выход не предусматривался. Перед полетом космонавты провели тренировки в гидробассейне, где имитируется невесомость, а вот теперь им нужно было выполнить его в космосе.

Это был первый выход, которым мне предстояло руководить с Земли. Естественно, я волновался. И не только я. Переживали все участники этой операции. Мы создали специальную группу поддержки, в которую вошли врачи, специалисты по скафандрам, по системе шлюзования, по стыковочному узлу и даже по процедурам, связанным с досрочным возвращением космонавтов на Землю. Все понимали, что выход в космос связан с повышенным риском, и хотели свести его к минимуму. Группа готовила документы, позволяющие быстро выбирать наиболее безопасный план действий при любом осложнении. Мы заранее договаривались о том, что будем делать, если у кого-то из космонавтов порвется скафандр, откажет система вентиляции, начнет вытекать кислород из баллонов, или один из них по какой-то причине потеряет сознание, или, возвращаясь на станцию, не сможет закрыть за собой люк и так далее. На каждый такой вариант писали инструкцию, а потом решали, за какими пультами будем находиться в процессе выхода космонавтов, какие параметры контролировать и какими сообщениями обмениваться, чтобы правильно понимать друг друга. Я постоянно думал о том, не упускаем ли мы чего-то важного, старался согласовать каждую мелочь.

После такой подготовки на наших пультах появились груды бумаг с разными вариантами аварийных ситуаций - мы были готовы к любому развитию событий. Но выход начался, и все пошло без осложнений. Экипаж успешно выполнял операцию за операцией, а мы, в такт с ним, откладывали в сторону один аварийный вариант за другим, как ненужные. Постепенно спадала напряженность и усиливалась вера в то, что все пройдет нормально. Мы все более и более спокойно следили за работой космонавтов, которые, казалось, и не ожидали никаких неприятностей. Георгий без особых затруднений вышел из люка, осмотрел стыковочный узел, показал его нам по телевидению, доложил, что никаких повреждений нет, проверил состояние разъемов. Юра ему помогал, страховал, передавал инструменты. Потом они закрыли люк, заполнили отсек воздухом и сняли скафандры. Выход завершился. Новым стыковкам был дан зеленый свет. Космонавты снова приступили к выполнению программы экспериментов.

Однако спокойный полет продолжался недолго. Через несколько дней в системе, поддерживающей комфортный тепловой режим на станции, отказал один из насосов. Космонавты этого не почувствовали, поскольку тут же включился резервный насос и взял на себя функции неисправного. Отказ был обнаружен нашими специалистами по телеметрической информации. После того как это произошло, мы оказались в ситуации, когда жизненно важная система осталась без резерва. Теперь, если откажет второй насос, полет придется прекращать. Над выполнением программы опять нависла угроза.

Бортовая система обеспечения теплового режима чем-то напоминает систему центрального отопления в городских домах. Она тоже состоит в основном из трубопроводов и радиаторов, заполнена жидкостью, и эта жидкость прокачивается насосами. Но на Земле и в космосе совершенно разные условия для ремонта. Когда в городской системе отказывает насос, то из системы сливают воду, отсоединяют неисправный насос и вместо него устанавливают новый. В условиях же невесомости удалить жидкость из системы очень сложно, поэтому сразу при ее изготовлении устанавливают запасной насос, а также автоматику, которая должна контролировать работу основного насоса и включать резервный в случае аварии. Замена насосов в полете не предусматривалась, и оба были наглухо приварены к трубопроводам, чтобы гарантированно обеспечить герметичность: сварка надежнее, чем резьбовое соединение.

Вообще говоря, насосы, устанавливаемые на космических аппаратах, обладают очень высокой надежностью. Они, как правило, непрерывно работают годами, и случаев их отказов не было. Но, если отказал один, кто может дать гарантию, что не откажет и второй? А если жидкость в контуре остановится, то тепловой режим может выйти за допустимые пределы в течение нескольких часов. На этот раз мы организовали особо строгий контроль за работой насоса и на всякий случай подготовили план досрочного прекращения полета. Но кто в такой ситуации решится на запуск следующей экспедиции? Совершенно очевидно, что систему необходимо ремонтировать. Вопрос - как? Распиливать трубопровод нельзя. Опилки и жидкость могут попасть в атмосферу жилого отсека и оттуда - в легкие космонавтов. Кроме того, в трубопроводы может попасть воздух, а тогда насосы прекратят работу вообще. И приварить новые насосы к трубопроводам в космосе тоже не удастся. Как быть? Специалисты не находили решения.

О возникшей проблеме немедленно доложили министру Афанасьеву. Поскольку речь шла о судьбе крупной программы, министр решил рассмотреть вопрос сам. Отложив все дела, он срочно собрал в зале заседания коллегии всех руководителей, от которых могло зависеть решение. Вначале Афанасьев попросил Овчинникова - ответственного за создание системы теплового регулирования - доложить о том, что произошло. Это было сделано, в основном, для формы, потому что и сам Афанасьев, и присутствующие уже знали о случившемся в мельчайших подробностях. Овчинников доложил. Потом между ним и Афанасьевым состоялся примерно такой диалог.

Афанасьев. Ваши предложения.

Овчинников. Сергей Александрович, систему мы отремонтировать не сможем.

Афанасьев. Вот этого я не понял. Повторите, пожалуйста, что Вы сейчас сказали.

Овчинников. Сергей Александрович, насосы вварены в трубопроводы. Космонавты не смогут их вырезать и не смогут вварить на их место новые.

Афанасьев. Вы зачем мне рассказываете, чего космонавты не смогут сделать? Я спрашиваю, как Вы предлагаете восстановить систему.

Овчинников. Сергей Александрович, мы не видим возможности восстановить систему.

Афанасьев. Вы начали повторяться. Я чувствую, Вы не готовы к серьезному разговору. Имейте в виду, за исправность системы отвечаете лично Вы. Давайте мы сейчас разойдемся, а завтра в десять утра Вы доложите нам, как будет производиться ремонт. Если от меня потребуется какая-то помощь, скажите. До завтра.

Все разошлись. Овчинников был зол. Он сетовал на то, что его не захотели слушать, не захотели понять, что в таких условиях работать очень трудно. Но вернувшись к себе на работу, сразу собрал своих главных специалистов и сказал, что до завтрашнего утра они вместе обязаны найти решение. После встречи с министром что-то произошло в его сознании. Он изменил сам подход к поиску решения. Если раньше он считал, что распиливать трубопровод нельзя, поскольку опилки и жидкость могут оказаться в воздухе, то теперь исходил из того, что распиливать надо, но так, чтобы ни опилки, ни жидкость в воздух не попали. Он просил всех подумать над этим. Потом все вместе размышляли над тем, как избежать попадания воздуха в трубопровод. Затем - как установить новый насос, не прибегая к сварке. Ночь напряженной работы, и к утру решения были найдены.

На второе совещание у министра Овчинников и его специалисты пришли усталые с воспаленными глазами, но теперь они принесли схемы детального плана всех подготовительных работ. Совещание опять было очень коротким. Министр заслушал предложение, похвалил его авторов, поблагодарил и попросил приступать к подготовке немедленно.

Ох, и хватка была у Афанасьева! Я не знаю, верил ли он сам в то, что решение будет найдено, но он умел добиваться того, чтобы все возможное было сделано.

Ремонт системы решили поручить первой краткосрочной экспедиции, к которой готовились Олег Макаров и Владимир Джанибеков. Для Олега это был третий старт в космос. Второй закончился неудачей, которая едва не стоила ему жизни. Я хорошо помню эту трагедию. Вместе с Василием Лазаревым он готовился к полету на станции «Салют-4». Подготовку завершили успешно, оба были в прекрасной форме. С хорошим настроением и большими планами прибыли на старт. Сели в корабль. Ракета стартовала и скрылась в небе. А через несколько минут на Землю пришел сигнал аварии. Что-то случилось с ракетой, и корабль отделился от нее задолго до выведения на орбиту. Почти тут же мы услышали возбужденные голоса космонавтов, которые поняли, что случилась беда. Потом в эфире наступило молчание и долго никаких сведений о них не было. На место возможного приземления полетели вертолеты, но и экипажи вертолетов долго ничего не могли обнаружить. Многие часы мы просидели как на иголках, вглядываясь в карту района поиска, - сплошные горы, непригодное для посадки место. Потом их нашли - в снегу, на крутом склоне горы, покрытой высокими деревьями. Большой камень защитил спускаемый аппарат от скатывания вниз. Космонавтов с трудом смогли эвакуировать вертолетом. Через пару дней привезли и аппарат, в котором они приземлились. Ребятам досталось. Аппарат входил в плотные слои атмосферы круто и с большой скоростью. Был момент, когда перегрузка достигла восемнадцати единиц, пропадало зрение. Вид из иллюминатора на место приземления оставлял мало надежд на благополучный исход.

И после такого стресса этот мужественный человек снова готовился к полету. Я знаю Олега давно. Мы учились вместе в институте, на одном факультете и на одном курсе. Потом работали в соседних отделах. И никогда раньше, общаясь с ним, я не подозревал, что в нем таится такая сила воли. В молодые годы я почему-то считал, что отважного человека можно определить по внешним признакам, по его поведению в обычной жизни. Иногда нам кажутся смелыми люди, которые отличаются бравадой, свободными манерами, привычкой громко и уверенно говорить. А повидав много действительно мужественных людей, я обратил внимание на то, что чаще всего бывает как раз наоборот. Человек склонен бахвалиться тем, чего у него не достает, и не обращает особого внимания на то, что является его натурой. Олег готовился к полету потому, что хотел летать. Может быть, умение управлять собой - это и есть мужество?

Планируемый полет Олега с Володей имел сугубо испытательные цели. Им предстояло впервые выполнить стыковку пилотируемого корабля с пилотируемой станцией, опробовать в работе стыковочный узел, подвергшийся нерасчетным нагрузкам, отработать процедуры смены кораблей в ходе полета. Теперь к этой программе добавился еще и ремонт системы теплового регулирования. Завод за несколько дней изготовил новый насосный агрегат, инструменты и приспособления для его установки, а разработчики обучили космонавтов процедуре ремонта. Работа требовала предельной аккуратности. Полет этого экипажа прошел гладко. Все, что было запланировано, включая уникальный ремонт, сделано безукоризненно. Станция снова полностью готова к выполнению программы. Олег и Володя покинули ее в корабле, на котором туда прилетела длительная экспедиция, а свой корабль оставили в ее распоряжении.

После возвращения на Землю друзей длительная экспедиция продолжала свою работу на орбите. Опять потянулись дни, интересные для ученых и однообразные для нас.

Условия полета на станции «Салют-6» во многих отношениях были лучше, чем на ее предшественницах. Удобнее стали рабочие места и места отдыха, увеличился набор тренировочных средств, расширился ассортимент блюд. В этом полете космонавты, пожалуй, впервые не жаловались на качество питания. На борту имелись видеомагнитофон, система для приема телевизионных передач с Земли и даже душевая кабина, в которой можно было согреть воду и принять горячий душ. Интересно, что когда космонавты впервые ею воспользовались, то столкнулись с совершенно неожиданной проблемой. Вода из душа обильно прилипала к телу и удерживалась на нем в виде прозрачной оболочки, примерно в палец толщиной. Создатели кабины предполагали, что поток воздуха от внутреннего вентилятора будет сдувать воду в сторону пола. Но вязкость воды оказалась больше, чем ожидали. После душа космонавтам приходилось руками снимать с себя водяной покров, а затем вытираться полотенцами. При этом полотенец расходовалось много, нормы поставки их на станцию пришлось увеличить. Водяная оболочка обволакивала глаза и мешала смотреть. Чтобы защититься от нее, космонавты попросили выслать им очки для плавания. Такого рода проблем в ходе полета возникало немало, но они относились, скорее, к обживанию станции, чем к ее устройству.

Программа полета на этот раз тоже была построена лучше. Впервые экипаж работал и отдыхал в нормальном земном ритме. Космонавты спали, когда в Москве была ночь, и работали днем. Продолжительность рабочего дня не превышала восьми часов, воскресенье - выходной. Конечно, когда выполнялись особо ответственные операции, например стыковка, расстыковка или выход из станции, от привычного распорядка приходилось отступать. Чтобы обеспечить надежный контроль с Земли, мы выбирали для этих операций такое время суток, когда станция дольше всего находилась в поле зрения наземных станций слежения. Это могло быть утром, вечером или даже ночью. Но если график работы сдвигался значительно, экипажу давали дополнительный отдых, чтобы легче было вернуться к прежнему режиму.

На вопрос о том, достаточно ли всех этих мер для того, чтобы космонавты благополучно перенесли полет, по-моему, заранее никто уверенно ответить не мог. Врачи решили ежедневно, в течение всего полета, контролировать медицинские показатели и по ним определять, можно ли продолжать полет. Но их заключение строилось лишь на измеряемых параметрах. А как быть с контролем психологического состояния? Здесь никаких надежных методик не существовало. Я вспоминаю полет Волынова и Жолобова на станции «Салют-5». Эта станция была создана не в нашей организации, и мы не управляли ее полетом, а отвечали лишь за работу транспортного корабля. Управление осуществлялось из Крыма. После стыковки корабля со станцией, мы вернулись в Москву и находились здесь в дежурном режиме, ожидая даты спуска с орбиты. И вот недели за две до запланированного окончания полета получаем экстренный вызов в Центр управления для досрочного возвращения экипажа. Волынов как командир корабля потребовал немедленного спуска в связи с тем, что у Жолобова резко ухудшилось состояние здоровья. По его словам, Жолобов был бледен, слаб, выглядел как тяжело больной человек, и состояние его быстро ухудшалось. Жолобов подтверждал свое плохое самочувствие и необходимость срочной посадки. Тревожное сообщение с борта выбило всех из колеи. Медицинские параметры обоих космонавтов находились в норме, и у врачей не было формальных оснований для беспокойства. С Борисом Волыновым решил доверительно переговорить Герман Титов - второй космонавт планеты. Германа все, безусловно, уважали, и мы надеялись, что ему удастся узнать какие-то детали. Но зря. Борис лишь добавил, что у него тоже сильно болит голова, и повторил, что состояние Жолобова совсем плохое. Полет был прекращен. К удивлению группы встречающих, оба космонавта сразу после посадки выглядели вполне здоровыми. После возвращения в Москву специалисты попросили их объяснить, что же произошло. Оба сказали, что в станции появился сильный запах азотной кислоты и находиться там стало невозможно. Очень странное заявление. Азотная кислота на станции действительно была - она использовалась в качестве окислителя в двигательной установке, но попасть в жилой отсек не могла. Баки с топливом находились в вакууме, снаружи герметичного корпуса станции. Поскольку оба космонавта настаивали на наличии запаха кислоты, следующая экспедиция полетела на станцию с противогазами и большим набором реагентов, позволяющим провести объективный анализ химического состава атмосферы жилого отсека. При анализе отклонений от нормы обнаружено не было. Космонавты, проводившие этот анализ, после снятия противогазов посторонних запахов не почувствовали. Спрашивается, что же случилось в предыдущем полете? Никакая гипотеза, кроме психологического расстройства, объяснения происшедшему не давала.

После истории с экипажем на «Салюте-5» я, естественно, опасался, как бы на нашей станции не произошло нечто похожее. Ведь запланированы еще более длительные полеты, значит, нагрузка на психику будет еще более мощной. Незадолго до запуска «Салюта-6» я встретился с опытным командиром подводной лодки и попросил его рассказать о том, как ему удается сохранять нормальный психологический настрой экипажа в многомесячных плаваниях. Беседа оказалась очень интересной. Я узнал, что командир следит за этим в течение всего плавания. Главное - это отвлечь моряков от мысли, что они изолированы от внешнего мира. Время от времени он собирает их в кают-компании и организует для них что-нибудь неожиданное и приятное. Иногда предлагает вкусный ужин в дружеской обстановке, иногда включает магнитофон с записью пения птиц и затевает разговор об утренней рыбалке или сборе грибов, а иногда устраивает вечер анекдотов. И заряда, полученного при таком общении, хватает до следующей встречи. Конечно, даже при такой поддержке, выдерживают нагрузку не все, и из-за этого со многими ребятами ему пришлось расстаться.

Мы не могли собирать космонавтов в кают-компании и старались действовать доступными нам средствами. В нашем распоряжении были радио и телевидение, и мы стремились с их помощью предоставлять экипажам максимальные возможности общения с Землей. На этот раз оборудование станции позволяло нам организовать двухстороннюю телевизионную связь. Мы воспользовались этим и устраивали встречи космонавтов с интересными людьми. Первыми участниками этих встреч стали популярные актеры - Ростислав Плятт, Юрий Никулин, Алла Пугачева. Центральное телевидение отводило для этого студию. Все проходило без рекламы, сугубо добровольно и бескорыстно. В то время люди гордились успехами в космосе, переживали за тех, кто на орбите, и с удовольствием принимали участие в поддержке программ. На космонавтов эти встречи производили очень сильное впечатление. Они вспоминали о каждой из них в течение всего полета и, я думаю, вспоминают и сейчас. Несколько позже нам удалось добиться разрешения руководства на воскресные общения космонавтов с семьями. Милицин выделил хорошую комнату и создал все условия для того, чтобы встречи проходили в семейной атмосфере. Обстановка была почти домашняя, никто из посторонних во время сеансов связи не входил. Конечно, мы просили членов семей не сообщать космонавтам неприятные новости. За месяцы отсутствия дома многое может произойти, в том числе и нерадостное. Но от того, что об этом узнают на борту, ситуация на Земле не улучшится. Если семье нужна была помощь, ее всегда оказывали.

Самый тяжелый случай на моей памяти произошел в семье Гречко. Когда Георгий летал, у него умер отец. Конечно, по этическим нормам сын должен попрощаться с отцом. И, рассуждая абстрактно, можно было бы прервать полет и сделать так, чтобы Георгий успел на похороны. Но очевидно, что идти на такой шаг было неразумно. Говорить Георгию о смерти отца и портить ему настроение на всю оставшуюся часть полета тоже нельзя. И мы хранили это горе втайне от него и просили семью делать то же самое. Семье было намного труднее, но она выдержала... Для поддержания у космонавтов хорошего настроения делалось многое. Служебные переговоры чередовались с неформальными дружескими беседами; на борт регулярно передавались интересные новости из жизни в стране и за рубежом; наши ведущие газеты готовили для отправки с грузовыми кораблями свои специальные выпуски, посвященные полету, - подборки интересных статей о выполняемом полете и о самих космонавтах, письма от знакомых, фотографии родных, дружеские шаржи, и никакой политики. Выпуски делались на хорошей бумаге с цветной печатью. Мы сами с увлечением их читали и разбирали резервные экземпляры на память в качестве сувениров.

Я не знал, что и в какой мере помогало космонавтам выдерживать нагрузку, но видел результат - вели они себя ровно, практически так же, как на Земле, и тревога по поводу их психологической выносливости постепенно исчезала. Между тем полет продолжался и программа, как набравший скорость поезд, переключала нас с одного события на другое. Прошло совсем немного времени после полета Джанибекова и Макарова, а в космос уже стартовал первый грузовой корабль «Прогресс». Опять стыковка, на этот раз необычная - в станции люди, а в приближающемся корабле никого нет. Вмешаться в работу корабля можно только с Земли. Если возникнет неисправность, нам надо обеспечивать безопасность экипажа. Снова вся смена напряжена, как взведенная пружина. Опять ведущие разработчики системы сближения сидят в Центре у экранов. Наверняка пульс у каждого выше, чем у космонавтов. Как обычно, заранее договорились о том, кто и как будет докладывать, если заметит аномалию, и кто какие команды выдавать. Все взоры устремились на экраны, в наушниках звучат короткие доклады экипажа. Чувство такое, будто мысленно сам летишь в этом грузовом корабле и готов затормозить или уйти в сторону, если возникнет опасность. И так проходят секунда за секундой, пока не поступает сообщение с борта: «Есть механический захват!». Это значит - корабль пристыковался.

Очередной этап пройден. Следующий - заправка, впервые в истории космонавтики. Я помню, какой сенсацией стала первая заправка самолета топливом во время полета. А сейчас будет заправляться космическая станция. И не одним топливным компонентом, а двумя: горючим и окислителем. Процесс сложный и продолжительный. К нам в Центр управления на смену специалистам по сближению пришли создатели системы заправки. Теперь их очередь волноваться. Герметично ли состыковались топливные разъемы? Сработает ли вся автоматика? Удастся ли очистить от компонентов топлива заправочные магистрали, чтобы избежать загорания или повреждения конструкции? Конечно, все это сотни раз проверялось на стендах. Но там были исследования, а здесь - реальная работа, от которой зависела судьба всего полета. Программу составили так, чтобы после каждой операции имелось время для анализа. Операций было много. Поочередно готовили баки станции к приему топлива; закрывая и открывая многочисленные клапаны, отключали эти баки от двигателей и соединяли их с соответствующими баками «Прогресса». Потом передавливали топливо из «Прогресса» и снова перекрывали магистрали между грузовым кораблем и станцией. После перелива топлива прочищали газом заправочные магистрали, соединяли баки станции с двигателями и приводили в рабочее состояние систему подачи топлива из баков к двигателям. Все эти операции выполняли сначала с одним компонентом, потом с другим. Центр управления работал вместе с космонавтами. Ни мы, ни космонавты заранее точно не знали, как должны были меняться параметры, поскольку количество остатков топлива в баках станции было известно лишь приблизительно. Приборов для точного измерения запасов топлива в условиях невесомости в то время не было и, насколько я знаю, не существует и сейчас. Поэтому после каждой операции мы строили графики, проводили расчеты и на их основе делали выводы. Работа длилась несколько дней. Ее «дирижерами» были специалисты по системе заправки. Они сумели выбрать безошибочную последовательность операций и провести заправку без каких-либо осложнений. Был завершен еще один принципиально важный этап.

Космонавты перенесли из «Прогресса» в станцию посланную им с Земли аппаратуру, почту, подарки и следующий месяц занимались экспериментами. Это был месяц относительно спокойной работы. Дни стали похожи один на другой и отличались лишь содержанием экспериментов.

С полетом станции «Салют-6» в Центре управления началась совершенно новая жизнь. Программа полета была рассчитана на несколько лет, на смену ей готовилась следующая программа, не менее продолжительная. В цехах уже собиралась новая станция. Было очевидно, что управление полетами теперь будет осуществляться непрерывно и для этого нужна профессиональная служба. Больше невозможно было чередовать управление с проектной, конструкторской или какой-нибудь другой работой на предприятии. Многим из нас предстояло сделать нелегкий выбор. Наш коллектив стал первым, который сделал управление космическими полетами своей профессией.

Перед началом полета мы попытались найти такую организационную схему работы, при которой можно было бы без потерь передавать информацию о полете от одной смены к другой и при этом соблюдать для всех нормальный режим труда. На первых порах мы надеялись воспользоваться уже имеющимся опытом существующих непрерывных производств, медицинских учреждений, военных подразделений, но из этого ничего не получилось. Нигде не надо было держать в памяти операторов такой огромный объем информации.

Внешне работа тех, кто управляет космическими полетами, больше всего похожа на работу авиационных диспетчеров. И те и другие непрерывно следят за летательными аппаратами, постоянно ведут переговоры с экипажами. Но это сходство только внешнее. Содержание работы у авиационных и космических служб абсолютно разное. Авиационные диспетчеры следят, в основном, за траекториями полетов самолетов; они не контролируют работу бортовой аппаратуры и не участвуют в ее управлении. А у космической службы, наоборот, контролю и управлению бортовой аппаратурой уделяется основное внимание. И именно эти функции являются наиболее сложными и ответственными. Количество приборов, за работой которых приходится следить, исчисляется сотнями; количество параметров, характеризующих поведение этих приборов. - тысячами. Приборы постоянно взаимодействуют между собой, информация об их состоянии непрерывно меняется. Чтобы в этом насыщенном потоке переменной информации уметь безошибочно отличать нормальную работу приборов от ненормальной, нужна совершенно особая квалификация. И есть еще одно принципиальное отличие. Авиационные полеты сравнительно быстротечны. Диспетчер работает с каждым самолетом относительно недолго. Закончился полет, и информация о нем может быть забыта. А космические полеты в то время становились уже многолетними. Для грамотного управления ими надо было знать многое из того, что происходило на борту в течение всего времени полета с момента старта. Конечно, человеку помнить все невозможно, детальная информация записывается в память вычислительных комплексов. Но специалисты должны знать о том, какие особенности были выявлены в системах и какие в них возникали аномалии. Такая информация должна была очень аккуратно передаваться от одной смены управленцев к другой. Поэтому процедура передачи смен у космических служб оказывалась значительно сложнее, чем у авиационных.

В общем, ничего похожего на нашу работу мы нигде не нашли, и пришлось при организации управления руководствоваться только собственной логикой. Конечно, нам хотелось бы работать, как все нормальные люди, - только днем, по восемь часов, а ночью спать. Но это было нереально. Полет на ночь не прерывался. Активная работа на станции продолжалась значительно дольше, чем восемь часов в сутки, а передавать смену, когда на борту включено много аппаратуры и поступающая информация быстро меняется, мы не решились. Поэтому договорились работать сутками с передачей смены под утро, пока у космонавтов еще не наступил рабочий день.

Режим тяжелый - двадцать четыре часа на рабочем месте и еще около двух часов на передачу смен. И при такой нагрузке нельзя ошибаться. Оставалось надеяться, что опыт и постоянное чувство ответственности помогут преодолевать усталость. Квалификация людей особого беспокойства не вызывала. Все основные специалисты уже неоднократно участвовали в управлении полетами и хорошо знали свое дело. Поэтому днем, пока еще не накатывалась усталость, а на станции шла самая активная работа, можно было чувствовать себя уверенно. Я почему-то больше опасался ночей. К этому времени активность на станции падала, космонавты укладывались спать, а за плечами каждого нашего специалиста был тяжелый и длинный рабочий день. Ночью параметры менялись медленно, и это притупляло чувство настороженности.

Иногда я приезжал в Центр управления ночью без предупреждения и видел, что между сеансами связи люди за пультами спят. Даже популярная эстрадная музыка, которую включали во время пауз, и постоянно работающие буфеты не прибавляли им бодрости. С одной стороны, меня это радовало. Я по своему опыту знал, что даже короткий отдых существенно восстанавливает силы и способность думать. А с другой стороны, я побаивался, что такая спокойная обстановка, когда поступающая информация меняется очень медленно, может притупить внимание. Человек устроен своеобразно. Он склонен ошибаться там, где для него все слишком просто.

Помню, как-то мне пришлось побывать в Центре контроля за полетами спутников связи «Молния». Это было в начальный период их практического использования. Контроль осуществляли солдаты - безропотные дисциплинированные молодые люди. Каждому надо было следить за поведением пары десятков параметров и, если какой-нибудь из них отклонялся от нормы, - докладывать. Все параметры были выведены на экраны мониторов, и солдаты непрерывно смотрели на них. Когда я вышел из зала, их командир сказал мне: «К сожалению, люди очень быстро привыкают к тому, что ничего не меняется, и потом перестают замечать изменения. Мы вынуждены периодически искусственно менять информацию, чтобы удерживать их внимание». Никогда раньше я об этом не задумывался, но сейчас видел, что у нас по ночам ситуация очень похожая.

Мы не могли вводить ложные изменения в поступающую с борта информацию. В задачу наших специалистов входило не докладывать об изменениях параметров, а проводить анализ состояния аппаратуры и готовить решения по управлению. Для этого им нужны абсолютно достоверные данные, на которые можно полностью полагаться. Никакая игра здесь недопустима. Оставалось надеяться только на волевые качества людей и перед каждым сеансом связи со станцией опрашивать всех об их готовности к работе. Так мы и поступали. Срывов не было, но беспокойство в душе присутствовало постоянно.

Незадолго до окончания полета Романенко и Гречко на станцию прибыл первый международный экипаж. Командиром его был наш Алексей Губарев; функции космонавта-исследователя выполнял гражданин Чехословакии Владимир Ремек. Событие - огромной важности. Впервые на нашей ракете и в нашем корабле в космос отправлялся иностранец. За полетом наблюдали десятки советских и зарубежных журналистов. В Советский Союз прилетели руководители Чехословакии. Они присутствовали на космодроме при старте ракеты, а потом приехали к нам в Центр управления, чтобы увидеть стыковку и встречу на орбите двух экипажей. Их сопровождало много наших руководителей. Обстановка была, как в театре. Мы чувствовали себя, словно актеры на сцене. На нас были направлены прожектора, телекамеры, на балконе собралось много зрителей, которые смотрели в нашу сторону и что-то оживленно обсуждали, иногда аплодировали. А нам надо было не обращать на все это внимания и заниматься своим делом.

Полет прошел хорошо: никаких отклонений от запланированной программы. Алексей с Владимиром благополучно приземлились. Мы испытывали по этому поводу особое чувство радости и гордости одновременно. Мы брали на себя ответственность за жизнь человека из другой страны, и нам казалось, что тем, как провели этот полет, подтвердили, что на нас можно полагаться. Наверное, ничто не рождает такие крепкие дружеские чувства, как совместная работа в опасных ситуациях. Я видел это в глазах Володи и в глазах всех следующих зарубежных космонавтов, которые летали на наших кораблях. Каждый из них реально рисковал собственной жизнью, и решение участвовать в полете означало для нас, что нам верили. Это дорогого стоило. Конечно, зарубежные космонавты летали во имя интересов своих стран. Они брали с собой в полеты национальные флаги и чувствовали себя посланцами своего народа. И народ гордился ими.

К сожалению, лет через десять ситуации суждено будет резко измениться. С приходом нового политического строя в наши страны начнется переоценка ценностей, в том числе тех, которые не зависят от политики. Лидеры некоторых стран впопыхах станут уничтожать все, чем гордились их предшественники. Космонавты вдруг окажутся ненужными символами старой эпохи. Один из них с грустью скажет мне: «Оказалось, что ракета была не того цвета». Но это будет потом, а пока мы жили происходящим.

Практически сразу после того, как станцию покинули Губарев и Ремек, началась подготовка к возвращению на Землю и основной экспедиции. Космонавты переносили в корабль то, что необходимо было взять с собой; укладывали по местам аппаратуру, с которой работали; готовили станцию к режиму беспилотного полета. Мы вместе с ними подсчитывали оставшиеся запасы всего того, что обеспечит жизнь и работу на борту станции следующих экспедиций. Врачи проводили заключительные медицинские обследования и назначали космонавтам предспусковые нагрузочные тренировки. Приближался момент, когда космонавты должны были покинуть станцию и приступить к управлению кораблем. А это для них - непростая задача. С кораблем они не работали уже три месяца, автоматика в нем очень сложная и намного отличается от автоматики станции. Возникал естественный вопрос: не забыли ли они чего-нибудь? Три месяца - перерыв большой. Хорошо летчикам - если у них бывают большие перерывы, то они могут легко восстановить свои навыки на тренажерах. Кроме того, первый полет после перерыва летчик, обычно, выполняет с инструктором. А в космосе нет ни инструктора, ни тренажера. Перед полетом мы мечтали о том, чтобы сделать небольшой тренажер по управлению кораблем и установить его на станции. Но в то время создать тренажер приемлемых размеров было невозможно. Сейчас для этого достаточно одного ноутбука, а тогда он занял бы большую часть рабочего отсека. Таким образом, в нашем распоряжении никаких технических средств не было, и мы решили провести с космонавтами теоретические занятия. Космонавты, глядя в бортовые инструкции, говорили, что будут делать при выполнении той или иной операции. А мы следили за их предполагаемыми действиями и спрашивали, как они будут поступать в случае отказов на корабле. После нескольких часов таких мозговых упражнений мы решили, что можно приступать к управлению.

Спуск корабля прошел нормально. Представитель поисковой службы передал с места посадки, что космонавты чувствуют себя хорошо. Их сразу повезли на космодром, где они должны были проходить послеполетное медицинское обследование. На следующее утро я полетел туда вместе с Глушко, чтобы увидеть ребят и, если удастся, поговорить с ними. Когда мы пришли, оба лежали на кроватях. По решению врачей их поместили в разных комнатах. Вид был такой, какой обычно имеют люди, выздоравливающие после гриппа, - бледные, слегка потные, движения замедленные, но больше никаких отклонений от нормы. Мне показалось, что они выглядели значительно лучше, чем Николаев и Севастьянов после четырнадцатисуточного полета. Активно разговаривали, делились впечатлениями. Во время бесед оба настойчиво повторяли, что продолжительность полета была предельно возможной и дальше ее увеличивать нельзя. Говорили они об этом по собственной инициативе, и похоже, что на этот счет между ними существовало какое-то соглашение. Может быть, они хотели защитить следующий экипаж от еще более трудной миссии. После встречи с космонавтами мы беседовали с врачами. Они сообщили о небольших изменениях в кардиограммах, в формуле крови, еще о каких-то медицинских отклонениях, но из всего этого можно было понять, что ничего опасного не выявлено. Глушко возвращался с космодрома счастливый, и я понял, что никаких послаблений в программе не будет.

Почти сразу мы начали готовиться к следующей экспедиции. Времени оставалось мало. Иногда мне казалось, что я работаю на конвейере, на который вместо агрегатов для сборки регулярно поставляются сложные дела, заставляющие волноваться. Старты, стыковки, заправки, выходы в открытый космос, спуски с орбиты проходили друг за другом с жестокой последовательностью. Каждый раз готовились к ним с особой тщательностью и, тем не менее, всякий раз мысленно молили судьбу быть благосклонной. А когда сложный этап оставался позади, ужасно хотелось отдохнуть и пожить спокойно. Но конвейер продолжал свое монотонное движение, в поле зрения уже появлялось новое дело. За три с половиной года полета станции было выполнено восемнадцать пилотируемых полетов, в том числе девять международных, три полета - на новых кораблях «Союз Т». Двенадцать раз на станцию прибывали грузовые корабли. Всего осуществлено тридцать пять стыковок. Трижды космонавты выходили в открытое космическое пространство. Передышек не было. Как ни удивительно, почти все завершалось благополучно. Но случались и драматические события, которые забыть невозможно.

Тяжело сложился полет советско-болгарского экипажа, в котором участвовали наш Николай Рукавишников и болгарин Георгий Иванов. Корабль успешно вышел на орбиту, и космонавты без всяких осложнений провели подготовительные маневры для сближения со станцией. В расчетное время была включена автоматическая система сближения. Она нормально функционировала и подвела корабль к станции на расстояние около трехсот метров. Со станции корабль был уже хорошо виден. Внезапно на корабле произошла авария основного двигателя - того самого, который обеспечивает и сближение, и торможение при спуске на Землю. Система управления тут же выключилась, и корабль полетел дальше по инерции. Первое, чего мы испугались, - это столкновения со станцией. Попросили экипаж следить за взаимным движением обоих аппаратов и быть готовым к выполнению маневра для обеспечения безопасности. Когда стало ясно, что столкновения не будет, начали изучать телеметрию и разбираться с двигателем.

Специалисты обнаружили, что перед срабатыванием аварийного сигнала один из датчиков, расположенный в двигательном отсеке, зафиксировал резкое повышение температуры. Никто не знал, что это может означать. В Центре управления присутствовали ведущие разработчики двигателя вместе с главным конструктором, но и они остерегались высказывать какие-либо гипотезы. Дело происходило ночью. Ждать до утра мы не могли - надо было срочно находить решение, как возвращать корабль с орбиты. Поехали вместе с главным конструктором на завод, где готовили такой же двигатель для следующего корабля. Нам хотелось посмотреть, какие устройства находятся вокруг этого злополучного датчика, и понять причину повышения температуры. Хорошо сделали, что посмотрели. Стала очевидна причина аварии: разорвало корпус газогенератора - устройства, которое готовит горячий газ для вращения турбины, заведующей подачей топлива в двигатель. Следовательно, основной двигатель больше включать нельзя. А на вопрос о том, сохранил ли работоспособность резервный двигатель, ответа не было. По показанию одного датчика невозможно определить, куда была направлена струя раскаленного газа и что она могла повредить. Может быть, она разрезала трубопровод. А может, прожгла отверстие в топливном баке или что-нибудь еще.

Ситуация критическая. Мы не знали, способен ли работать резервный двигатель и если способен, то как долго. На корабле имелись небольшие прецизионные двигатели, но с их помощью можно было лишь слегка притормозить корабль, но не перевести его на траекторию спуска. Стало ясно, что в нашем распоряжении только один шанс - попытаться включить резервный двигатель и, если он не отработает положенное время, вслед за ним включить прецизионные двигатели до полной выработки топлива. Вероятность успеха никто предсказать не мог. О том, что я тогда пережил, не хочу даже вспоминать. С экипажем вел переговоры сам. Пытался описать ситуацию и план действий в спокойных тонах, без драматических деталей. Хотя из существа наших рекомендаций Николай, конечно же, понял, что их жизнь висит на волоске. Как обидно: вместо интересной работы на станции оказаться в столь трагической ситуации.

Для Георгия это - первый полет. Был момент, когда он сомневался, лететь или не лететь. Незадолго до старта ему предложили сменить фамилию. Георгий носил фамилию Какалов. Таких в Болгарии много, почти как у нас Петровых. И он не предвидел, что это кому-то может не понравиться. Но в Центральном Комитете партии народ был бдительный. Там решили, что его фамилия слишком неблагозвучная и может вызвать много простонародных шуток. И Григорию предложили взять фамилию Иванов - ту, которая была не то у его отца, не то у матери. Он пытался возражать, но его предупредили, что это будет означать отказ от полета. И вот теперь он в космосе в одной связке с Николаем.

Чтобы попытаться сесть в заданный район, космонавты должны были включить двигатель далеко за пределами зоны радиовидимости. Поэтому ни связи с ними, ни телеметрии во время работы двигателя у нас не было. Мы молча сидели за пультами и, затаив дыхание, ждали сообщений от поисковой службы. Я был готов ко всему, но, пожалуй, меньше всего к тому, что услышал в наушниках: «Я - «пятьдесят второй», командир вертолета докладывает, что видит аппарат на парашюте в расчетной точке». Вот уж подарок судьбы! Значит, резервный сработал нормально? Потом мы узнали, что нет, не доработал. Поэтому дальность полета до входа в атмосферу была больше расчетной и условия входа в атмосферу не позволили выполнить управляемый спуск. Спускаемый аппарат снижался круче, чем положено. Точная посадка произошла случайно. Полет в атмосфере оказался ровно настолько короче расчетного, сколько требовалось для компенсации заатмосферного перелета. Конечно, все это уже не имело для нас никакого значения. Главное - люди остались живы.

Это была вторая и последняя неудачная попытка стыковки с «Салютом-6». Дальше все шло без сбоев, хотя неожиданные проблемы, конечно, возникали. Вспомнить хотя бы, сколько хлопот доставила антенна радиотелескопа. Впервые в космосе была раскрыта большая параболическая антенна. Ее доставили в сложенном состоянии на грузовом корабле, закрепили на стыковочном узле, к которому корабль причалил, а после ухода корабля раскрыли, примерно так, как раскрывают зонт. Огромная круглая сетка, растянутая с помощью большого количества стержней и тросов, приобрела нужную форму. Когда работы закончились, ее надо было отделить от станции, потому что она закрывала и стыковочный узел, и двигатели. Способ отделения выбрали простой и надежный: по команде с пульта космонавтов открывался замок, удерживающий антенну, и пружины, зажатые между ней и станцией, должны были оттолкнуть ее. Команду выдали, замок открылся, антенна отделилась, но... осталась около станции. При срабатывании пружин ее развернуло, и она повисла, зацепившись за что-то снаружи станции. Двигатели и стыковочный узел остались закрытыми. Чтобы спасти программу, надо было выйти на наружную поверхность станции и отделить антенну вручную. Естественно, никто к такому повороту событий заранее не готовился.

И снова пришлось поехать на завод. Теперь уже на тот, который сделал антенну. Там находился второй образец, на котором отрабатывалась система раскрытия. Мы хотели понять, как могло произойти зацепление и можно ли от него освободиться. Экспериментальная антенна висела над полом в раскрытом виде. После осмотра стало очевидно, что зацепился трос и снять его будет очень сложно. Надо перерезать. Кусачки на борту есть. Усилий должно хватить. Но сразу возникла уйма вопросов. Что будет со свободными кусками троса после перерезания? Не отлетят ли они в сторону скафандра и не порвут ли его? А как поведет себя сетка антенны после того, как пропадет натяжение троса? Вдруг она изменит форму и зацепится в другом месте. А если накроет космонавта и он в ней запутается? Космонавту, выполняющему ремонт, придется идти к центру антенны, в самый конец станции, а это далеко от выходного люка, и ему трудно будет помочь. В общем, одни вопросы и сомнения. Надо было думать, как их разрешить, как застраховаться от опасных ситуаций. Конечно, обеспечить полную безопасность в такой работе невозможно, но мы обязаны были сделать все от нас зависящее. Большая группа специалистов шаг за шагом продумывала детали предстоящей операции, затем разработанную методику передавали на борт и долго объясняли космонавтам, где их могут подстерегать опасности и как от них защититься. Ребята внимательно нас слушали и, несомненно, воспринимали все как ориентировочные рекомендации. Они, как никто другой, представляли себе, что многие решения придется принимать самим в зависимости от реальной ситуации.

Потом был выход в космос. К антенне пошел Рюмин, Ляхов его страховал. Рюмин сразу увидел зацепившийся трос и перекусил его. Антенна стремительно уплыла. Волнения оказались напрасными. Через четыре дня экипажу предстояло завершать полет. Впереди - консервация станции, расстыковка и спуск. Времени на расслабление не было.

Ляхов и Рюмин летали полгода - почти вдвое дольше, чем Романенко и Гречко, а внешне после посадки выглядели крепче. Когда мы с Глушко прилетели к ним на следующий день, оба уже ходили по своим комнатам и никто не сказал, что дольше летать нельзя. Видно, очень многое зависит от психологического настроя людей. Когда мы летели с космодрома, я вспоминал свой спор с Глушко по поводу продолжительности полетов и думал: «А ведь он оказался прав. Сильный он человек, никому не позволяет себя сломать».

Программа пилотируемых полетов на «Салюте-6» продолжалась еще около двух лет. Потом запустили «Салют-7» с не менее насыщенной программой. И в это же время на Земле широким фронтом развернулись работы по созданию станции «Мир». Неумолимо приближалось время непрерывной работы людей в космосе.

Рождение «Бурана »

Идея создания многоразовых космических систем начала привлекать инженеров практически сразу после того, как космические полеты стали реальностью. Было очевидно, что по мере совершенствования ракет и кораблей их стоимость будет расти и это будет тормозить развитие. Экономию денег могло дать многоразовое использование одних и тех же технических средств. Сами по себе многоразовые системы могут быть более дорогими, чем одноразовые, но если они используются многократно, то стоимость одного полета заметно снижается. Показателен опыт авиации. Большие пассажирские самолеты во много раз дороже, чем космические корабли. Но поскольку они выполняют тысячи полетов, стоимость каждого полета оказывается настолько низкой, что ее способны оплатить пассажиры из собственных средств.

Первое, что приходило в голову, - это создать космический самолет, точнее, крылатый космический корабль наподобие самолета, который мог бы выводиться в космос ракетой и после выполнения полета по орбите производить мягкую посадку на аэродром без предварительного отделения отсеков или элементов конструкции. Такой корабль, так же как и обычный самолет, можно было бы использовать много раз. Вначале казалось, что эту идею реализовать несложно. В то время истребители уже достигали высот около тридцати километров и даже больших, когда они выполняли так называемые «горки» - полеты по параболе. Управление ими в процессе снижения было освоено. Среди авиационных специалистов существовало мнение, что и при возвращении подобного летательного аппарата с орбиты особо сложных проблем не будет.

Вера в это была настолько сильна, что уже в середине шестидесятых годов авиационная промышленность приступила к созданию космического самолета. Работы были развернуты широким фронтом. Был разработан проект корабля, проводилась экспериментальная отработка отдельных элементов конструкции, на ракетах запускались уменьшенные беспилотные модели. Они, правда, не производили посадок на аэродром, но благополучно возвращались на Землю, завершая свой спуск на парашютах. Были даже отобраны летчики для выполнения первых полетов. Они жили вместе с нами в Звездном городке и проходили интенсивную подготовку.

С инженерной точки зрения проект представлял несомненный интерес - относительно небольшой многоразовый корабль, способный совершать комфортную посадку на любом из тех аэродромов, на которые садятся обычные пассажирские или военные самолеты. Таких аэродромов на Земле много, поэтому появлялась возможность осуществлять спуск с любого витка и даже из разных точек одного и того же витка, что должно было существенно повысить безопасность полетов. К сожалению, работы были остановлены. В те годы у нас начали создавать корабли для полетов к Луне, и им был отдан приоритет в финансировании.

Любопытно, что примерно в то же самое время над аналогичным проектом работали в Великобритании, и там работы тоже были закрыты.

Однако идея создания крылатых космических систем не покидала наших проектантов. Более того, она получила дальнейшее развитие. Через несколько лет после закрытия работ в авиационной промышленности один из наших ведущих проектантов Павел Владимирович Цыбин вышел с совершенно революционным предложением - создать не только крылатый космический корабль, но и крылатый самолет-носитель, который выводил бы корабль на большую высоту, разгонял его почти до космической скорости и после этого садился на аэродром. Корабль после отделения от самолета-носителя должен был самостоятельно долететь до орбиты, выполнить намеченную программу работ в космосе и после ее завершения тоже приземлиться на аэродром. Таким образом, предлагалось сделать многоразовой всю космическую систему. Все предварительные инженерные и экономические расчеты, подтверждающие обоснованность предложения, были выполнены. Они показали, что при многократном использовании такой системы стоимость полета будет существенно ниже, чем при применении традиционных одноразовых ракет и разделяемых космических кораблей. Цыбин в молодые годы проектировал самолеты и всегда тяготел к авиационным схемам. Он неоднократно выступал перед Советом главных конструкторов и с энтузиазмом убеждал своих коллег в перспективности предлагаемого проекта, но шансов на успех у него практически не было.

Главная причина заключалась в том, что проект требовал очень больших начальных инвестиций. Если бы предложение Цыбина было принято, то пришлось бы закрыть все другие программы пилотируемых полетов. Конечно, на это пойти не могли, поэтому Цыбину отказали, объяснив это тем, что время для подобных проектов пока не пришло.

Откровенно говоря, в предложениях по созданию многоразовых систем есть немного лукавства. Такие системы всегда намного сложнее и дороже одноразовых. Инженеры и ученые бывают очень заинтересованы в их создании потому, что с этим связано решение широкого комплекса сложнейших интереснейших научно-технических проблем. Что касается экономической целесообразности, то здесь существуют подводные камни. При оценках рентабельности проектов авторы делят ожидаемую стоимость системы на большое количество выполненных полетов и получают привлекательные результаты. Но они умалчивают о том, что реальные затраты на решение новых проблем заранее предсказать практически невозможно. И, кроме того, они не предупреждают, что всегда сохраняется вероятность аварии. А если она произойдет, то придется второй раз тратить деньги на создание системы, и тогда затраты могут удвоиться, а все надежды на рентабельность - рухнуть.

Я не один раз беседовал с американскими инженерами, когда они работали над созданием «Шаттла», и читал много статей по поводу того, как НАСА добивалось финансирования проекта. Комиссия конгресса неоднократно заслушивала этот вопрос. Руководство НАСА сумело так представить технические преимущества проекта и его экономическую эффективность, что в конце концов деньги были выделены. Если любознательный читатель сравнит то, что публиковалось в США двадцать с лишним лет назад, с тем, что публикуется сейчас, то без труда обнаружит, что фактические затраты на каждый полет «Шаттла» несопоставимо больше того, что обещалось. Но из этого совсем не следует, что конгресс допустил ошибку, приняв решение о финансировании программы. Создав «Шаттл», НАСА сделало огромный шаг вперед в освоении космической техники. И не только космической. Многие технические решения, найденные для «Шаттла», нашли применение в производстве изделий сугубо земного назначения. И руководство НАСА не обманывало конгресс. Оно лишь называло наименьшие из ожидаемых затрат и делало это только для того, чтобы получить возможность создавать новую технику.

Среди тех, кто стоит у власти, есть разные люди. Одни ассоциируют развитие космических исследований с научно-техническим прогрессом; другие считают это занятие экзотикой, позволительной только при избытке денег. Руководители космических программ и у нас, и в США вынуждены преодолевать сопротивление этих «других». Переубеждать их обычно бывает трудно, поэтому и приходится совершать всевозможные тактические маневры.

Цыбину не удалось добиться финансирования крупномасштабных работ, но он продолжал углубленные разработки своих предложений силами относительно небольшой группы проектантов, баллистиков, аэродинамиков и по ходу этих разработок находил все более и более привлекательные проектные решения.

Совершенно в ином направлении работали мысли нашего самого плодовитого проектанта Константина Петровича Феоктистова. Его, видимо, тоже долго занимала проблема многоразовых систем. По инициативе Феоктистова была создана орбитальная станция «Салют». По существу, эта станция стала первым в истории космонавтики многоразовым космическим аппаратом. Она не могла совершать много полетов, но зато принимала в космосе экспедиции и создавала условия для их продолжительной работы. Если судить об экономической эффективности космического аппарата по величине затрат на сутки работы человека в космосе, то до сих пор ничего сравнимого со станцией не придумано. После того как она прошла свое крещение на орбите и стало очевидно, что это направление надолго утвердится в космических программах, Феоктистов вынес на обсуждение свой проект полностью многоразовой системы, совершенно неожиданный по схеме. В его основу были положены абсолютно новые идеи и принципы построения космических комплексов. Я не хочу подробно описывать проект. Скажу только, что предлагалась оригинальная сверхлегкая конструкция, в которой были объединены одноступенчатая ракета и корабль. Аппарат должен был взлетать в космос, обеспечивать там выполнение намеченной программы работ и после этого в полном составе возвращаться на Землю с посадкой на любую ровную поверхность. Были выполнены все предварительные расчеты, подтверждающие, что проект может быть осуществлен. Но требовались большие инвестиции, и предложение поддержки не нашло.

Мы в то время внимательно следили за тем, как развивается программа «Шаттл», и завидовали американцам в том, что им удалось получить финансирование. Честно скажу, мы не понимали, зачем нужен этот комплекс. Полеты на нем стоили очень дорого и не могли быть длительными. Эффективность использования в военных целях была очень сомнительной. Его стартовые сооружения и посадочные комплексы легко уязвимы. При выводе их из строя на создание новых ушло бы слишком много времени, но и новые оказались бы не менее уязвимыми. Выводить спутники в космос гораздо дешевле на небольших ракетах. Корабль «Шаттл» позволяет возвращать спутники из космоса, но трудно представить себе, что в обозримом будущем появятся настолько дорогие спутники, что для их возвращения будет иметь смысл применять «Шаттл».

Много было в нашей организации дебатов по поводу того, стоит ли у нас создавать нечто похожее на американский корабль. Заинтересованных в работах над таким проектом было больше, чем над проектом Цыбина или Феоктистова. Возможно, потому, что он казался более реальным. Однако никаких серьезных доводов для его обоснования найти не могли. Аргумент был один - у американцев есть многоразовая система, а у нас нет. В итоге, чтобы добиться государственной поддержки, придумали объяснение, которое внешне казалось убедительным, - комплекс нужен для обеспечения стратегического равновесия в космосе. Прием сработал, финансирование было выделено.

Конечно, решение принималось не только на основе такой декларации. Она лишь склонила чашу весов в сторону поддержки проекта. На рассмотрение руководства страны были вынесены детально проработанные технические предложения с экономическими расчетами и планом организации работ. Кроме того, наша организация заранее заручилась поддержкой научно-исследовательского института, выступающего в роли эксперта, и военных, которые могли стать заказчиком комплекса. Военные тоже не понимали, зачем им нужна такая система, но опасались, что если они от нее откажутся, то могут что-то упустить в своем противостоянии силам США.

При подготовке предложения у нас долго спорили по поводу того, какой создавать систему. Американскую схему решили не повторять. «Шаттл» выводится на орбиту без использования крупной ракеты. Разгон осуществляется с помощью двигателей, установленных на космическом корабле. Сам корабль закреплен не на ракете, как это делается в одноразовых комплексах, а на больших баках с топливом. Из них топливо поступает в двигатели корабля. На начальном участке выведения кораблю помогают два относительно небольших твердотопливных ускорителя, которые после того, как в них выгорает топливо, отделяются и спускаются на парашютах на поверхность океана. Управление полетом на участке выведения тоже осуществляется системой, установленной на корабле. Схема комплекса хороша тем, что в ней такие дорогостоящие элементы, как двигательная установка и система управления выведением, возвращаются вместе с кораблем на Землю и могут быть использованы многократно. На нашем Совете главных конструкторов была принята другая схема - выведение корабля на орбиту с помощью большой самостоятельной ракеты. На первом этапе ракету предполагалось сделать одноразовой, а в дальнейшем обеспечить возвращение на Землю всех ее блоков и использовать их многократно. Конструкция ракеты должна была с самого начала предусматривать возможность ее последующих изменений. Таким образом, проект предполагал создание многоразовой ракеты, которая была бы способна выводить на орбиту как многоразовый корабль, так и любые другие грузы, в том числе и военного назначения. По своим возможностям эта ракета превосходила все, что было создано до сих пор в мире. Проектанты назвали корабль «Буран»; а ракету - «Энергия».

Как всегда, работы начали с создания кооперации. Она оказалась огромной. К реализации проекта были подключены лучшие силы страны. Появилось много новых участников. На этот раз большую долю работ взяло на себя Министерство авиационной промышленности. Его организации должны были создать корпус космического корабля со всем тем, что присуще самолету - кабиной, шасси, системой управления посадкой, тормозными парашютами и так далее. Оно же отвечало за создание наземного посадочного комплекса для космического корабля и специального грузового самолета для перевозки космического корабля с места приземления к месту старта.

Я не знаю, сколько всего организаций участвовало в проекте. Помню только, что на совещания главных конструкторов собиралось человек по пятьдесят - семьдесят. На наше предприятие была возложена ответственность за программу в целом.

Работы с самого начала потрясали своей масштабностью и обилием новых проблем. Не все, даже в нашей организации, верили в успех дела. Слишком много было сложного. Это относилось как к ракете, так и к кораблю. Например, для изготовления легкого и прочного корпуса ракеты нужен был особо высококачественный металл. Используемые ранее технологии производства листового и профильного проката не годились. Новую задачу пришлось решать металлургам. Элементы конструкции ракеты были необычно больших размеров. Чтобы их изготовить, потребовалось создать уникальные по габаритам станки. Для сборки ракеты и ее испытаний строился корпус - настолько большой, что мог бы вполне вместить в себя футбольный стадион вместе с трибунами.

Впервые для ракетных двигателей решили применить смесь жидкого кислорода и жидкого водорода. Известно, что эта смесь взрывоопасна. Работа с такими компонентами, их производство в больших объемах, хранение, транспортировка порождали свои проблемы. Что касается стартовых сооружений и транспортных систем, предназначенных для доставки комплекса к месту запуска, то они были такими огромными, что производили впечатление нереальных. Однажды руководитель куйбышевского конструкторского бюро Дмитрий Ильич Козлов, вернувшись с места строительства стартового комплекса, мрачно пошутил: «Я видел котлован, который там вырыли, и думаю, что если мы не справимся с тем, за что взялись, то все наши организации в нем можно будет похоронить».

Крупномасштабные работы велись и при строительстве посадочной полосы для космического корабля. К ней тоже предъявлялись особые требования. Предполагалось, что корабль будет садиться на необычно большой скорости, поэтому полоса должна быть существенно больше и намного прочней тех, которые использовались для посадки самолетов. Сотни тысяч тонн высококачественного бетона понадобилось для ее строительства.

Но, конечно, главные проблемы были связаны с созданием самого ракетно-космического комплекса. О сложности большинства из них я могу судить только по содержанию дискуссий, которые велись на технических совещаниях. Взять хотя бы проблему разработки двигателя для центрального блока ракеты. Чтобы вывести комплекс на орбиту, требовалась беспрецедентно большая мощность. Ее можно было развить с помощью нескольких двигателей умеренной тяги, которые, казалось, несложно было сделать, либо одного супербольшого двигателя, в создание которого мало кто верил. Проект двигателя разрабатывался под руководством Глушко. Он выбрал второй путь. Расчеты показывали, что система с одним двигателем должна быть легче, кроме того, развитие космических систем наверняка потребует создания все более и более мощных двигательных установок. Глушко предложил разработать двигатель с тягой семьсот сорок тонн! Это намного превосходило то, чем располагали американцы. Коллектив, руководимый Глушко, обладал высочайшей квалификацией и взялся за работу с большим энтузиазмом. Компоновка получилась очень изящной. Судя по чертежам, двигатель должен был быть компактным и для своей мощности легким. Но, чтобы его изготовить, требовалась очень высокая технологическая культура. Директор завода, на котором предполагалось выпускать двигатели, потратил много сил и нервов, чтобы решить эту задачу. Был период, когда он не верил в успех и в резкой форме пытался доказать, что Глушко от него хочет невозможного. Но Глушко был непоколебим. Он жестко настаивал на освоении тех технологий, на которые рассчитывался проект, и в конце концов добился своего.

Противников этого проекта было много, в том числе в научных кругах. Большая группа ученых даже направила в руководство страны письмо, в котором утверждалось, что проект нереализуем. Я помню, как один из руководителей Академии наук как-то сказал мне: «Эти четыре горшка никогда не полетят». Четырьмя горшками он назвал четырехкамерный двигатель Глушко. Любопытно, что это говорил человек, который не имел никакого отношения к созданию ракеты и не был специалистом в двигателестроении, но он вращался в кругах, где принимают решения, и поэтому мог мешать работе. Но самое обидное то, что, когда ракета прекрасно выполнила полет, этот квазиученый был удостоен высшей награды страны за ее создание. В те времена иногда награждали не за заслуги, а за преданность руководству.

Разработка двигателя завершилась в срок и в строгом соответствии с теми характеристиками, которые предусматривались проектом. Надежность его оказалась высокой. Во время испытаний на наземном стенде он работал во много раз дольше, чем это требовалось для выведения корабля на орбиту. Мне довелось присутствовать на одном из испытаний и, признаюсь, дух захватывало от ощущения того, какая невероятная мощь развивалась за железобетонным укрытием стенда. Руководитель испытаний рассказывал нам, что после того, как начались испытания, в колхозе, расположенном на противоположном берегу реки, километрах в двух от стенда, снизился надой молока у коров. Этому можно было поверить. При работе двигателя наверняка в районе стенда происходило что-то похожее на маленькое землетрясение. Нас особо не трогало временное снижение надоя; мы восхищались тем, какие сложнейшие задачи способны решать люди.

Создание корабля тоже доставило немало проблем. Там также многое делалось впервые. Например, впервые решалась задача посадки из космоса на аэродром. Предполагалось, что посадка должна осуществляться с первой попытки, поскольку на корабле не было двигателей, которые позволили бы ему удерживаться в воздухе без снижения. Проблема усложнялась тем, что на большом участке спуска из-за образования плазмы корабль не мог поддерживать связь с наземными радиолокационными средствами и не имел достоверной информации о том, где относительно него находится посадочная полоса. В этой зоне нужно было осуществлять управление вслепую, по предварительному прогнозу. А к моменту выхода из нее могли накопиться ошибки, корабль мог появиться в поле зрения наземных средств с такими параметрами траектории, при которых нельзя было начать снижение на полосу. Специалистам предстояло придумать способ быстрого определения ошибок и такой метод последующего управления, при котором они компенсировались.

В то время много спорили о том, каким должен быть основной режим управления на заключительном этапе спуска - ручным или автоматическим? Как правильно поступить - доверить управление от начала до конца автоматической системе и управлять посадкой вручную только в случае, если автоматика будет вести себя ненормально, или, наоборот, возложить управление посадкой на пилота и возвращать его автоматической системе лишь в том случае, если пилот справляться с ним не будет? Военные и представители авиационной промышленности настаивали на том, чтобы основное управление было ручным. Они ему больше доверяли. Специалисты нашего предприятия, напротив, считали более надежным автоматическое управление - оно не связано ни с физическим, ни с психологическим состоянием экипажа. Кроме того, при наличии автоматического управления в качестве основного можно было осуществить первый полет без экипажа и проверить работоспособность комплекса, не рискуя жизнью людей. Поскольку главная ответственность за полет лежала на нашем предприятии, предложенная нами концепция была принята. Но это не означало, что режим ручного управления можно было делать позже. Корабль даже в первом беспилотном полете должен был полностью соответствовать тому, в котором полетит экипаж. Так что, независимо от концепции, следовало до первого полета разрабатывать и испытывать оба режима.

Для отработки системы управления спуском создавались сложнейшие лабораторные стенды, на которых с помощью вычислительных комплексов полностью моделировались полет корабля и работа системы управления. Тысячи раз пришлось специалистам имитировать спуск, прежде чем они убедились, что автоматическая система готова к полету.

Для отработки ручного управления, кроме моделирования на стендах, нужны были реальные полеты. Их осуществляли в подмосковном городе Жуковский силами Научно-исследовательского испытательного института. На специальном самолете, представлявшем собой полноразмерный макет космического корабля, поочередно выполняли полеты четыре опытных летчика-испытателя. Макет с пилотами в кабине поднимался в воздух на самолете-носителе, затем отделялся от него и самостоятельно производил посадку на аэродром. Летчики либо управляли посадкой, либо контролировали работу автоматической системы, готовые в любую секунду взять управление на себя. Макет сопровождали истребители, с борта которых производилась киносъемка всего происходящего. Потом специалисты промышленности вместе с летчиками просматривали кинодокументы и анализировали результаты. По авиационной классификации каждый полет относился к высшей категории сложности. К счастью, все они завершились для пилотов благополучно.

Ко времени проведения самолетных испытаний уже была составлена программа первых пилотируемых полетов корабля «Буран» в космос. Предполагалось, что все летчики, проводившие испытания, станут участниками полетов. С таким расчетом их и отбирали. Они готовились к космическим стартам, мечтали о них, но, к сожалению, их мечтам сбыться было не суждено.

На «Буране» впервые задачи управления движением и управления бортовыми системами предполагалось решить в едином вычислительном комплексе. Такая схема давала выигрыш в весе бортового оборудования, но вместе с тем порождала множество сложных проблем. Прежде всего, надо было создать такой вычислительный комплекс и элементную базу для него, разработать программное обеспечение. Этим занималась организация, руководимая Николаем Алексеевичем Пилюгиным. И почти одновременно требовалось спроектировать логику управления бортовыми системами, причем такую, чтобы даже при возникновении неисправностей обеспечивалось наиболее благоприятное выполнение полета. Задача фантастически сложная. Неисправность может возникнуть в любом приборе или агрегате. Тех и других на корабле тысячи. Значит, надо учесть вероятность возникновения тысяч возможных ситуаций. А если неисправности появятся в двух или нескольких системах? Тогда количество вариантов увеличивается до астрономических чисел и заранее проанализировать их становится невозможно. Как быть в этих случаях? Как сделать так, чтобы даже при нескольких неисправностях полет был безопасным? Пришлось искать ответы на все эти вопросы.

По-новому решалась и задача получения электроэнергии. Солнечные батареи для многоразового корабля не годились из-за больших размеров - при доставке на орбиту они бы заняли весь грузовой отсек. Поэтому решили использовать химический кислородно-водородный электрогенератор. А это совершенно новая установка. Для теплозащитного покрытия корабля потребовался принципиально новый, легкий и прочный материал, способный многократно выдерживать высокие температуры. Куда ни посмотри - всюду проблемы, одна сложнее другой.

Работы по всем направлениям шли одновременно: создавались корабль и ракета, строились стартовые сооружения и посадочный комплекс, под Москвой готовился к работе новый Центр управления полетами. Трудности постепенно преодолевались, и вместе с этим крепла уверенность в том, что полет состоится. Настало время, когда на Совете главных конструкторов начали обсуждать планы работ, связанные с подготовкой первого полета. Напряжение заметно нарастало. Пожалуй, последний раз такое волнение испытывали перед полетом Гагарина. Все более и более строгой становилась организация. Заранее составлялись поименные списки всех, кому предстояло непосредственно готовить и осуществлять пуск, делались поминутные графики и детальные инструкции для каждого. Проводились многократные тренировки...

И вот наступает день старта - день, когда будет подведен итог титаническому труду многих тысяч людей; когда ответ на вопрос о том, ошиблись они в чем-нибудь или нет, даст созданная ими техника. Обученные расчеты хладнокровно выполняют одну подготовительную операцию за другой, остальные следят за происходящим по докладам и информации, поступающей на мониторы. Время безжалостно бежит к отметке «Пуск». Есть! В репортаже взволнованно произносится знакомое слово «Зажигание», и гигантский комплекс медленно трогается вверх. Захватывает дух. Проходят секунды. Комплекс устойчиво удаляется от места старта, разворачивается и скрывается за горизонтом. Через девять долгих минут звучит доклад о том, что корабль выведен на орбиту. Телеметрия сообщает, что он функционирует нормально. Еще несколько минут специалисты наблюдают за его работой на экранах мониторов, и вот он уже исчезает из поля зрения наземных станций слежения. Теперь все будут ждать посадки. Никакой информации до выхода корабля из плазмы больше не поступит. Радиолокаторы посадочного комплекса начинают осматривать небо. В воздух поднимаются истребители, чтобы вести съемку процесса спуска. Опять все смотрят на часы. Волнительное ожидание длится около часа. Наконец с посадочного комплекса передают, что «объект» появился в поле зрения локаторов. Через несколько минут пилот одного из истребителей сообщает, что наблюдает «объект» визуально. Это означает - корабль целенаправленно движется к полосе. И почти сразу после этого корабль появляется на телевизионных экранах. Он заходит на посадку точно на среднюю линию полосы, касается ее; открывается тормозной парашют; корабль плавно снижает скорость и останавливается, оставляя впереди себя еще много резервного места. Идеально! Лучше не может быть! Все прекрасно! Испытания многоразового комплекса завершены! Впервые в мире выполнен беспилотный космический полет с посадкой на аэродром!

Те, кто готовил этот блистательный полет, поздравляют друг друга. Они уверены в том, что теперь начнется новая эра освоения космического пространства. Они пока не знают, что их ждет большое разочарование - скоро все работы в этом направлении прекратятся, и многое из того, что они создали, погибнет.

О том, когда в России вновь начнут заниматься многоразовыми системами, сейчас не знает никто. Безумно жалко.

Крутой поворот

В 1985 году в моей жизни произошли большие изменения. Случилось это совершенно неожиданно. Только что завершились наземные испытания станции «Мир», и мы начали подготовку к управлению ее полетом. В один из этих дней меня пригласили в Министерство высшего образования и совершенно неожиданно предложили занять должность ректора МВТУ имени Н.Э.Баумана - того самого вуза, в котором я когда-то учился, а последние несколько лет заведовал кафедрой. Работавший тогда ректором Г.А.Николаев был уже в преклонном возрасте и собирался оставить пост. Мне сказали, что в последние годы вуз стал излишне консервативным и хотелось бы вдохнуть в него новую жизнь.

Предложение меня озадачило. Если бы мне его сделали лет десять назад, я бы не задумываясь отказался. Но теперь ситуация изменилась. Перспектив для новых разработок стало меньше, и я уже не ощущал прежней определенности. Работа в большом вузе могла оказаться более содержательной. Я попросил несколько дней на раздумья и с этим ушел.

Главное, над чем я размышлял, - это может ли быть предложенная работа для меня более интересной, чем та, которой я занимаюсь. Работаешь с увлечением, когда создается что-то новое; когда есть сложная задача, которую очень хочется решить; когда в голове много планов и ты стараешься успеть как можно больше. Рутинное сопровождение консервативного учебного процесса меня не привлекало. С другой стороны, организация учебного процесса современного развивающегося вуза, в котором подготовка специалистов велась бы в неразрывной связи с передовыми исследованиями и инженерными разработками, могла бы стать вполне достойным делом. Я видел такие вузы за рубежом. Современно оснащенные, поддерживающие тесные связи с промышленными предприятиями, они решали научные и прикладные задачи на самом высоком техническом уровне. У нас похожих учебных заведений не было.

Первое, что пришло в голову, - попробовать создать отечественный вуз, в котором было бы, по возможности, применено все лучшее, что накоплено мировой практикой. Очевидно, что сделать это непросто. Потребуются огромные усилия. Проблем будет множество. Во-первых, внутри вуза. Я знал о многих случаях, когда пришедшие в вуз со стороны пытались изменить установившиеся там порядки и терпели фиаско. Во-вторых, вне стен вуза. Для создания хорошей материальной базы потребуются большие финансовые вложения. Без постановления правительства задачу не решить. Но сама идея мне казалась бесспорной. Я предполагал, что ее должны поддержать и в вузе, и в правительстве. Ведь только ориентируясь на передовой мировой уровень, можно подготовить высококлассных специалистов, а значит, не отстать от прогресса. К тому времени я уже имел опыт участия в подготовке правительственных решений и знал, что если предложение изложить в ясной привлекательной форме, да еще упомянуть о престиже страны, то шансы на успех есть. Но я все же колебался, стоит ли за все это браться. Слишком много аргументов против. Когда советовался с людьми, которые знали меня и были в курсе того, как организована жизнь в вузах, то слышал примерно одно и то же: «Идея правильная, но реализовать ее ты не сможешь. Все вузы очень консервативны, и у тебя не хватит сил на такие радикальные изменения». К сожалению, я эти предостережения недооценил. Не мог представить себе, насколько мощное сопротивление меня ожидало. Мне казалось, что если идея правильная, то она должна увлечь и победить чувство привычки.

На мое решение большое влияние оказала беседа с Георгием Аркадьевичем Арбатовым, который в то время руководил Институтом США и Канады. У нас были дружеские отношения, и я мог разговаривать с ним абсолютно откровенно. Арбатов - человек очень образованный, с большим жизненным опытом, много раз читал лекции в американских вузах, поэтому его совет был для меня особо ценным.

К моему удивлению, проблемы высшей школы Георгий Аркадьевич знал гораздо глубже, чем я предполагал. Тема беседы его увлекла. Он стал доставать из шкафа книги о высшей школе США и с сожалением рассказывать мне о том, как быстро растет разрыв в образовании между нами и американцами и какие губительные последствия это может иметь. Он воздержался от прямого совета, но заверил, что если я соглашусь, то он готов помочь в том, чтобы мое предложение о перестройке вуза попало на стол Горбачева - в то время фактического главы государства.

После этой беседы я решил взяться за новое для меня дело. Во время первой встречи с министром высшего образования Г.А.Ягодиным я поделился своими планами и спросил, не будет ли он возражать против подготовки правительственного решения по перестройке вуза. В ответ получил согласие.

Через несколько дней Ягодин представил меня Ученому совету МВТУ. Встреча была холодной. Меня там явно не ждали. Оказывается, на место прежнего ректора Московский городской комитет партии готовил другую кандидатуру - секретаря местного партийного комитета, которого в вузе хорошо знали и поддерживали. Предыдущий ректор согласовывал с ним все решения, поэтому от предстоящей кадровой перестановки никаких существенных изменений не ожидали. Непонятно, кто в этой ситуации отважился пригласить меня. Единственный выступающий от членов Ученого совета, обращаясь ко мне, высказал примерно следующую мысль: «Если будешь покладистым, у тебя может получиться». Так с глухого противостояния началось мое знакомство с коллективом, и отголоски этого настроения я чувствовал в течение пяти лет.

Разумеется, роль дутой фигуры меня не устраивала. Я пришел с определенными намерениями и отступать не собирался. Начал с посещения кафедр, пытался понять, чем они занимаются и в чем видят перспективы. В целом вуз жил бедно, пожалуй, даже хуже, чем тридцать лет назад, во время моей учебы. Похоже, большинство сотрудников привыкли к этой бедности и считали ее нормой. Очень обидно было, что в ведущем вузе страны, где столько талантливых ученых и преподавателей, нет нормальных условий для работы.

Учебный процесс был рассчитан на массовую подготовку «инженеров широкого профиля» - людей, обладающих фундаментальным и общеинженерным образованием, достаточным для того, чтобы в будущем стать специалистами. В послевоенные годы стране нужны были такие люди. Надо было восстанавливать промышленность, а для этого требовались инженерная эрудиция и широкий кругозор. Вопрос о том, в каком направлении специализироваться, решался уже на работе, в зависимости от сложившейся там ситуации. Но теперь промышленные предприятия и конструкторские бюро были заинтересованы получить полностью подготовленных специалистов, чтобы они могли без промедления включиться в рабочий процесс. Высшая школа должна была перестраиваться в соответствии с новыми требованиями. В МВТУ, наоборот, члены ректората и заведующие кафедрами гордились тем, что дают широкое техническое образование, а не специализированную подготовку, и считали это самым большим достоинством вуза. Мои попытки убедить их в том, что в сфере производства произошла переориентация на узкую специализацию и каждое направление требует своих особых знаний, особой квалификации, что при существующем подходе выпускники оказываются не готовыми к работе и часть функций вуза передается промышленности, результатов не давали.

Мои оппоненты против этого не возражали, но утверждали, что при том объеме знаний, который дает вуз, выпускники могут выполнять практически любую работу в своей области. Я чувствовал, что мы разговариваем на разных языках. Снова и снова рассказывал о том, что приходившие к нам на предприятие выпускники год, а то и два, учились для того, чтобы стать настоящими инженерами, а из многих инженеров так и не получалось. Пытался объяснить, что универсальных инженеров не бывает даже в рамках одного тематического подразделения. Молодые, казалось, соглашались и с интересом ожидали моих предложений, а преподаватели с многолетним стажем сразу занимали оборонительную позицию, и было видно, что им не нужны никакие изменения.

Для меня позиция тех, кто возражал, была легко объяснимой. Большинство из них никогда не работало в промышленности и не имело полноценного инженерного опыта. Биографии этих людей были схожи. Оканчивали вуз, оставались в аспирантуре, потом начинали преподавать. И учили тому, что знали, тому, что изучили сами. Передавали свои знания добросовестно и потому были уверены, что все делают правильно.

Конечно, они прекрасно вписывались в рамки существовавшей системы. Беда в том, что сама система имела дефекты. Исторически сложилось так, что наши вузы оказались оторванными от главных научных и инженерных центров. Между ними стояли межведомственные барьеры. Фундаментальные научные исследования проводились в институтах Академии наук, прикладные исследования и разработки выполняла промышленность, а за подготовку специалистов отвечало Министерство высшего образования. Обмен информацией между этими тремя ведомствами был скудный, и по этой причине вузы постепенно становились замкнутыми. Подготовка инженеров в вузах все больше и больше отставала от требований времени. Ощущение было такое, будто за скорым поездом технического прогресса вуз идет пешком. О многом, что происходило в промышленности, здесь знали лишь понаслышке. Многие не чувствовали того, насколько велик разрыв между реальным уровнем техники и их представлением об этом уровне. И промышленность в этом тоже была виновата.

Не могу забыть разговор, который состоялся у меня с научным сотрудником кафедры систем автоматического управления. На вопрос, чем занимается кафедра в научном плане, мой собеседник ответил, что они приступают к новой важной разработке системы управления космической станции «Мир». Меня это поразило. Я знал, что станция уже собрана, испытана и готовится к запуску на орбиту. Я позвонил в свою бывшую организацию Борису Евсеевичу Чертоку - человеку, который возглавлял создание реальной системы управления станцией, - и спросил, зачем они заказали работу МВТУ. Он честно признался: «Просто, чтобы поддержать вуз деньгами». Получалось, что обе договаривающиеся стороны преследовали самые благие цели: одна хотела приблизиться к реальным работам, другая помогала ей это сделать, но так, чтобы не посвящать глубоко в свои дела. В результате в вузе имели приближенное представление о том, чем занимается промышленность, и не знали, насколько далеко она продвинулась в своих разработках.

Сложилась парадоксальная ситуация: инженеров готовили те, кто не имел реального инженерного опыта и не располагал достаточными сведениями о современном состоянии техники и технологий. Я представил себе, что было бы, если бы хирургов готовили люди, которые знают анатомию, но никогда не делали хирургических операций. С инженерами происходило нечто похожее. И механизм действовавшей системы был хорошо отлажен. На годы вперед было известно, сколько и каких лекций прочитают студентам, какие зачеты и экзамены им предстоит сдать. Изменить что-либо было крайне трудно. Кафедры сражались за учебные часы насмерть, потому что от их количества зависело количество преподавателей, а сокращение численности преподавательского состава означало бы для кафедр потерю престижа. Смена преподавателей - тоже явление очень редкое, поскольку уволить человека без его желания было почти невозможно. Все это делало систему устойчивой и высоко надежной.

Изучая жизнь вуза изнутри, я все больше и больше осознавал, что реализация того, что я задумал, будет стоить мне не только больших физических усилий, но и изрядных нервных затрат. Я впервые оказался в положении, когда нужно было выполнять работу при активном сопротивлении окружающих меня людей. На предприятии все было по-другому. Там нас объединяли общие интересы. Любую работу - будь то создание нового корабля или станции, подготовка экипажей или управление полетом - мы выполняли сообща и стремились сделать как можно лучше. Здесь - ничего похожего. Старожилы вуза меня сторонились. Они не допускали мысли, что в их дела может кто-то вмешиваться. На мои призывы к совместной работе не откликались, никаких своих предложений не вносили. Бывали случаи, когда во время совещаний в мой адрес неслись злобные, а то и оскорбительные выкрики. Иногда подкрадывалась предательская мысль: «А может быть, плюнуть на свою затею и, пока не поздно, уйти?» Но мне казалось, что в этом случае я поступил бы нечестно. И я терпел и продолжал искать взаимопонимания с разными людьми, стремясь целенаправленно продвигаться к задуманному.

Планов у меня было много. Хотелось создать в вузе современные проектно-исследовательские центры, которые стали бы базой и для научно-технической деятельности преподавателей, и для профессиональной подготовки студентов. В моем представлении эти центры должны были быть хорошо оборудованными и иметь тесные связи с передовыми научными и промышленными организациями. Я считал, что учебный процесс должен быть построен в соответствии с индивидуальными интересами и способностями каждого студента. Для этого намеревался постепенно перейти от учебных планов вуза или факультетов к индивидуальным учебным планам. Только студент знает, к чему его больше всего тянет и что ему легче всего дается. Уровни подготовки тоже должны быть разными, в зависимости от желаний и способностей студентов. Конечно, хотелось, чтобы выпускники вуза были культурными людьми, интересовались не только техникой, владели иностранными языками и знали правила хорошего тона. Вуз должен способствовать такому воспитанию. И все это казалось вполне осуществимым. Я подолгу обсуждал свои планы с сотрудниками, которые знали, как живут зарубежные вузы, и в конце концов написал письмо Горбачеву с предложением создать на базе МВТУ вуз нового типа. Новизна заключалась в структуре вуза и в подходах к подготовке инженеров.

Я понимал, что обсуждать мое предложение в МВТУ бессмысленно - его наверняка отвергнут. В Министерстве - тоже нецелесообразно, поскольку оно хочет быть в одинаковых отношениях со всеми вузами и не станет добиваться привилегий для одного из них. И я, никому не показав, передал письмо Арбатову, а он, как и обещал, сделал так, чтобы оно попало в руки Горбачева.

Михаил Сергеевич письмо прочитал. Предложение ему понравилось, и он попросил А.И. Лигачева - члена Политбюро, контролирующего высшее образование, - обсудить его с теми руководителями, которых это предложение касалось. Недели через две меня пригласили на совещание к Лигачеву. Там были представители правительства, Министерства высшего образования, партийных органов. Предложение поддержали и приняли решение подготовить проект постановления правительства по его реализации.

Я был очень доволен. Мне казалось, в МВТУ все обрадуются тому, что у них появляется перспектива работать в тех условиях, которыми располагают лучшие вузы мира. Наивно надеялся, что даже скептически настроенные старожилы изменят свое отношение к переменам. Но дела развивались не так, как я ожидал. Первый сигнал предстоящего сопротивления я получил уже в комнате совещаний Лигачева. Выходя, я столкнулся с первым секретарем Бауманского райкома партии А.Н.Николаевым. По выражению его лица понял, что он кипит от злости. Свирепо сверкнув глазами, он почти по-командирски рявкнул: «Вы почему ко мне не зашли?» Я ничего не ответил. Меня ошеломил этот окрик. Я искренне не понимал, почему должен к нему заходить. Он не являлся специалистом в области образования и не имел со мной никаких служебных отношений. Потом мне со всех сторон стали подсказывать, что Николаев - главная фигура в районе и если я хочу чего-то достичь, то должен с ним советоваться, регулярно докладывать о состоянии дел, всеми силами демонстрировать, что считаю его своим начальником. Мне все эти рекомендации были предельно противны.

Никогда раньше я не имел дела с местными партийными руководителями и не представлял себе, каким высокомерием они пропитаны и какой сильной реальной властью обладают. Как бы то ни было, но пресмыкаться перед Николаевым я не собирался. Он это видел и прощать мне такой независимости не хотел. На следующий день после совещания у Лигачева ко мне в кабинет ворвался секретарь партийного комитета МВТУ - тот самый кандидат в ректоры - и начал выражать свое негодование по поводу того, что я посмел направить письмо Горбачеву, не посоветовавшись с ним. Я с трудом сдержал себя. Хотелось верить, что люди, увлеченные настоящей работой, все равно окажутся сильнее партийных приспособленцев, и нам вместе удастся преодолеть сопротивление. Несколько следующих месяцев ушли на подготовку постановления. Его проект писался в кабинетах аппарата правительства, и мне надо было согласовывать каждую фразу. Но это работа была приятной - квалифицированные доброжелательные работники аппарата во всем оказывали поддержку. Они подсказывали, какие детали нельзя упустить в постановлении, как проще всего решить проблему финансирования, в какой последовательности и с чьей помощью легче всего собрать согласующие подписи. Вопрос согласования оказался самым тяжелым. Под проектом постановления должны были расписаться десятки руководителей разных ведомств. Попасть к каждому из них сложно, а уговорить отдать нам часть своих денег - еще сложнее. Приходилось делать по нескольку заходов. Конечно, помогали старые связи, но все равно дело двигалось медленно. Окончательно судьба постановления решалась на заседании Политбюро ЦК КПСС. Впервые мне довелось быть свидетелем работы этого органа. Наш вопрос был седьмым из восьми запланированных на тот день. Меня попросили прийти за полчаса до начала заседания, чтобы плакаты, которые иллюстрировали существо предлагаемых решений, можно было повесить в зале заранее. Заседание проходило в Кремле, в том же здании, где работало руководство правительства, но в другом крыле и этажом выше. Зона усиленно контролировалась людьми из органов безопасности. Все они были в гражданской одежде и, по-видимому, заранее знали тех, кто приглашен. Вели себя очень учтиво: проверяли пропуска, просили открыть папки и портфели, но больше никакого досмотра не производили. Войдя в приемную, я передал плакаты кому-то из референтов и остался ждать. Несколько докладчиков пришли раньше меня. Их легко можно было отличить от референтов и офицеров безопасности, поскольку они были подчеркнуто собранны, как перед выходом на сцену, и каждый держал в руках документы. Вскоре после меня пришли остальные приглашенные, а минут за пять до начала заседания стали собираться и члены Политбюро. Появился Б.Н. Ельцин. Протянул мне руку, чтобы поздороваться, и задал практически тот же вопрос, что и Николаев: «Ты почему ко мне не зашел?» Значит, и он считал, что я нарушил субординацию. Я чувствовал, что надо успеть сгладить впечатление, пока он не вошел в зал. Ответил торопливой просьбой: «Борис Николаевич, так получилось, поддержите, пожалуйста». Услышал в ответ: «Ладно». Теперь оставалось только ждать.

В этот день Политбюро, видимо, рассматривало разные вопросы. В приемной находились военные, представители Министерства иностранных дел, академики, еще несколько человек, которых я в лицо не знал. Никто ни у кого ничего не спрашивал.

Мне пришлось ждать своей очереди часов пять. Наконец, пригласили меня. У входа в зал референт потихоньку попросил сразу пройти на трибуну. Я прошел вдоль длинного стола, за которым сидело человек пятнадцать-двадцать, по-видимому, члены и кандидаты в члены Политбюро. Мои плакаты были уже развешены вдоль стены. Заседание вел М.С.Горбачев. Он без всяких вступительных слов предложил мне начинать: «Докладывайте, только коротко. Имейте в виду, что Ваш проект все читали». Я быстро изложил суть предложения. Ответил на несколько простых вопросов. Потом Горбачев подытожил: «Мы решили проект поддержать, кроме одного: название вуза менять не будем. Иначе нам житья не дадут Ваши же люди». Я предлагал переименовать вуз в университет. Попытался настоять на своем, поясняя, что название «училище» для передового вуза едва ли подходит. Но Горбачев был тверд. Видно, они заранее уже обо всем договорились. Возражать бесполезно. Я был несказанно рад тому, что предложение принято, и больше спорить не стал. Поблагодарил всех и вышел.

Через несколько дней Постановление прислали в МВТУ. Мне казалось, о том, что произошло, можно было только мечтать. Нам разрешалось вводить новые формы обучения, выделялись большие средства для развития учебных программ, оснащения лабораторий, проведения исследовательских и опытно-конструкторских работ. Постановление предусматривало строительство нового великолепного вузовского городка, и для этого на окраине Москвы в зеленой зоне был выделен большой участок земли. Когда я зачитывал текст постановления на заседании расширенного Ученого совета, люди аплодировали. Конечно, не все. Некоторые сидели с каменными лицами. Но я верил, что развивать вуз будут те, кто аплодирует.

Реализация постановления началась без промедления. Довольно быстро увеличили объем фундаментальной подготовки и даже ввели в ней альтернативные разделы, которые студенты могли выбирать по своему усмотрению. Сформировали программу гуманитарного образования и удвоили время, отводимое на изучение иностранных языков. Организовали базовую подготовку по информационным технологиям. Все эти изменения не вызвали особых возражений, поскольку не очень усложняли жизнь преподавателей. По мере поступления средств кафедры проводили переоснащение лабораторий и, конечно, делали это с большим энтузиазмом.

Проблемы, как я и ожидал, начались при рассмотрении вопросов профилирующей подготовки. Главная причина заключалась в том, что многие заведующие кафедрами не знали, как фактически организована работа инженеров в промышленности. Мы приглашали на заседания Ученого совета руководителей промышленных организаций, которые рассказывали о направлениях деятельности инженеров, делились своими представлениями о том, каким должен быть выпускник вуза. Но их выступления до сознания не доходили. И ничего удивительного, со слов такие вещи не воспринимаются. Чтобы глубоко понять, что должен уметь делать инженер, надо работать инженером. И не в прошлом, а в настоящем.

Вскоре после принятия постановления нам удалось организовать в вузе инженерные подразделения и начать несколько довольно крупных опытно-конструкторских работ. Я надеялся, что это сдвинет дело с мертвой точки. Работы требовали настоящей инженерной квалификации и должны были увлечь. Когда они начались, обнаружилось, что никто из участников не умеет составлять техническое задание, разрабатывать проекты, готовить конструкторскую и технологическую документацию для производства. Мы приглашали инженеров из промышленности для оказания помощи. Мне представлялось, что уж теперь-то все изменится. Но я опять ошибся. Оказалось, что в опытно-конструкторских работах участвуют одни преподаватели, а нормы жизни вуза диктуют другие. По мере того как усиливался интерес молодых к новым подходам, росло противодействие тех, кто считал себя столпами вуза.

Признаюсь, психологическая атмосфера в МВТУ угнетала. Она разительно отличалась от той, к которой я привык. На предприятии все кипело. Главным стимулом жизни было заглянуть в неизведанное, и для этого создавали уникальную технику. Планов было много. Люди были ненасытны. Желания всегда обгоняли возможности. И, как правило, чем квалифицированнее был специалист, тем более смелые предложения он выдвигал. Обсуждения предложений часто сопровождались спорами, иногда очень острыми, но эта полемика относилась лишь к способу решения той или иной задачи, а не к самой идее продвижения вперед.

В вузе ничего похожего на эту динамику нет. Учебные программы не меняются по многу лет. Преподаватели из года в год проводят занятия одного и того же содержания, и это считается вполне нормальным. Долгая размеренная жизнь привела к тому, что освоение нового для многих перестало быть стимулом. В то же время чувство самоуверенности у тех, кто возглавляет учебную работу, здесь развито очень сильно. Критика в их адрес вообще не принята. Любой намек по поводу того, что кое-что может быть сделано лучше, чем они делают, воспринимается почти как личное оскорбление.

Я пришел в вуз, предполагая, что буду жить в том же ритме, к которому привык. Но старожилы никак не хотели менять установившийся порядок и решили защищать его всеми силами. Конечно, не все. Большинство преподавателей с многолетним опытом было полностью увлечено своей работой и не участвовало ни в каких интригах. Тон в вузе задавала относительно небольшая группа профессоров, которые уверовали в свое величие и всегда были в центре внимания. Они привыкли устанавливать порядки сами. Вначале они оказывали пассивное сопротивление, просто не участвуя в преобразованиях. Потом, когда увидели, что изменения происходят независимо от них, начали проявлять активность. Первое, что они попытались сделать, - использовать рычаги давления партийного комитета. Некоторые заведующие кафедрами (наверное, сейчас они считают себя демократами) заходили ко мне и говорили, что все вопросы я должен решать вместе с партийным руководством. Я отвечал, что самые квалифицированные работники вуза участвуют в заседаниях Ученого совета и в регулярных совещаниях, проводимых ректоратом, что там, а не в партийном комитете, следует обсуждать вопросы, относящиеся к учебной и научной деятельности. Эти ответы их не устраивали. Меня многократно вызывали в институтский партийный комитет и даже в Московский городской комитет партии, пытаясь подчинить партийным органам. Я от такого подчинения уклонялся.

Увидев это, старожилы решили действовать сами. Через пять лет после вступления в должность ректора я должен был отчитаться о проделанной работе перед собранием представителей трудового коллектива. И к этому событию они приурочили свою контратаку. Готовились тщательно. Разрабатывали сценарий, отбирали участников собрания и выступающих. Ко мне приходили люди и рассказывали, какая работа проводится, советовали принять превентивные меры. Я не хотел этого делать. Мне просто стало противно. Терпение было на пределе. Я решил, что если запланированный спектакль состоится, то уйду из вуза. Заранее договорился об этом с Г.А.Ягодиным. К моему удивлению, он уже знал о том, что готовится, и просто решил не вмешиваться. Он и до этого все время был в стороне, а когда узнал, что назревает конфликт, тем более решил занять позицию стороннего наблюдателя.

Вообще, мне это казалось странным. В промышленности министр, дав согласие на осуществление какого-нибудь крупного проекта, чувствовал себя его главным участником. Он добивался принятия правительственных решений, помогал организовать кооперацию, регулярно контролировал ход выполнения работ и там, где требовалось, оказывал активную поддержку. В высшем образовании согласие министра в основном означало только то, что он не возражает.

Собрание прошло так, как и готовилось. Было много злобных выпадов и никаких предложений по поводу развития вуза. Главные организаторы остались в тени. Некоторые из них даже не участвовали в собрании. Другие были в зале и наслаждались результатами своей «деятельности».

Я, как и планировал, после собрания из вуза ушел. Ушел навсегда. Пять лет жизни потрачено. Вскоре я узнал, что всех руководителей, которые меня поддерживали, из вуза выжили. Очень сожалею, что доставил им неприятности.

Конечно же, я осознаю, что воспроизвожу события такими, какими они запечатлелись в моем сознании. Наверняка есть немало людей, которые оценивают их совсем иначе.

Новые времена

Девяностые годы оказались для нашей страны драматическими. Я написал «для нашей страны» и задумался, какую страну я имею в виду - Советский Союз или Россию? Пожалуй, обе. Советский Союз прекратил свое существование, а Россия из основы могущественной державы превратилась в слабое государство с разрушенной экономикой и увядающей культурой. И такие радикальные изменения произошли совершенно неожиданно, быстро, без серьезного противодействия и жертв. Наверное, историки и социологи будут с большим интересом изучать события этого времени, а нам довелось быть их свидетелями и невольными участниками. Конечно, каждый оценивает происходящее по-своему. Я его воспринимаю как безобразное исполнение хороших замыслов.

Безусловно, все началось с Горбачева. Он пришел к власти относительно молодым и стремился стать прогрессивным руководителем. До него в стране царила жесткая партийная диктатура. Абсолютно все организационные решения военных и хозяйственных руководителей контролировались партийными органами. На ответственные должности назначали только с согласия этих органов. Как правило, для занятия даже мало значащего руководящего поста необходимо было стать членом партии. Вступление в партию рассматривалось как некая клятва верности - обещание того, что вступающий будет поддерживать партию. Никакой критики политики партии не допускалось.

Горбачев, по-видимому, искренне хотел демократических перемен. Он добился, чтобы люди могли открыто высказывать свою точку зрения, не опасаясь преследования за инакомыслие.

На мой взгляд, два политических деятеля сыграли выдающуюся роль в послереволюционной жизни нашей страны. Они в два этапа изменили ее состояние - из политической тюрьмы в открытое общество. Первым был Н.С. Хрущев, покончивший с массовыми политическими репрессиями, а вторым - М.С. Горбачев, вернувший народу свободу слова. Возможно, Горбачев и сам не предполагал, к каким последствиям приведет его решение. Да я думаю, и никто другой этого не предполагал. Люди вначале робко, как бы проверяя надежность принятых решений, а потом все активнее и активнее стали высказывать свое недовольство существовавшим строем. Истосковавшись по свободе слова, они стали организовывать митинги и говорить на них о наболевшем, о том, с чем больше мириться не хотели. Количество митингов и число их участников быстро росли. Появились постоянные ораторы. Обычно, это были люди, ранее незаметные и теперь стремившиеся к популярности. Они начинали играть роль локальных лидеров. Конечно, митинги не могли быть местом серьезных дискуссий, но они рождали у участников дух единства и стремление решительно поддерживать своих лидеров. Таким образом на митингах формировалась новая мощная политическая сила. Ее главной целью стало - покончить с прошлым.

Опасаясь того, что возникшее массовое движение приведет к беспорядкам, партийные лидеры попытались повлиять на ход событий. Они начали направлять на митинги своих представителей с целью привести это движение в какое-то организованное русло. Но было уже поздно. Партийных функционеров и всех, кто их поддерживал, участники митингов полностью отвергали. Партия стала терять авторитет и власть. Это, естественно, породило в партии волну недовольства политикой Горбачева.

В условиях начавшихся перемен был сформирован новый состав Верховного Совета СССР - советского парламента. На этот раз его формирование проходило почти демократически: половина депутатов была избрана территориальными округами при свободной конкуренции; вторая половина - общественными организациями и Академией наук в соответствии с выделенными им квотами. Такой подход был применен впервые. Раньше все кандидаты в депутаты отбирались Центральным Комитетом партии и выборы подменялись голосованием за назначенного кандидата при отсутствии конкуренции.

Несмотря на предоставленную свободу, во многих регионах страны партийным органам удалось удержать избирательную кампанию под своим контролем и провести в депутаты своих кандидатов. Особенно в этом преуспели республики Средней Азии.

Наибольший демократизм был проявлен в Российской Федерации и республиках Прибалтики. Так или иначе, в Верховном Совете встретились две силы - новая демократическая и, еще удерживающая власть, партийная. Сторонников демократии было меньше, но они пользовались большей поддержкой народа.

Верховному Совету удалось принять принципиально важное решение - учредить пост президента страны как главы государства. Тем самым была подготовлена почва для того, чтобы забрать власть у партии. Горбачева избрали первым президентом. Теперь от того, какую линию займет в Верховном Совете Горбачев, решающим образом должна была зависеть дальнейшая судьба страны.

Ключевым вопросом стало отношение Горбачева к партии. Демократические силы настойчиво предлагали изъять из Конституции статью о ее руководящей роли. Партию никто не избирает, никто не может контролировать ее решения, поэтому она не должна обладать властью в демократической стране. Но Горбачев столь же настойчиво возражал против этого предложения. То ли он не верил, что ему удастся провести такое решение через консервативную часть собрания, то ли сам считал, что только единая партия способна управлять страной, - можно только гадать. Неуступчивая позиция Горбачева в этом вопросе погасила у многих веру в то, что через существовавшие органы власти удастся развивать демократию. Внутри Верховного Совета стали усиливаться тенденции представителей республик к получению независимости от Москвы. К тому времени централизация управления страной перешла все разумные пределы. Республики без согласования с Москвой не могли принять ни одного значимого решения. Как мне рассказывал один из руководителей Литвы, даже цену на новый вид торта им приходилось утверждать в Москве. Естественно, когда появилась возможность открытых дискуссий, республики начали ставить вопрос о предоставлении им большей самостоятельности. По их настоянию под Москвой в Ново-Огарево собралась комиссия по разработке текста нового Союзного договора. Доминирующим настроением в комиссии было преобразовать единое централизованное государство в союз независимых государств с общим координирующим центром.

Для многих руководителей страны готовящиеся изменения казались губительными. Они видели в них развал страны, разрушение ее экономики и системы обороны. Когда после окончания первой сессии Верховного Совета Горбачев ушел в отпуск, была сделана попытка силовым способом остановить начавшийся процесс.

И вот 19 августа 1991 года вице-президент Янаев, секретарь Центрального Комитета партии Бакланов, премьер-министр Павлов и руководители силовых министерств Крючков, Язов и Пуго объявили по радио и телевидению о введении в стране чрезвычайного положения и создании Государственного комитета с их участием, который в период чрезвычайного положения будет высшим органом власти. О Горбачеве сообщили, что он болен. В Москву в тот же вечер ввели войска.

Скажу честно, мне от этого объявления стало страшно. Я испугался, что возвращается тридцать седьмой год - год массовых репрессий и самого жестокого подавления всякого свободомыслия. Моя супруга почему-то была уверена, что народ уже вышел из повиновения и больше покорить его невозможно.

В следующие два дня события развивались, как в несложном детективе. На улицах собирался возмущенный народ, в основном молодежь, начинали строить баррикады и высказывать резкий протест против присутствия войск в Москве. Вице-президент России Руцкой в сопровождении нескольких автоматчиков полетел в Крым и освободил там из под домашнего ареста Горбачева (оказалось, что Горбачев был изолирован от внешнего мира силами Комитета государственной безопасности). Все члены только что созданного Государственного комитета по решению российских властей были арестованы. Чрезвычайное положение закончилось.

Но вся эта история остается крайне загадочной. В ней много тайн и предположений. Возможно, акцию негласно поддерживал Председатель Президиума Верховного Совета СССР Лукьянов. Иначе он бы срочно собрал на экстренное заседание Верховный Совет. Кое-кто считает, что акция была согласована и с Горбачевым, как попытка остановить ново-огаревский процесс, и что домашний арест Горбачева был лишь инсценировкой, придуманной для имитации его непричастности. Иначе, зачем организаторы переворота прилетали к Горбачеву до того, как объявили о чрезвычайном положении, и сразу после того, как почувствовали, что их план проваливается? Наконец, почему план переворота так легко провалился? Что-то не сработало? Или что-то произошло неожиданное? Или демократические силы оказались сильнее, чем предполагали? Точно о том, что произошло, знают лишь главные участники событий.

Так или иначе, попытка переворота еще раз показала, на что способна старая система, и окончательно решила вопрос в пользу коренного изменения государственного устройства.

Любопытные метаморфозы происходили в это время с карьерой Б.Н. Ельцина. Он был переведен из Свердловска в Москву и назначен (формально избран) Первым секретарем Московской городской партийной организации. Вскоре после этого его избрали кандидатом в члены Политбюро. Ельцин был опытным, жестким, амбициозным партийным руководителем. Обращал на себя внимание пылкими и прогрессивными, по меркам тех времен, выступлениями. Вначале он горячо поддерживал инициативы Горбачева и активно пропагандировал ведущую роль партии в начавшихся преобразованиях. Потом у него с Горбачевым возникли разногласия, оказавшиеся непримиримыми. В знак своего несогласия с действиями Горбачева Ельцин демонстративно вышел из состава Политбюро, очевидно, надеясь остаться руководителем Московской партийной организации. Добровольный выход из Политбюро был случаем беспрецедентным и крайне нежелательным для партийного руководства. Он показывал народу, что в высшем звене партии тоже существуют разногласия. Простить такого Ельцину не могли. Незамедлительно после крамольного заседания Политбюро собрали внеочередной пленум Московской партийной организации, на котором под руководством Горбачева с нарушением существовавшего Устава партии Ельцина освободили от занимаемой должности. Пленуму предшествовала короткая встреча Горбачева с секретарями районных комитетов партии, где договорились, что все они выступят с критикой Ельцина. И секретари обещание выполнили с усердием. Я помню, как люди, которые всегда стремились подобострастно угождать Ельцину, вдруг превратились в его лютых врагов. В их речах и глазах было столько злости, что, казалось, они были готовы поставить подписи под любым приговором.

Партийная карьера Ельцина завершилась, но это его не сломило. Отвергнутый партийным руководством, он встал на сторону митингующих демократов, приняв их лозунги, и возглавил движение против коммунистического режима. Для манифестантов это был большой подарок. Широко известный в стране руководитель встал в их ряды. Ельцин быстро получил широкую поддержку в стране и был избран первым в истории президентом Российской Федерации.

При введении чрезвычайного положения Ельцин вновь возглавил демократические силы. Это сделало его на какое-то время самой популярной фигурой в Советском Союзе, а может быть, и в мире. Роль лидера Ельцину явно нравилась. Кроме того, велико было стремление одержать политическую победу над Горбачевым. Вскоре после провала путча он подписал тройственное соглашение о превращении России, Украины и Белоруссии в самостоятельные государства. Советский Союз распался. Ельцин стал президентом независимой страны.

Западные руководители с восторгом приветствовали распад СССР. На мировой арене перестала существовать одна из двух самых сильных в военном и политическом отношении держав. Теперь США - единоличный лидер, а опасность распространения коммунизма уходит в прошлое. А мы начали жить по-новому. Мы видели и ощущали на себе, как независимая Россия делала свои первые шаги. Ситуация менялась быстро. Руководящая роль коммунистической партии была отменена сразу. Мы обрели демократию. Потом, одна за другой, стали возникать проблемы.

Главные проблемы были связаны с распадом Советского Союза. Между республиками существовали жизненно важные экономические связи, СССР имел единые энергетическую и транспортную системы, единую границу, единую систему обороны. Теперь каждой республике предстояло все радикально перестраивать и многое создавать заново. Было очевидно, что безболезненно это не пройдет. Конечно, не все мотивы свершенного мне известны, и я могу делать ошибочные выводы, но у меня сложилось впечатление, что на том этапе личные амбиции руководителей оказались сильнее государственных интересов.

Так или иначе, дело было сделано, и Россия приступила к строительству своей государственной системы. Ельцин сформировал правительство и консультативные органы из новых людей, в основном из тех, с кем познакомился в ходе борьбы с прежним режимом. Одним из основных критериев была личная преданность. Особо ценилось знание английского языка, как некий признак тяготения к Западу.

Как и следовало ожидать, с первым правительством России не повезло. Его участники не имели никакого опыта в решении государственных вопросов и поэтому наделали много непоправимых ошибок. Намерения правительства были вроде бы понятны и соответствовали настроению народа. Оно делало шаги по направлению к либерализации жизни во всех ее областях. И многое ему удалось. Была отменена цензура, люди получили возможность свободно торговать и иметь свои валютные счета в банках, совершать поездки за рубеж и приобретать недвижимость. Появились и другие свободы. Но, для того чтобы создать нормальный экономический фундамент новой страны, одних освобождающих решений было недостаточно. Нужна была целая программа мер, которая позволила бы осуществлять планомерный перевод экономики из состояния централизованного управления на рыночные рельсы. К сожалению, по этому пути правительство не пошло. Вместо того чтобы взять на себя управление переходным процессом, оно решило быстро разрушить старую систему и дать свободу частному предпринимательству практически безо всякой государственной поддержки. Раньше все предприятия получали деньги от государства, теперь большинству из них было предложено зарабатывать деньги самим. Правительство, очевидно, считало, что одной личной заинтересованности работников будет достаточно для быстрой перестройки и развития сферы производства. При этом оно почему-то упустило из виду, что частное предпринимательство в сфере производства может развиваться только на основе прибыльных предприятий, а советские заводы и агропромышленные комплексы были построены и оснащены не так, чтобы приносить прибыль, а так, чтобы осуществлять централизованные поставки в заданный срок и в заданных объемах. Многие из них приносили убытки. Чтобы превратить их в прибыльные, нужно было менять структуру, приобретать оборудование, заново организовывать кооперацию. Это требовало денег и времени. Неумелая политика привела к тому, что заводы начали закрываться, люди увольнялись; коллективы, владевшие знаниями и опытом, распадались. Особо сильный удар был нанесен по производствам со сложными технологиями - по электронной, приборостроительной, телекоммуникационной, радиопромышленности.

Совершенно очевидно, что резкое ослабление государственной поддержки отразилось и на жизни космической отрасли. По существу, в пилотируемой космонавтике сохранилась только одна крупная работа - обеспечение полета орбитальной станции «Мир». Создание этой станции было, безусловно, очень крупным достижением. Но это плод труда наших ученых, инженеров и производственных коллективов в советский период. С началом реформ возможности для их деятельности неузнаваемо сократились. Работы над многоразовыми системами полностью прекратились. Перспективы для создания новых отечественных кораблей и станций практически исчезли.

Проблемы выживания заметно снизили интерес общества к космосу. Средства массовой информации не рассказывают людям в полной мере даже о том, что удается сделать. Например, совсем недавно состоялся фантастический полет на станции «Мир» врача Валерия Полякова. Полтора года он провел в космосе для того, чтобы на себе проверить, насколько опасны или безопасны длительные полеты. Валерий выполнил на борту станции широкую программу медицинских исследований и сам стал уникальным объектом для последующего изучения. Но и об этом событии люди почти ничего не узнали.

К сожалению, смена экономической политики не привела к развитию ни одну сферу производства. За первые пять лет объем выпуска продукции сократился наполовину. Сейчас наше отставание стало значительно большим, чем оно было прежде, и думаю, что во многих случаях преодолеть его своими силами не удастся. Спад производства отразился на всем. Во-первых, уменьшилась общая масса товаров в стране, и из-за этого снизился средний уровень жизни. Доходы значительной части населения оказались ниже прожиточного минимума. Появилась массовая безработица. Сокращение производства естественно привело и к снижению заказов на новые разработки. Это, в свою очередь, оставило без финансирования многие конструкторские бюро и научно-исследовательские институты. Кроме того, из-за спада производства резко сократился сбор налогов, поступающих в государственный бюджет. Соответственно уменьшился объем финансирования тех ведомств, которые без государственной поддержки существовать не могут. В критическом положении оказались армия, образование, здравоохранение.

Одновременно с разрушением самих основ нормальной экономики были созданы благоприятные условия для личного обогащения за счет государственных средств. Частные компании получили возможность приобретать за бесценок государственную собственность, участвовать во внешней торговле сырьевыми ресурсами и в урегулировании межгосударственных финансовых отношений с большой выгодой для себя. Частные банки для получения прибыли стали пользоваться деньгами государственного бюджета. Некоторые компании освобождались решением президента от уплаты налогов, а потом торговали этой привилегией. Немало возможностей для наживы открывали упущения в законодательстве.

Понятно, что такая ситуация должна была привлечь любителей легкой наживы. Так и случилось. Создавались организации, приносящие баснословно большие доходы их руководителям. Добытые деньги переводились за рубеж на личные счета. Страна в это время беднела.

Слабость правоохранительной системы и наличие источников обогащения создали благоприятные условия для бурного роста преступности. В течение короткого времени в стране выросли крупные преступные организации, которые грабят народ и государство. В них появились собственные карательные силы, которые осуществляют заказные убийства, взрывы и поджоги имущества. Карательные меры принимаются и по отношению к правоохранительным органам. По этой причине борьба с преступностью ведется с большой осторожностью и не затрагивает главные криминальные центры.

В руководстве страны прекрасно видели, что происходит, но эффективных мер для нормализации положения не принимали. Некоторые из тех, кто оказался у власти, поняли, что ситуацию можно использовать и в личных интересах. Одни начали сами приобретать акции богатеющих компаний и получать часть их прибыли; другие - брать большие взятки за предоставление законного или незаконного доступа к источникам обогащения. Фактические доходы многих руководителей стали несоизмеримо выше их должностных окладов. Понятно, что отказываться от таких доходов им не хотелось. Система стала устойчивой.

В стране быстро меняются нравственные ориентиры. Основным приводным механизмом становятся деньги. К тем, кто владеет большими деньгами, постепенно переходит реальная власть. С оглядкой на этих людей пишут законы и указы. От них зависят средства массовой информации. В соответствии с их запросами в стране создается особый мир дорогого сервиса и буйных развлечений. Новые богачи - люди, как правило, невысокого интеллекта, поэтому культурный уровень общественной жизни стал быстро падать. Вместе с тем люди, которые в нормальной стране являются лидерами прогресса и оказывают самое сильное влияние на духовное развитие нации, - деятели культуры, науки, образования в новой России оказались невостребованными. Часть из них уехали, а оставшиеся не имеют нормальных условий для работы и даже средств для достойного существования.

Сложилась парадоксальная ситуация. Казалось бы, произошли демократические перемены. Народ получил возможность говорить то, что он думает; выбирать в руководство страны того, кого он считает нужным. Но руководители, которых сейчас избирает народ, заботятся о своем народе меньше тех, кто был у власти раньше.

Партийное руководство Советского Союза, хотя и удерживало власть силой, тем не менее стремилось демонстрировать свою состоятельность. Оно добивалось того, чтобы в стране не было безработицы, поддерживался общественный порядок, существовали планы развития экономики. Теперь с решением социальных вопросов дела обстоят значительно хуже, а что касается планов развития или хотя бы планов совершенствования законодательства, которые вселяли бы надежду на будущее улучшение ситуации, то народ о них ничего не знает.

Сейчас почти никто не берется предсказывать, как будут развиваться события. Большинство сходится во мнении, что переходный процесс затянется надолго, и прежде чем страна встанет на устойчивый путь, пройдут десятилетия. Нужно время, чтобы люди психологически освоились с новой ситуацией. После этого появится нормальное законодательство и на его основе - нормальное развитие.

Покинув вуз, я поступил на работу в российское отделение компании IBM - крупнейшей международной компьютерной корпорации. Я занимался вопросами, связанными с организацией производства компьютеров IBM на российских заводах. В этой работе мне приходилось одновременно иметь дело с представителями российского и западного делового мира, и я видел, насколько разные у нас подходы к жизни. Я бы сказал, разные культуры. В данном случае, говоря о культуре, я имею в виду не объем знаний и не умение себя вести в обществе, а то, в каких условиях люди приучены жить. В этом смысле понятие культуры людей перекликается с понятием культуры растений. Нельзя говорить, что одна культура лучше, а другая хуже; они просто разные. И так же как для акклиматизации растений нужно время, соизмеримое с периодом их вегетации, для перестройки людей, то есть для смены культуры, по-видимому, потребуется время, сопоставимое с жизнью целого поколения.

Видно, каждому поколению в нашей стране суждено переживать какие-то потрясения. Нашим прародителям пришлось пережить революцию, приведшую к власти малокультурных жестоких людей, и стать жертвами деспотизма. Родители были свидетелями и жертвами второй мировой войны, которая унесла десятки миллионов жизней. А нам преподнесли подарок новоявленные демократы. Они сломали тоталитарную политическую систему в стране, но по своей неопытности одновременно разрушили нравственные и экономические основы жизни народа.

Развитие остановить нельзя. Цивилизованная жизнь в России настанет, и, наверное, ее время не за горами. Культурные ценности вновь обретут свою притягательную силу. Я сейчас искренне завидую тем, кто в эту жизнь войдет.

Завершая воспоминания

Вспоминая эпизоды прожитого, я невольно задумался над тем, как любопытно устроена наша память. В ее лабиринтах чувствуешь себя, словно в библиотеке. Будто книгу выбираешь. Останавливаешь свой выбор на чем-то, и память услужливо предлагает много фрагментов (глав), а потом детально воспроизводит то, что тебя особо заинтересовало. Наверное, когда люди начинали писать книги и, потом, когда создавали программное обеспечение для компьютеров, они придерживались той же структурной логики, по которой организована их собственная память.

Я «прочитывал» наугад одну «главу» за другой и видел, что каждая из них довольно объемна. Настолько, что зачастую не хотелось читать их полностью. Большинство я вообще не открывал. Иногда потому, что они мне казались неинтересными, а иногда просто не хотелось второй раз переживать что-то неприятное. И с таким непростым багажом живет каждый. Доступа в тайники памяти нет никому, кроме владельца. А он открывает для других лишь ту их часть, которую считает нужным. Наверное, это правильно - слишком много там сугубо личного.

Но память удержала не все. В ней нет многих имен, и события, протекавшие однообразно, сохранились лишь в виде общих зарисовок. Зато эпизоды, которые вызывали много душевных переживаний, запечатлелись очень подробно, и вспоминать их приятно. Это хорошее свойство памяти, потому что эмоции сопровождают самую интересную, самую яркую часть жизни. И не только сопровождают. Они играют в ней очень важную роль. Без них не может быть дерзаний, настоящего творчества, больших результатов. Я вспоминаю, как эмоционален был Королев. Могу представить себе, какую гамму чувств испытывает композитор, когда в его голове рождается симфония, или физик, приступая к экспериментам по термоядерному синтезу? А как эмоционально напряжен летчик, поднимающий первый раз в небо самолет? Чувства увлекают человека и управляют им.

Я заглянул в свое детство и попытался понять, почему моя жизнь стала такой, какой она стала. Ответа на этот вопрос я не нашел. Помню, что меня всегда тянуло к людям, которые умеют что-то делать. И всюду у меня были кумиры. Я их уважал, у них учился, ориентируясь на них, строил свою жизнь. Удачной ли она получилась? Однозначно ответить трудно. Все зависит от того, с чем сравнивать.

Я часто думаю о судьбе моего отца. Мне не довелось с ним жить, и я знаю о нем только по маминым рассказам. Он получил высшее образование, начал работать и подавал большие надежды. Был по доносу арестован как враг народа и отправлен в лагерь. Четверть жизни провел в заключении. Когда изменилась обстановка в стране, его освободили в связи с отсутствием состава преступления. Снова ринулся в активную жизнь, наверстывая упущенное, стал доктором наук. Но скоро начались болезни, и жизнь оборвалась. Если сравнивать с его судьбой мою, конечно, она несопоставимо более удачна.

Но, наверное, с предыдущим поколением нас сравнивать нельзя. Оно жило в жестокое время, когда руководство страны массово уничтожало собственный народ.

Мне повезло, что в годы репрессий я был молодым и не представлял потенциальной опасности для режима. Но я отчетливо помню то время, когда люди боялись друг друга, боялись доносов. Помню, как мальчишки во дворе по секрету шептали: «Ночью Юркиного отца арестовали...» или «Дядю Федю посадили...». Слава Хрущеву, что он с этим покончил!

Война меня не очень задела. Когда она началась, мне было почти семь, когда закончилась - одиннадцать. Я, конечно, не понимал всего трагизма происходившего. Просто жил в тех условиях, которые были, и не задумывался над тем, что все могло быть совсем по-другому. Это теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что военные годы многого меня лишили. Но они и многому научили. В памяти военный период сохранился хорошо. Помню, как наш детский сад неожиданно эвакуировали. Видимо, неудачно, потому что рядом с ним вскоре появились пушки и начали стрелять. За нами спешно примчались родители и увезли по домам. Ехали в Москву на машине в полной темноте, фары включать запрещалось. Нас много раз останавливали какие-то военные с автоматами и проверяли документы в свете карманных фонариков. В Москве тоже было абсолютно темно. Когда вошли в комнату, я увидел, что окна занавешены темно-синими бумажными шторами. Понял, почему так темно на улице. Потом была учебная тревога. Нас неожиданно ночью разбудили и попросили быстро выйти из дома. Через несколько дней начались настоящие тревоги. Бомбили каждый день и каждую ночь по нескольку раз. Между бомбежками мы с ребятами развлекались тем, что собирали осколки снарядов и соревновались в том, кто наберет больше.

Осенью мамин завод эвакуировали в Сибирь, и она отвезла меня в Казахстан к дедушке с бабушкой, их туда вывезли из Ленинграда. Поступил в школу. Учебников не было, тетрадей тоже. Писали на книгах. Ручки делали сами - нитками привязывали перья к палочкам. Вместо чернил использовали валериановые капли - в аптеке они продавались.

Летом сорок третьего меня перевезли в Подмосковье к отчиму в заводской поселок недалеко от Сетуни. Это было самое трудное для меня лето. Я целыми днями оставался абсолютно один. Люди из эвакуации еще не вернулись. В поселке жили только те, кто работал на заводе, а работали они с раннего утра до позднего вечера. Весь день - никого дома и ни одного человека на улице. Тоска невыносимая. Но к осени мы перебрались в Немчиновку, и там уже было много моих сверстников. Я пошел в местную школу. Учился во вторую смену. По утрам выполнял семейные поручения, а после школы проводил время с ребятами на улице. Развлечения были те же, что и сейчас: летом играли в футбол, зимой - в хоккей. Свои забавы принесла и война. В то время было легко достать патроны, и мы развлекались тем, что взрывали их в самых неожиданных местах и смотрели из-за укрытий, как отреагируют взрослые. Нам за это здорово попадало.

В летнее время школьников часто посылали на сельскохозяйственные работы. Один такой выход я запомнил навсегда. Мы пололи огород при госпитале для тяжелораненых, а потом нас провели по палатам. Я видел людей, искалеченных войной, - без рук, без ног, слепых. Помню, над кроватью молодого бойца, потерявшего обе руки, висел портрет девушки, и парень, улыбнувшись, сказал нам: «Это я рисовал». А перед нашим уходом слепой безногий баянист играл для нас «Осенний вальс». Ужасно было тяжело на душе.

Когда объявили об окончании войны, я почувствовал, что произошло что-то значительное, потому что все очень радовались, но, конечно, не понимал, насколько это было важное событие.

После войны жил, как большинство. Закончил школу, институт. Попал на интересную работу и познал, что такое инженерный поиск. Испытывал чувство радости, когда удавалось найти хорошее техническое решение. К сожалению, успех приходил редко; чаще поиски заканчивались ничем. Но все равно инженерная работа казалась мне захватывающе интересной.

Конечно, все могло сложиться совсем иначе и быть не менее интересным. Среди выпускников нашего вуза есть хорошие журналисты, дипломаты, преподаватели. Они тоже считают, что им повезло. Вопрос, наверное, не в том, чем заниматься, а как заниматься. Чтобы работа по-настоящему увлекала, надо отдаваться ей полностью. Без этого невозможно достичь значимых результатов.

Вообще, на вопрос о том, повезло человеку в жизни или нет, точного ответа не существует. Когда мы говорим о себе, то думаем о том, понравилась ли наша жизнь нам самим или нет. При этом мы опираемся на свою психологию и свое видение жизни. А когда о нас говорят другие, они примеряют нашу жизнь к своей психологии, поэтому их ответ с нашим может не совпадать.

При выборе жизненного пути каждый волен поступать так, как сам считает правильным. Даже когда человек советуется с другими, он чаще всего из всех рекомендаций и оценок выбирает только те, которые соответствуют его собственным убеждениям. И здесь я - не исключение.

Убеждения играют большую роль в жизни. Очень часто они не базируются на знаниях, а созревают постепенно в результате каких-то процессов, происходящих внутри, и становятся частью духовной сущности человека. А душа - это уже совсем особая область. У каждого она своя и мало доступна для других.

У многих духовная жизнь связана с религией. Интереснейшее уникальное творение общественного сознания. Появление его кажется вполне объяснимым. Люди всегда стремились узнать как можно больше о мире, в котором они живут, о его происхождении, о том, что их ждет дальше. Рождались мифы, гипотезы, и на их основе возникали целые учения. Поражает то, как много людей и как много поколений привлекли эти учения.

Я вырос в семье, где мыслили рационально, и не увлекался религией. Я видел в ней слишком много мистического и всегда был внутренне против того, чтобы она уводила людей от научных познаний. Я могу воспринять Бога только как символ собственной совести и церковь как место, где люди обращаются к самим себе.

Меня всегда тянуло к делам, которые приносят ощутимые результаты. Я бы мог заняться решением многих сложных проблем. Например, такой важной проблемой, как взаимоотношение людей с природой. Биологические запасы Земли уже не способны нормально прокормить все население планеты. Но дело не только в питании. Интенсивно растет загрязнение окружающей среды. Она уже не соответствует той, на которую рассчитан организм человека. Мы видим, что даже в передовых странах средняя продолжительность жизни человека перестала расти. Разве эта проблема не стоит того, чтобы посвятить ей жизнь? Но я выбрал другой путь и не сожалею об этом.

Вспоминая прожитое, я спрашиваю себя: что же было в моей жизни самым интересным? И обнаруживаю, что интереснее всего было узнавать новое. Неважно где - в работе, при чтении книг или при встречах с людьми. Конечно, в работе новое доставалось труднее, но зато ты добывал его сам, узнавал его природу, и от этого оно становилось для тебя несоизмеримо более ценным. К сожалению, у меня период самостоятельной творческой работы был недолгим. Он прервался с переходом в группу космонавтов. У людей вообще на продуктивное творчество отведено немного времени. Важно его не упустить. Мозг быстро слабеет при отсутствии нагрузки, и потом его способность к творчеству восстановить трудно.

Если бы меня кто-нибудь сейчас спросил, какой период своей жизни я считаю наиболее продуктивным, я бы затруднился ответить. Одно только мне очевидно, что это не девяностые годы. А когда я сам себе задаю вопрос о том, что же успел сделать за прожитые годы, то обнаруживаю, что очень мало. Мало в сопоставлении с тем, что сделано вокруг. Собственно, так и должно быть. Ведь одна жизнь - это малая частица в калейдоскопе человеческих судеб, по существу, капля в море.

Я помню, как-то Николай Петрович Каманин рассказывал мне о своей неопубликованной книге «Сотвори себя». Он предпослал этой книге любопытные воспоминания из собственной жизни.

После окончания летного училища Каманин ехал в поезде к месту прохождения службы. В купе он встретил двух попутчиков. Один из них был в форме майора авиации, другой - в гражданской одежде. Майор оказался общительным человеком, представился Виноградовым и начал расспрашивать Каманина о том, откуда он и куда направляется. Каманин рассказал, что получил профессию летчика и будет служить инструктором в авиационном полку. Выслушав его, Виноградов спросил:

– А какая у Вас главная цель в жизни?

– Летать, учить других летному делу.

– Это то, что Вы собираетесь делать сейчас, а главная цель какая?

– Дальше я пока не думал.

– Ну, молодой человек, так жить нельзя!

– Простите, а какая у Вас главная цель, товарищ майор?

– Стать командующим воздушной армией.

– Но у нас нет воздушных армий.

– Будут. А мой брат (показывает на лежащего на верхней полке второго попутчика) хочет быть послом во Франции.

– Так ведь у нас нет дипломатических отношений с Францией.

– Будут. В жизни надо ставить перед собой большие цели и к ним идти, иначе жить неинтересно.

– Много лет спустя, после окончания войны, Каманин был направлен для дальнейшего прохождения службы в воздушную армию, дислоцированную в Средней Азии. Он докладывал о своем прибытии командующему армией Виноградову - тому самому, с которым когда-то ехал в поезде. А когда в космос слетал Гагарин и Каманин, будучи руководителем подготовки космонавтов, прилетел с ним в Париж для официального визита, их на аэродроме встречал посол Виноградов - второй случайный попутчик.

Признаюсь, у меня в молодые годы не было какой-то определенной большой цели. Время от времени передо мной вставал вопрос выбора того или иного пути. В такие моменты я старался, насколько возможно, гасить в себе эмоции и выбирать то решение, за которое потом не буду себя ругать. Я не уверен, что мой выбор всегда был правильным, но я так жил. Наверное, стремление жить активно - главное, что мне удалось приобрести в молодости, и за это мне следует благодарить судьбу.

Сейчас вижу, что много лет пролетело. Планов уже меньше, чем воспоминаний. Окунаться в воспоминания, конечно, можно, но жить только прошлым не хочется. По-прежнему тянет к интересным делам.