sci_history Павел Шехтман Пламя давних пожаров

Павел Шехтман «Пламя давних пожаров»

Опубликовано в журнале «Pro Armenia» (Москва), 1992–1993 гг. В очерке приводятся фотографии армянских фидаинов из книги Эд. Оганесяна «Век борьбы» и энциклопедии «Армянский вопрос».

ru
FB2Fix Fiction Book Designer 2008-09-17 FBD-C9NK4W28-UMVP-7OQ5-E2I3-MBXW9LSL1BC9 1.0 http://www.armenianhouse.org/shekhtman/docs-ru/contents.html Passed

Павел Шехтман


Пламя давних пожаров

Однажды утром на стенах бакинских улиц появилось горячее воззвание:

«Вековое мирное сожительство ваше отравлено! Вы, веками дружно жившие вместе, набросились ныне друг на друга: опомнитесь, что делаете вы? Куда идете? Вы забыли веления Евангелия и Корана, вы потеряли совесть!.. Долго ли еще будете вы проливать невинную кровь?… Еще раз взываем к вам, опомнитесь. Искупите совершенные вами ужасы, протяните друг другу братские руки и искренно, от чистого сердца забудьте случившееся… Искренно простите друг другу и помните, что прощение есть признак величия души. Победите друг друга любовью и прощением, а не оружием и огнем!»

(газета «Каспий», Баку, 16.6.1905).[1]

Прохожие читали и шли дальше. Обгоревшие окна армянских квартир напоминали об ужасах погрома. Они тоже агитировали — и куда красноречивее.

По вечерам жизнь в городе замирала — военное положение. Лишь ходили патрули и изредка раздавались выстрелы.

Газеты были полны известий о войне в Карабахе.

Шло лето 1905 года.

ПРИЧИНЫ

Азербайджанцы (тогда их называли кавказскими татарами; сами же себя они именовали просто: мусульмане) в Российской империи жили с армянами внешне мирно и дружно. Но под этой внешностью таилась застарелая вражда и вековые предрассудки.

Различным было все: религия, культура, история, национальный менталитет, политическое положение. Татары были народом полукочевым и патриархальным, армяне — народом торгово-промышленным. Со времени тюркского завоевания Армении (XI век) татары были народом господствующим. Господствующее положение они сохранили, в сущности, и при русской власти, всегда ориентировавшейся на поддержку существующих социальных отношений. Так, земля принадлежала главным образом татарским помещикам — агаларам; в местной администрации, особенно в полиции, служили в основном татарские беки и т. д.

Знания, наука не ценились у татар. «У ханов и беев считалось постыдным читать и писать — это было уделом бедняков», - свидетельствует немецкий исследователь (Гакстгаузен, «Закавказский край». СП6, 1857, ч.1, стр.185). О массе кочевников говорить не приходится. Какой контраст с армянами, важнейшими национальными чертами которых энциклопедия Брокгауза и Ефрона называет «способность к изучению языков, трудолюбие, спекулятивный дух и любовь к учению»[2] (СПб., 1902, т. 34, стр. 228).

Долгие века подневольного положения, когда армянам запрещалось даже носить оружие, казалось, выветрили у них воинственный дух и сделали предметом насмешек татар. Армяне отыгрывались за свое неравноправное положение в иной сфере — торговой, а затем и промышленной. Но это лишь рождало против них чувства, обычные в отношении торгово-промышленных меньшинств — зависть, страх и ненависть. Страх не просто перед сильными и удачливыми конкурентами,[3] а перед людьми, которые лучше тебя знают свою выгоду и поэтому, как казалось, имеют полную возможность наживаться за твой счет; страх перед людьми, которые лучше тебя умеют добиваться успеха — конечно же, за счет «тебя» и «твоих»!

Все это порождало реальное и острое ощущение эксплуатации армянами («армяне все забрали в свои руки!», «армяне нас обирают!», «армяне никому ходу не дают»), которое невозможно было развеять никакими ссылками на то, что армянских крестьян эксплуатируют татарские агалары, что у татарских хозяев рабочим живется ничуть не лучше, чем у армянских, и т. д.

Эти чувства особенно обострились на рубеже веков, когда была проведена Закавказская железная дорога. Баку превратился в крупный торговый и промышленный центр, и рыночные, товарно-денежные отношения властно и разрушительно вторглись в патриархальный мир Кавказа. Этот момент был звездным часом армянской буржуазии. А татарские крестьяне и кочевники, разоряясь и страдая в мире новых, непривычных отношений, глядели на преуспеяние армян и отчетливо уясняли, кто является причиной их несчастий.

«Сто лет назад дышать едва лишь смели перед нами, а теперь… О, праведный Аллах! Ходят бодро, гордо и как обогнали нас!» — так передает русский наблюдатель чувства, которые обуревали татар. Он же приводит высказывание, слышанное им задолго до резни: «Ха! Если бы только русские да отвернулись, сделали вид, что ничего не видят! Мы показали бы этим проклятым армянам!»

(Г. Е. Старцев, «Кровавые дни на Кавказе». СП6, 1907. В дальнейшем — Старцев).

Арменофобию поддерживали и агенты турецкого правительства, активно действовавшие в Закавказье под видом дервишей. Они говорили, что армяне — враги ислама и султана, что они хотят истребить правоверных и что их следует поэтому уничтожить. Эти рассуждения падали на благодатную почву. «В конце девяностых годов в Елисаветполе был обнаружен мусульманский заговор и найдены панисламистские прокламации Абдул-Гамида» (А.В.Амфитеатров. «Армянский вопрос». СПб., 1906, стр 53. В дальнейшем — Амфитеатров). Тогда же известный бакинский миллионер Тагиев говорил, что мусульмане Закавказья «свои надежды на будущее связали с Турцией и престолом султана», и от имени бакинских мусульман выговаривал армянам за их антигосударственную деятельность в Турции (См.: Э.Оганесян, «Век борьбы», Москва-Мюнхен, 1991, т. 1, стр. 148).[4]

Эти настроения неожиданно пересеклись с официальной российской политикой. С восшествием на престол Александра III (1881) началась политика великорусского шовинизма и усиленной русификации окраин. На Кавказе она натолкнулась прежде всего на армян как на нацию, наиболее сильную экономически и развитую политически.

«Малейшие столкновения законнейших инородческих прав с новым государственным курсом понимались, как явления крамольные, — писал по этому поводу известный литератор А. В. Амфитеатров. — И — так как с исконными армянскими правами новый курс столкнулся очень скоро и резко, то армяне стяжали в Петербурге славу народа крамольного и бунтовского по преимуществу»

(Амфитеатров, стр.51).

Другой известный публицист, Влас Дорошевич, так иллюстрирует это замечание:

«Всякий армянин на Кавказе считается революционером уже потому, что он армянин.

— Послушайте, да ведь это самый тихий и мирный…

— Армянин! Что вы мне будете рассказывать!

Соответственно этому к ним и относятся»

(Газета «Русское слово», Москва, 12.2.1905. В дальнейшем — «Р.С.»).

Особенно пугала российских администраторов идея автономии Турецкой Армении: они видели, какой соблазн проистекает отсюда для Армении Русской. Недаром Армению называли Польшей в Азии!

Для объяснения отказа России присоединиться к другим державам с требованием автономии для Западной Армении князь Лобанов-Ростовский[5] говорил:

«Я не хочу, чтобы Турецкая Армения сделалась второй Болгарией и русские армяне воспользовались против нас учреждениями, которые создаст армянская автономия под турецким протекторатом».

(Амфитеатров, стр.17).

«Старания русского дипломатического корпуса оградить проектированную русификацию Кавказа от фантастического призрака Великой Армении „до Ростова-на-Дону“, как пустил тогда в ход легенду усердствующий корреспондент „Нового времени“, резко изменили правительственную политику России на Ближнем Востоке и заставили ее отказаться от своего векового амплуа защитницы христиан, живущих под мусульманским игом. Мы ошибочно пожертвовали султану судьбами азиатской Армении, рассчитывая обеспечить ее рабским бессилием мир в собственном нашем Закавказье».

(Амфитеатров, стр 17).

«Нам нужна Армения без армян» — таков был классический лозунг тогдашней политики. Вот подборка характерных суждений, раздававшихся на Кавказе уже в разгаре резни:

«Упьюсь армянской кровью, — говорил на днях пропойца-босяк, — и заберу, что попадется, вот я и Манташев».[6]

«Маленькое кровопускание армяшкам необходимо», — говорили чиновники, выдававшие себя за «истинно русских», «хотя русский человек никогда не был кровопийцей».

«Уничтожьте инородцев, и все будет покойно в России» — говорят разные администраторы.

«Что вы их жалеете? Режут — и прекрасно. Пойдем и мы поможем резать».

«Очень мне нужно, что тут стоят армяне. Я это сделаю, если пошлют меня туда».

Это говорил… «блестящий» офицер-драгун, член салонов высшего света.

(Газета «Новое обозрение», Тифлис, 23.11.1905. в дальнейшем — «Н.О.»)

Секретными циркулярами армянам было строжайше запрещено занимать посты в кавказской администрации. Дошло до того, что бакинская цензура «слово „армянин“ считала нецензурным и даже в музыкальных рецензиях вычеркивала эпитет „армянская национальная… музыка“» («С.О.», 30.8.1905).

Российская официальная пресса развернула кампанию травли армян и их освободительного движения. На Кавказе этим особенно широко прославился В. Л. Величко, редактор официальной газеты «Кавказ». Он подвизался при князе С. Г. Голицыне, бывшем главноуправляющим Кавказа в 1896–1904 годах и знаменитом своим изречением: «Доведу до того, что единственным армянином в Тифлисе будет чучело армянина в Тифлисском музее!» (Aмфитеатров, стр. 52).

Наконец, в 1902 году Николай II издает указ о конфискации имущества армянской Церкви и о закрытии армянских школ. Это был неприкрытый грабеж. Народ встал на защиту ограбляемой Церкви; выступления подавлялись оружием. Было множество человеческих жертв. Руководил «операцией» по изъятию церковных имуществ князь М. А. Накашидзе, армянофоб, вскоре назначенный генерал-губернатором Бакинской губернии и явившийся главным организатором бакинской резни.

Ограбление Церкви сильно радикализировало армян и толкнуло партию Дашнакцутюн на путь борьбы с самодержавием, в том числе террористическими методами. «Русификация сделала много бестактных покушений на армянскую самобытность; однако, армяне хоть покряхтывали, но терпели, покуда Голицын не наложил руку на церковные имущества. Эта провокация сделалась эрою революционного движения. До сих пор армянская революция существовала только в воображении фанатиков провокаторства…» (там же, стр.48)

Немедленно по опубликовании указа был создан Комитет самообороны. Был организован ряд демонстраций и террористических актов; наконец, 14 октября 1903 года на загородной прогулке Голицын был тяжело ранен в коляске несколькими кинжальными ударами в голову. Покушение организовала армянская социал-демократическая партия «Гнчак». Он не умер, но в конце 1904 года вышел в отставку «в связи с расстроенным здоровьем», с изъявлением высочайшим рескриптом «душевной признательности за высокопатриотическую, кровью запечатленную деятельность на пользу Кавказского края».

Все это кажется парадоксальным, поскольку армяне всегда были верными союзниками России. Однако петербургской бюрократии нужны были не союзники, а безропотные подданные. Инициативные и сознательные армяне плохо годились на роль послушных объектов «отеческого управления».

Разумеется, власти начали искать противовес «опасному народу».

«Увидев, себя лицом к лицу с возможностью национальной революции, и в то же время не желая отменять мер, вызвавших и развивающих армянское недовольство, кавказская администрация обратилась к поискам местных элементов, охочих и способных, в случае надобности, быть противопоставленными „сепаратическому“ мятежу. Естественным народом — соперником армян в Закавказье являются грузины Но между двумя народами оказалось слишком много общих точек культурного соприкосновения, чтобы из внешней поверхностной розни выросла сильная политическая борьба племени на племя, расы на расу. Гораздо более данных к тому предоставила народность низшей культуры — и, к тому же, мусульманская — татары»

(Амфитеатров, стр.24).
Показания очевидцев.Из книги Г.Е.Старцева «Кровавые дни на Кавказе» СПб, 1907

Екатерина Орловская:

«Приехала в Баку в воскресенье. Ко мне зашел г. Мдивани, живущий в той гостинице, и сказал мне: „Вы приехали в тяжелоевремя. Полтора месяца назад уже решено разделаться с армянами, а в последнем заседании, в пятницу 4-го февраля, происходившем у одного мусульманина, где был и он, Мдивани, решено окончательно уничтожить армян“. Видела из окна, как проехал мимо полицеймейстер, остановил для чего-то фаэтон, в этот самый момент на его глазах татарин убил армянина, но полицеймейстер, не обратив никакого внимания на это, поехал дальше».

Бабаян:

«Мой компанией по делу, татарин, рассказывал мне, что полицеймейстер им прислал два ящика патронов и несколько берданок с советами получше воспользоваться ими в течение трех дней, убивая побольше армян».

«Один из очевидцев рассказывает, и слова его подтверждены показаниями многих других, что на вопрос, обращенный к татарам-громилам, зачем они стреляют в армян? — получался один и тот же ответ:

— Они бунтовщики!

— Да вам-то что? Ведь не против вас бунтуют!

— Они хотят своего царя иметь, а потом нас душить будут…

— Да кто же вам сказал, что армяне своего царя хотят? Ведь, это неправда…

— Полиция говорит и „другие русские“ говорят, губернатор получил секретную бумагу бить армян-бунтовщиков.

— За что?

— А за то, что они будут бить татар, если мы не соединимся с ними вместе и не будем бунтовать.

— Да кто это тебе сказал?

— Полиция…

— Как, прямо тебе сказал?

— Нет, я от других слышал, что губернатор призывал мулл и богатых персиан и приказал им бить армян».

Корреспондент газеты «Мшак»:

«Татары, ворвавшись в дом, кажется, Карапета Азиянца, первоначально потребовали денег, а затем, получив деньги, отделили мужчин от женщин и детей. Все поняли, что мужчин хотят перерезать, начали умолять пощадить, но татары ответили, что не могут никому из мужчин сохранить жизнь, потому что так приказано губернатором».

Мовсумов:

«молодой интеллигентный татарин из сеидов», «рассказывал, что он был очевидцем… следующего факта: губернатор ехал в сопровождении конвоя и переводчика Шахтахтинского. Его обступила толпа в 40 человек вооруженных татар… Губернатор будто обратился тогда к ним и сказал: „Я вам мешать не буду, режьте, убивайте, грабьте армян на улицах, но только домов не трогайте и не грабьте, а то я принужден буду приказать действовать войскам…“»

Г. Мовсумов, за свою речь, был жестоко избит единоверцами своими, пригрозившими, к тому же, убить его. Он вынужден был бежать из пределов Кавказа. Вот кстати, что пишет г. Мовсумов своему другу из места своего изгнания:

«Уже два месяца шла подготовка. Пристав 1-го участка Мамедбеков и Султанов (помощник пристава), еще летом возбуждавшие татар на резню армян на фабрике Мирзабекянца, собирали татар в чайных заведениях и говорили им, что так как армяне не хотят принимать участия в „бунте“ (демонстрациях), то армяне, поэтому, собираются вырезать татар во время предстоящей демонстрации рабочих. Я сам был свидетелем этой гнусной пропаганды».

С.С. Арутюнов, присяжный поверенный:

«…полковник Вальтер просил у кн. Накашидзе разрешения силой разогнать толпу громил и просил только письменного приказа… Губернатор кн. Накашидзе ответил:

— Что же, стреляйте… я ничего не имею против…

— Нет, ваше сиятельство, вы дайте мне письменный приказ.

— Да, ведь, я не откажусь от своих слов…

— Ваше сиятельство! дело это чревато последствиями, и мне надо иметь письменный приказ…

Губернатор — ни слова… Замолчал… А и это время шла резня безоружных армян… Далее… в народе слишком упорно творят, что оружие и патроны раздавали в некоторых полицейских участках, как то: по 2-м, 3-м и черно-юродском. Относительно черно-городского полицейского участка творят даже, что до событий 6–9 февраля мусульманам выдавались офицерские револьверы, причем у них отбирались паспорта, а когда состоялся мир, то стали обратно принимать револьверы, выдавая паспорта».

Андрей Блаш, бухгалтер:

«Я проходил по Карантинной улице, я видел трупы убитых, возле стояла толпа татар, вооруженных казенными револьверами образца „Смит и Вессон“. Проехали казаки.

Один из них предложил обезоружить татар.

— Не твое это дело, болван! Едем дольше!»

В.М. Асланов, отставной поручик:

«В понедельник, 7-го февраля, группа татар набросилась на дом Хачатурова. К проезжающим в это время по улице трем казакам обращаются с просьбой о помощи три армянина, бросаются перед ними на колени. Казаки соглашаются взять одного из них, берут его в середину и двигаются вперед: отойдя несколько шагов, один из казаков, завидя татар, мигает глазом татарам, толкает вперед армянина: татарин выстрелом из берданки убивает наповал армянина. Казак острит: „Ишь, гололобый, и стрелять-то толком не умеет, чуть подкову не испортил“. Затем преспокойно казак вынул папироску, закурил ее у татарина, и все трое двинулись дальше».

Архивариус Бакинского окружного суда Нагибеков (татарин) передавал тому же Асланову:

«В среду, 9 февраля, около 3-х часов, губернатор князь Накашидзе едет по Николаевской улице; идут три армянина, в числе их подросток. На глазах у кн. Накашидзе татары нападают на армян, одного из них убивают на месте, подростка бьют прикладом. Сопровождавший кн. Накашидзе казак подлетает к татарам и отнимает берданку; тогда кн. Накашидзе кричит: „Отдай назад берданку!“»

Тер-Ованесянц:

«Подойдя к г. губернатору, я заявил ему, что нас окружают вооруженные татары, что наша жизнь в опасности и что нам необходимо оказать помощь, а именно дать несколько казаков, чтобы выбраться из означенного дома и пробраться и армянскую часть города, но губернатор рассердился на меня и сказал: „Вон! Убирайся к черту — не надоедай мне!“»

Татары, куда менее, чем армяне, развитые экономически, политически и культурно, с их патриархальным сознанием и традиционным мусульманским почтением к властям[7] — казались идеально управляемыми и «благонадежными».

«„Недовольные“ и „активные элементы“, — констатировал международный нефтяной магнат и основатель знаменитой премии Э.Л. Нобель, — большей частью состоят у нас, в бакинском районе, из армян и русских. Татары являются спокойным и более реакционным элементом… На него административные органы и предпочли опереться в борьбе с „активными“ элементами.»

(«Биржевые ведомости», № 2(4) 26.8.1905)

Итак, противовес был найден. Остальное было делом техники.

В 1903–1904 годах открыто готовились армянские погромы, по апробированному образцу погромов еврейских. Власти разоружали армян и снабжали оружием татар.

В Шуше уездный начальник — татарин — собрал местных татар и держал речь.

«Я слышал, — сказал он, — что вы припасаете оружие, чтобы защищать нас против армян избивать их, как врагов русского правительства. Благодарю вас за ваши верноподданнические чувства. Но пока нам ваша помощь не нужна. У нас есть войска». Татары, впрочем, тогда намек понимать отказались заявили: «Мы ничего не затеваем против армян: они наши добрые соседи». В Нухе пристав выражался прямее: «Знайте, что армяне обманывают вас, они — наши кровные враги. В Турции они занимаются избиением наших единоверцев. Они — враги султана. Вот почем, русское правительство преследует их»

(«Народное дело»; № 5, цит. по: Оганесян, т. 1, стр.105).

Зловещие признаки были заметны давно. Еще во время волнений 1902 г., связанных с конфискацией церковных имуществ, «бакинские татары, — пишет В.Дорошевич, — с восточной наивностью предлагали местным администраторам: Позвольте, мы сами справимся с армянами! Замолчат!» «Восток признает только одно молчание — вечное» — добавляет Дорошевич. («Р.С.», 12.2.1905).

В 1903 году, после страшного еврейского погрома в Кишиневе, капитан парохода П-ов говорил собеседнику, опубликовавшему затем этот разговор:

— «Помяните мое слово… такая же резня будет предстоять весною на Кавказе.

— Позвольте… но там прежде всего слишком мало, евреев.

— Я говорю не о евреях, а об армянах. Но резня эта, впрочем, будет почище, чем в Кишиневе, где были только нападающие и не было вовсе защищающихся»

(«Одесские новости», № 6729, 1905).

Слова капитана оказались пророческими.

БАКУ. ФЕВРАЛЬ

В начале нашего века Баку жил бурной жизнью большого, быстро растущего, космополитического промышленного центра. На нефтепромыслах в Биби-Эйбате, Балаханах, Раманах работало более 50 тысяч человек. Это был своего рода нефтяной Клондайк. Как на дрожжах возникали грандиозные состояния. Из иностранных нефтяных магнатов, действовавших в Баку, особенно знаменито было имя Нобеля, из армянских — Манташева и Лианозова, из татарских — Тагиева. Этот последний, кроме промыслов, доходных домов и пароходов, владел также газетой «Каспий». (Редактором же «Каспия» был А. М-б Топчибашев, духовный отец татарских националистов, впоследствии — идеолог «Мусавата».)

Перепись 1903 г. зафиксировала в Баку и пригородах (не считая промыслов) 155,9 тысяч человек населения. 36,4 процентов из них составляли кавказские татары, 33,9 процента — русские и 17 процентов — армяне; всего же в городе жили представители около 20 национальностей (см. Энциклопедический словарь Гранат, т.4, ст. «Баку»). Армяне, по утверждению энциклопедии Брокгауза и Ефрона, держали в своих руках «большую часть торговли и многие нефтяные промыслы». Татары же составляли «основную массу чернорабочих,…но между ними немало также купцов и владельцев нефтяных промыслов» (Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. СПб., 1891, т. На, стр.771). Рабочие на промыслах и заводах[8] были всех национальностей. Однако места квалифицированных рабочих и служащих Занимали армяне и русские, как более образованные и развитые.

В большом городе не было даже самого относительного полицейского порядка. Людей резали не только ночью, но и днем. Тот, кому лень было убить врага самому, мог нанять исполнителя. Недорого — за четвертной.

Существовала любопытная уголовно-полицейская мафия (тогда говорили — коморра[9]). «Во многих кварталах были банды уголовников и хулиганов во главе с кочи (вожак, сорвиголова, разбойник). Эти кочи были в теснейшей связи с низшими полицейскими чинами — приставами, околоточными надзирателями и городовыми, в большинстве своем татарами. Фактически они вполне подчинялись полиции. Особенно влиятельным среди уголовной публики, как показывал студент Азизбеков[10] коллегии бакинских адвокатов, являлся пристав Мамедбеков». (См.: «Рабочее движение в Баку в годы первой русской революции. Документы и материалы». Баку, 1956, стр. 101; в дальнейшем «Рабочее движение…»)

Зима 1904/05 годов в Баку была снежной: многие одноэтажные дома замело по самые крыши. Зима была тревожной: телеграф приносил мрачные вести с японского театра военных действий. Недавнее убийство Плеве грянуло предвестием грядущих событий. Самодержавно — бюрократический режим, так долго сопротивлявшийся назревшим реформам, оказался перед перспективой революции.

13 декабря 1904 года в Баку началась забастовка, быстро переросшая во всеобщую. Полмесяца город был парализован. Не ходил транспорт, не выходили газеты, не работали почта, телефон, телеграф. Встали нефтепромыслы. После ряда кровопролитных столкновений с полицией и войсками рабочие добились заключения коллективного договора — первого в России. 31 декабря стачка прекратилась. Но вскоре пришло известие о расстреле 9 января, о, баррикадах на Васильевском острове…

Как раз в эти дни (12 января) произошло одно, с виду малозначительное, происшествие. А именно, два солдата-армянина конвоировали от следователя в тюрьму восемнадцатилетнего Була-Ага-Реза-оглы, обвинявшегося в покушении на убийство богатого армянина. Молодой человек попытался бежать и получил штыковое ранение, оказавшееся смертельным. В татарских кварталах стали поговаривать, что армяне нарочно убили мусульманина. (См.: «Р.С.», 9.2.1905). Между тем жизнь шла своим чередом. Забастовали типографские рабочие, и город остался без газет. На 19 февраля была намечена демонстрация рабочих; напуганные полицейские думали, что демонстрация будет вооруженной.

Именно в этот момент невидимая рука привела в действие механизм межнациональной вражды. Очевидно, одним ударом надеялись убить нескольких зайцев: «проучить» непокорных армян, напугать интеллигенцию, дезорганизовать рабочее движение и направить энергию недовольства в безопасное для властей русло.

Чины полиции сообщили татарам, что армяне собираются устроить им резню, и настойчиво советовали опередить армян. Пошли слухи, будто армяне готовятся напасть на мечети, резать там свиней и перебить всех мулл (см.: «Санкт-петербургские ведомости», 4.3.1905, в дальнейшем — «СПб вед.»), что они для этого заготовили склад бомб и, по выражению сотрудника «Каспия» А. Агаева, «выписали известного турецкого главу армянских шаек Андраника» («СПб вед.», 22.4.1905). Околоточный Шахтахтинский раздавал татарам «листки, в которых… указывалось, что армяне на Кавказе издавна являлись нацией, подавляющей и угнетающей другие национальности, в том числе и татар, что они деятельно агитируют в пользу уничтожения царской власти и что их поэтому следует бить» (Старцев, гл. 3). Впрочем, раздавали не только листки, но и оружие (там же). И это при том, что в Баку с разрешениями на ношение оружия было строго….[11] Особенно зорко следили, чтобы не оказалось недозволенного оружия у армян.

В народе все упорнее поговаривали, что скоро будет «бунт между армянами и татарами». (Заявление Монтина. Цит. по: «Рабочее движение…», стр.100) Интеллигенция, долго посмеивавшаяся над слухами, распускаемыми, по ее мнению, «с целью отвлечь общественное мнение от рабочей манифестации», наконец спохватилась. В редакции газеты «Каспий» состоялось совещание армянской и татарской интеллигенции. Избрали комитет из 5 человек «для предотвращения возможных недоразумений» («СПб вед.», 22.4.1905) А между тем иные члены этого совещания (Тагиев, Топчибашев) участвовали и в других совещаниях, чисто татарских и отнюдь не миротворческих…

Затем на татарских домах появились надписи мелом и углем: «Я Алла»! (С Богом!). Русские дома отметили надписями: «урус». (См. Старцев, гл. 3).

Наступил февраль.

«Воскресенье, 6 февраля, был действительно ясный, солнечный, хотя и ветреный день, — пишет корреспондент „Русского слова“ К. Миров. — На огромной, обсаженной чахлыми деревьями площади перед армянским собором — так называемом Парапете, как всегда по праздникам, толпился народ.

Парапет перед армянским собором — это, если можно так выразиться, форум бакинских армян. Кучки их перед церковью вы можете увидеть здесь даже в будни… Встречаются, говорят о городских и семейных делах.

В праздники толпа пестрее. Мелькают в ней и русские, и татарские лица.

В то злополучное воскресенье в толпе на Парапете шатался влиятельный и зажиточный… татарин Бабаев.

Он из Сабунчей сюда приехал, и в толпе бродил неспроста»

(«Р.С.», 20.2.1905).

Дело в том, что Бабаев был родственником убитого Була-Аги-Реза-оглы. Он давно поклялся отомстить убийце — и теперь искал его в толпе на Парапете.

«Бабаев, как я уже сказал, был влиятельным коммерсантом, но пользовался репутацией коморриста. Другими словами: свой престиж в округе он поддерживал, не стесняясь в средствах, при помощи двух-трех дюжих родичей и клиентов.

Подобная коморра в миниатюре обычна местным нравам.

Само собою разумеется, что родичи Бабаева осведомлены были о его планах на месть и в воскресенье готовы были помочь своему патрону в случае надобности.

Настороже был, конечно, и солдат-армянин, знавший об угрозах Бабаева. Несомненно, и он, со своей стороны, принял меры, чтобы не оказаться одному в случае нападения… 6-го февраля на Парапете Бабаев встретил своего врага.

Показания очевидцев о подробностях этой встречи сбивчивы. Несомненно лишь, что Бабаев стрелял в армянина, но неудачно, и что сам ли солдат или подоспевшие к нему на помощь друзья тут же на площади кинжалами и револьверами покончили с Бабаевым.

Это убийство послужило сигналом к началу кровопролития.

У татар, явившихся вместе с Бабаевым, засверкали револьверы, загремели выстрелы, упало несколько человек… Толпа в паническом страхе разбежалась» (там же).

Сразу же пошли слухи: «На Парапете толпа армян убила мусульманина!» «Армяне нападают на мусульман!» Тело Бабаева взвалили на тележку и повезли по татарским кварталам, призывая правоверных защищаться от армянских убийц.

Однако «вечером того же дня город еще жил своей обычной жизнью… в клубе перекидывались картами, в театре шел спектакль.

А на окраинах города, на Шемахинке, на Балаханской происходил уже в это время форменный бой на улицах.

Банды татар, вооруженные берданками, кинжалами и револьверами, бродили по улицам, расстреливал, встречных армян, раненых дорезывали кинжалами…» Чуя беду, армяне засели за ставнями домов, и оттуда «раздавались иногда более или менее удачные выстрелы по проходившим мимо кучкам татар.

Перестрелка 6-го февраля ограничилась районами, Шемахинки и Балаханской, куда извозчики не решались возить.

Ночь, однако, на этот раз скоро прекратила побоище, и уже к первому часу ночи в городе все затихло.

Привыкшие к уличным дракам обыватели ложились спать спокойно, не подозревая ужасов, которые ждут их завтра» (там же).

В тот день было убито до 35 человек, «из них 3–4 татарина, остальные — армяне».

(«СПб вед.», 25.5.1905).

Этим могло бы обойтись, если бы не неусыпные старания властей.

По свидетельству Азизбекова, вечером 6 февраля пристав Мамедбеков объехал всех кочи и главарей и говорил им, чтобы они не дремали, а то армяне ворвутся в татарские дома и всех там же перережут.

«А чтобы им было чем защищаться, раздавали револьверы и патроны.»

(См.: «Рабочее движение…», стр.101)

Татары были уверены, что существует приказ полиции и даже губернатора — бить армян в течение трех дней. Губернатор Накашидзе, конечно, открыто приказа не давал, но действительно запретил войскам вмешиваться в течение трех суток.

«Ночью или на рассвете в окрестные татарские деревни были отправлены верховые с требованием прислать подмогу.

Между тем Баку просыпался и приступал к повседневной жизни. Открывались лавки. О вчерашнем мало кто вспоминал.

Около 10 часов утра в городе появились группы крестьян, вооруженных ружьями, кинжалами и револьверами. Очевидцы рассказывают, как жутко становилось при одном взгляде на этих людей дикого вида, возбужденных видом крови и подхваченных воинственным азартом…

От селения к селению весть, что в городе „дерутся“, перелетала с быстротою птицы, и „храбрецы“ каждого селения спешили в Баку „потешиться дракой“.

Поезда из Сабунчей привозили вооруженных татар сотнями. Пришлось прекратить движение поездов по этой ветке.

Иные примчались верхами…

Из селений, расположенных на линии железной дороги, татары приезжали даже на товарных поездах.

Они останавливали их среди пути и под угрозой смерти заставляли поездную прислугу везти себя в Баку.

В „Сумгаите“ (ближайшая к Баку станция Закавказской дороги) в пассажирский поезд влезла шайка человек в тридцать вооруженных берданками татар.

Станционный жандарм, знавший, что в городе происходит побоище, хотел было помешать отъезду этой шайки, но под наведенными на него дулами винтовок быстро стушевался.

— Боялся очень опоздать — объяснял мне… один из этих татар. Он… хвастался, что „прикончил своею рукою человек семь армян“…

Как я уже сказал, шайки убийц появились одновременно в разных частях города. Загремели выстрелы… После первых же выстрелов закрыты были лавки не только армян, но и татар… Улицы опустели. В домах запирали двери, наглухо закрывали окна.

Застигнутые на улицах армяне спасались бегством. Вслед им гремели выстрелы. Несчастные падали, не добежав иногда несколько шагов до дверей своего дома… Жертвы среди армян насчитывались уже десятками. В то время, когда большинство мирного армянского населения в страхе ждало со стороны полиции и войск избавления от грозящей беды, раздраженная горячая молодежь рвалась мстить за убитых родичей и единоплеменников.

Еще немного, и раздались выстрелы в проходивших кучками татар из окон и с крыш армянских домов… упало несколько человек татар. Взаимное озлобление все возрастало.

Когда на улицах больше некого было убивать, татары кинулись громить армянские лавки. Взламывали двери, стреляли внутрь лавок залпами, вытаскивали неосторожно оставшихся в лавках торговцев и зверски расправлялись с ними.

Многие армяне, оказавшись в начале побоища далеко от дома, укрывались в гостиницах, в аптеках, в других общественных учреждениях…

Опустевшие улицы стали ареной травли смельчаков, решившихся выходить из своих убежищ, и несчастных, не успевших вовремя где-то укрыться. Вот мимо окон татарской гостиницы бежит какой-то армянин. Почти одновременно три выстрела грянули, и клубки дыма взвились над окнами… Армянин упал. Невольный крик ужаса вырывается у невольных зрителей этой драмы из окон соседних домов. Он поднялся. Он только ранен и снова бежит. Новые пули летят ему вдогонку. Затаив дыхание, следят за ним невольные зрители — спасется ли? Спасся. Он выбежал уже из-под окон гостиницы и мелькнул в подъезде аптеки.

Из-за угла показывается шайка татар. С другой стороны пробирается пугливо седой старик-армянин. Завидев татар, он пытается бежать, насколько позволяют ему старые ноги. Но татары уже заметили его. С гиком кидается один из них и в два прыжка настигает армянина. Раз-два — взмах кинжала, и старик, беспомощно раскинув руки, пластом валится на мостовую. Шайка идет далее…

Сломя голову, проносится по улице фаэтонщик-татарин. Он нахлестывает лошадей, словно спасаясь от какой-то погони.

Загремел выстрел откуда-то с крыши или из окна — фаэтонщик кубарем катится с облучка. Грузное тело, судорожно корчась, остается на мостовой, а лошади уже одни продолжают свою бешеную скачку.

За вооруженными шайками следовали грабители. Ворохами, узлами тащили они награбленное добро. Один нес обувь, другой — бутылку вина, третий — штуку сукна. Кто-то, обливаясь потом, тащил большое стенное зеркало»

(«Р.С.», 22.2.1905).

Фридрих Печке:

«рассказал, как к их дому подъехал губернатор с казаками и полицеймейстером. Здесь их встретили вооруженные татары с поклонами, один из казаков отнял у татарина берданку, но губернатор приказал возвратить ее по принадлежности.

Двое из предводителей шаек громил, один из них чиновник казначейства Гаджи-бек, жаловались губернатору, что из 3-х этажного дома М. Мамиконова последовал выстрел.

Губернатор подъехал к сказанному дому, и приказал выйти на улицу домохозяину, сделал ему внушение, что если еще один выстрел из его дома последует, то он, губернатор, запрячет его туда, где он еще не был, и в заключение разрешил великодушно спрятаться от татарских пуль».

«…околоточные надзиратели гуляли по городу с папиросой в зубах, с руками в карманах, беседовали и шутили с вооруженными татарами.

Пьяные городовые провожали опоздавших за известное вознаграждение (только не армян), шутя по дороге с вооруженными татарами. Если армянин просил проводить его, то показывали ему „шиш“ и пускали в него нецензурные и оскорбительные слова».

Ованесов, служащий в полицейском участке: «Помощник пристава 3-т полицейского участка Султанов ходил с шайкой татар по улицам, и, когда встречал армянина, то кричал татарам: „Бежит заяц — убивай его!“».

Д-р Шахмурадов:

«сам видел, как грабили татары, причем распоряжались этим околоточные и городовые».

Ф.Печке:

«…в 30 шагах от охраняющих офицерскую квартиру солдат разыгрывается страшная драма: убивают людей, отрубают одному голову и бросают в огонь, а солдаты хладнокровно на все смотрят!. На мой вопрос, почему не разгоняют мерзавцев и не спасают несчастных, получаю ответ: „Не велено“.

Предводителями шаек в моем районе были преимущественно чиновники и учителя-татары …которых я сам видел во главе шаек с берданками и револьверами в руках».

Маркус Портнов, купец:

«Я обратился к офицерам и спросил: „Господа! Неужели нельзя прекратить это безобразие? Ведь, как видите, нельзя проходить по улицам“…Офицер сказал:

— Да что же, вам жалко этих армяшек? Их слишком много расплодилось, пускай немного почистят…

Знакомый мой Абрам Шафер… говорил мне, что он, Шафер, слышал, как один полковник говорил стоящим при нем офицерам: „Господа, дали татарам три дня баловаться, и довольно“.»

Чикнаверов, бухгалтер:

«Рассказывали, что офицер с отрядом, стоявшим па сабупчииском вокзале, вызвал лучшего стрелка и приказал стрелять в кучку армян на противоположной горке и что, таким образом, убил или ранил двоих».

С.В.Бриземейстер:

«рассказала: 9 февраля, в 12 часов дня, она вышла на Николаевскую улицу купить провизии и хлеба. Она встретила там двух солдат, которые сказали ей, чтобы она поспешала домой: вышел приказ действовать и что они идут к частям. Возвращаясь домой, она в крепости видела кучку татар, которые творили, что осталось мало времени работать, и смотрели на часы и говорили, что остается разрешенного губернатором времени еще полчаса».

Схожую картину живописует и автор татарской газеты «Каспий»:

«Часов около 10 там и здесь показались толпы амбалов (грузчиков) и приезжих сельчан, начавших грабить указанные вожаками() лавки с мануфактурой и готовым платьем.

Ответом был разгром и разграбление нескольких мусульманских лавок.

Соседний с моей квартирой мануфактурный магазин на углу Азиатской и Базарной улиц громадная толпа оборванцев принялась грабить с утра и разграбила в четыре приема» (15.2.1905).

А вот что сообщает о событиях этого дня в служебном рапорте пристав 2-го участка (район Базарной и Кубинской площадей):

«Утром 7 февраля перестрелки между армянами и татарами усилились, причем татары открыто по улицам участка… ходили с ружьями и револьверами, а армяне производили стрельбу с крыш и окон домов.

В этот день было подобрано с улиц участка убитых 24 человека армян; было убито и поранено несколько мусульман, которые самими мусульманами убирались по своим домам.

Казаки, при обращении к ним г-на пристава, отказали ему в содействии, они не могли оказать его ввиду своей малочисленности. Пришедшие около 2-х часов дня, кажется, 2 роты Сальянского полка, во главе с подполковником Кузьминским, прошли с барабанным боем по Базарной улице. Народ, при приближении их, разбегался, а затем снова собирался в большом количестве на улицах. Г, пристав лично обращался к подполковнику Кузьминскому и просил его сделать несколько залпов по воздуху, чтобы рассеять народ. Но получив в ответ от него „не ваше дело, мы сами знаем, что нам нужно делать“, г. пристав отошел от него и более за содействием не обращался.

С наступлением сумерек войска ушли, мусульманское население… могло в это время грабить магазины, лавки по Цициановской и Губернской улицам»

(«Каспий», 16.2.1905).

Бакинский полицеймейстер капитан Деминский так говорит о событиях 7 февраля:

«На другой день, сутра, улицы были запружены тысячной толпой мусульман; с Базарной улицы и Шемахинской они двигались к армянским кварталам, убивая встречных армян, разбивали двери домов и грабили. При появлении казачьих разъездов они рассыпались по соседним улицам» («Каспий», 15.2.1905). Г-н полицеймейстер забыл упомянуть, как он (по свидетельству француза Мишеля Тимони) «парадировал во главе около сотни казаков; полицеймейстер, проезжая мимо вооруженной толпы мусульман, не обращал на нее никакого внимания; со своей стороны татары… широко улыбались ему» (Старцев, гл. З). Что же до казаков, то они были настроены к погромщикам вполне доброжелательно, а на вопрос, почему не разгоняют толпу, усмехались: «Известно, почему!» (там же). Сам губернатор князь Накашидзе, «спокойно куря сигару» (там же), разъезжал в фаэтоне по заваленному трупами городу, шутил с бандитами, хлопал их по плечу и явно наслаждался картиной погрома. Официально эти: господа заявляли, будто у них недостаточно войск, чтобы прекратить беспорядки.

Из русских офицеров, кажется, только штабс-капитан Зуев осмелился по собственной инициативе дать приказ стрелять. При звуках залпа (в воздух) 25 солдат тысячная толпа татар немедленно разбежалась (см.: там же).

Армянские рабочие с Биби-Эйбатских промыслов двинулись в город на помощь соплеменникам. Город был оцеплен жандармами; рабочих остановили и разоружили. Тогда, на следующий день, собрался общий митинг всех биби-эйбатских рабочих (кроме татар, конечно) и постановил «идти в город и разносить полицейские и губернские учреждения, если полиция не примет мер к прекращению убийств» (там же). Даже официальный «Кавказ» упомянул, что «русские рабочие, желая! положить конец резне, 8-го февраля сообщили мусульманам, что если они не прекратят беспорядков, то они! вмешаются в это дело и положат им конец»

(«Кавказ», № 40, 1905).

В этот день (7 февраля) начали действовать дашнакцаканские отряды самообороны. Надо сказать, что бакинский комитет партии Дашнакцутюн первоначально… совершенно растерялся перед неожиданными событиями. Приняв их за случайную вспышку, дашнакцаканы сначала лишь издали вместе с эсерами и социал-демократами листовку, призывающую к спокойствию (см.: Э.Оганесян, «Век борьбы», Т.1, стр.154). Затем была отправлена телеграмма Накашидзе:

«Защищайте народ, в противном случае будете отвечать лично». Но когда характер погромов вполне выяснился, а генерал-губернатор категорически отказался вооружить армян, с промыслов вызвали телеграммой знаменитого фидаина Никола Думана[12] и поручили ему организацию самообороны. 7 февраля небольшой отряд Думана успешно действовал, разгоняя толпы погромщиков. Одновременно действовали группы под командой Вардана Ханасори,[13] Мурада Себастаци,[14] Амазаспа[15] и других фидаинов, получивших боевой опыт в Турецкой Армении.

(Газета «Гракан Терт», 9.2.1990)

Благодаря успехам самообороны число убитых татар, ничтожное до тех пор, с вечера 7 февраля начинает возрастать, армян — падать (см.: «СПб вед.». 25.5.1905).

Но наиболее трагические события разыгрались 8 февраля.

«Трехэтажный дом Бабаджанова… осажден был после полудня 8 февраля, и более часу происходила оживленная перестрелка между татарами и обитателями дома.

Кто-то предложил, наконец, поджечь дом. Через полчаса откуда-то взялась бочка керосина. Облили им подъезд осажденного дома и подожгли. Не прошло и десяти минут, как выход из дому был охвачен пламенем, распространявшим удушливый дым. Осажденные поняли, что наступил их последний час, и в безумном ужасе заметались по дому. Порою чья-нибудь голова высовывалась из окна. Ее встречал град пуль, шлепавшихся вокруг по стенам. Выхода не было. Или ждать смерти в огне, или броситься из окон на кинжалы разъяренной толпы.

Большинство предпочло задохнуться в дыму, чем подвергнуться жестокостям и поруганию татар.

Синодик лиц, заживо сгоревших в этом обитаемом костре, насчитывает 19 имен. Среди них коммерсант Адамов с женой и сыном, присяжный поверенный Татосов, тоже с женой и двумя детьми.

К 9-ти часам вечера в каменном доме сгорело все, что могло сгореть. Уцелел лишь подвальный этаж. Там могли спрятаться несколько несчастных, и толпа решила обыскать подвал. В полутемном подвале оказались какие-то большие ящики. Не давая себе даже труда открыть их, какой-то лезгин пырнул в один из ящиков своим длинным кинжалом.

Сдавленный крик боли и ужаса раздался оттуда. Лезвие обагрилось кровью.

Толпа снаружи дико загоготала. Несчастные были открыты. Их было 9 человек.

По одному их выводили на свет Божий и закалывали беззащитных, как овец. Толпа глумилась над трупами.

Где-то нашли несколько спрятавшихся женщин. Татары не убивали их, но одна из них, старуха-мать, на коленях валялась перед убийцами, умоляя пощадить жизнь ее сына. Мольбы были напрасны: его изрубили на глазах у несчастной матери.

Без чувств упала она тут же на дымившиеся еще обломки, платье на ней загорелось, и она сгорела заживо. Никто не пошевелился, чтобы спасти несчастную.

Подобные же сцены происходили при разгроме дома Лазаревой… где погибло 12 человек, Агамова… где погибло 8 человек, и, наконец, бакинского богача, владельца пассажа Балабека Лалаева… где также погибло 20 человек.

Самого Балабека Лалаева, трясущегося и посиневшего от ужаса, разъяренные татары нашли где-то спрятавшимся и долго глумились над ним. Жена Лалаева так же на коленях умоляла разбойников пощадить мужа. Она предлагала выкуп за его жизнь — несколько десятков тысяч и все драгоценности, которые были у них в доме.

— Драгоценности мы и так возьмем, — с наглым смехом отвечали они.

Убит был зверски сам Лалаев. Убита его жена, отчаянно, как тигрица, защищавшая мужа. Убит брат Лалаяна Григорий. Не щадили даже детей. В клозете, где-то, судорожно вцепившись в трубу, повис 11-летний мальчик-армянин. Его вытащили оттуда и зарезали, смешав кровь с детскими слезами.

По случаю с Лалаевым, не следует думать, что разбойники были особенно бескорыстны. Все разоренные дома, конечно, и разграблены дочиста. То, чего громилы не могли унести с собой, дорогую мебель, они выбрасывали из окон и ломали… В одном из окон второго этажа… виднелось пианино. Его хотели, очевидно, выбросить, но оно застряло и черным кузовом повисло над головами прохожих.

Случалось многим армянам и откупаться от насилий. Спасали свою жизнь 50, 30, даже 20 рублями. Мне называли мелкого торговца-армянина, который умилостивил разбойников трешницей.

Все зависело, конечно, от того, с кем приходилось иметь дело — с шайкой ли озверелых фанатиков или с приставшими к ним шайками из подонков городского населения»

(«Р.С.», 24.2.1905).

Группы самообороны делали успешные вылазки в татарские кварталы для спасения осажденных соплеменников. Вот как описывает такую вылазку участник в журнале партии Дашнакцутюн «Дрошак»:

«Перед нами появился бледный от ужаса трясущийся армянин и рассказал, что татары окружили его дом и сожгли его, что пламя уже перешло в комнаты, откуда дети бежали на чердак, где непременно сгорят через 15 минут. Группа из трех человек бросилась спасать детей из горящего окруженного дома. Ужасная картина предстала перед их глазами. Горящие дома освещали весь район. Многочисленные армянские семьи орали от удушья, и каждую минуту ждали своей смерти. Те, кому удавалось вырваться из пламени, немедленно падали, сраженные пулями…

И вот прозвучало несколько залпов опытных армянских бойцов, и озверевшие татары… бежали от трех армян. Примерно 100 жителей горящих домов: детей, женщин, стариков, — собрали три фидаина и перевели в безопасное место. Трудно описать радость и восторг спасенных. Священник, который был известен как непримиримый антиреволюционер, упал перед армянскими воинами на колени и со слезами на глазах благодарил их…»

(цит. по: Оганесян, «Век борьбы», т.1, стр.154.

Семья Лалаева была одной из последних жертв: к полудню 9 февраля срок, назначенный Накашидзе для погрома, истек. Около 12 часов губернатор собрал на своей квартире городского голову казия, епископа Ширванского Ананию и других почтенных лиц. Оттуда они пошли по городу мирной процессией с белым флагом, причем впереди шагал сам генерал-губернатор, в мундире и при всех регалиях. Татары правильно поняли намек: резня немедленно прекратилась. По тем, кто не утихомирился сразу, начали стрелять войска, получившие наконец соответствующий приказ.

Татарские лавки открылись, но многие армяне еще долго боялись открывать свои лавки. «Неразумно превращать случайное недоразумение в длительную обструкцию» — поучал их со страниц своей газеты «Каспий» (12.2.1905) А. М-б Топчибашев.

«Началось подведение итогов. По улицам повезли на дрогах подобранные трупы. Начались ужасные раскопки в развалинах сгоревших домов…

На армянском кладбище трупы лежали грудами, и страшен был вид этих искаженных мертвых лиц, зияющих ран, раздробленных черепов»

(«Р. С.», 24.2.1905).

По данным Бакинского статистического бюро и татарско-русско-армянского комитета по оказанию помощи пострадавшим, армян было убито 205, из них 7 женщин, 20 детей (до четырнадцатилетнего возраста) и 13 стариков (старше пятидесяти пяти лет); ранен 121 человек. Мусульман убито 111, ранено 128; среди убитых 2 женщины (одна — шальной солдатской пулей); детей и стариков не отмечено. Имущественно пострадавших армян — 451, мусульман — 62 («СПб вед.», 25.5.1905). Обращает на себя внимание небольшой процент раненых армян, сравнительно с татарами.

«Почему так? А потому, что всякого раненого армянина, не успевшего скрыться, татары добивали без пощаду, с ужасающей жестокостью — об этом свидетельствует состояние трупов — между тем как раненого и упавшего мусульманина армяне, вообще говоря, не трогали» (там же).

Однако немало татар укрывали и защищали армян в те страшные дни. Вскоре в газетах появились благодарственные письма:

«8-го февраля сего года вооруженная толпа окружила наш дом и даже ночью с крыши дома хотели стрелять в нас, но домохозяин наш Гаджи Джевад, у коего мы живем только два месяца, стал требовать от толпы оставить нас в покое и прибавлял, что через его труп толпа может добраться до нас. Кроме нас, домохозяин защищал от толпы домохозяина нашего г. Джангирова с детьми.

Т.А. Шахвердов».

«Я, Давид Ованесов, подрядчик фирмы Нобель… проживающий… в доме Баба-Киши Бабаева, двоюродного брата убитого 6-го февраля на Парапете Рза Ага Бабаева, покорнейше прошу вас дать мне возможность печатно выразить благодарность г. Бабаеву, моему домохозяину, который все время с 6-го февраля защищал и снабжал съестными припасами меня и мое семейство, равным образом и прочих квартирантов этого дома».

А Яремиш Караханян выражает благодарность

«трем женщинам, татаркам, домохозяйкам нашей квартиры, за то, что они в течение пережитых нами 6–9 февраля ужасных дней, не только кормили и поили обывателей этого дома до 50 человек армян, но и спасли нам жизнь, умоляя своих единоверцев не трогать нас»

(«Каспий», 20.2.1905).

Несколько армянских семей спас французский инженер Мишель Тимони, переодевшийся русским стражником. «Сделанное им показание 21 февраля перед комиссией адвокатов явилось одним из самых тягостных для татар», и они возненавидели его. Во время августовской резни татары живьем бросили Тимони в горящую буровую яму (см. «Т.Л.», 24.9.1905).

С наступлением мира духовные лица обеих религий начали активно выступать с проповедями о «братском единении народов», причем, например, на проповеди епископа Анании присутствовал казий, и наоборот. Был создан комитет по умиротворению населения, из почтенных армян, мусульман и русских. Комитет составлял воззвания вроде приведенного в начале статьи; о его характере достаточно говорит то, что в первый день августовской резни большинство его членов бежало из города, (см. там же, 4.9.1905)

«Побоище прекратилось, но жизнь в Баку долго еще не войдет в свою обычную колею. Подавленные пережитыми ужасами, жители города надолго еще останутся под гнетом боязни за завтрашний день.

Жуткую картину представляют собой улицы Баку в вечернее время. В десятом часу, когда ранее здесь кипела жизнь, горели огнями рестораны, театр и клуб, носились по городу фаэтоны — теперь на улицах полное безлюдье.

Огни погашены, ставни закрыты, глубокая мертвенная тишина, нарушаемая лишь топотом казачьи разъездов да лязгом ружей обходящих улицы пеших-патрулей.

Одинокий запоздалый путник, я пробираюсь к своей гостинице. Слышится оклик: „Стой! Кто идет?!“

И лязг ружья.

Внимательно осматривают разрешение, и я трогаюсь дальше, до следующего патруля.

Город напоминает военный лагерь»

(«P.C.», 24.2.1905).

Военное положение было введено отнюдь не для защиты армян. Его не было ни во время погрома, ни в последующие дни. Однако резня привела к неожиданному для властей результату: явное, открытое попустительство и провокация администрации вызвали всеобщее возмущение.

«Отчего власти своим вмешательством не положили конец уличной резне?

Вот вопрос, на который бакинское общество — резолюциями съезда нефтепромышленников, общего собрания присяжных поверенных, частного совещания гласных думы и общим голосованием бакинской интеллигенции, без различия племени, дало негодующий ответ:

— Власти бездействовали» (там же, 22.2.1905).

Начали собираться многотысячные митинги. Выступали представители всех национальностей, говорили, что никакой вражды между армянами и мусульманами не было и нет, а происшедшее — провокация самодержавия. Требовали наказания истинных виновников. Произносили революционные речи. Тогда-то в Петербург из штаба корпуса жандармов полетели отчаянные телеграммы:

«Третий день в общественном клубе происходят открытые заседания для желающих, где члены революционного комитета взывают сбросить самодержавие и с оружием в руках смело двинуться в кровавый бой… Полиции не существует; власть в беспомощном состоянии. Благомыслящие русские просят защиты, так как все, кроме них, вооружены и сейчас преступное сборище в 3000 заседает в центре города.

Генерал-майор Медем».

На следующий день (17 февраля):

«В Баку анархия: вчера на собрании учитель Васильев взывал к убийству царя и уничтожению всего романовского дома. Заседание Думы по неотложным вопросам не состоялось, вследствие скопления евреев, агитаторов-армян, пытавшихся произносить революционные речи… Подготовляется трехтысячное собрание в цирке, а в общественном собрании — гимназистов под руководством учителей. Губернатор присужден к смерти. Если не будут приняты самые серьезные меры, положение станет критическим.

Генерал Медем». («Рабочее движение…», стр 85).

Теперь-то, когда возникла угроза самому режиму, министр внутренних дел Булыгин делает доклад царю (18 февраля). Мрачными красками рисует он (на основании вышеприведенных телеграмм) разгул анархии в городе, особо подчеркивая опасность, грозящую безоружным русским людям от вооруженных туземцев. «Власти же пребывают, по-видимому, в панике и беспомощной растерянности». Вывод: необходимо ввести в Баку военное положение.

В тот же день следует высочайший указ Правительствующему Сенату об объявлении на военном положении города Баку и Бакинской губернии.

В эти примерно дни большевик А.Стопани пишет В.Ульянову письмо из Баку.

Отчитавшись в партийных делах, он заканчивает постскриптумом — буквально криком души:

«Ужасный город и нравы. Нельзя быть уверенным за жизнь. Сообщают, что уволенный полицеймейстер Деминский (один из организаторов бойни) укрылся в татарских кварталах, где к нему ходят на поклонение шайки фанатиков, организаторов бойни и охраняют его, что местные богачи Ашурбеков, Ашуров и пр. бросают десятки тысяч на вооружение для татар. Подпольная деятельность полиции продолжается… Организовался отдел Русского собрания во главе с попом Юницким и жандармским полковником, ведут усиленную агитацию среди русских против армян, евреев и пр. Местной прокуратурой установлено близкое участие в подготовке к резне жандармской тайной полиции. Она считается главным виновником. Это говорилось открыто.

Ожидается со дня на день мобилизация», (журн. «Пролетарская революция», 1925, № 5(40), стр.25–27).

Тем временем приставы пошли с обысками по караван-сараям, и два десятка нищих нукеров (слуг) лавок, в чьих сундуках нашли армянские вещи, были посажены в тюрьму. Обыватели могли успокоиться, глядя на «торжество правосудия».

Однако истинные виновники резни напрасно думали остаться безнаказанными. Накашидзе был действительно осужден к смерти общественным мнением и официально приговорен партией Дашнакцутюн. Сразу же после резни бывший бакинский городской голова Новиков послал генерал-губернатору телеграмму:

«Я знаю преступника и считаю своим священным долгом указать его имя — вы автор резни. Вы хуже Иуды, потому что Иуда удавился, а вы находите возможным жить… Пусть ваше имя будет проклято вовеки.» (цит. по: «Гракан Терт», 9.2.1990).

В городе распространилась уверенность, что Накашидзе, Мамедбеков и Деминский будут убиты (см.: «С.О.», 21.8-1905). Испуганный губернатор заперся у себя в доме и старался никуда не выезжать (см.: «СПб вед.», 18.5.1905). Но все оказалось напрасным. 11 мая 1905 года в Баку, на Великокняжеском проспекте, в генерал-губернаторский фаэтон была брошена бомба. Взрыв был настолько мощный, что убило, кроме губернатора, двух персов-разносчиков и смертельно ранило татарина-фаэтонщика. Террорист скрылся. Это был дашнакцакан Дро Канаян,[16] впоследствии ставший военным министром Республики Армения. За губернатором последовали его подчиненные: приставы Микеладзе и Шахтахтинский были убиты, Мамедбеков — ранен.

Покушения на Накашидзе и Мамедбекова вызвали в городе панику: армяне запирали лавки, ожидали с минуты на минуту новой резни.

«Вскоре после погрома… — пишет Г. Е. Старцев, — в городе пошли опять глухие и страшные толки… Нервное настроение росло… Среди армян распространялись таинственными агентами безграмотные прокламации. Мне прислали текст такой прокламации. Привожу ее целиком.

„Армяне, граждане дорогого для нас отечества! Обращаемся к вам и просим вас, ради Христа, успокоиться, очнуться… Будьте дальновидными, вспомните о грядущем впереди несчастье, в случае продолжения ваших неуместных поступков, не нападайте на полицейских и главарей наших мусульман…

Сжальтесь над беззащитными стариками, женщинами и детьми, которые сделаются жертвами ваших гнусных желаний. Если вы нападете на кого-нибудь из наших мусульман, как вы это сделали на днях, то клянемся Богу, что все армяне будут перебиты. Прекратите ваше социал-демократическое движение, оставьте полицию в покое. Однако, мы уверены, что между вами будут благомыслящие, которые сознают то, что от нас требует наша священная религия в подобных случаях…“

Прокламация подписана: „бакинские мусульмане“» (Старцев, гл. З).

Под влиянием бакинской резни 20–23 февраля произошли столкновения в Эривани, начало которых красноречиво описывает татарин Э.Султанов:

«Мы… услышали возгласы: „Запирайте лавки!“ — и заметили, что базарная толпа мусульман бежит в мечеть.

Выйдя из конторы и смешавшись с толпой, я услышал крики: „мы спасаемся от армян, армяне нас убивают!“ Я и случившиеся тут же несколько почтенных мусульман стали успокаивать толпу, говоря ей, что „армяне не враги татарам“, и уговаривали толпу вернуться назад, в лавочные ряды.

В рядах толпа народа стала сгущаться, шум и гам были невообразимы.

Выяснилось тут же, что поводом к тревоге послужило случайное поранение на Базарной площади татарина татарином же. Но тревога была настолько сильна, что моментально все лавки были заперты. Базарная площадь опустела.

В тот же момент в разных частях базара убито было 2 человека и ранено 5 человек армян, преимущественно из бедного класса, и разграблено 2 лавки: армянина и татарина» («Каспий», 1.3.1905).

27 февраля последовал высочайший рескрипт о назначении главноначальствующим на Кавказе, «дабы водворить спокойствие», графа И. И. Воронцова-Дашкова. Для него была восстановлена упраздненная в 1884 году должность наместника. Это назначение возбудило большие надежды. Новый наместник имел репутацию умного, либерального вельможи, отлично знающего Кавказ и начисто лишенного арменофобских предрассудков. Одним из первых шагов Воронцова было ходатайство о возвращении имущества армянской Церкви и открытии армянских школ.[17]

К несчастью, надеждам на прекращение резни при новом наместнике не суждено было сбыться. В мае резня вспыхнула с новой силой.

НАХИЧЕВАНЬ. МАЙ

Бакинская резня вызвала сильное возбуждение на Кавказе. «Армяне режут правоверных!» — таков был клич, брошенный по всему Закавказью. Этот клич с удовольствием подхватили турецкие панисламистские агитаторы, невозбранно действовавшие под видом дервишей.

Главным центром этой агитации стал Ордубад, бывший, по выражению пристава Филиппова, «фабрикой панисламистских прокламаций» («Сын отечества», 2.10.1905. второй вып.; в дальнейшем — «С.О.»). Именно там писались листки, призывавшие правоверных к резне армян.

Интересно, что сами татары убеждали себя и других, будто от армян им грозит огромная, смертельная опасность.

На вопрос, верит ли он в эту опасность, некий влиятельный мусульманин отвечал корреспонденту «Русского слова» (24.5.1905):

— Да, положительно. Особенно теперь, после бакинской резни, где татарам удалось отстоять себя и тем вызвать особое раздражение армян, жаждущих кровавой мести.

— Почему же до сих пор не было вражды?

— Мусульмане постоянно были против армян, захвативших все в свои руки, эксплуатирующих их и обирающих.

— Но до кровавых столкновений дело не доходило?

— Да, но в последнее время армянские комитеты (революционные. — П.Ш.) задались целью преследовать татар и еще больше порабощать и угнетать их.

— Откуда у вас такие сведения?

— Все говорят — и мы говорим. Находили даже прокламации…

Если добавить, — пишет корреспондент, — что такие «слухи» легко проникают в невежественную и фанатичную массу мусульман, то многое, очень многое становится сразу ясным.

В апреле взрывоопасная обстановка сложилась в Нахичевани.

Татары открыто ходили по улицам с оружием; они приходили к нахичеванским ханам (братьям Джа-фар-Кули-хану, городскому старосте Нахичевани, и Рагим-хану) и спрашивали, можно ли уже резать армян. Одновременно к ханам приходили встревоженные армяне; братья успокаивали их, ручаясь «честным словом» и даже «своей головой», что никакой резни не будет.

6 мая под Нахичеванью был найден татарин, убитый, как затем оказалось, двумя татарами же. Однако слух об «убийстве татарина армянами», сразу же подхваченный, оказался долгожданным предлогом. Немедленно начались убийства армян; так, была вырезана семья Бабаяна. Испуганные армяне несколько дней не открывали лавок (См. «Санкт-Петербургские ведомости», 14.6.1905; в дальнейшем — «СПб вед.»).

11 мая в Нахичевань прибыл эриванский вице-губернатор Тарановский. Предусмотрительные мусульмане уже помечали свои дома особыми знаками.

С утра 12 мая оба хана, Тарановский и пристав Мехтинбек-Зейнал-Абдинбеков пошли по базару, приказывая армянам открывать лавки. Несколько успокоенные армяне послушались и лавки открыли.

Ровно в 9 часов утра с мечети была пущена сигнальная ракета. «Моментально вслед за этим весь базар оказался окруженным тысячной толпой татар, вооруженных ружьями, кинжалами и револьверами. С криками „Иа Али! Иа Али!“ они бросились на безоружных армян…» («СПб вед.», 1.7.1905). Над толпой развевались знамена с надписями: «Да здравствует ислам! Смерть гяурам!» Вожаки шаек были в красных турецких фесках, «как бы бравируя тем, что они являются ратниками стамбульского халифата» («Биржевые ведомости», 26.8.1905). (Обыкновенно татары фесок не носили. П.Ш.) «Страшная стрельба, крики и стоны раненых и умирающих огласили город. Стрельба была „как на войне“, по словам очевидцев; патронов не жалели, главари раздавали их целыми мешками, асами ходили с полными патронташами. Раненых пулями добивали кинжалами, жгли, обливая керосином (сожжено 6 человек). Спаслись только те из армян, кого сами же мусульмане спрятали в своих лавках». Первым погиб купец Адамов, первым же из послушания начальству открывший свою лавку. Труп его облили керосином и сожгли. Ханы и Тарановский спокойно шли в это время по базару. Один из купцов, Степан Гулгулев, услышав выстрелы, бросился к ханам, моля о помощи, но тут же упал под ударами кинжалов у ног Джафар-кули-хана. Как только началась стрельба, все высшее начальство исчезает с базара домой и не появляется до самого конца погрома. Пристав же Мехти-хан с несколькими городовыми остается распоряжаться грабежом. Кроме него предводителями шаек были: чиновник уездного управления К., влиятельный интеллигентный мусульманин А., известные в Нахичевани головорезы Гуссейн Наврузов, Гаджи-Гуссейн-Али Курбанов и др. Слесарь Фарадне специально занимался разбиванием несгораемых касс. Эти главари никого из армян не щадили: «Убивайте неверных! Грабьте, жгите! Будь проклят тот, кто хоть щепку оставит!» — кричал Кулибеков.

«Убивайте проклятых армян. Не оставляйте ни одного, жгите, грабьте их имущество!» — приказывал К.[18] («СПб вед.», 1.7.1905).

«В то же время человека 4 армян, засев в доме, находящемся против базара, стали было обстреливать грабителей, не позволяя им проходить в армянскую часть города. Но вот, минут через 5, к ним является помощник пристава Капитонов с жандармами и солдатами и „по приказанию вице-губернатора“ требует выдачи оружия. Армяне начинают умолять не лишать их единственного способа самозащиты… но г. Капитонов должен исполнить приказания своего начальства. Ружья были отобраны».

«Покончив с убийствами, татары принялись за грабеж и разгром лавок. Награбленные товары уносили с базара в мешках на спинах, увозили на ииа-ках, верблюдах, арбах, тоже взятых у армян, привезших на базар муку. Часть товаров складывалась на базаре же в мусульманских магазинах. Разгром продолжался каких-нибудь 3 часа; после 12 оставалось только развозить награбленные товары» (там же). Тарановский, наблюдая за грабежом лавок и увидев, что казаки отбирают награбленное, приказал немедленно вернуть вещи назад. «Были такие картинки… Подходит татарин к кому-нибудь из „начальства“ и жалуется, что у него отобрали револьвер или еще что-нибудь. Начальство приказывает возвратить отобранное. Пристав Мехти-хан дает татарину городового в качестве проводника с приказанием не задерживать грабителя… Около квартиры Мехти-хана стояли городовые и отбирали у проходящих мимо с награбленным добром татар то, что получше, и отпускали с миром» (там же).

В первом часу на базар явились два взвода солдат, что, впрочем, ничуть не помешало затихающему уже грабежу. Воинская команда в то утро «случайно» была за городом на стрельбище. По прибытии нарочного с известием о резне командир тем не менее спокойно продолжал стрельбы. «Пока солдаты явились в казармы, пока пообедали, пока им роздали патроны — прошло немало времени. Больше половины всей команды было направлено для охраны казначейства. На базар было послано человек 40… Что они, в самом деле, могли сделать, когда им не было приказано пускать в ход оружие и отнимать его у татар. Оставалось или не обращать никакого внимания на все окружающее, или уговаривать грабителей: „Довольно! Довольно! Идите!“» (там же).

Солдаты сами чувствовали двусмысленность своего положения. «Плохо здесь жить! — жаловался один из них корреспонденту „Санкт-Петербургских ведомостей“ (1.7.1905) — Татары ругают нас, что мы им мешаем, армяне говорят, что мы их не защищаем. Да что же поделаешь, когда администрация что-то… не знаю уже… В России вон рабочие выйдут — в них стреляют, а здесь в грабителей — нельзя… У армян вон револьверы отнимают. Да ведь армянин не пойдет с ним грабить, он его для самозащиты держит. А татарин известно — опасный человек. Еще и до бунта идешь куда-нибудь в село и боишься, что он тебя по дороге из-за угла хватит. Татары и бунт устроили, им лишь бы пограбить» («СПб вед.», 1.7.1905).

Погром длился три дня (12–15 мая). «Мусульмане режут армян, поджигают их дома, в которых заживо сгорают и задыхаются женщины и дети; грабят армянские лавки, не щадят никого и ничего, — писало „Русское слово“ (24.5.1905). — За три дня только в одном г. Нахичевани… убито и сожжено свыше 100 армян… Число же убитых мусульман… ничтожно и определяется двумя-четырьмя жертвами. Как и в Баку, мусульмане „опасаются“ нападения армян; как и в Баку, татары оказались поголовно вооруженными, а у армян в руках ничего не было».

Одновременно началась резня и в селениях Нахичеванского уезда. «Смельчаки» из окрестных татарских сел собирались в селе, служившем как бы базой, и шли громить армянские села. Случалось, некоторые села вырезали поголовно, вместе с женщинами и детьми. Неожиданно для властей татары, ободренные безнаказанностью, начали нападать на «мешавшие» им русские войска. «В Башнорашене и Кюльтане наши войска были атакованы. В Маморзадизе напали на следователя Сидорова и доктора Бадридзе, наконец, на уездного начальника и его помощника» («СПб вед.», 4.6.1905). Дошло до того, что штабс-капитану Циновскому и помощнику уездного начальника пришлось скрываться в подвалах армянских домов (см. там же).

Тем временем страницы газет были заполнены трагическими телеграммами: «Сейчас мною получено известие, что резня армян началась в селении Джаг-ры. В село Шихмамуд собрались беглецы из ближайших деревень. Мусульмане, узнав об этом, окружили это село, и вот-вот там начнется резня» («Р.С.», 24.5.1905). «Ночью во многих местах видно зарево пожара… уцелевшее население бежит в Нахичевань, где с 16-го несколько спокойнее… убитых и раненых некому убирать, собаки съедают трупы» («СПб вед.», 19.5.1905).

В Джаграх (под Нахичеванью) татары сожгли 100 армянских домов, убили 51 армянина и ранили 13. В Тумбуле убили 20 человек и сожгли село. «У многих были метлы, облитые керосином, — рассказывал очевидец, — они подкладывали их под дома и зажигали их. Толпа кричала: „Иа Али!“, а главари призывали: „Бейте неверных, все эти земли должны принадлежать нам: они не русские, а персидские земли!“» («СПб вед.», 11.8.1905)

21 мая татары 11 окрестных деревень окружили армянское село Бадамлу Нахичеванского уезда. После перестрелки они были отбиты; однако перепуганные бадамлинцы во главе со священником решили принять мусульманство (см. там же).

Только в Александропольском уезде, где армяне составляли подавляющее большинство, стояло полное спокойствие. Газеты отмечали, что тамошние армяне отнюдь не пользуются численным превосходством, чтобы мстить татарам (см. там же).

По официальным данным, с 12 мая по 13 июля 1905 года в одном Нахичеванском уезде подверглось нападениям 47 армянских селений, из которых только 5 не пострадали. 18 «лишились части скота», 10 были полуразрушены, 19 — полностью разрушены, сожжены и обезлюдели. В ответ армяне разгромили 1 татарское село (Иткран, в 10–15 дворов). Было ограблено 2240 армянских домов и лавок, из которых подожгли 138, разрушено и осквернено 20 церквей (см. «Тифлисский листок», 4 8.1905; в дальнейшем — «Т.Л.»; «СПб вед.», 11.8.1905).

Что было делать армянам среди этого ужаса? «Беззащитные и беспомощные армяне взывают к властям, умоляя о заступничестве, десятками рассылают телеграммы министрам, своему католикосу, видным и влиятельным общественным деятелям и, захлебываясь в крови, взывают о помощи» («Р.С.», 24.5.1905).

Особенную активность проявлял тифлисский городской голова X. А. Вермишев, славший телеграммы по множеству адресов. Корреспондент «Русского слова» застал его за составлением телеграммы нахиче-ванским «почтенным мусульманам» (т. е. Джафар-кули-хану и Наврузову) с просьбой «принять меры для спасения наших семейств».[19]

«Уверяют, что среди армян развелось чрезвычайно много социалистов, — восклицал Вермишев, — что армянский революционный комитет необходимо подавить, что нет возможности успокоить край, пока в нем существуют опасные элементы… В чем же дело?… Истребляйте вредные элементы, расстреливайте армянских революционеров, но, Боже мой! При чем же неповинный народ, против которого ведется бессмысленная травля? Почему о н должен своей жизнью расплачиваться за тех, кого признают вредными членами общества?…

Кто поручится, что армяне, потеряв всякое терпение, не начнут так же действовать против мусульман? И тогда мы будем свидетелями таких ужасов, которых еще мир не видел!» («Р.с.», 24.5.1905).

Предсказание Вермишева скоро начало сбываться. Знаменитый «революционный комитет» отнюдь не сидел сложа руки. Как раз на следующий день после опубликования этого интервью партия Дашнак-цутюн впервые произвела ряд карательных акций в Эривани.

В дни нахичеванской резни среди эриванских армян пошел слух о новой резне, которую явно готовили полицейские приставы — татары. В татарской же среде усиленно распространялись слухи, будто армяне хотят отомстить в Эривани и вырезать всех татар (составлявших в городе меньшинство). Напряжение дошло до того, что, по свидетельству Э.Султанова, многие его знакомые не могли ни есть, ни спать.

Сигналом к резне послужил выстрел в воздух, произведенный 23 мая на татарском базаре пьяным татарином. Татары немедленно перебили находившихся на базаре армян и разграбили армянские лавки. Ночью они напали на армянский квартал, уже защищенный баррикадами, но были отбиты. Было убито и ранено 26 армян и 2 татарина (1 убит и 1 ранен) («Каспий», 9.6.1905, «СПб вед.», 11.8.1905).

На следующий день перестрелка продолжалась. «Стреляли со всех концов города, из всех домов. Женщины падали в обморок, дети обезумели от страху… Не было дома, из которого не было бы пущено до 10 ружейных или револьверных выстрелов» («Каспий», 9.6.1905)

Губернатор созвал в своем доме армянских и татарских представителей на мирное совещание (где, между прочим, татары признали свою вину в развязывании резни, что и было запротоколировано — «СПб вед.», 11.8.1905). Он пообещал наказать виновников, однако ограничился тем, что обыскал караван-сарай и арестовал нескольких татар, у которых нашел армянские вещи. Тогда на следующий день (25 мая) дашнакцаканы, руководимые Думаном (неукоснительно придерживавшимся принципа «око за око»), напали на татарский квартал. В один татарский дом бросили три бомбы, убив всех в нем находившихся (20 человек). Всего было убито и ранено 100 татар. Губернатору, двинувшему в город войска из Канаке-ра, Думан послал короткую записку, предлагая сохранять нейтралитет и помнить о судьбе Накашидзе. Губернатор передал власть начальнику гарнизона. На следующее утро город был объявлен на военном положении, и стрельба стихла. «Сейчас же после прекращения перестрелки… началось переселение из армянских частей города живущих там татар с их семействами, со всем домашним скарбом, на длинной веренице фаэтонов, фургонов или просто на осликах и пешими, под конвоем казаков. То же самое делали армяне, живущие в татарских частях. Зрелище этого переселения было одно из самых печальных» («Каспий», 9.7.1905).

Мир был заключен только 28 мая.

В эти дни Думан созвал в Эривани совещание, на котором предложил план организации самообороны. Согласно плану в каждом селе и округе должны быть созданы отряды, командирами же их назначаются опытные фидаины, отозванные из Турецкой Армении. План был принят. Общее руководство осуществлял Думан; сверх того он отвечал за самооборону крупного района Эривани; Мурад Себастаци был послан в Зангезур, Каро Пастрмаджяну был поручен Тифлис, Вардану Ханасори — Арцах и т. д. Все они получали инструкции и распоряжения от Думана.

Самооборона начала действовать и весьма успешно. Так, Мурад Себастаци с 50 всадниками пришел в Татевский монастырь. Там к нему присоединились добровольцы, и с отрядом уже в 200 человек он вошел в Капан, чем и спас город от татар.

Одной из первых акций вновь организованной самообороны был разгром села Джагры. После уничтожения армянской части (село было смешанным) Джагры стали базой и сборным пунктом для окрестных татарских шаек, громивших армянские села. Отряд из 150 человек (бывших солдат и унтер-офицеров) под командой Аслана Мшеци и его помощника, местного учителя Ованеса Петросяна, двинулся на Джагры. Ночью армяне заняли господствующие высоты, а на рассвете, неожиданно напав, перебили все взрослое мужское население, а село сожгли. Армян погибло не больше 10 человек, в том числе Аслан.

Затем подверглась разгрому другая татарская база — село Карабулах. Ваган Папазян по кличке Комс (Граф)[20] с 50 бойцами ночью окружил село, и утром армяне открыли убийственный огонь с окрестных высот. Татары, с криками метавшиеся по улицам, были безжалостно перебиты. Армяне вошли в заваленное трупами село и начали поджигать дома. По ним открыли огонь несколько татар, укрывшихся в одном из домов. В дом бросили мощную бомбу; от взрыва рухнула крыша. Вскоре поступило известие, что множество татар идут на помощь своим, и армяне без потерь оставили горящее село. (См. «Гракан Терт», 9.2.90)

Уже первые акции показали боевое преимущество армян, так презиравшихся воинственными татарами. Тактически грамотные, прошедшие армейскую подготовку, дисциплинированные и сознательные армянские бойцы наносили огромный урон анархическим шайкам татар, никогда не служивших в армии.

Одновременно партия Дашнакцутюн развернула террор против чиновников — армянофобов. «Предварительные результаты» этого террора подведены в следующем заявлении:

«Партия „Дашнакцутюн“ заявляет всем полицейским приставам, начальникам уездов… что впредь будут истреблены те администраторы, которые осмелятся отбирать оружие у армян и производить обыски… Пусть каждый из них помнит о судьбе бакинского генерал-губернатора Накашидзе, елисавет-польского вице-губернатора Андреева, начальников уездов Богуславского, Шперлинга, Павлова, полицеймейстера Сахарова, приставов Нащанского, Дже-вахова, Шумакевича, Тер-Саакова и других… которым партия „Дашнакцутюн“ вынесла смертный приговор» (там же).

Террор оказался достаточно эффективен: в феврале следующего (1906) года Топчибашев жаловался, что «должностные лица уклоняются от исполнения своих прямых обязанностей, ссылаясь на страх перед угрозами» («Т.П.», 1.3.1906).

Для «умиротворения» Эриванской губернии в нее был послан генерал Алиханов-Аварский, мусульманин, прозванный «татарским генералом» (См. «СПб вед.», 27.7.1905). Прибыв на место, он, ко всеобщему возмущению, остановился в доме своих родственников, ханов нахичеванских, — главных вдохновителей резни, и назначил уездным приставом Нахичевани Беук-хана, также своего родственника и также организатора резни. (См. «С.О.», 7.9.1905). Армяне, особенно крестьяне, просто боялись идти к нему в дом, где постоянно толпились татары. (И среди них, между прочим, Курбегнов, вожак майских убийц, теперь участвовавший «в качестве представителя от мусульман на всякого рода армяно-татарских совещаниях с целью умиротворения населения» («СПб вед.», 1.7.1905) Тем армянам, которые все же приходили к нему и просили защиты, «татарский генерал» отказывал, с издевкой спрашивая: «Ведь у вас револьверы, ружья и бомбы?» («СПб вея.» 1.7.1905). Вскоре Алиханов был смещен. Генерал-губернатором Эриванской губернии был назначен принц Луи-Наполеон Бонапарт. Новый губернатор пообещал просить наместника выдать армянам ружья для самообороны и арестовал одного из главарей бандитов — старшину села Джагры. При посещении Луи-Наполеоном Нахичевани к нему явились армянские вдовы с жалобами на Тарановского и ханов, но — характерная деталь! — еще раньше, при подъезде к городу, принца встретило множество татарских женщин, умолявших наказать армян за их бесчинства! (См. там же, 22.6.1905).

С той же целью «умиротворения» в Елисаветпольскую губернию был послан генерал-губернатором генерал Такайшвили, племянник убитого Накашидзе и ярый армянофоб. Такайшвили немедленно начал назначать военные экзекуции в армянские села, сопровождавшиеся всевозможными издевательствами и насилиями. Так, одного священника привязали к конскому хвосту и волокли семьдесят верст до города Тертер. («Новое обозрение», Тифлис, 1.12.1905; в дальнейшем — «И.О.»). Ворвавшись в село, казаки принимались насиловать всех женщин без исключения (даже старух), избивать население (включая детей) и, конечно, напропалую грабить (см. Г. Е. Старцев, «Кровавые дни на Кавказе», СПб, 1907).

Но как же объясняли происходящее татары? Разумеется, они утверждали, будто являются невинными жертвами армянских зверств. «Прежде всего, на сцену выступают „фидаи“.[21] Оказывается, этифидаи всегда притесняли мусульман. Кроме того, они смущают татар, убеждая их „итти проит Царя“, и т. д. Кровопролитие начали армяне, убив мусульманина 6 мая…, затем армяне разгромили несколько татарских сел (тогда как татары разгромили чуть ли не весь нахичеванский и другие уезды)». («СПб ведомости», 1.7.1905) От Борчалу до Тавриза среди татар распространялись красочные истории о том, как армяне под звон колоколов резали беззащитных мусульман; как убили, якобы, эриваньского шейх-уль-ислама; как в Нахичевани «армянские звери» будто бы ворвались в мусульманскую баню и перебили женщин и детей. Основанная в мае сотрудником «Каспия» А.Агаевым газета «Гэят» на татарском языке, в № 8 так излагала историю нахичеванской трагедии:

«Так как неосновательные крики армян о зверствах, совершаемых над ними мусульманами, облетели весь свет, то поэтому я хочу изложить всю правду о тех зверствах и мучениях, которые учинили армяне над мусульманами.

После бакинских кровавых событий армяне начали в Эривьнской губернии убивать поодиночке в глухих местностях татар,… Враждебные чувства их к мусульманам дошли до того, что они стали в нахичеванском уезде открыто, убивать мусульман, между прочим, был убит старик — гаджи на поле во время свершения намаза…

Мусульмане, не обратив на такое зверство внимания, похоронили Гаджи. Спустя два дня после этого убийства, недалеко от города Нахичевани в армянском селении были зверски убиты четыре мусульманина… Несмотря на возмущение этим диким и беспричинным поступком армян по отношению к мусульманам, последние все же терпеливо перенесли и это событие.

После похорон этих 4-х жертв, в то время, когда мусульмане возвращались с кладбища, армяне вдруг почему-то стали в городе закрывать лавки. В церквах армян раздался слабый звон… Все это до того перепугало мусульман, что неожиданно начались столкновения (!) разлившиеся широкой волной по уездам и, как эпидемия, охватившие Эриванскую губернию.» («Каспий», 24.6.05)[22]

Сам же редактор «Гэята» со страниц столичной газеты уличал армян в лицемерии: «отчего же молчат гг. армянские деятели? Отчего они не аолнуются, не пишут зажигательных телеграмм о мусульманских домах, разрушенных армянскими бомбами, об одиноких мусульманских деревнях, окруженных армянскими шайками…» («СП6 вед.», 21.6.1905)

В июле армяно-татарские столкновения несколько утихли, чтобы с новой силой разгореться в августе в Карабахе.

ШУША

1 августа 1905 года был наконец опубликован указ Николая II о возвращении церковных имуществ и об открытии армянских школ. В армянских церквах празднично звонили колокола, происходили торжественные богослужения. «Недолго же вам радоваться!» — бросали, проходя мимо, иные татары («т. Л.» 4.9.1905).

Местные власти и полиция, состоявшие в основном из татар (так, в администрации Шушинского уезда был только один не-татарин — уездный начальник Пивоваров — «СПб вед.», 19.7.1905): открыто готовились к резне. Татар собирали в шайки и усиленно вооружали. Очевидно, для «усиления кадров» Такайшвили назначил стражником в Казах известного разбойника Кязыма, недавно убившего двух русских стражников («С.О.», 8.9.1905, 2-й вып.). О характере карабахской полиции говорят такие детали. В Арешском уезде (центр — Агдам) награбленный у армян скот татары гнали в имения полицейских приставов: все три пристава были татарами из Шуши. («И.О.» 1.12.1905). Евлахский пристав Аббас Везиров был главным организатором разбоя на шушинском тракте («С.О.», 8.9 1905, 2-й вып.). Ограбленные там армяне шли к шушинскому полицеймейстеру Хосров-беку — и получали ответ: «это не мое дело — обращайтесь к уездному начальнику!» («СПб вед.», 19.7.1905). А ханкендинский пристав попросту заявил пришедшим к нему родственникам убитого армянина; «по-шли вон!» («С.О». 8.10.1905 2-й вып.).

Такого рода «хранители порядка» вели усиленную антиармянскую агитацию среди своих единоверцев. Одновременно шла агитация и от бакинского, Как тогда говорили, панисламического комитета (т. е. националистического кружка Топчибашева, Агаева и др. — зародыша будущей партии «Мусават») («Т.Л.», 4.9.1905), Для погрома ждали только удобного повода…

В десятых числах августа Арешский, Джеванширский и другие уезды взбудоражил страшный слух: армяне у села Ванк напали на мирных кочевников и вырезали множество женщин и детей. 300 вооруженных всадников из Агдама двинулись на место происшествия и там удостоверились, что вышла перестрелка из-за 7 украденных баранов, убито 2 татарина, ранено несколько армян. Подобные ссоры случались ежегодно, и гораздо более кровопролитные. Но повод был найден. Вооруженные шайки стали останавливать дилижансы; таким образом «взяли в плен», предварительно ограбив, 100 пассажиров-армян. («Т.Л.», 21.8.1905). 15 августа Агдам был окружен полчищами вооруженных татар.

«В Агдаме полный произвол; на улицах селения встречаются вооруженные татары; лавки заперты — несколько армянских лавок разграблено… Когда мы проезжали, горели водочные заводы Хубларова, Ару-нова и др. Заводы эти окружены толпою татар, вооруженных скорострельными ружьями. Толпа, что уцелело от огня, торопливо укладывает в арбы и увозит в свои села; толпой, видимо, руководит чья-то рука, так она смело и нагло действует» («Т.П.», 23.8.1905). Разгром водочного завода Хубларова подробно описан одним из рабочих (грузином): «раздался стук в ворота… через несколько минут ворота были разбиты, и во двор ворвалась толпа татар, человек в 300 и начала стрелять в старавшихся скрыться рабочих, из которых 9 было убито. Все они — армяне. Трупы их изрезаны были кинжалами, у некоторых головы отделены от гулочища. В это время другая часть толпы, стоявшая за воротами, подожгла забор из сухого хвороста. Потом начался разгром завода и жилых помещений. Все было разграблено и увезено, бывшие на складе спирт, коньяк и вино были зажжены» («Т.Л.», 25.8.1905).[23]

Все армяне оставили Агдам, и погромщики обратили свои взоры на Шушу.

Резня в Шуше становилась неизбежной. Армяне тоже усиленно готовились к предстоящим столкновениям. Для защиты Карабаха партия Дашнакцутюн сформировала милицию (ополчение) в 150 человек. Командиром был герой Ханасорского похода 1897 года Вардан Ханасори, помощником его — Амазасп. Милиционерам были назначены посты в армянских районах Шуши, каждый пост охраняло по 5-10 человек («Г.Т.», 9.2.1990).

Поводом к шушинской резне послужило убийство татарина-фонарщика неизвестными (но татары были, конечно, убеждены, что это дело рук армян) («Т.Л.», 17.8.1905). 16 августа около 2 часов дня в татарской части города два татарина подошли сзади к бывшему мировому судье Лунякину, шедшему из тюрьмы, и выстрелом из револьвера убили его наповал.[24] Вскоре у Эриванских ворот (в армянской части) татарин ранил в ссоре армянина-объездчика, а под городом был ранен армянский крестьянин. Это послужило сигналом («Т.Л.», 8,9.1905). На татарских рынках немедленно были перебиты все находившиеся там армяне («Г.т.» 9.2 1990) Армяне стали запирать лавки, в разных частях города поднялась перестрелка, а к вечеру армяне и татары, заняв позиции, открыли друг против друга убийственный огонь. Вся ночь прошла в перестрелке… Татары, находившиеся в армянской части, были взяты в плен армянами, и наоборот, другие армяне были взяты в плен татарами («Т.Л.», 8.9 1905). На следующий день армяне кинулись в маленький татарский поселок за Эриван-скими воротами, к складу Насира, официально — дровяному, а подпольно — оружейному (Насир как бы заведовал татарским арсеналом, и армянам это было известно). Вооружившись и поджегши разгромленный склад, милиционеры заняли позиции у ворот и отбили прорывавшихся в город татар из Агдама, Ма-лыбеглу и других окрестных селений. Затем к воротам подъехал хан Джеванширский с сотней молодцов и белым флагом. Численно со своим отрядом сильно уступая армянам, он стал было говорить им о «братском единении» и своих миротворческих устремлениях, но армяне были начеку. Едва татары схватились за шашки, как армяне дали залп поверх голов и разоружили пришельцев. Пленного хана заставили написать миротворческое воззвание, впрочем, не произведшее впечатления на татар (см. там же).

Тем временем в татарской части громили дома и лавки армян. Разгромили и сожгли военный лазарет. «В городе вслед за пожаром лазарета воцарилась полнейшая анархия, а малочисленная полиция, состоявшая исключительно из мусульман, не в силах была (дипломатическое выражение! — П.Ш.) удержать озверевшую толпу мусульман от насилия, грабежей и поджогов. Так, татары, вооруженные насосами, обливали дома армян керосином и поджигали их. Благодаря сильному ветру, огонь быстро переходил от одного здания к другому… повсюду около пожаров стояли вооруженные татары и производили стрельбу. Делали они это, видимо, для того, чтобы не допустить армян к защите своего имущества. Таким образом огонь уничтожил более 200 домов, большинство армянских лавок, аптеку Григорьева, театр Хандализова и мировой отдел… установлен факт о намерении поджечь армянскую церковь… 18 августа на помощь шушинскому татарскому населению из Джеванширского и Джебраильского уездов стали подходить вооруженные конные и пешие сельчане. Перестрелка со стороны татар стала усиливаться;[25] малочисленный джебраильский гарнизон… совместно с армянскими волонтерами 17 и 18 августа успешно отражал приступы татар. Но когда пришли на помощь шушинцам упомянутые выше сельчане, толпа татар, имея перевес над войсками, успела с трех сторон ворваться в армянскую часть города и открыть убийственный огонь по армянскому кварталу». Войска и армянские волонтеры, отстреливаясь, отступили к крепости; следом двинулись мирные жители. Перестрелка продолжалась почти целый день, то затихая, то разгораясь с новой силой. В самый критический момент… с бульвара Шуши… грянул оглушительный выстрел, через некоторое время другой, третий, наконец, грянул оглушительный взрыв и наступила тишина… Оглушительные выстрелы подействовали на толпу татар, а последний взрыв окончательно парализовал толпу: она немедленно прекратила стрельбу, выкинула белый флаг и вступила в переговоры с армянами. Оказалось следующее: неподалеку от дома Амбрумова, безо всякой цели, валялось крепостное орудие, с датой 1827 г. Орудием этим и воспользовался один из местных запасных артиллеристов из армян и стал обстреливать им татар. На четвертом выстреле орудие разорвало, и артиллерист только тогда прекратил стрельбу. Начинял он орудие гирями и кусками чугуна; хотя они не оказали разрушительного действия, но подействовали на татар так сильно, что они после 3-го выстрела прекратили дальнейшее наступление на войска и армян… 20 августа последовало полное примирение между армянами и татарами, и в тот же день последовал обмен пленными. Уничтожено огнем 240 домов; убито 318; много раненых, исключительно 3-х линейными винтовками, (т. е. армейским оружием, которого, теоретически, у обывателей быть не может! — П.Ш.). Среди армян встречаются раненые разрывными пулями, видимо, «дум-дум» («Т.Л.», 8.9.1905). В Шушу были двинуты войска и выехал сам губернатор Такайшвили.

Шуша после погрома имела мрачный вид: «Наряду с вооруженными армянами и татарами встречаются на каждом шагу патрули солдат и казаков. В 7 ч. вечера на улицах Шуши уже нет никого; благодаря отсутствию городского освещения, над Шушою царствует зловещий мрак, и только тусклые огоньки в некоторых жилых домах говорят, что в городе есть еще живые люди…» (Татары не продавали армянам керосина — П.Ш.). В особенности тяжелое впечатление производит на зрителя центральная часть города. Тут огонь произвел полное опустошение, и там, где несколько дней тому назад гордо красовались 2-х — 3-х этажные каменные здания, теперь одни лишь развалины, обгорелые стены и груды всякого хлама. Тут толпой, видимо, руководили фанатизм, злоба и месть, и недаром. в храме красовались надписи на русском языке «христиане —…» (там же).

Столь же тяжелое впечатление произвели развалины Шуши и на другого корреспондента «Тифлисского листка», татарина, подписавшегося «Мамед». «Нужно иметь сердце кровожадного зверя, дикаря, чтобы решиться на такой поступок, и ангельское сердце, чтобы простить этот поступок», — говорит он о «подвигах» своих единоплеменников. Положение оставалось напряженным еще долго, почти год. Татары объявили армянам бойкот и не продавали ни хлеба, ни керосина. А поскольку житницей Шуши считался Агдам, среди армян начался голод. Наконец Такайшвили велел татарским купцам выделить армянам продовольствие, и те выделили… 50 пудов сахара. «Татарское население не посещает армянскую часть города, а армянское — татарскую — пишет Мамед в начале ноября 1905 года. — Почти ежедневно исчезают, Аллах, конечно, ведает, куда, армяне, а недавно под Шушой были убиты четыре армянина, собиравшие шишки… Для приобретения чего-либо в татарской части армяне посылают солдат. Но теперь и солдатам перестали продавать продукты, зная, что продукты покупают для армян» («Т.Л.» 4.11.1905). По поводу исчезновения людей никакого следствия не велось. Не велось и следствие об исчезновении 30 армян (в том числе женщин и детей) — пассажиров трех дилижансов, остановленных под Агдамом в начале сентября (после того, как Такайшвили много раз громогласно заявлял, будто спокойствие на тракте Евлах — Шуша полностью восстановлено), (см. «Н.О.», 1.12.1905). Три месяца после событий в Шуше действовало временное отделение елисаветпольско-го окружного суда; в результате из 26 дел, касавшихся участников погрома, было рассмотрено 4, а остальные отложены «за неявкою обвиняемых и свидетелей»!

В Шуше наступило относительное спокойствие, а в уездах разыгралась настоящая война.

«Мусульманское население края, видя, что погромы заводов в Агдаме и расхищение имущества армян остаются безнаказанными, стало организовывать вооруженные банды, в несколько сот человек каждая, и делать нашествия на армянские села и деревни, сжигать хутора и запасы корма, вырубать сады и т. д. Армяне с своей стороны по мере сил не оставались в долгу у татар: нападения они отражали вооруженной рукой, сами в свою очередь нападали на татарские селения, из которых организовывались названные банды и которые стали местом сборища из разных пунктов, выжигали и вконец разрушали их и т. д…» («Н.О.», 1.12.1905). «В Джеванширском уезде — сообщает „Тифлисский листок“ — в селениях Дудукчи, Ахилла, Ахбулах и Хармандши часть населения вырезана, часть спаслась бегством. Дома сожжены и разграблены, селения Эдилу и Бутап окружены татарами; значительная часть вооруженных полчищ двинулась к селению Гадрут и друг.» («т. л.», 27.8.1905). 19 августа татары сожгли Гадрут, ограбили Амарасский монастырь и унесли мощи св. Григория (вскоре разысканные и возвращенные властями). Тогда армяне подожгли село Диван-Ашлар, а 24 августа утром жители с. Хирманджук напали на татарское село Халарша, угнали весь скот и захватили 8 человек татар (см. «Т.Л.» 11.9.1905).

Сразу после окончания шушинской резни агдамские, малибейлийские и прочие окрестные татары собрались на станции Дальмаметлы. Порешили пойти и разгромить Ханкенди, вместе с Гадрутом, бывший центром организации карабахских армян. («С.О.», 30.8.1905) Но известный разбойник Дали-Али явился к толпе и разогнал ее по домам, пригрозив расправиться с зачинщиками. Слухи об этом несостоявшемся походе вызвали панику в Елисаветполе: армяне закрывали лавки, ожидая погрома. («Т.Л.» 25.8.1905).

Одновременно дашнакские отряды самообороны заняли старинные укрепления Аскеранского прохода. Дважды армяне отбивали атаки татарской конницы. 22 августа к Аскерану подошел большой отряд конных татар, возвращавшихся из Шуши в Агдам. Зная, что проход занят армянами, татары выслали на разведку изХоджалу 30 всадников. Они не вернулись. Выслали еще 11 — те тоже не вернулись. Татары решили, что их товарищи прошли безопасно; на самом деле они были окружены и быстро уничтожены все до одного. Татары сожгли 340 домов («Т.Л.», 4.11.1905) Здесь нецензурное выражение — прим. авт.

Но ободренные татары двинулись мимо старинных крепостных стен, тянущихся с двух сторон прохода. Неожиданно из-за стен ударили залпы… Татары были окружены и легко перебиты; часть пыталась прорваться к караван-сараю Гасан-аги, но полегла под пулями отряда, засевшего на старом татарском кладбище. Из двух сотен, подошедших к Аскерану, в живых осталось только 6 человек («г.т.», 9.2.1990).

Такайшвили явился в Шушу и вновь принялся утверждать, что в губернии все спокойно. В начале сентября, в Шушу к губернатору являются три армянина из села Миришаллу Шушинского уезда «и заявляют, что в соседнем с ними татарском селении Аб-дал-Гюлафлы ими замечено большое скопище вооруженных татар из разных пунктов уезда и что они опасаются нападения как на их селение, так и на соседние армянские, и потому просят генерала принять меры к предотвращению погромов. Генерал отсылает их назад, уверяя, что ничего подобного быть не может, и что если татары осмелятся сделать нападение, то он разорит их селение. Через два дня после этого, ночью, татары в большом числе… напали на Миришаллу, разграбили и сожгли несколько домов, перебили несколько человек армян, между которыми были дети и женщины, и только благодаря стойкому отпору армян, не смогли довести до конца предпринятого разгрома целого села. На другой день армяне как из Миришаллу, так из других соседних селений собрались в числе нескольких сот человек, и, чтобы обезопасить себя от будущих нападений, решили самим напасть на татар, рассеять скопище их, а самое гнездо их разорить и разрушить вконец.

Не дожидаясь исполнения генеральского обещания — разорить Абдал-Гюлафлы, армяне сами напали на это селение и в течение нескольких часов превратили его в груду дымящихся развалин». Для защиты татарского селения генерал выслал-таки казаков, но они опоздали («И.О.» 1.12.1905).

В заключение следует рассказать любопытную историю, характеризующую в том числе тогдашние представления о журналистской этике.

Официальное Российское Телеграфное Агентство передавало: «Баку, 21 августа. 16-го августа в Шуше армяне внезапно напали на мусульман, живущих и торгующих в армянской части города, и всех их вырезали. Армяне подожгли затем целый поселок в 40 домов у Эриванских ворот… Мусульмане, в числе 100 человек, имея во главе бывшего владетельного хана и председателя комитета по умиротворению Джеванширского уезда, прошли в армянскую часть, чтобы успокоить население, но армяне, напав на них, ранили многих, а остальных взяли в плен. Подъезжающего на помощь и.о. губернатора Барановского армяне поранили. Мусульмане взяли раненого губернатора в город и, возмущенные насилием, начали отбивать армянские нападения. К тому времени из окружных селений к мусульманам… подошла помощь; тогда армянское духовенство, бездействовавшее до того времени, выступило с просьбой о прекращении насилия». Эта любопытная телеграмма характеризует не только взгляды корреспондента (им был, видимо, Топчибашев), но и взгляды и понятия хозяев агентства — высшей российской бюрократии. Телеграмма вызвала скандал. «Тифлисский листок», например, сопроводил ее следующим комментарием: «Мы не можем не обратить внимание на напечатанную в сегодняшнем №-ре телеграмму… о шушинских событиях. Не говоря уже о том, что это сообщение резко расходится с действительностью, извращает ее и совершенно не соответствует другим сообщениям из различных частных, административных и официальных источников, крайняя тенденциозность этой телеграммы слишком явна и бросается в глаза каждому безпристрастному читателю, мало-мальски знакомому с положением дел на Кавказе и хоть немного понимающему истинный смысл татарско-ар-мянекой распри. Но и полное несоответствие и крайняя тенденциозность телеграммы… понятны; телеграмма эта — сочинение бакинского агента, редактора „Каспия“ Али Мардан-бека Топчибашева.

По наведенным нами в официальных сферах справкам губернатор совершенно здоров и никем не ранен» («Т.П.», 23.8.1905).

В «Сыне отечества» по поводу этой телеграммы выступил Конст. Пономарев. Отметив, что армяне являются обороняющейся стороной, он продолжал: «Но, несмотря на факты, известные всему Кавказу, и частью засвидетельствованные официально… появились телеграммы, искажающие факты и исходящие от татарско — исламистской партии, группирующейся вокруг газеты „Каспий“. Видные представители этой партии… продолжали в течение весны и лета агитировать против несчастных армян, измышляя события вроде, будто бы, сожжения в бане армянами татарских женщин, нападений на мулл, ограбления мечетей. Измышления эти были опровергнуты… уважаемым на Кавказе мусульманским писателем Султа-новым. О них ни слова так же не говорилось ни в донесении… генерала Алиханова, (мусульманина), ни сменившего его принца Людовика-Наполеона…» Сторонники «Каспия» — это «группа, которой единственно только на руку все эти ужасы, тогда как несчастный мусульманский народ оплачивает их своей кровью и потом» («С.О.» 23. 8.1905). Ложь телеграммы была слишком откровенной, особенно в пункте о поранении Барановского. Посыпались опровержения, в том числе и официальные (см. «т.л.», 24.8.1905). Однако татарские идеологи не оставили своих усилий и распустили слух, будто в Шуше армяне ворвались в мусульманскую школу, перерезали 20 мальчиков-персов и отрезали им уши и носы. Эту историю специальная делегация рассказала персидскому шаху, проезжавшему тогда через Закавказье; однако генерал Ширинкин опроверг ее официально. («С. О.», 2.10.1905, 2-й вып.).

БАКУ. АВГУСТ

Резня в те дни шла не только в Карабахе. «Татары организовали (в Зангезурском и Джебраильском уездах — П. Ш.) орды во главе с сеидами и беками, местами при содействии полицейских чинов из татар, объявив „газават“… с священными знаменами вырезывают все армянское население без разбора пола и возраста. Татарская конница в несколько тысяч перешла границу Персии и идет на соединение с разрушительными ордами. В селении Минкенд вырезано свыше трехсот душ всех возрастов. Внутренности армянских детей бросали на съедение собакам.» («Сын отечества», 30.8.1905, вечерн. вып. В дальнейшем — «С.О.»). Всего было вырезано 300 армян, во главе со священником («С.О.», 2.Э.1905, вечерн. вып.). Зангезурский пристав Мелик-Асланов отвел от Минкенда казаков с офицером, а затем любовался резней, о которой не соблаговолил даже доложить начальству («С.О.», 2.10.1905, 2-е изд.). В свою очередь, зангезурские армяне сожгли 8 татарских сел (26 сентября). Шли тревожные слухи о переходе массы курдов из Персии на помощь единоверцам («Тифлисский листок», 30.9.1905. В дальнейшем — «Т.Л.»). Взаимное озлобление достигло крайних пределов. В сентябре зангезурский товарищ прокурора доносил: «Татары шести обществ, с красными значками сеидов, сожгли два армянских селения. Армяне, жители этих селений, сожгли девять татарских селений.» («С.О.», 12.10.1905, 2-е изд.).

В селе Джангтапы (Александропольский уезд) местные жители зарезали проходивших через него 20 татар, после чего сельские должностные лица и часть населения бежали: они знали, что на убийства татар власти отнюдь не смотрят сквозь пальцы («Т.Л.», 30.9.1905).

Но главные события, привлекшие внимание России и мира, вновь разыгрались в Баку.

Несмотря на военное положение, спокойствия в Баку не было. Население усиленно вооружалось, и без оружия на улицу не выходили. Характерное происшествие: во время танцев у кавалера выпал заряженный револьвер, выстрелив наведя панику. «В Баку по-прежнему пахнет порохом и кровью, по-прежнему каждый день кого-либо убивают из мести, по-прежнему полиция бессильна бороться с операциями неуловимой „черной сотни“» («Т. п.», 6.7. 1905).

Ревизия сенатора Кузьминского, проведенная после февральских событий, привела к отдаче под суд всех служащих в бакинской администрации татар («Т.Л.», 3.9,1905). Но это не оздоровило обстановки.

Все лето город лихорадили забастовки. На 16 августа была назначена всеобщая забастовка, впрочем, неудавшаяся. 17 августа забастовали кучера и кондукторы конки (среди которых было много армян). Забастовщиков уволили и заменили солдатами, и 19 августа конка пошла. Разъяренные забастовщики стали нападать на заменивших их солдат, причем с оружием.

Со всех сторон шли известия о забастовках, волнениях, террористических актах, Восстал «Потемкин».

Именно в такой обстановке администрация решила повторить февральские события.

Происходили обыски и конфискации оружия в армянских кварталах; так, в квартале Канитана, населенном армянской беднотой, за год было не менее четырех поголовных обысков; в то же время в татарских кварталах почти открыто существовали склады с оружием («С.О.», 2.10.1905, 2-й вып.). Более того, татарам легально раздавалось оружие «для самозащиты». («Русское слово», 30.8.1905. В дальнейшем — «Р. С.»).

В татарской массе в августе нарастало и подогревалось возбуждение, вызванное шушинскими событиями. «Общая тенденция этих толков была такова: армяне в Шуше взяли верх, надо за шушинских мусульман отомстить в Баку.» («Р.С.», 4.9.1905).

Члены Совета съезда нефтепромышленников предупреждали нового бакинского губернатора ген. Фаддеева, что «шушинские события вызвали опасное волнение татар в Балаханском районе и может разразиться нападение татар на армян». На что генерал ответил: «Меры приняты, успокойте нервы.» («Р.С.», 28.8.1905).

18 и 19 августа в гостиницах «Мадрид» и «Исламия» происходили совещания татарских лидеров, а на улицах тем временем появились шайки вооруженных с ног до головы молодцов во главе со своими «кочиями». Пошел слух, что в субботу «будет резня». В пятницу 19-го многие богатые татары в клубе предупреждали знакомых армян, рекомендуя завтра не выходить на улицу («Кавказские минеральные воды», № 78).

Уже вечером 19 августа в татарском квартале началась стрельба из окон и с крыш («Р.С.», 27.8.1905).

В субботу, 20 августа, произошло очередное нападение служащих конки. Трое армян обстреляли конку и убили солдата-кучера, после чего вышла перестрелка с преследовавшими их казаками, в результате которой один из нападавших был убит.

Эта стычка послужила сигналом. Лавки немедленно захлопнулись, конку убрали («Р.С.», 28.8.1905).

Город вновь распался на две части.

«Вся нижняя часть города за Парапетом, населенная армянами, напоминала могилу: безмолвие И тишь.» («Т.Л.», 4.9.1905).

В верхней, татарской части собирались толпами погромщики.

«В воскресенье… подле мечети на Азиатской улице собралась громадная толпа мусульманской молодежи, вооруженная берданками и револьверами. К ней держал речь какой-то фанатик в огромной чалме, и когда ораторские упражнения закончились, толпа выстроилась в четыре ряда и, полная жажды истребления, двинулась… в сторону Парапета, то есть армянской части города.

Загремели выстрелы и тотчас же стихли… появилась рота солдат и прикладами разогнала фанатиков-истребителей.» («Т. п.», 25.8.1905).

Вот как описывает корреспондент «Тифлисского листка» потрясшее его убийство знакомого пожилого армянина по прозвищу «Карапет-маляр»:

«В понедельник, 22 августа, он рискнул выйти из дому, чтобы купить для семьи хлеба, мяса и какой-нибудь зелени.

На углу Николаевской и Базарной улиц к нему подскочили два перса… Один из убийц выстрелил в упор, а другой всадил в живот бейбут.

Несчастный „Карапет-маляр“ лежал на мостовой, широко раскинув руки и уставив в небо безжизненные остеклевшиеся глаза.

В них затаился вопрос:

— За что?..

К нему порывались с потрясающими воплями жена и дочь.

Я обратился к постовому городовому с вопросом:

— Почему не уберут труп?

— Без распоряжений начальства нельзя убирать.» («Т. Л.», 4.9.1905).

22 августа в Баку пытались прорваться сельские татары; однако высланные против них сотня казаков, рота пехоты и одно орудие легко рассеяли огромную, с ног до головы вооруженную толпу («Т. Л.», 4.9.1905).

Затем произошло неожиданное: войдя во вкус и разъяренные тем, что им не дают полной воли, татары — такие смирные, лояльные татары — забыв о недавнем «русофильстве» — начали стрелять в войска.

Стреляли с крыш, с балконов, из окон.

22 августа был отдан приказ по бакинскому гарнизону: «чтобы при выстрелах из какого-нибудь дома немедленно ответить выстрелами по окну или балкону, откуда произведен выстрел, ввести в дом нижних чинов и захватить стрелявших» («Т. Л.», 28.8.1905).

Однако все армянское население было на этот раз сосредоточено в армянских кварталах, где организовало самооборону.

Получив отпор в городе, татары перенесли основной удар на промыслы. Генерал Фаддеев получил телеграмму от промысловой администрации: «На промыслах тревожно. Вооруженные татары собираются на улицах толпами, наши промысловые татары ушли к ним». Генерал телеграфировал в ответ: «На промыслах войска достаточно, приказы отданы решительные, татар рассеют раньше, чем они дойдут до промыслов». («Р.С.», 28.8.1905).

Тем временем жители окружающих сел, у самих татар известные как отчаянные подонки и головорезы, и татарские рабочие, давно рассорившиеся с другими национальностями на промыслах, напали на Балаханы. Армянских рабочих было больше, все они были вооружены и могли бы отбить нападение; но татары ворвались с факелами и начали поджигать вышки, рабочие казармы, лавки… Вскоре Балаханы были охвачены пламенем. 2 тысячи рабочих, собравшись в круг и поместив в середину женщин и детей, отступили к зданиям Совета съезда нефтепромышленников и промысловой больницы и засели там («Т.Л.», 11.9.1905).

Целый день с промыслов звонили по телефону в город, умоляли о помощи. Приехали три казака, покрутились и ускакали обратно («С.О.», 6.9.1905).

Только на следующий день подошли войска с орудием.

О дальнейшем представители промысловой администрации рассказывали корреспонденту «Тифлисского листка» так:

«Группа рабочих-армян дала залп в сторону двух татар, подвозивших бочки с нефтью к западной стене больничного двора.

Солдаты и казаки, не разобравшись в чем дело, принялись палить из ружей, а потом выстрелили из пушки…

— Убили кого-нибудь?

— Нет, только больных переполошили. Но потом предложили всем отправиться на вокзал и начали отбирать оружие.

— А татар обезоружили?

— Как их обезоружить, когда они рассыпались по всем промыслам?! Их много, более шести тысяч, а войск мало…» («Т. Л.», 11.9.1905).

К событиям в Баку: общий вид пожара на нефтяных промыслах

Фотография из иллюстрированного приложения к газете «Московский листок», №№ 71–72, 1905 г. Фоторепродукция Григория Алексаняна.

Тут не упомянуто, что казаки, ведя армян на станцию, окружили их и дали несколько залпов из ружей — холостых, чтобы «попугать». Женщины в ужасе бросились в ближайшие постройки, но их вытолкали русские рабочие. Затем толпу несколько часов продержали на станции: «Голодные, перепуганные, стояли служащие со своими семьями под сильным ветром, наносившим на них тучи песку. Проходили поезда. Все бросались к ним, но отступали перед ударами прикладов солдатских ружей и казацких нагаек». Уехали только последним, 4-м поездом («С.О.», 6.9.1905).

Из пушек были обстреляны и больница, и здание совета съезда нефтепромышленников. Как оказалось, приказ дал полковник Одишелидзе, утверждавший, будто армяне стреляли по войскам. Доктор больницы Шейнин указывал впоследствии наместнику, что армяне не стреляли и не могли стрелять, так как на войска была вся их надежда! Воронцов отдал Одишелидзе под следствие («Т.Л», 13.9.1905). Было ли это действительно ошибкой, или, скорее, полковник не мог отказать себе в удовольствии пальнуть по «армяшкам»?

«— Три дня Балаханы, Забрат, Раманы напоминали ад: озверевшая толпа била, грабила, расстреливала, жгла. Некоторых русских щадили. Других истребляли так же, как и армян. Раненых швыряли в горящие мазутные ямы или дорезывали. Подле промыслов Манташева окружили безоружную толпу человек в 30 и всех искрошили кинжалами и бейбутами. В Раманах замучили, перестреляли, сожгли более 300 человек…

— Сколько же убитых и раненых?

— Теперь трудно определить. Много погибло в огне. По приблизительному подсчету, убито человек 300–400, а ранено около 700.

— Всех или только армян?

— Всех. Татарам сильно навредила картечь… На третий день доставили из города еще два орудия и принялись палить в толпы татар и персов. А так как они держались густыми кучами, то им влетело. Человек до 300 избили картечью.» («Т.Л.», 11.9.1905).

На промыслах Манташева в Биби-Эйбате тысячи рабочих были несколько дней осаждены в рабочих казармах, без пищи и воды (водопровод повредили татары). Там же человек 200 татар ворвались на завод Арефьева и потребовали у русских выдать армян. Русские отвечали, что все армяне ушли; но сторож-лезгин заявил, что русские прячут армян на заводе. Тогда татары пригрозили вырезать русских, и рабочие по одному начали выдавать армян. Сторож зорко следил, считал выдаваемых и если видел, что кого-то хотят скрыть, называл фамилию. Выдали всех. «Тогда татары принялись их убивать — не просто убивать, а резать живыми, потрошить и вырезывать внутренности — и тут же бросать собакам.»

Так же поступили англичане на заводе Борн («С.О.», 6.9.1905).

В рабочих казармах несколько дней находились в осаде тысячи рабочих, без пищи и воды. Загуляевский водопровод, снабжавший промыслы водой, был разрушен татарами.

В Романах 70 армян укрылись в амбарах; татары облили амбары керосином и сожгли.

Бурового мастера Саркисьянца, скрывавшегося у знакомого татарина, обманом выманили из убежища, убили, тело разрезали на части и сожгли.

В Романах администрация отдала 8 служащих под защиту караульных — татар и лезгин. Они убили всех мужчин, а женщину-армянку с двумя детьми оставили и насиловали 4 дня — пока ее не отбили казаки («Р.С.», 5.8.1905).

Баку наполнился «грандиозными клубами черного дыма», смешанного с песком (был страшный ураган).

Промыслы сгорели дотла. Не удовлетворившись сожжением промыслов, татары подожгли также лесопильные склады, находившиеся в центре города. «Благодаря беспощадному избиению поджигателей со стороны войска уцелела почтово-телеграфная контора, вся охваченная дымом». («Т.Л.», 25.8.1905).

Российское Телеграфное Агентство осталось верным себе: «Установлено, что из балаханской больницы совета съезда нефтепромышленников, а также с промыслов Манташева армяне стреляли в войска и татар. Здесь же обнаружены в большом числе разного рода оружие и бомбы. Местное татарское население подало наместнику прошение, в котором указывается на террор со стороны армянской организации.» (Телеграмма от 10.9.1905). Но не изменили своей позиции и газеты: «Сегодня под агентским флагом появилась тенденциозная телеграмма Из Баку (центр деятельности… группы „Каспия“ и „Геята“), напоминающая о прежних искажениях и измышлениях…» («С. О.», 23. 8.1905).

Время от времени по городу проходили мирные процессии из почтенных граждан и духовных лиц обеих религий. На короткое время резня затихала, потом возобновлялась с новой силой.

«Сегодня также шли по городу мирные процессии, после чего в доме Меликова на Набережной убили трех армян.» («Т. Л.», 28.8.1905).

Из окон татарских домов в Баку продолжали лететь пули в русские патрули. Тогда было решено дома, из которых велась стрельба, обстреливать артиллерией. В ночь на 27 августа был бомбардирован дом Алиева; осколком был убит сын хозяина. При обыске в квартире Алиева нашли несколько ружей и штыков, множество патронов.

Этот обстрел произвел на татар сильное впечатление. Но вскоре татарские приставы догадались указывать патрулям на армянские дома, утверждая, будто оттуда ведется стрельба. По таким ложным указаниям были обстреляны дома Филиппьянца, Зейца и др. («С.О.», 8.9.1905, второй вып.).

Баку вновь приобрел вид военного лагеря; банки, магазины по-прежнему были закрыты, конка не работала… На улицах города тысячи разоренных рабочих просили милостыню.

Стрельба прекратилась: «Теперь, чтобы не привлекать внимания войск, убивают холодным оружием.» («Р.С.», 4.9.1905).

7 сентября в Баку с красноводского курорта прибыл наместник. Уже на станции его встретила делегация мусульман во главе с А.М-б Топчибашевым. Топчибашев пообещал предоставить подробную докладную записку, «из которой его сиятельство усмотрит, кто начал новую распрю и кто истинный виновник… несчастья», и сообщил, что «всегда мирные, спокойные и лояльные, бакинские мусульмане жаждут мира» («Т.Л.», 10.9.1905). На совещании армянских и татарских представителей Воронцов предложил условия мира, разработанное епископом Ананией. Они предусматривали круговую поруку и взаимное возмещение ущерба. Армяне немедленно приняли условия; татары два дня сопротивлялись, но 14 сентября согласились. Заключение мира сопровождалось мирной демонстрацией: армяне, русские и татары обошли город под звуки военных оркестров. «Недавние „враги“ горячо обнимались, целовались, лихо отплясывали лезгинку.» («Т.Л.», 18.9.1905). Надолго ли? Хотелось верить, — что надолго…

Армяне, наученные горьким опытом, отнюдь не питали особых надежд. Вскоре стычки возобновились; армяне не рисковали ходить дальше Парапета.

Во время пребывания в Баку наместник в разговоре с армянскими делегатами открыто признал ответственность администрации за антиармянскую политику: он «отметил бестактность и нецелесообразность действий, допущенных кавказской администрацией, и вызвавших среди вполне лояльного кавказского населения чувства недоверия и неприязни к правительственной власти. Отрицательное отношение властей к армянскому народу дало татарам основания думать, что армяне поставлены как бы вне закона и что в отношении их могут быть допустимы безнаказанно всякие насилия. Большая ответственность… падает на низшую администрацию, которая… подлежит коренной реорганизации.» («Новое обозрение», Тифлис, 25.10.1905. В дальнейшем — «И.О.»). Надо заметить, что этого своего обещания (о «реорганизации» татарской администрации) Воронцов не выполнил — да и едва ли мог выполнить.

Баку оказался важным, хотя и непонятым, уроком для российской бюрократии: почувствовав свою силу, татары вышли из повиновения и направили розданное им русскими оружие против русских же войск.

«Если зимний погром в Баку, — писало „Русское слово“, — был приостановлен по первому приказу покойного губернатора Накашидзе… то теперь власти потеряли всякий авторитет среди озверелого, дикого мусульманства, которое, вдобавок, снабжено превосходным оружием. „Лойяльные“ татары ведут борьбу с русским правительством, а „мятежные“ армяне в рядах русских войск сражаются с мусульманами.» («Р.С.», 30.8.1905).

Однако эти факты не заставили администрацию переменить свои взгляды. Татары еще стреляли в войска, когда генерал Фаддеев говорил корреспонденту «Тайме», что главными виновниками «событий» являются армянские интеллигенты и, главным образом, члены Императорского Технического общества! («С.О.», 7.9.1)

ТАТАРСКАЯ АНАРХИЯ

Как известно, у кавказских татар были давние и прочные традиции разбойничества.[26] Разбойничество отнюдь не считалось чем-то зазорным у этого полукочевого народа; наоборот, в нем видели проявление лихости и молодчества. Недаром во главе разбойников стояли обыкновенно благородные беки. Грабили, по преимуществу, «презренных» армян.

«Мусульманская анархия за Кавказом, — отмечает А. В.Амфитеатров, — началась единичными случаями разбойничанья, которые при бездействии и вялости местных властей, весьма скоро приняли в Ели-саветпольской губернии характер и размеры социальной эпидемии. Сразу бросалась в глаза ярко выраженная армянофобия разбойничьего мусульманского „рыцарства“… Необычайно редко случалось, чтобы татарин-разбойник посягнул напасть на русского… Эта система, скрывавшая лишь азиатскую осторожность — не ожесточать против себя, до поры до времени, русских властей непосредственной личною враждою, — была ложно истолкована в смысле мнимого русофильства татар. Разумеется, все эти Кяримки, Наиби… преследовались властями подолгу службы… Но преследования не исключали известного романтического сочусвтия к новейшим Карлам Моорам — якобы мстителям армянскому капиталу за татарское обнищание, к тому же столь рыцарски дающим пощаду жизни и имуществу русских посельщиков края. К сожалению, не заметили только одного — что с теми русскими посельщиками, которые, как сектанты, не состояли под особым покровительством властей, эти своеобразные русофилы церемонились так же мало, как и с армянами.» (А.Амфитеатров. Армянский вопрос, стр. 25–26).

С такими, так сказать, традициями пришли татары (и русские власти) к лету 1905 года. Обстановка тех месяцев, реальное ощущение безнаказанности и вседозволенности побудило многих и многих татар вступить на путь набегов, разбойничьих авантюр и вообще уголовщины. Вот что говорил об атмосфере в татарских селах елисаветпольский уездный начальник Реутт: «он за последнее время объехал почти все села своего уезда и в армянских селениях нашел не только образцовый порядок, но и прекращение краж, убийств и других нелегальных явлений… но в татарских селениях он повсюду нашел одни беспорядки и прогрессивное увеличение числа преступлений и упадок в деле хозяйств. Не раз приходилось мне, добавил далее Реутт, видеть жалобщика, со слезами на глазах жалующегося на своего собрата. Жалуется он или на то, что у него угнали быка, или на то, что у него убили брата, сына или другого родственника. Бороться с этим злом полиция не в силах…» («Т.Л.», 23.8.1905).

В начале августа в ауле Шамлыхе Елисаветпольской губ. на постоялом дворе были убиты и ограблены несколькими татарами (в том числе хозяином двора) местные русские: крестьянин М.,Попов и крестьянка М.Галкина. Попов был разрезан на части, при этом «ног, рук, носа, ушей не. найдено». Раненую Галкину добили камнями («Т.Л.», 18.8.1905).

31 августа у села Сейфалы (Елисаветпольской губ.) 4 вооруженных татарина ограбили 5 немецких колонистов, одного взяв в заложники и потребовав выкуп в 100 рублей. Когда брат заложника нес выкуп, он встретился с другой шайкой, которая его снова ограбила («Т.Л.», 18.9.1905).

В июне в районе с. Мазра (Елисаветпольской губ.) «появились известный местный беглец каторжник Муртузаи и персидский головорез Гасан Муса-оглы. С появлением этих лиц мусульманское население, в особенности кочевники, стали открыто нападать на стада, принадлежащие армянам.» («Т.Л.», 31.8.1905).

По наблюдениям татарского публициста Хан-Заде, «одним из печальных последствий татаро-армян-ского погрома следует считать усиление разбоев и грабежей в населенных армянами деревнях. Татары… нападают на мирных крестьян и грабят их, нередки и случаи убийств… Мало-мальски ловкий татарин, владеющий ружьем, бросает честный труд и старается жить за чужой счет.» («т.л.», 17.9.1905).

Постепенно татарское население так осмелело, что, например, в Казахе в ноябре (перед погромами) среди бела дня разоружали стражников, отбирая ружья и коней («Т.Л.», 11.12.1905). Летом-осенью 1905 года татарский разбой достиг грандиозных размеров. Конные и пешие шайки татар не ограничивались уже армянскими селениями, а нападали на все, что казалось достойным нападения: имения, станции, почтовые отделения. Агдамские молодцы, кроме прочего, «прославились» обстрелом почты, ехавшей в Шушу, и нападением на агдамское почтово-телеграфное отделение («Т.Л.» 8.9.1905). Вот как описывает шушинско-евлахский тракт очевидец: «На тракте нет ни пешеходов, ни фургонов, а только изредка промчится „казенная“ тройка с пассажиром-чиновником, под конвоем чапаров. По пути встречаются только конные татары, вооруженные ружьями, кинжалами и револьверами. На почтовых станциях полнейшее отсутствие жизни.» («Т.Л.», 23.8.1905). Не только тракты стали непроезжими, но и железные дороги оказались фактически в руках татарских шаек. Служащие разбегались. Татары отцепляли паровозы, обыскивали пассажиров, избивали, а нередко убивали армян (впрочем, армяне так же ссаживали с поездов и избивали татар) («Т.Л.»,1.12.1905). «По всему участку, от станции Дзетам до Евлаха, происходят ежедневно открытые вооруженные нападения на станции и путевые здания, похищается казенное и частное имущество, особенно шпалы и строительные материалы и инструменты.» («Т. п.», 1.12.1905).

4 декабря на станции Пойлы вооруженные татары ворвались в вагон, вытащили армянина Аракспян-ца, ехавшего из Казаха в Тифлис, и изрубили его «на глазах матери и войсковой части, охранявшей станцию», причем «на вопрос возмущенных пассажиров, почему охрана не предотвратила этого зверства, солдаты ответили, что им не приказано» («Н.О.», 6.11.1905).

Однако татары принялись нападать на войска. К концу ноября анархия достигла апогея.

Станция Тауз: «Надвигаются громадные полчища вооруженных татар, и сейчас идет перестрелка в поселке служащих на станции Акстафа, служащие и их семьи находятся в ужасном страхе. Станция охраняется 20 казаками.»

Станция Евлах: «В ночь на 21-е (ноября — П.Ш.) татарами приблизительно в количестве 300 человек сделано нападение на станцию, и с 6 час 50 мин вечера началась беспрерывная стрельба, продолжавшаяся до 1 час Ю мин ночи. После этого было обнаружено, что взломан пакгауз товарного склада, из которого на фургонах увезли огромное количество ценного груза… Разбойники, уходя, подожгли оставленные грузы в пакгаузе.» («Т.Л.», 23.11.1905).

Впрочем, нападения далеко не всегда кончались для татар столь благополучно. Так, на станции Саган-луг вечером 30 ноября толпа татар, «пройдя платформу, открыла сильный ружейный огонь по 12 охранной роте. По команде бывшего на станции подпоручика Попова, солдаты дали два залпа… после чего вся шайка разбежалась, оставив на месте пять мешков с награбленным имуществом.» («Т.Л.», 3.12.1905). 27 ноября в Нахичевани татары напали на казаков и убили четверых. В отместку казаки разгромили татарский базар в Нахичевани, а затем и село Джагры, в котором укрылись бандиты, перебив при этом множество татар, большей частью ни в чем не повинных. («И.О.», 6.12.1905).

«И только теперь, — резюмирует Амфитеатров, — когда против татарской анархии работали пушки и едва ли не приходилось двигать на Кавказ регулярные войска… Только теперь, в пламени Баку рассмотрела русская бюрократия, сколько самоубийства для государства, с разноплеменным и разноверным населением носит в себе аморальная политика: divide et impera» («Разделяй и властвуй» — П.Ш.) (А.В. Амфитеатров, стр. 53–54). Впрочем, последнее заявление оказалось чересчур оптимистическим: отбиваясь одной рукой от обнаглевших татарских банд, другой рукой администрация упорно продолжала разыгрывать опасную «татарскую карту».

БАКУ. ОКТЯБРЬ

С объявлением свобод Манифестом 17 октября в Баку, как и по всей России, начались митинги. Особенно модными были армяно-татарские митинги; был даже ученический армяно-татарский митинг (во дворе гимназии Александра III). Представители двух наций клялись на них в вечной дружбе и призывали к совместной борьбе за свободу. Но вскоре администрация опомнилась и вновь пообещала соответствующему контингенту отдать город на три дня…

«Патриотическая» демонстрация началась утром 20 октября. По улице двинулась «толпа, состоявшая из босяков, безработных и нескольких, по-видимому, интеллигентных лиц». В основном это были русские, но примешались и «подонки татарского населения под разными знаменами». Несли портреты Николая и персидского шаха. Били всех, кто не понравится, но в основном, конечно, армян. «Один армянин был зарезан даже у подъезда генерал-губернаторского дома. Было сожжено до двух десятков армянских домов. В Баилове толпа осадила дом с 200 обитателями-армянами. В последний момент солдаты спасли обитателей от верной смерти, переведя в казармы Сальянского полка; дом же был разграблен и сожжен. Солдаты и офицеры лениво наблюдали за происходящим, а на вопросы отвечали, что „им не приказано трогать русских и татар.“» («И.О.», 29.10.1905).

Дом в Баку, разрушенный во время беспорядков

Фотография из иллюстрированного приложения к газете «Московский листок», №№ 71–72, 1905 г. Фоторепродукция Григория Алсксаняна.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы войска бездействовали — скорее наоборот. Как и в августе, существовал приказ об обстреле домов: «Провокация артистическая, — пишет директор бакинского машиностроительного общества, — толпу ведут к армянскому дому, около них раздается выстрел, сейчас же начинается расстрел дома войсками, потом поджог и разгром хулиганами. Казаки бесчинствуют. Армянам не дается возможности отстоять и спасти свое имущество» («Т.Л.», 2.11.1905). Обыкновенно в толпе у армянского дома стрелял какой-нибудь татарин (иной раз прямо с канистрой в руках), после чего толпа звала войска: «Армяне стреляют из окон!» Войска не заставляли себя упрашивать и обстреливали дом из ружей и пушек, после чего татары его поджигали. «Толпа грабила и убивала, причем казаки, солдаты и татары подстреливали даже прыгавших с балконов людей». Фаддеев не подпускал к горящим домам пожарных команд. Армяне не стреляли, боясь столкновений с русскими войсками («С.О.», 28.10.1905). Пресса особо отмечала систему в действиях войск и погромщиков; так, «Русь» говорит о «систематическом погроме на законных основаниях». «Это та самая система — уточняет „Тифлисский Листок“ — что была применена в Москве,… после похорон Баумана.» («Т.Л.», 2.11.1905). В разгар погрома армянские депутаты обращались к тогдашнему главе правительства графу С.Ю.Витте и получили ответ: «Что же я могу сделать? По всей России так! От меня это не зависит!» («Т. п.», 2.11.1905). По прошествии трехдневного срока было, наконец, издано распоряжение о противодействии насилям («Т.Л.», 23.10.1905), однако погромы продолжались до 30 числа. 24 октября погромщики ворвались в армянскую богадельню и убили 6 женщин и детей; но затем подоспела самооборона, и громилы бежали, оставив до 30 человек убитыми («и.о.», 26.9.1905).

В конце концов, хулиганы начали бить и русских; так, разгромили квартиру священника Александра Левшова. На третий день губернатор Фаддеев отдал приказ стрелять по погромщикам («Н.О.», 25.10.1905), что не помешало ему на следующий день разрешить толпе «манифестантов» пойти в армянскую часть города («С.О.», 28.10.1905, второй вып.).

Петербургское телеграфное агентство сообщало: «Баку. Город имеет военный вид. Русские требуют разоружения и удаления армян. По донесению полиции, в каждом сожженном доме взрывалось по 20-30-50 бомб». Армяне тут же подсчитали, что в сумме это дает до 800 бомб достаточно, чтобы снести весь Баку с лица земли! («Т.Л.», 4.11.1905).

Остается только заметить, что в действиях бакинской администрации не было ничего оригинального: точно так же в эти дни во многих городах России (в том числе в Киеве, Одессе, Николаеве и др.) были организованы еврейские погромы, а в Тифлисе, например, войска и юнкера просто избивали студентов, гимназистов и интеллигентов.

ЕЛИСАВЕТПОЛЬ. НОЯБРЬ

В Баку наступило успокоение, однако резня угрожала вспыхнуть с новой силой. В начале ноября возобновились столкновения в Шуше. Армяне задержали 15 татар, татары — 20 армян, но тех отбили после перестрелки и освободилашеллинские татары, не желавшие вражды («Т.Л.», 10.1.1905). 12 ноября татары и армяне заключили мирный договор на основе круговой поруки («Т.Л.», 13.11.1905). Все успокоилось — относительно. «В данное время, — констатирует наблюдатель, — как мусульмане, так и армяне заняты исключительно угоном скота друг у друга.» («Т.Л.», 17.11.1905).

Но тут произошла новая вспышка — на этот раз в самом губернском городе:

«ЧАСТНАЯ ТЕЛЕГРАММА. ЕЛИСАВЕТПОЛЬ. В городе идет армяно-татарская резня, город горит. Возле керосиновой станции Елисаветполь пехота преградила путь надвигающейся на город орде татар. Произошла перестрелка: солдаты стреляли пачками, татары разбежались. Сейчас окрестности станции со всех сторон окружены вооруженными полчищами татар. Станция защищается добровольцами-милиционерами и небольшим количеством пехоты. Так как в дневной перестрелке солдатами убито несколько татар, то ночью ожидается нападение на станцию. Сейчас 12 часов ночи, город в огне; слышна безпрерывная перестрелка. Получено известие, что из Алабашлы движется на Елисаветполь около 500 татар, разгромивших там немецкие сады и вырезавших всех армян. Неподалеку за лакричным заводом, по слухам, сконцентрированы 1000 человек татар.» («Кавказский рабочий листок», 20.11.1905).

Надо заметить, что до 18 ноября в столице Ели-саветпольской губернии было относительно тихо, несмотря на обстановку вокруг. Летом-осенью несколько раз возникала тревога, и армяне запирали лавки в ожидании погромов. После 17 октября ждали «патриотических» погромов по бакинскому образцу, в ответ на русско-армяно-татарские манифестации под красными знаменами. Но обошлось. «Не потому ли, — говорили потом, — что Такайшвили не было тогда в городе?» Спокойствие, по мнению корреспондента «Нового обозрения», поддерживалось благодаря влиянию Дашнакцутюн, РСДРП и татарской социал-демократической партии «Гейрат». Отношения к ноябрю наладились, так что в татарскую часть вернулись армяне, ранее переехавшие в страхе перед погромами. На 18 ноября по соглашению трех партий был назначен народный митинг в городском училище для выработки мер по противодействию столкновениям.

Но 15 ноября в город приехал Такайшвили. Первым делом он заявил, что «в Елисаветпольскойгубернии все спокойно, и он слагает миссию военного генерал-губернатора». В тот же день елисаветпольцы братья Хачатуровы были убиты под станцией Даль-Маметлы татарами. Глядя на бездействие полиции, армяне говорили: «Что же это такое! Чайкендцев убили, под Алабашлы тоже убили армян, дойдет очередь и до нас!». Затем город наполнился татарами, но по случаю праздника (байрам) на это не обратили внимания. Одновременно распространился слух о новом «злодеянии армян»: в ночь на 18 на дороге под городом неизвестные напали на четырех татар (двух убили, двое спаслись). «Убийц я не видел, — говорил один из спасшихся, — но кто другой мог убить, как не армяне!» («Т.П.», 23.11.1905). А ясным и теплым утром 18 ноября, около 10 часов, на татарском Шайтан-Базаре послышались первые выстрелы. Началась паника, лавки закрылись, народ бросился врассыпную… о дальнейшем сохранились красочные воспоминания некоего русского чиновника («И.О.», 23.11.1905):

«Выстрелы учащались… Полицейские бегали среди ошалелой публики, полицмейстер кричал, приказывал, махал руками… Через минуту я увидел среди разбегавшейся по улицам публики татар с огромными кинжалами в руках и на моих глазах один из них ударил кинжалом бежавшего мимо, обезумевшего от страха мальчика. Затем я видел, как свалился после выстрела у лавок какой-то старик… Бежали чиновники, их остановил татарин с револьвером. Один из чиновников начал творить крестное знамение, потом все были отпущены… Стрельба шла по всему городу, метались чапары, бежала кучка солдат, стреляли полицейские… Все кричало, все было в полном смятении. Передо мной на углу полицейский палит из револьвера в кого-то на базаре. Падает человек в сером и корчится. „Ирмен?“… спрашивает его желтобородый пробегающий мимо татарин, а тот вновь закладывает патроны… Бегу за угол — меня хватает татарин и толкает в какую-то грязную лавку. Во дворе лавки стоят несколько вооруженных татар, у всех озверелые лица, огоньки бегают в глазах. Снова иду на улицу и вижу офицера, тот хватает меня и ведет к штабу, но в меня целится на углу какой-то молодой татарин. Я — чиновник, был в форменной фуражке и тужурке, но и эти атрибуты не помогли, если бы не бросился ко мне помощник пристава — один татарин и не защитил своим корпусом. „Моего пристава уже убили“ — хрипит он (пристав Осипов, армянин, был убит 18-го утром).

Очутившись в штабе зеландского полка, я нашел там массу людей всякого звания, с улицы, из лавок и из гостиниц доставляемых под охрану, буквально, 5-ти солдат… раненые корчились во дворе штаба на голой земле; ни докторов, ни аптечных средств не было. Принесли 2-х убитых. Публикой из армян наполнили подвальный этаж. Канцелярия занята была чиновниками всех ведомств. Там плакали дамы, кричали дети, изливали злость мужья. Вся эта масса людей — людей, дрожащих от нервной лихорадки — рвалась к своим, оставшимся в домах и квартирах беззащитных… Появились пушки, около пушек по пяти солдатиков, но пушки ровно ничего не изменили. Мимо этих смертоносных орудий с усмешкой спешили на грабеж татары.

Пожар в Елисаветполе начался около 12 ч. дня. Горели сначала на татарском базаре армянские лавки. Там же начался грабеж. Генерал Такайшвили с сотней казаков поехал на фаэтоне на татарскую площадь к мечети. Пожар все разрастался и к вечеру принял грандиозные размеры. Часа в 4 ген. Такайшвили появился около штаба зеландского полка. Разгром лавок был в полном ходу; на глазах этого „умиротворителя“ разбивали магазины. Как муравьи, непрерывной цепью шли татары всякого возраста к лавкам с мешками, шли вооруженные и берданами и револьверами, взбирали товар и разносили по всем направлениям совершенно спокойно. Около пушки стояли солдаты, стояли офицеры… На мой вопрос офицерам: „почему они не приказывают солдатам останавливать людей, с явно награбленным имуществом в руках“ мне ответили: „нам запрещено вступать с публикой в какие-либо переговоры, и делать распоряжения помимо наших начальников относительно обывателей“.

„Вон стоит сам генерал-губернатор, — продолжал офицер, — обратитесь к нему“.

Около лавок стоял действительно ген. Такайшвили и спокойно разговаривал с толпой, а кругом шел грабеж. Тащили материи, тащили кровати, тюфяки, лампы… Пожар пожирал лавку за лавкой, магазин за магазином… Татары обливали армянские постройки в татарской части керосином и жгли… Пожар был виден и в армянской части, горели татарские постройки.

Выстрелы были изредка весь день и ночью. Пожар продолжался всю ночь, и 19-го ноября город еще горел; на просьбу чиновников, обращенную к генералу Такайшвили, о защите он ответил отказом. Женщина пришла к нему и заявила, что ворвались татары, все ограбили, просит охранить и помочь… отказано.

„Я охраняю город, — с олимпийским спокойствием бросает генерал слова убитой горем женщине, — мне нельзя охранять частных лиц“.

„У меня мать старуха, муж в Шуше, на службе отец… защитите.“

„Я сказал“, - отрезывает генерал и уходит.» («Т.Л.», 1.12.1905).

Офицеры, возмущаясь поведением Такайшвили, говорили автору, что они на месте генерал-губернатора усмирили бы в 2 часа.

Любопытно, что татарский разбойник Согон оказался более подвержен гуманным чувствам, чем его превосходительство: Согон спас 150 армян (см. там же).

Полное бездействие войск продолжалось до 2 часов пополудни. Толпы татар, двигавшиеся на армянские кварталы, сдерживали только дашнакские отряды самообороны, застигнутые врасплох и ослабленные отсутствием авторитетных руководителей (Абрам Гюлханданян[27] и Мартирос Варжапет («Учитель»), которым было поручено руководство Елиса-ветполем, уехали на совещание в Тифлис, оставив во главе самообороны Александра Баласяна). Но в 2 часа дня в Елисаветполь прибыли начальник гарнизона генерал Флейшер и ротмистр Хуциев. В Тифлис наместнику полетела телеграмма: «Генерал Такайшвили бездействует, Ротмистр Хуциев и Флейшер взяли в свои руки командование войсками.» («Т.Л.», 1.12.1905). При поддержке армянских отрядов Флейшер и Хуциев энергично выступили против погромщиков, выдвинув артиллерию. Первый пушечный выстрел был дан около 3 часов в толпу татар, наступавшую на армянский квартал («Т.Л.», 23.11.1905).

Вечером в генерал-губернаторском доме состоялось совещание армянских и татарских представителей. Обескураженные отпором, татары согласились на перемирие. Однако со всех сторон на город наступали толпы сельских татар. Поэтому ночью разгорелось жестокое сражение. Мир был заключен только 20 ноября; стороны обменялись убитыми и заложниками. В это время на подмогу явились армянские отряды. Приходили из Батума, Тифлиса, Баку; явились даже 20 всадников из Талыша. Приехали Гюлханданян, Мартирос Варжапет, Амазасп и другие лидеры самообороны. Вечером 22 ноября снова произошло крупное столкновение. Еще много дней армянские и татарские ополченцы, пришедшие из ближних и дальних сел, стояли бивуаке. ми друг против друга среди дымящихся пожарищ Елисаветполя…

По данным елисаветпольского комитета Дашнакцутюн, «в городе убито и пропало без вести не менее 150 армян, главным образом, безоружных». «В татарской части, — констатирует корреспондент „Тифлисского листка“, — не осталось ни одного армянского дома и магазина, как в армянской части ни одного татарского… Город разделен на две части, границей между которыми служит река (река Ганджинка — П. Ш.). Хотя вокзал находится в руках армян, но путь к нему лежит через татарскую часть, так что городским армянам с трудом удается обходным путем попадать на вокзал». В армянских кварталах корреспондент отмечает сильный «недостаток в припасах первой необходимости.» Тем не менее «в армянской части жизнь вошла в нормальную колею, открыты магазины, работает конка. Власть находится в руках Дашнакцутюн. В татарской же части жизнь совершенно замерла.» («Т.Л.», 2.12.1905). Еще месяца два после резни регулярно вспыхивали перестрелки и столкновения, были вырыты даже траншеи по всем военным правилам…

Вокруг, в уездах, резня шла вовсю. На дорогах шайки татар убивали десятки безоружных армян-батраков немецких колонистов, которых хозяева изгоняли на верную смерть в страхе перед татарами. Под самым Елисаветполем татары напали на армянскую часть села Гетабек (тат. Кедабек); армяне убили 42 человека, сами потеряв 22; но татар было много больше, и армянам пришлось оставить горящее село (см. там же)… «В местности Кедабек и соседних… селениях уже несколько дней беспрерывно происходит резня между армянами и татарами. Мусульмане буквально истребляют всех без разбора. Армянские селения сожжены мусульманами дотла, а имущества разграблены, повсюду на улицах валяются неубранные трупы армян.» («Т.Л.», 6.12.1905).

Владельцы села Бадакенд, татарские беки Зуль-гадаровы, «ввели в село татар и предоставили им армянское население» («Т.П.», 2.12.1905). «Четвертый день горит Бедакенд, — отстукивал телеграф. — Часть жителей спаслась в с. Чардахлу, об остальных не имеется известий. Масса детских и женских трупов изуродованы. Сегодня получили известие, что часть беглецов в глубоком ущелье окружена татарами; из нашего села пошли на помощь 26 человек, которые или погибнут, или спасут. Чардахлу осажден несколькими тысячами татар.» («И.О.», 4.12.1905).

Армяне, впрочем, не остались в долгу. 22 декабря Мартирос Варжапет окружил, сжег и вырезал село Топал-Гасанлу, жители которого участвовали в разгроме Елисаветполя и которое служило базой и сборным пунктом для татарских набегов. Затем были разгромлены села: Молла-Джалу, Дозилар, Балулах и множество других.

29 ноября произошел давно ожидавшийся погром в Казахе. Сигналом послужил случайный ружейный выстрел. Надо заметить, что армяне, видя настроение окрестных татар, давно начали покидать Казах; последние 50–60 человек, заперев лавки, 27 ноября укрылись в казарме. Единственным препятствием погрому был уездный начальник Арнольд, но как раз 29 числа он, по настоянию беков и агаларов, был отставлен. Начальник земской стражи Закусов запретил стражникам подчиняться Арнольду (еще не знавшему о своей отставке), и весьма предусмотрительно, ибо Арнольд пытался заставить стражников стрелять в погромщиков. Когда Закусову, философски наблюдавшему, как татары грабят армянскую лавку и грузят добро в арбы, предложили применить оружие, он отвечал: «Пусть что хотят, то и делают, это не мое дело, и вообще я предпочел бы быть на охоте, чем любоваться этим зрелищем.» Разгромив лавки, их подожгли, а потом принялись за армянские квартиры: тащили все, вплоть до оконных рам и дверных петель. Все это продолжалось три дня («Т.Л.», 3.1.1906).

Шайки татар, впрочем, не ограничивались армянскими селами и городами. Именно в это время происходили упомянутые нападения на железнодорожные станции, а точнее — на железную дорогу по всей линии. Это был пик анархии.

ТИФЛИС. НОЯБРЬ

Обстановка в Тифлисе, где большинство населения составляли армяне (50 тыс. армян против 1 тыс. татар), накалилась сразу после февральской резни.

Армяне мрачно обещали татарам поквитаться за своих соплеменников. Во время нахичеванской резни был распущен слух, что на полночь с 16 на 17 мая армяне назначили резню татар. Испуганные татары позапирались в домах. К 6 часам вечера 16 мая паника достигла апогея; места в поездах брались с бою… («Р. С.», 24.5.1905).

Однако резни не возникло ни тогда, ни позже — вплоть до ноября. Это следует приписать, видимо, малочисленности татар и отсутствию сельского татарского окружения. Наиболее близким из мест, населенных татарами, был Борчалинский уезд. Борчалинские татары сыграли огромную роль в ноябрьской резне.

«Уже первые известия о елисаветпольских погромах вызвали сильное возбуждение в армянском и татарском населении города. Начались единичные случаи столкновений и убийств. Единичные выстрелы, а порой и залпы… стали раздаваться в разных частях города.» («Н.О.», 27.11.1905).

Вечером 22 ноября группа дашнакских милиционеров попыталась остановить и обыскать татар, ехавших в фаэтоне. Но татары стегнули лошадей и умчались, несколько раз выстрелив по армянам. В результате завязалась перестрелка между татарами и армянами («Т.Л.», 27.11.1905).

С утра 23 ноября поползли слухи, что в этот день будет резня. Лавки закрылись, учеников распустили по домам. Обыватели собирались кучками и передавали друг другу, будто полчища татар идут на город, чтобы перерезать всех христиан (на самом деле, 2 тысячи конных татар Борчалинского уезда двинулись на Тифлис, угоняя скот из грузинских сел и забирая женщин в качестве заложниц). Однако, по мнению корреспондента «Нового обозрения», «стоявшие друг против друга народности не желали погрома и с ужасом следили один за другим, ожидая нападения.»

Прекратилось движение трамвая, тревожные гудки возвестили о прекращении работы на фабриках и заводах. Ключевые пункты заняли войска и отряды партии Дашнакцутюн. Толпа разгромила два оружейных магазина. Появились отряды самообороны…

«К 3 часам дня, — говорит газетный отчет, — в Михайловскую больницу было доставлено 22 убитых и раненых. Изуродованные трупы производят страшное впечатление». После полудня началось мирное шествие, организованное, главным образом, социал-демократами. «Толпа армян, грузин и русских двинулась в татарские кварталы с белыми флагами, — рассказывает участник, — во все время пути порядок был образцовый…» На Арбузной площади состоялся митинг. Выступали в основном социал-демократы; призывали к прекращению братоубийственной распри, к единению с борющимся пролетариатом и к борьбе против общего врага — «проржавевшей бюрократии и приверженцев старого режима». Кроме того, выступили два муллы и губернатор, протестовавший против разговоров о провокации и клявшийся, что он — не провокатор (на что писатель Рамишвили возразил, что за всю администрацию губернатор поручиться не может) («Т.Л.», 27.11.1905). Было заключено перемирие, начали открываться лавки.

Ночью фонарей не зажигали. В кромешной тьме дежурили отряды самообороны.

На следующий день подоспели борчалинцы, после чего «в татарской части города с новой силой разгорелась междоусобица». Тогда «в редакцию газеты „Возрождение“ были приглашены представители всех существующих в городе организаций, городского самоуправления, армян и мусульман. Всеми присутствовавшими одобрено было предложение социал-демократов (меньшевиков): 1) просить у наместника оружия для пролетариата, который в таком случае берет на себя защиту населения и умиротворение враждующих сторон и 2) дать сознательных солдат для подавления беспорядков». Воронцов-Дашков предложение принял и к величайшему негодованию офицерства и администрации вооружил-таки «туземцев»: 25 ноября РСДРП было выдано 500 ружей, распределявшихся по партийным спискам. В социал-демократическую милицию записалось более тысячи рабочих, служащих, гимназистов и даже несколько чиновников. Они носили на рукавах белые повязки со штампом партии. Пресса отмечала, что «ужасы резни не повторились… главным образом благодаря такту и распорядительности армянской революционной партии Дашнакцутюн и социал-демократической рабочей организации» («И.О.», 28.11.1905). Впрочем, затем (29 ноября) татары обстреляли милиционеров, и РСДРП сняла патрули. По этому поводу Дашнакцутюн распространила печатное извещение, в котором, обвинив татар в агрессивных действиях, объявила:

«1. Всякое насилие над мирными и безоружными татарами будет преследоваться, а имущество их, как в лавках, так и в домах будет охраняемо. 2. Вне района столкновений вооруженные татары, впредь до восстановления мира, будут обезоруживаться лицами, имеющими соответствующие полномочия от комитета нашей партии. 3. Впредь до прекращения нападений со стороны татар переход их из нейтрального района в боевую сферу не допускается.» («т.л.», 1.12.1905).

Местные татары были настроены миролюбиво, и столкновения продолжались, главным образом, благодаря боевому пылу борча-линцев. На Майдане (площадь в Тифлисе) возникли баррикады: с одной стороны, милиции, с другой стороны, татарские. Для защиты баррикад татары захватили двух санитаров (мужчину и женщину) и выводили их под пули, так что дружинникам приходилось прекращать стрельбу («И.О.», 1.12.1905).

Наконец, 1 декабря был заключен мир; борчалинцы покинули город.

ОКОНЧАНИЕ РЕЗНИ

В начале 1906 года жизнь в Карабахе и Зангезуре имела такой характер:

«17 декабря джиджимлинцы угнали скот дыгцев; последние уничтожили оба Джиджимлу, убили 15 татар; гаджиларцыугнали 100 голов скота хазнаварцев, одного взяли в плен; ханцахцы напали на Гаджилар; почтовая дорога занята татарами, телеграф тоже… Дарабасцы, услышав о смерти Степаняна, набрались храбрости, напали на крестьян-армян, убили священника Мкртича с четырьмя армянами; голова отправлена влиятельному татарину в подарок; голова Степаняна переходит из рук в руки по всему Капану. Армяне убили 278 дарабасцев-татар, разгромили селения, напали на Кюртлер, убили 120 татар.» («Т.П.», 1.1.1906).

Это — Зангезур; а вот Карабах:

«2 декабря сотни татар тайком спустились в ущелье (из Шуши — П. Ш.), окружили армянское село Кайбалу и стали обстреливать его. Убито 3 человека. Выстрелы были слышны в городе. На это армяне ответили поджогом татарского села Халпалу. В самом городе Шуше в 11 часов утра татары стали давать залпы в направлении старого кладбища. Армяне не отвечали… В 12 часов выстрелы повторились; оказалось, что шесть татар спрятались за утесом, что над сел. Каринтак (Дашалты), и обстреливали это селение. Казаки окружили их — двое из стрелявших успели бежать, четырех же, вооруженных ружьями „Мосини“[28] доставили полицеймейстеру (татарину — П. Ш.)… Через три дня они были выпущены на свободу и ружья возвращены им.

Татары подожгли зимовник Пирмике армянского селения Шушикенд. Армяне отплатили тем же, предав огню татарок, сел. Малибеклю. Малибеклинцы захватили армянск. мальчика, который шел из зимовника в Шушикенд со скотом (15 голов). Взамен этого армяне захватили скотхалпалунцев и убили несколько человек из них. Вот 5 месяцев, как дорога между Евлахом и Шушою в руках татар. В ответ на это армяне 5 дней занимали аскаранское ущелье, поставив татар в безвыходное положение… Татары организовали кавалерию из 1500 всадников, под управлением Джафар-бека… Татары провезли в город 44 фургона муки и других припасов; их армяне пропустили через Аскаран с условием, что половину припасов доставят армянам; татары не исполнили данного слова. В уроч. Ханкенды ворвались 100 татарских всадников из города и села Алибеклу. При столкновении с казаками убито 2 казака, 3 армянина и 30 татар.» («Т.Л.», 3.1.1906).

Обманутые один раз, армяне разграбили следующий обоз с продовольствием для Шуши (начало января 1906). Тут русское начальство отреагировало молниеносно, и генерал Голощапов, ответственный за безопасность тушинского тракта, в наказание подверг артиллерийскому обстрелу армянские села Ханабад и Калигбах («Т.Л.», 15.1.1906).

Итак, попытка «наказать» армян не только не увенчалась успехом, но, наоборот, привела к их самоорганизации; анархия же приняла опасные для самой администрации размеры. В этих условиях в феврале 1906 года в Тифлисе было созвано совещание армянских и татарских представителей по выработке условий умиротворения. Совещание открыл Воронцов весьма характерной речью:

«Главное, господа, — помните, не в том вопрос, кто виноват в этой резне… а какие именно средства будут действительны для прекращения зла, губящего материальное благосостояние страны.» (В. Маевский. Армяно-татарская резня на Кавказе как один из фазисов армянского вопроса. Тифлис, 1915, стр.4).

Наместнику вторили татарские делегаты: «Надо оставить прошлое, забыть его, прошлого касаться не следует: это поведет к раздору… и та и другая сторона будет пристрастна; виноваты и армяне и мусульмане. Нужно теперь все забыть.» (там же, стр.5). Однако эта позиция, направленная именно на то, чтобы увести обсуждение от реальных причин и виновников резни, так и осталась чисто риторической. На деле, разумеется, прежде всего перешли к взаимным обвинениям. Татары объявили причиной всех бед Дашнакцутюн, а армяне — панисламизм. «Нужно только удивляться, — замечает Маевский, — почему среди татарских делегатов не нашлось ни одного человека, который мог бы дать на подобные обвинения надлежащую отповедь. Если панисламизм действительно играет известную роль в кровавых армяно-татарских столкновениях, то это необходимо было выяснить. А если этот панисламизм ни при чем в деле смут, то татарским делегатам отнюдь нельзя было смущаться возможностью обсуждения подобного вопроса», (там же, стр. 9-10). Наконец, армянские депутаты попытались перевести спор из сферы в более широкую область и прямо обвинили правительство, приглашая татар себе в союзники: «Не надо говорить этого, одни будут говорить о Дашнакцутюне, другие о панисламизме… к чему это поведет?! — заявил Хатисов. — Виноваты те, которые позволили нарушить основные законы каждого благоустроенного государства! Караются преступники за единичные убийства, а у нас прошла безнаказанной массовая резня и погромы! Перед лицом государева представителя я заявляю, что власть проявила преступное бездействие и попустительство,» (там же, стр.8). Однако татарские делегаты увидели тут новый случай засвидетельствовать свою лояльность перед властью. «Скоро стало выясняться, что татарские делегаты не принимают в этом деле никакого участия. Более того, некоторые из них неосторожно пытались высказать кое-что даже в поддержку русских властей. По поводу таковой их попытки армянская газета „Арач“ писала, что они „воскуряют фимиам перед властями.“» (там же, стр.47).

Совещание разошлось, ничего не решив, но дав наместнику прекрасный случай прозондировать общественные настроения, Надо заметить, что оно было лишь апогеем разного рода примирительных совещаний и комитетов, появившихся с самого начала резни, где подчас заведомые организаторы резни произносили слащавые речи о «братской любви между народами» и о необходимости «забыть прошлое». В сущности, все эти совещания были бессильны именно потому, что «умиротворители» не смели касаться глубинных причин резни, а ставили своей целью «успокоение страстей», словно имели дело с каким-то стихийным бедствием. В результате появлялись лишь мертворожденные документы вроде следующего:

«Бакинский комитет умиротворения признал желательным:

1) Допустить свободное обращение фактов с достаточною проверкой и осторожностью и без излишних подробностей, могущих разжигать страсти.

2) При освещении фактов держаться точки зрения, доброжелательной для обеих национальностей.

3) Воздержаться от тех сторон общего объяснения событий, которые с достаточностью не выяснены и могут внести раздражения в национальные отношения.» («Т.Л.», 21.71905).

Нечего и говорить, что никаких реальных последствий эта бумага не имела, и всякий продолжал «объяснять события» по-своему, не спрашивая мнения бакинского комитета.

По-своему понимали «умиротворение» и власти. Не сумев затерроризировать армян с помощью татар, они перешли к прямому военному подавлению, рассылая по армянским селам казацкие экзекуции под эвфемистическим наименованием «летучих отрядов». Все это сопровождалось дикими грабежами, повальными изнасилованиями, избиениями и даже убийствами.

Между тем взаимные погромы, перемежавшиеся походами «летучих отрядов», продолжались в Карабахе и Зангезуре всю первую половину 1906 года. С наступлением лета 1906 года в Нагорный Карабах двинулись племена кочевников, подкрепленные разнообразными шайками. Под Аскераном и Шушой дорогу им преградила армянская милиция во главе с Варданом Ханасори. В начале июля произошло настоящее сражение между 1000 вооруженных татар и 700 милиционерами Вардана. Были вырыты окопы в полный профиль, армяне использовали самодельные пушки и ящики с динамитом. Они сделали, по собственным подсчетам, до 20 тысяч выстрелов. После успешных атак армян, захвативших татарские позиции, вмешались военные власти. Однако в конце концов войска ретировались, потеряв двух человек убитыми под огнем армян. 12 июля к Вардану подошло подкрепление в 120 человек, и он вновь перешел в наступление. На следующую ночь доктор Мехмандаров (татарин) обратился к генералу Голощапову с просьбой посредничества в заключении мира. Пока шли переговоры, дашнакцаканы произвели взрыв на татарских позициях в Диктан-Гуруне, В Шуше бои шли до утра 22 июля, после чего был заключен мир. Так окончилась армяно-татарская резня («Гракан Терт», 9.6.1990).

АРМЯНО-ТАТАРСКАЯ РЕЗНЯ И ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ

До событий 1905 года русское общество было во многом равнодушно к армянскому вопросу. Сколько-нибудь горячее «участие» в армянских делах принимали только Величко, Меньшиков и прочие борцы с кознями мирового еврейства и армянского капитала. «Даже передовые группы нашего общественного мнения относились к армянскому мартирологу с равнодушием, как к делу, конечно, прискорбному по человечеству, но далекому и чужому. Между зрением многих русских прогрессистов и несчастьями Армении обидно стояла призма русского Закавказья, в городах которого армяне до последнего своего разорения представляли элемент капиталистический и консервативный…

Таким образом, в русском общественном мнении армянский вопрос оказался зерном между двумя жерновами. Реакционеры и консерваторы, панславизм и руссификация объявили армянству войну, как силе революционной, а прогрессисты, не забывая в армянах „торгашей“, обдали их холодом защиты корректной, но бесстрастной, по долгу службы общей гуманности, без малейшего увлечения.» (Амфитеатров, стр.20). Крайне правые публицисты, уже тогда начавшие разрабатывать тему «армянского национализма», естественно, приписали ему и инициативу резни. То же самое утверждала, как это ни парадоксально, часть грузинских социал-демократов. Ибо арменофобия вообще была традиционно сильна в Грузии, порождая симпатии к «добродушным» татарам против «коварных» армян. Разница состояла в том, что если черносотенцы обвиняли армянскую нацию, то марксисты формально переносили свой гнев на армянскую буржуазию, которая «при содействии духовенства совершенно сковала армянский рабочий люд средневековыми идеями и национальным шовинизмом». Причем «идеологи армянской буржуазии, начиная с революционных организаций (т. е. Дашнакцутюн и Гнчак, кстати, членов II Интернационала — П.Ш.), распространяют между народностями антагонизм, вражду и фанатизм». («Т.Л.», 1.10.1905). В результате татары чуть ли не вынуждены были резать армян.

Логика обвинений в адрес «революционных организаций» при этом такова. Армянские революционеры, вопреки принципам интернационализма, призывают массы к борьбе с турками. Они проповедуют «средневековые» идеи национального сплочения и национальной борьбы (шовинизм!), в ущерб классовой борьбе против реакционной буржуазии (оппортунизм!) и духовенства (клерикализм!). И подобная абсолютизация классовой борьбы отнюдь не была плодом марксистского догматизма, ибо применялась она только в требованиях к армянам. В принципе же социал-демократы (даже большевики) вполне признавали тогда «прогрессивное значение» национальной буржуазии окраин и тем более национально — освободительной борьбы. Таким образом, марксистская фразеология служит тут лишь для оформления традиционных армянофобских чувств, того шовинизма, который так ярко проявился у грузинских деятелей в 1918-21 годах.

Другой грузинский публицист, Леван Кипиани, признавая татар и власти зачинщиками резни, укорял армян участием в резне, призывая их «успокоиться ради покоя жен, сестер и детей». «Что же касается утверждения…, что армяне… не в силах бороться с „ужасною“ провокацией, то на это скажу следующее. Нет такой ужасной… силы, которая бы не оказалась жалкой и бессильной перед дружным напором всех сознательных сил, когда весь народ, все его элементы ясно и определенно выставляют борьбу с известным темным общественным явлением… И мне всегда казалось, что армяне, как народ более культурный, должны обладать более высоким коэффициентом сопротивляемости провокации. Но происходит что-то странное, нелепое, непонятное…» («И.О.», 6.12.1905).

На это последовал резкий ответ редакции «Нового Обозрения»: «… тогда надо допустить, что армяне взялись за оружие лишь для того, чтобы нарушать покой жен, матерей и детей, в том числе и своих. Сидя в кабинете, можно, конечно, говорить о „коэффициенте сопротивляемости“; но когда кругом льется кровь, пылают села и целой народности грозит опасность быть стертой с лица земли, тогда, суждения о „коэффициенте сопротивляемости“ приобретают характер прописной морали. Правда, „происходит что-то странное, нелепое, непонятное“. Происходит то, что, доведенные до отчаяния, армяне берутся за оружие и для предупреждения дальнейших нападений иногда сами переходят в наступление. Быть может, в этом г. Кипиани видит странное, нелепое? Но поймите же, что к этому средству армяне прибегают как к единственному выходу, как к способу устрашения невежественной татарской массы, на которую может воздействовать только физическая сила».  (там же).

Но армянофобские заявления, впрочем, и на Западе не соответствовали общему тону реакции на события в России. Нельзя сказать, чтобы резня особо потрясла мир на фоне всех событий того памятного года, однако она произвела немалое впечатление, причем, что характерно, Запад обратил пристальное внимание на Закавказье именно в связи с пожаром нефтепромыслов.

Лейтмотивом отношения широкой русской и мировой общественности к закавказским событиям было безоговорочное сочувствие к армянам, в которых видели «культурный народ», ставший жертвой провокации самодержавия, а также темноты и невежества окружающих племен. При этом, как видим, даже жестокости армян воспринимались как нечто естественное и чуть ли не необходимое в данных условиях, и не могли поколебать принципиальной установки. В зависимости от политических воззрений наблюдателя, мог подчеркиваться либо, наоборот, затушевываться (даже отрицаться) момент провокации или, наоборот, «расовой и религиозной ненависти». Так, публицисты церковного направления были склонны винить якобы врожденную ненависть мусульман к христианам, тогда как радикалы утверждали, что весь «армяно-татарский антагонизм» искусственно придуман властями. Так считали, например, социал-демократы. Их антагонист, космополитический магнат Нобель тоже утверждал, что «национальный вопрос разгорелся вполне случайно» («Биржевые ведомости», № 2(4), 26.8.1905).

«Кто умышленно и искусственно держит народности Кавказа в невежестве?… — вопрошал тифлисский общественный деятель П.А.Аргутинский. — Кто натравливал одну народность на другую? Кто даже шемахинское землетрясение объяснял Божьим гневом на армян? На все эти вопросы ответ один: подвижники и приспешники того режима, который довел Россию до полного обнищания, до царства произвола и насилия, до Мукдена и Цусимы.» («И.О.», 4.12.1905).

Если в России особое внимание уделяли обличению правительства, то на Западе были более склонны подчеркивать тот факт, что гибнущее самодержавие нашло свою опору именно в татарах, которые рисовались как воплощение варварства. «Армяне — наиболее образованная и трудоспособная нация по сравнению с другими народностями Кавказа, А турецкий народ имеет консервативное мышление и придерживается традиций, которые диктуют ему уважение царского самодержавия»- писала парижская «Тан» в дни бакинских пожаров (15.9.1905). «Пропасть разделяет два народа, — вторила ей „Матэн“ (20.9.1905). — Инстинкты и цивилизация столкнулись в Баку. Татары взялись наказать свободолюбивых армян, идеалы которых представляют большую опасность для правительства». «Кровопролитие на Кавказе, — утверждал публицист Виллари, — лишь часть той борьбы, которую ведет цивилизация против азиатского варварства.» (цит. по: Э.Оганесян, «Век борьбы», т.1, стр.157).

Любопытно, что эти общие для европейского либерализма и демократии взгляды разделяли и будущие палачи армян — младотурки? в те годы числившиеся революционерами. Один из идеологов их партии, редактор газеты «Ичтиат» Абдулла-Джевут-бей выпустил в Женеве на турецком языке брошюру «Воззвание к кавказским магометанам», в которой указывал на провокацию властей и невежество татарских масс, как на причину трагедии:

«В чем же причина этих бедствий? Быть может, вы ответите на это: национальная вражда, экономическое соперничество, религиозная ненависть? О, нет, ничего подобного! Братья-магометане, знайте хорошо, что вы обмануты… Магометане, откройте ваши глаза, вы в глубоком заблуждении. Если вы не перестанете продолжать враждебные действия против армян, вообще против не-магометан, то эти дикость и варварство неизбежно приведут к двум результатам: во-первых, армяне, грузины, евреи, поляки и другие гораздо развитее, просвещеннее и богаче нас, они больше магометан жаждут мирной, спокойной и свободной жизни. Ваша вражда, направленная против них, может лишь задержать введение благих и общеполезных реформ, которыми озабочена Россия. Во-вторых, те же народности, испытав на себе последствия этой вражды, преисполнятся ненависти к вам… Поэтому необходимо, чтобы вы жили солидарно и мирно… Если необходима борьба, то она должна быть направлена не против других народностей, а против нас самих, против нашего невежества и тлетворных нравов. Наш враг — в нас самих, это — наше невежество и наша грубость. Прошло время пустых и трескучих слов и не время гордиться прошлым.» (цит. по: «Т.Л.», 13.9.1905).

ИТОГИ И ПОСЛЕДСТВИЯ

Невеселую картину представляла собой Восточная Армения в 1906 году. «Число десятин вырубленных виноградников и садов насчитывается тысячами; распашек и посевов не произведено армянами совсем, а татарами произведено в очень незначительном количестве.» («Н.О.», 1.12.1905). В одном только карабахском селе Нахичеваник было уничтожено 167 десятин садов («Т.Л.», 17.11.1905). В следующем году к голоду прибавились эпидемии, охватившие все Закавказье. Возникли они в результате того, что вытесненные из Карабаха кочевники вынуждены были провести лето в нездоровой местности.

Общее количество жертв первой армяно-татарской резни не было подсчитано. Но количество разгромленных деревень примерно совпадало и достигало 200 с той и другой стороны (См.: «Новый Восток», 1926, № 3, стр.181).

Среди долговременных последствий событий 1905–1906 годов прежде всего следует указать ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ последствия. Воспоминания известной азербайджанской писательницы Ум-эль-Банин показывают, какой отпечаток накладывает атмосфера резни на детскую психику. Вот как описывает она в книге «Кавказские дни» игры бакинских детей: «В праздничные дни мы играли в резню армян, игру, которую мы предпочитали любой другой. Опьяненные своими расистскими страстями, мы приносили в жертву Тамар (армянку по матери) на алтарь нашей атавистической ненависти. Сначала мы ее произвольно обвиняли в убийстве мусульман и немедленно расстреливали, несколько раз один за другим, чтобы возобновить удовольствие. Потом ей отрывали члены, язык, голову, внутренности, которые кидали собакам., чтобы выразить презрение к армянской плоти.» (Цит. по газ. «Урарту», Ереван, № 17, 1992). В этой атмосфере выросло целое поколение — поколение отцов и дедов наших современников. Именно тогда была заложена взаимная ненависть, так ярко вспыхнувшая в новые переломные эпохи 1918–1921 и 1988 годов. В советское время она перешла в подсознание, в бабушкины рассказы, словом, в историческую память. Но глубинные причины, вызвавшие резню, продолжали существовать — скрытые, не упоминаемые, от того не менее реальные. И теперь, когда события начала века почти буквально повторяются на наших глазах, мы тем более убеждаемся в настоятельной необходимости их изучения и глубокого, всестроннего осмысления.

КАРТА

АРМЯНО-ТАТАРСКАЯ РЕЗНЯ 1905–1906 ГОДОВ

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

17.09.2008

Примечания


1

Документы приводятся с сохранением пунктуации и особенностей орфографии

2

Спекуляция — денежное, торговое предприятие, оборот по расчету, оборот извыгоды, для барышей. Спекулировать — считать на что, рассчитывать, идти на предприятие либо делать оборот для наживы. («Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля», СПб — Москва, 1882, т.4, стр.289)

3

«Армяне культурны, образованны, сильны инициативой, а татары невежественны, косны и неподвижны, в потому-де армяне нас, татар, забивают в жизненной борьбе», - жаловались богатые татары бакинскому городскому голове А.И.Новикову, по свидетельству последнего. (Газета «Сын отечества», Санкт-Петербург. 30.8.1908. В дальнейшем — «С.О.»

4

О роли татарских богачей современник говорит так: «Придавленная вековыми предрассудками, невежественная, неразвитая, она (татарская масса) представляет жалкую игрушку в руках своих богачей, а этим последним не выгодны просвещение, прогресс, улучшение быта и правопорядка… Теперь они управляют массой. Тогда масса будет управлять ими. Попытки мусульманской учащейся молодежи создать примиряющий modus vivendi (здесь: образ сосуществования. — П.Ш.) сталкиваются с холодной, рассчитанной жестокостью крезов и их прихлебателей, проповедующих в газете „Гзят“ полное отделение закавказских мусульман от остальных народностей» (газета «Тифлисский листок», 24.9.1905. В дальнейшем — «Т.Л.»).

5

Князь А.Б.Лобанов-Ростовский (1824–1896) был канцлером (министром иностранных дел) в 1895–1896.

6

Бакинский миллионер-армянин.

7

«Скажи, пожалуйста, зачем армяне бунтуют? — с возмущением спрашивал переселившийся из Персии зажиточный татарин у русского журналиста. — Мы, мусульмане, очень тихий народ. Между собой бывают всякие недоразумения, убивают друг друга… Но бунтовать — никогда не бывает… Здесь, в России, хорошо: клопов нету, кола нету. Зачем бунтовать?» («С.О.», 28.8.1905)

8

Из числа «самодеятельных» (занятых в производстве) русских неграмотных было 35,4 процента, получивших начальное образование -31,9 процента, среднее — 2,3 процента и высшее — 1,2 процента. Армян: неграмотных — 41,3 процента, с начальным образованием — 23,5 процента, со средним — 2,6 процента, с высшим — 1,5 процента. Татар: неграмотных — 80,2 процента, с начальным образованием — 7,9 процента, со средним — 0,2 процента, с высшим — 0,1 процента. (См.: «Баку по переписи 22 октября 1903 г.». Баку, 1908, ч.1, отдел 2, стр.31)

9

Коморра в Неаполе — то же, что мафия в Сицилии.

10

Мешади Азизбеков (1876–1918) был в это время руководителем татарской социал-демократической партии «Гуммет». Впоследствии замнаркома внутренних дел в бакинском Совнаркоме. Расстрелян в числе «бакинских комиссаров».

11

«Для того, чтобы купить какого-нибудь несчастного „револьвера-бульдога“… необходимо подать прошение высшим чинам администрации и ожидать разрешения… на протяжении целых месяцев», - жаловался современник («СПб вед.», 30.8.1905)

12

Никол Думан (Никогайос Тер-Ованесян) (1867–1914) — видный деятель партии Дашнакцутюн. Уроженец Нагорного Карабаха, окончил Шушинскую епархиальную школу. Командовал отрядом в Ханасорском походе 1897, одним из инициаторов которого он был. Организатор и руководитель армянской самообороны в Закавказье в 1905–1906. Будучи смертельно болен, покончил с собой.

13

Вардан Ханасори (Саркис Меграбян) (ум. в 1943) — уроженец Нагорного Карабаха. В 1896 — руководитель самообороны Шатаха и участник самообороны Вана, в 1897 — руководитель Ханасорского похода (откуда и прозвище). В 1905–1906 — руководитель самообороны Карабаха. С 1915 — командир Араратского отряда армянских добровольцев на Кавказском фронте. Умер в Ереване.

14

Мурад Себастаци (Мурад Хримян, или Акопян) (1874–1918) — уроженец Себастии. Один из руководителей Сасунской самообороны 1904. В 1905–1906 руководил самообороной Зангезура. В 1918 руководил самообороной Ерзнка. Убит при защите Баку от турок.

15

Амазасп Срвандзтян (1873–1921) — видный армянский военачальник. Один из руководителей самообороны Карабаха в 1905–1906. В 1908 приговорен русским судом к смертной казни, замененной ссылкой в Сибирь, откуда бежал в 1913. С 1914 командовал 5-м армянским добровольческим отрядом русской армии. В 1918 командовал армянской бригадой войск «Бакинской коммуны», в 1919–1920 — командир Норбаязетской группы войск. Расстрелян большевиками в Ереванской тюрьме.

16

Дро (Драстамат Канаян) (1883–1956) — видный деятель партии Дашнакцутюн. С 1914 — командир 2-го армянского добровольческого отряда; командовал армянскими войсками в Башапаранском сражении 1918; в 1920 — военный министр. Принял участие в Февральском антибольшевистском восстании 1921. Умер в США.

17

Генерал-лейтенант граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков (1837–1916), участник Кавказской войны и русско-турецкой войны 1877–1878, был наместником Кавказа до 1915 и провел на этом посту ряд прогрессивных преобразований. Он также явился одним из инициаторов реформ 1912 в Турецкой Армении и организации армянского добровольческого движения 1914.

Должность наместника на Кавказе существовала в 1844–1883 и 1905-17 гг. Воронцов — Дашков занимал этот пост в 1905–1915 гг. В книге «Современники» (1928) Марк Алданов так пишет наместнике и обстановке в крае того времени:

«…Граф Воронцов-Дашков, как почти все политические деятели, получившие воспитание в царствование Николая I, как и сыновья этого императора, был действительно настроен либерально, разумеется, в таких пределах, в которых это было возможно в его положении. Меньшиков иронически называл наместника „сверх-грандсеньором“, и в этом тоже была правда. Грансеньорство Вооцова-Дашкова сказывалось с особенной силой в том, что ему ни от кого ничего нужно не было (да и не могло быть) нужно (…) На Кавказе Воронцов-Дашков пользовался огромной популярностью, в особенности у армянского населения. Грузины и татары относились к нему менее тело именно вследствие его репутации армянофила. Собственно, репутация эта не отвечала истине: Воронцов-Дашков сам говорил видным армянским общественным деятелям, что он к армянам и к татарам одинаково равнодушен, в политике своей руководствуется исключительно интересами России… Политика наместника была действительно своеобразна и нередко повергала в изумление Петербург. Так, перед приездом Николая II в Тифлис Воронцов-Дашков взял слово с главарей „Дашнакцутюна“, что на жизнь государя не будет покушения. Покушения действительно не было. Этот способ действия, конечно, нельзя признать банальным…По-видимому, жизненный опыт (Ходынка — Прим. Ред.) поселил в нем глубочайше недоверие к полиции. В пору кровавого армяно-татарского столкновения он поручил поддержание порядка третьей, нейтральной, национальности — грузинам — и передал значительное количество оружия грузинской социал-демократии. Это тоже было довольно своеобразно… Наместник не грешил симпатиями к социализму, но в меньшевиках он видел опору против большевиков, с одной стороны, и против сепаратистов — с другой. Этот оригинальный государственный модернизм Воронцова-Дашкова вызывал сильное озлобление в правительственных кругах Петербурга. В частности, не выносил „Тифлисского султана“ П.А.Столыпин, который модернизма терпеть не мог, твердо верил в охранное отделение и в военные суды и не раз тщетно пытался наложить на Кавказ свою тяжелую руку… Его (наместника) кавказская политика напоминала политику культурных и просвещенных проконсулов, но проконсулов времен упадка римского государства. Вероятно, Воронцов-Дашков любил Кавказ — в этот край, едва ли не самый прекрасный в мире, нельзя не влюбиться тому, кто хоть раз его видел… кажется, Французская революция не вызывала в мир таких идейных бурь, как на Кавказе вопрос об административном переделе уездов или о постройке Тифлисского политехникума — о том, где ему быть, в грузинской ли части города Вери или в армянской Авлабарь… — Прим. Ред.)»

18

В тот день (12 мая) было убито 49 армян (по другим данным — 52) и ранено 12; татары потеряли… одного человека. Было разгромлено 180 армянских лавок из 195 (См. там же, 1.7.1905 и 11.8.1905).

19

Джафар-кули, организатор резни, телеграфировал в ответ: «Мы принимаем меры к успокоению» («Каспий», 31.5.1905).

20

Ваган Папазян (1876–1973) руководил в это время Ванским комитетом Дашнакцутюн. При младотурках был депутатом оттоманского парламента от Вана. С 1914 фидаин, участник обороны Сасуна. В 1919–1920 — член армянской делегации на Парижской мирной конференции. Умер в Бейруте.

21

Здесь — в смысле «дашнакцаканы» — П.Ш.

22

Газета «Баку», поместившая перевод статьи, сопроводила этот пассаж репликой: «А кем доказано, что убийца гаджи армянин?»

23

Кстати, разгром винных заводов рикошетом ударил по самим погромщикам: стало некому покупать виноград, к агдамские татары понесли большие убытки. Осенью 1905 года виноград под Агдамом даже не убирали («Т.Л.», 24.9.1905).

24

На Лунякина. видно, татары имели зуб, ибо на него уже было покушение (6 августа в Ханкенди — «Т.Л.», 17.8.1905).

25

Как раз в этот день (18 августа) шейх-уль-ислам получил телеграмму из Шуши: «Мусульман армяне режут. Примите меры» («Т.Л.». 4.9.1905).

26

Энциклопедия отмечает, что «население Кавказа обнаруживает склонность к смертоубийству и разбою. Эти преступления чаще имеют место среди мусульманского населения». Так, в 1907 г. армян из общего числа осужденных за убийство было осуждено 3 пррц., грузин — 20 проц., а татар — 25 проц. («Новый энциклопедический словарь Брокгауза п Ефрона», СПб, т.9, стр.310.).

27

Абрам Гюлханданян (1875–1945) был впоследствии министром внутренних дел и юстиции в армянском правительстве, после советизации Армении жил в Париже. Автор ценных трудов по истории партии Дашнакцутюн и армянского национально-освободительного движения, в том числе «Армяно-татарские столкновения» (1933).

28

Армейские трехлинейные винтовки Мосина — П.Ш.